Империя завтрашнего дня

Глава 1

Очередной день в августе 1836 года выдался на редкость знойным для Петербурга. Солнце не щадило и жгло сверху, в комнатах стояла жара, и многие из знати, затянутые в парадные мундиры, изнемогали от духоты.

Великий государь Николай I в этот день, как и во все остальные, сидел в своем огромном кабинете в роскошном Зимнем дворце. Его армейская выправка и строгость распространялись и на интерьер: абсолютный порядок в бесчисленных бумажных стопках, никаких лишних украшений и одинокая, походная кровать в углу.

Царь сидел и рассматривал очередной отчет из бесконечного числа имперской бюрократии. В нем речь шла о работе какого-то малого полка, стоявшего на охране Петербурга. Он посмотрел на фамилию генерала — знатный, старый, наполеоновских времен. Значит, верный, жесткий, правильный. «Таких все меньше», — подумал было Николай. — «Как бы молодые, забывшие двенадцатый год, не изнежились…». Николай вспомнил про новых, молодых, так похожих на тех, что стояли на Сенатской площади. «Устроить бы тотальную слежку за ними», — пронеслось было в отголоске его сознания, но он отверг эти мысли, поправил прилипший к шее воротник и постарался вернуться к работе.

Но не получалось. Вновь задумался Николай. Время было неспокойным. Вокруг двора летали слухи о заговоре, верные его слуги и союзники предавали его. Но размышления его прервал глухой звук, доносящийся будто бы из глубины. Он прислушался — звук повторился, и не раз. «Кашель. Опять», — подумал царь. — «Отвезти дитя нужно в Крым, там должно ему стать лучше».

Но размышления его прервал стук в дверь. Торопливый, не по этикету, торопящийся. Николай насторожился, нахмурил брови, крепче сжал перо и приказал войти.

В кабинет ворвался граф Алексей Орлов. Лицо его, обычно спокойное и сосредоточенное, в этот раз было мертвенно бледным, но дыхание ровным, а взгляд твердым. Быстро поклонившись, граф сказал:

— Ваше императорское величество, — начал было Орлов, и голос его, обычно громкий и твердый, раздался тихим и удивленным. — Срочные вести из города. Я посчитал важным как можно скорее уведомить Вас. Граф Александр Бенкендорф арестован…

— Кем и где? — раздался императорский шепот. Глаза его, полные непонимания, смотрели прямо в душу графу, челюсть его сжалась до боли, а пальцы сжали перо так, что костяшки побелели. — Я спрашиваю, кем был арестован граф Бенкендорф? Отвечайте немедленно!

Орлов не шелохнулся. Лишь пальцы, сжимавшие треуголку, побелели. Глядя на закипавшую романовскую ярость в теле Его величества, но выдержав его тяжелый взгляд, он уверенно продолжил:

— Салтыковым. Графом Евгением Салтыковым, Ваше величество. У себя в кабинете.

— По какому праву граф Салтыков посмел арестовать Бенкендорфа без моего ведома?! — взревел он.

— По моей информации, — тихо продолжил Орлов, растягивая слова, — из-за записок, найденных у него в кабинете.

— Каких записок? Что этот человек себе позволяет? Немедленно велите пригнать карету и отвезти меня на место!

Граф не стал спорить с государем, отворил перед ним дверь и велел срочно пригнать карету.

Спустя полчаса они прибыли на место, и оба — яростный император и поспевавший за ним шеф жандармов — поднялись в кабинет.

На его входе стоял граф Салтыков. Увидев императора, тот встал по струнке — безукоризненно, как при параде. Молод, но уже не мальчишка, тонкогубый, уверенный, без капли страха, а скорее с чувством выполненного приказа, в ожидании награды. Николай знал эту фамилию. Древний род, гремевший еще при Анне Иоанновне.

— Салтыков, немедленно доложите, по какому праву Вы смеете арестовывать главу Третьего отделения без моего ведома? — рявкнул царь и посмотрел вглубь кабинета, где встретился с испуганным взглядом своего давнего и самого преданного, как он думал, друга.

— Ваше Императорское Величество, — начал Салтыков, поклонившись, без единой нотки страха в голосе перед романовской яростью, — граф Бенкендорф тайно переписывался с французскими и британскими послами. Выяснилось, что он продавал врагам сведения о военном гарнизоне южных крепостей и о расписании кронштадтской береговой охраны.

Сказав это, Салтыков протянул царю стопку писем, которые император судорожно принялся читать. Знакомый почерк французского посла. Цифры. Южные бастионы. И подпись — не требовалось. Он знал этот наклон. Он видел эти чернила сотни раз на докладах, которые Бенкендорф клал ему на стол.

Прочитав их до конца, он глубоко вздохнул, вошел в кабинет, оглядел его мельком — тот был разрушенный, разобранный, как выглядят кабинеты, столкнувшиеся с неожиданной облавой — и взглянул на своего друга. Бенкендорф поднял голову. На лице — кровоподтёк. Во взгляде — ни страха, ни мольбы. Только растерянность. Словно пёс, которого хозяин ни с того ни с сего ударил сапогом.

— Граф, — начал Николай, — то, что написано в этих записках, является правдой?

Бенкендорф хотел было разразиться оправданиями, но стоявший рядом солдат — высокий, крепкий юноша, смотрящий в сторону от царя, перебил его:

— Ваше императорское величество, разрешите доложить. Арестованный сознался. При свидетелях.

Николай побледнел. Он медленно обернулся к Салтыкову. Получив уверенный подтверждающий кивок, Николай тяжело вздохнул, расслабил челюсть, но сжал рукоять своей сабли:

— Графа Бенкендорфа лишить всех титулов и заточить в Петропавловскую крепость. Графа Салтыкова — наградить и назначить новым главой Третьего отделения. Я подпишу бумаги.

— Ваше величество, прошу Вашей милости, выслушайте… — начал было хриплым, почти рыдающим голосом бывший друг царя.

— Молчать, — перебил Николай, — увести его. Немедленно.

После этих слов уже обмякшее от осознания и чувства несправедливости тело Бенкендорфа поднял тот самый юноша-солдат и его старший товарищ и вынесли из кабинета.

— Ваше величество, это было неожиданное и тяжелое известие…

— Оставьте, Орлов, — перебил графа император. Он медленно, справляясь с только что пережитым потрясением от того, что его лучший друг оказывается предателем, приказал: — Идите. Мы все прекрасно знаем, насколько тяжелая эта весть для страны. Но мы должны идти дальше. Предатели должны быть наказаны. А вы, граф Салтыков (тот склонил голову, пряча в поклоне губы — тонкие, едва тронутые торжеством), славно поработали. Надеюсь, Вы сможете раскрыть и остальных предателей, какими бы весомыми их личности не были. Теперь Вы, как глава Третьего отделения, имеете на это полное право.

— Я постараюсь, Ваше величество. Не стоит меня перехваливать.

Сказав это, он еще раз поклонился и двинулся к выходу, а вместе с ним, последовав его примеру, отправился Орлов.

Николай остался один в кабинете бывшего друга. Он сел в его кресло, закрыл выпотрошенный ящик, прикрыл глаза, и тут в его сознании появился образ — мальчик, окруженный врачами, кашляет.

«Ничего, — сказал он себе. — Дворец на выкупленных у Ревелиоти землях теперь достроен. Там, в Ливадии, должно стать легче».

Глава 2

Вечером того же дня император вновь сидел в своем кабинете, но он уже не работал. Даже он не мог работать после такого.

Тишину вновь прервал стук, но на этот раз — аккуратный, как будто бы хотевший заранее успокоить царя. Николай велел войти.

На пороге показался его старший сын. Александр, высокий, крепкий юноша, часто споривший с отцом на счет государственного управления. Лицо его было спокойным, насколько это было возможно после такого дня. Он понимал, какое потрясение составил этот день его отцу, поэтому двигался мягко, почти умиротворенно.

— Вы меня звали, батюшка? — начал Александр. Он закрыл дверь, медленно подошел к отцу, придвинул к себе стоявший у стены стул и опустился.

— Да, Саша. Я хотел обсудить с тобой кое-что важное.

— Я понимаю, отец, как сильно по тебе ударил арест графа Бенкендорфа. И поверь, не по тебе одному. Это ужасная весть…

— Оставь, Саша, — мягко сказал Николай, положив свои руки на плечо сына. — Расскажи лучше, как дела во дворе.

Александр не ожидал такого от отца. Он думал, что тот зовет его обсудить последние его встречи с Бенкендорфом, рассказать подробнее про Салтыкова, обсудить будущее империи. Но отец спрашивал не о стране. Он спрашивал о семье, глядя в голубые глаза сына тяжелым, усталым взглядом человека, которого не раз предавали и который мог верить только семье.

— Батюшка, наша матушка находится в Берлине, у брата. Несчастье в семье их случилось — погибла сестра ее младшая. Твоя просьба о разговоре с дядей Фрицем отложится на время после траура. Вернется матушка только после Рождества.

— Хорошо, сынок. Семья — святое дело. Только в ней ты можешь по-настоящему открыться и доверять, — Николай посмотрел на стоявший на его столе портрет императрицы, — запомни это. Как дела у младших твоих братьев и сестер?

— Костя, сын твой младший, учится в адмиралтейской школе. Недавно приезжал, жаловался на гнилые трюмы, — Александр усмехнулся, — но продолжает. Тянет его к морю, батюшка.

Николай усмехнулся, устроившись поудобнее в кресле, что было знаком продолжать.

— Дочери твои продолжают быть вместе. Мария, старшая твоя дочь, вчера вступила в дискуссию жаркую с графом Воронцовым во дворе. Причиной для этого стало мелкое разногласие в правилах этикета. Младшая, Ольга, изучает музыку.

Александр рассказывал так про каждого — про близнецов Николая и Михаила, которым в октябре исполнится пять лет от роду, про их нянек, про их дела. Царь слушал, иногда что-то спрашивая, и в это время тело его расслаблялось: пальцы лежали ровно и спокойно на подлокотниках, лицо не имело ни единой напряженной мышцы, исчез привычный накал нервов, а дыхание было ровным, убаюкивающим, какое бывает у спящего ребенка или у уставшего отца, слушавшего про идиллию в своей семье.

Полчаса спустя они оба подошли к главному. Оба прекрасно понимали, что эта часть разговора станет самой важной для них обоих, самой важной для двора, самой важной для страны.

— Расскажи, сын мой, — медленно, растягивая слова, начал царь, — как дела у нашего Ильи? После его именин, отпразднованных 20 июля, как состояние его здоровья?

Александр хотел было начать, но дверь в этот момент скрипнула и приоткрылась. В щель заглядывали два больших, голубых глаза, любопытно изучавшие все вокруг. Далее в щель пролезла голова со светлыми, спутанными волосами, на которой располагалось милое, бледное детское личико: маленький носик, тоненькие, как травинки, губы, аккуратные скулы и красивый, правильный подбородок. Располагалось это все на тоненькой шейке, на которой проступали крошечные синие вены.

За этим малышом стоял слегка испуганный старик с пышными седыми усами и бакенбардами, широкоплечий и мощный, который нависал над крошечным телом ребенка, но не представлял угрозы.

— Ваше Императорское Величество, простите за беспокойство. Великий князь Илья Николаевич очень хотел с Вами повидаться, и я не мог перечить воле Его высочества.

— Ничего страшного, Григорий, — сказал Николай, смотря на этого старого, бывшего матроса, который сейчас нянчит его детей. — Подождите нас у входа.

— Будет сделано, Ваше величество, — сказал матрос и закрыл дверь.

В кабинете остался только маленький Илья без своего покровителя. Вместо парадного, тяжелого мундира на нем была простая, но прочная рубашка из китайского шелка, из-под которой просвечивали острые ключицы, которые по ощущениям могли разрезать это хрупкое тельце, а на тоненьких, как спички, ножках болтались такие же шелковые, свободные штанишки.

— Папенька, я сильно Вам мешаю? Я просто хотел с Вами увидеться, — робко начал малыш своим тоненьким голоском, опустив глазки в пол.

— Ни в коем случае не мешаешь, Илюша, — ответил ему отец, жестом подзывая малыша. — Иди сюда. Поговорим.

Услышав эти добрые слова, сказанные нежным, отцовским голосом, который звучал только в его адрес — но он никогда не замечал этого — малыш улыбнулся и побежал к папе. Тот подхватил его на руки и усадил к себе на колени. Устроившись поудобнее, малыш обнял отца за шею, поправив его воротник.

— Папенька, а когда вернется матушка? — спросил мальчик. Глаза его, большие, любопытные, требовавшие ответа, снизу смотрели в глаза Николая.

— После Рождества, Илюша, — ответил он, кладя свою мозолистую руку на хрупкую детскую спинку, которая закрыла ее почти полностью.

— А это долго? — разочарованно спросил Илья.

— Долго, сынок.

Мальчик, глубоко вздохнув, грустно осмотрел комнату, но, как обычно, не нашел в ней ничего интересного. Ни одной травинки, ни одной картины с природным пейзажем, ни одного цветочка в горшке, даже случайно залетевшего жучка не было.

— А правда, что я скоро еду в Крым? — спросил малыш, дергая за воротник задумавшегося отца.

— Правда, сынок. Там теплее, чем тут. Другой там воздух, целебный он. Тебе должно стать легче.

— А ты поедешь со мной? — с надеждой спросил мальчик.

Николай посмотрел на него, на его личико, полное детской, искренней любви. Он прекрасно знал, что малыш скучал по матери, и помнил его истерику во время ее отъезда. Он знал, что уделяет детям слишком мало внимания, уступая его поддержанию разрушающегося порядка.

— Нет, сынок, — с легкой, едва уловимой в его твердом голосе горестью ответил Николай, — но с тобой поедет Григорий. И мисс Джейн. Ты же любишь мисс Джейн?

— Да, я очень люблю мисс Джейн! — воскликнул малыш, и глаза его загорелись. — Она мне сказки читает. Про Синдбада-морехода!

Александр, сидевший рядом, ухмыльнулся.

— Илюш, ты знаешь, что в Крыму есть звери, которых нет здесь? — сказал тот, улыбаясь радостному малышу, который в кои-то веки не кашлял.

— Правда? — радостно спросил малыш, широко улыбаясь. — А какие? Расскажите, Александр! Пожалуйста!

И Александр начал рассказывать про тамошних зверей. Рассказ от одного переходил к другому, и малыш постоянно расспрашивал про каждого: где водятся, что едят, с кем дружат, боятся ли людей, как выглядят? Ему было интересно. Он погрузился в свой, далекий от дворцовых страстей мир, который его увлекал с первых дней жизни. Николай, глядя на эту сцену, едва заметно улыбался.

— А еще люди там любят держать попугаев — таких разноцветных, красивых, небольших птичек — как домашних животных, — заметил юноша, кладя руку на плечо младшего брата. — Они умеют разговаривать, и людей это забавляет.

— Попугаи умеют разговаривать? — удивленно спросил малыш.

— Умеют. Но не понимают они смысла сказанного. Просто слышат слова, людьми сказанные, и повторяют.

Малыш задумался. Насупился, нахмурил брови, затеребил пальчиками край рубашки, как всегда делал, когда думал, и сказал, улыбаясь:

— Как придворные.

Александр фыркнул в кулак, отворачиваясь и улыбаясь. Николай же посмотрел на сына, и в глазах его мелькнуло удивление и теплота.

— Что ты имеешь в виду, Илюш? — спросил у него государь.

Малыш пожал плечами:

— Они говорят-говорят, а зачем — не знают. Как птички.

Николай удивленно переглянулся со старшим сыном. Оба не понимали, откуда ребенок может брать мысли о таком, но они уже ничему не удивлялись.

Поговорив еще несколько минут, когда за окном уже окончательно стемнело и улицы Петербурга начал освещать тусклый свет луны, Илья начал клевать носом. Голос его становился все более тихим и хриплым, дыхание все ровнее, а Николай чувствовал, что мальчик все крепче прижимается к его груди.

— Все, Илюш, тебе пора в спальню, — сказал Николай.

— Нет, я не хочу! — запротестовал мальчик.

Николай молча посмотрел на Александра и указал тому глазами на засыпающего брата. Тот, поняв, встал и взял Илью на руки. Малыш замычал, запротестовал — громко, как протестуют дети, которые нашли уютное место и облюбовали его, а их забирают — но брат все-таки настоял на своем, и Илья оказался в воздухе. Легкий, как пушинка.

— Саш, я не хочу, — жалобно и протяжно сказал мальчик, забыв про этикет, про то, что брат старше его на четырнадцать лет и ему следует называть его на Вы.

— Надо, Илюш. Тебе пора спать.

Малыш захныкал, но уже не сопротивлялся. За дверью его ждал Григорий, который принял его из рук наследника и понес в детскую. Когда дверь закрылась, раздался сухой, надрывный кашель.

«Опять, — подумал на сей раз Александр. — Ну ничего. Скоро он поедет в Крым. Там должно стать легче».

Глава 3

Петербургское небо, освещенное луной и тусклыми масляными фонарями, было усыпано звездами. Граф Алексей Орлов одиноко сидел в неприметной карете. Серая, без гербов, без опознавательных знаков. Извозчик — сухощавый старик, не заинтересованный в личности везенного им человека, молча смотрел на дорогу и вел лошадь прямиком на Каменноостровскую улицу.

Остановившись там, Орлов молча вышел, не обернувшись на кучера. Одет он был непримечательно: штатский сюртук, шляпа, серые панталоны да кожаные ботинки. Дом — обычный трехэтажный дом с каменным низом и деревянным мезонином, с черепичной крышей, покрашенной в зеленый цвет. Поправив воротник и надвинув шляпу на глаза, Орлов направился во двор, минуя парадную, представший перед ним узким колодцем, от которого несло сыростью, деревянным, слегка покосившимся сараем да черной лестницей, краска на которой уже давно выцвела и облупилась.

Поднявшись по ней на второй этаж, Орлов продвинулся по коридору и остановился у двери одной из квартир. Посмотрев на номер, задумавшись, словно сверяя его с тем, что кипит в голове, граф постучал. Сразу же послышались шаги, и через мгновение дверь открылась. На пороге стоял молодой мужчина. Среднего роста, худощавого телосложения, без усов и бороды, но с величественными бакенбардами. Лицо его было слегка суетливым, почти взволнованным, будто бы он до сих пор не был уверен в своей безопасности. Одет он был в сюртук, судя по длине рукавов, не со своего плеча, и поношенные, но опрятные панталоны. Не говоря ни слова, юноша впустил Орлова в квартиру и закрыл за ним дверь.

— Ваше сиятельство, — нервно сказал молодой человек, голос его слегка дрогнул, и пальцы нервно сжали ручку двери, — как все прошло?

Орлов посмотрел на младшего товарища. Тот был слишком эмоциональным, суетливым, неуверенным. Доверять такому до конца Орлов не мог: слишком легко испугать, слишком легко расколоть. Но пользу он приносил, и этим всё оправдывалось.

— Отлично, Влесков, — сухо, безэмоционально ответил Орлов, — лучше, чем мы думали. Без крови.

— Без крови? — удивленно и одновременно радостно воскликнул Влесков, тут же осекшись и продолжив уже тише. — Никого не заподозрили?

— Почти без крови, — уточнил Орлов. — Кто же знал, Константин Михайлович, что Второй так искусно проведет эту операцию? Мы ожидали потерь и были к ним готовы, — Орлов зло усмехнулся. — Но Второй провернул операцию слишком тонко. В итоге Бенкендорф был арестован. И вообще, давайте уже пройдем в гостиную и не будем стоять в этом узком проходе.

После этих слов юноша вновь засуетился, но тем не менее нашел в двухкомнатной квартире дорогу в небольшую гостиную. Зеленый, узорчатый ковер, небольшой дубовый стол в центре с двумя скрипящими стульями, подранный диван в углу, облупившиеся белые обои и тонкие, прозрачные серые шторы. Устроившись на жестком стуле, Влесков спросил, немного успокоившись, но с возгоревшимся энтузиазмом:

— Знают ли об этом другие?

— Московский в восторге, — ответил Орлов. — Вскоре он поедет в Ростов-на-Дону, обсудит кое-что с Князем. Вернется к зиме.

— А что думает сам Князь?

— До него вести еще не дошли. Он сейчас в Крыму, инспектирует войска.

— Как его люди? Догадываются?

— Именно это Московский и хочет выяснить, Влесков, — отрезал Орлов, сделав голос жестче. — Не все сразу.

— Виноват, Ваше сиятельство, — стыдливо ответил ему молодой граф. Голос его стал тише, энтузиазм в глазах слегка приутих. — Я не привык к Вашей размеренности.

— Ничего, голубчик. Не подводите, и когда-нибудь поймете, — ответил ему Орлов, постукивая пальцами по столу. — Что Ваши родственники, граф? Знают ли они?

— Родня моя, Алексей Федорович, все знает, — ответил Влесков. Он слегка заерзал на стуле, начав теребить скатерть, и голос его менял тональность, что свидетельствовало о гордости, смешанной с неуверенностью. — Как Вы и велели, я ввел их в курс дела. Они готовы нас поддержать, но… невербально.

— В каком смысле? — Орлов посмотрел на него сверлящим взглядом.

— Ваше сиятельство, понимаете, — начал было оправдываться юноша, — не все готовы выполнять Ваши… рискованные поручения. Все-таки я очень рискую, крайне рискую, граф! Но кое-где деньги выделить готовы.

— Да род Ваш, Влесков, обнищал еще полвека назад, и из денег у вас осталось только одежду на балы купить! Что нам толку от любителей роскоши, у которых денег меньше, чем у тульского купца? — жестко, гневливо ответил Орлов, зная, что ударил юношу по больному месту. — Тем не менее, за Вашу службу я лично Вас могу наградить. Но об этом позже. Как Ваши дальние родственники?

Энтузиазм в глазах Кости, после жестких слов графа сменившийся на стыд, вновь зажегся, и он заговорил четко, но энергично, желая выслужиться:

— Они ни о чем не догадываются, Алексей Федорович! Мы с семьей тщательно скрываем от них весь наш план, не переживайте!

— Прекрасно, — безэмоционально отсек Орлов. — Продолжайте скрывать. Это ваша главная задача. Если Шуваловы пронюхают — конец. Старик и сам догадается, и до императора донесёт. А уж его сынки-генералы… — Орлов осёкся, не договорив. — Не доводите до этого.

Влесков кивнул. Он прекрасно знал, насколько богаты его родственники и как они относятся к их обнищавшей фамилии. И он прекрасно понимал их опасность для плана. Но все-таки один вопрос его мучил.

— А что Вы решили делать с Юсуповыми? — спросил он с осторожностью.

Орлов посмотрел на него. Не мягко, не жестко — задумчиво. Сам он размышлял над этим вопросом, и не он один, но к единому ответу никто не пришел.

— Ждать, — ответил Орлов. — Ждать и только ждать. У них есть то, чего нет у Шуваловых: дворцы, искусство, вкус, а не только вокзалы. Если удастся их убедить — мы получим сильного союзника. А если нет, — Орлов остановился, давая работать тишине, — наши головы полетят уже на следующий день. А Вы что думаете, голубчик?

— Я согласен с Вами, Алексей Федорович, — ответил ему спокойно Влесков. — Юсуповы могут и поддержать, но способны и сдать, а рисковать мы не можем.

— Верно, — сказал Орлов, едва ухмыльнувшись. — Начинаете понимать.

Влесков улыбнулся, поддавшись похвале, и спросил:

— Что делать сейчас, граф?

— Арест Бенкендорфа развязал нам руки. Николай лишился своих глаз и ушей, что сделало его слепым. — Орлов сложил руки в замок и посмотрел на Влескова. — Не выдавайте себя, Константин Михайлович, и выполняйте указания.

После этого Орлов встал, поправив сюртук, накинул свой плащ, последний раз оглянулся на эту скромную комнатушку, взглянул на юношу — в глазах его не было ничего — и вышел из квартиры. Влесков остался один с пониманием, что план их движется вперед и он может получить награду. Но его неуверенность в том, что завтра вместо Орлова сюда ворвется императорская гвардия, никуда не делась.

Глава 4

Григорий стоял на входе в детскую, сложив руки на груди. На нем была синяя жилетка, а ноги были одеты в низкие, кожаные сапоги. Сама детская представляла собой просторную комнату. В большое окно пробивались лучи солнца. За ним виднелся внутренний двор. Синие обои, пол с большим количеством ковров. У окна — небольшой письменный столик, на котором лежало перо, чернила и учебные книги. В углу — шкаф с игрушками. В нем стояли разнообразные лошадки, солдатики, а также любимые мальчиком книжки с картинками. У стены стояла небольшая кроватка с мягким матрасом, на которой лежала стопка теплых, махровых одеял. Недалеко стояло большое, мягкое кресло, в котором утопал великий князь Илья Николаевич. На его плечи был накинут теплый плед синего цвета с едва заметными при свете солнечных лучей золотыми узорами.

— А зачем мне в Крым? — спросил мальчик, укутываясь в свой плед, хотя во дворце было не холодно.

— Там теплее, чем здесь, Ваше высочество, — отвечала ему его любимая няня, молодая английская сиделка мисс Джейн. Она была хрупкого сложения, бледная, но по-английски аккуратная. Одета была в темно-синее платье с закрытым воротом и длинными рукавами. Белый воротничок и манжеты были единственным светлым пятном в ее наряде. Ее длинные, пшеничные волосы были собраны в тугой пучок, а на ногах были закрытые, мягкие туфельки. — И еще там есть море.

— Так море и у нас есть, — ответил мальчик.

— Там оно теплое, а здесь — холодное, — ответила ему мисс Джейн, укладывая одеяла в сундук, и тепло ему улыбнулась.

— А мы там найдем бабочек? Я хочу бабочек!

— Если они не уснут, то найдем, — ответила няня.

— А там есть растения новые?

— Есть, Ваше высочество, — ответил ему на сей раз Григорий, подходя ближе. — Кипарисы и можжевельники. Высокие, статные, зеленые деревья. Они будут охранять Ваш покой во дворце.

— А они будут со мной дружить? — серьезно спросил малыш.

Григорий улыбнулся и положил руку на плечо Ильи.

— Будут. Они добрые.

Услышав эти слова, мальчик встал, радостный после обещания ему новых друзей, сказав, что хочет увидеться с семьей, и вышел в коридор. В больших, широких коридорах Зимнего дворца с неимоверно высокими потолками малыш буквально терялся, и даже шаги его не раздавались эхом.

В гостиной он увидел Николая и Михаила — его старших братьев. Близнецы играли в шуточную борьбу. Двое больших, крепких, широкоплечих мальчишек, одетых в курточки темно-зеленого цвета, простые суконные панталоны и низкие, темные кожаные сапожки. Илья в своей шелковой рубашке, в штанишках и в шерстяных носках на их фоне казался птенчиком.

— Миша, это мой солдатик! Отдай! — верещал маленький Николай, бегая за братом, который во время борьбы украл у него любимого артиллериста.

— Не отдам! И вообще, лучше надо следить за своими подчиненными! — сказал Миша, хихикнув, и побежал к выходу, но заметил, что там стоит Илья, и остановился.

— Илья! Я думал, ты уже уехал в Крым, — сказал Миша, едва устояв: в него врезался Коля, который, увидев Илью, тоже встал.

— Нет, — ответил Илья, — меня мисс Джейн собирает.

— А тебе не будет там скучно? — спросил Коля.

Илья задумался. Он сам много думал об этом и не мог найти ответа. Он будет там один, но там будет много нового и интересного. Но Илья не сможет играть в императора…

— Не знаю, — честно ответил мальчик, — но там у меня будут новые друзья — деревья. Григорий сказал, что они будут меня охранять. Но там мне не с кем будет играть…

— А давай сейчас поиграем, пока ты не уехал? — предложил ему Миша и дал в руки игрушечную саблю. — Ты — император, а мы твои генералы!

Илья, не отвечая, согласился. Он взял саблю, залез на стоявший рядом стул и начал отдавать приказы. Коля у него защищал границы — то есть вход, а Миша готовил бумаги, где будет написано…

— А что там будет написано? — спросил Миша.

Илья задумался. И правда, что же? Он никогда не видел деловых бумаг, не знал, что там обычно пишут, и вообще не знал, как управляется государство.

— Там будет написан указ об отмене крепостного права, — ответил ему Илья.

Миша и Коля удивленно посмотрели на него и спросили хором:

— А что это?

— Не знаю, — честно ответил Илья. — Просто батюшка и Саша часто о нем говорят. Наверное, это что-то важное.

— Думаешь? — спросил у него Коля. — Батюшка, я помню, говорил, что это все детские игры.

— Все равно, отменяй! — сказал Илья гордо.

Мальчишки перестали спорить, Коля занял свою позицию, а Миша взял лежащую на столе бумагу, написал корявым детским почерком простенькие слова и подписал какой-то закорючкой — у него не было своей подписи.

— Отменено! — радостно воскликнул малыш.

В это время в коридоре послышались шаги. Коля, который оставался на своем посту, первым встретил графа Салтыкова, заглянувшего в комнату. Тот увидел занимательную картинку: царские отроки, которые не являлись наследниками престола, играли в императора. Да еще и…

— Что Вы тут делаете, Ваши высочества? — ехидно спросил Салтыков.

— Мы играем, — ответил ему Коля. На Салтыкова смотрели три пары больших, немного удивленных, немного боязливых глазок. Илья так и остался стоять на стуле с саблей в руке, а Миша держал листочек со своим подписанным указом.

— Крепостное право отменяете? — улыбнувшись, спросил Салтыков и, не дожидаясь ответа, мягко, чтобы не спугнуть, подошел к Мише, взял у него листок и продолжил: — Как мило. Но Вам лучше с этим не заигрываться, — сказал Салтыков слишком мягким для себя голосом, развернулся и вышел, так и не вернув листок.

В комнате воцарилась тишина. Дети смотрели то на вход, где минуту назад стоял граф, то друг на друга, пытаясь осмыслить, что произошло. Илья даже не заметил, как его рубашка слегка сползла с плеча.

— Он что, унес мой указ? — разочарованно спросил Миша.

— Не твой указ, а мой, — уточнил Илья.

— Почему он твой? Я его писал и подписывал!

— И что? Я тебе его приказал сделать!

— А я вас охранял! — вступил в спор Коля. — Без меня на вас бы напали!

Спор начал разрастаться — детский, молниеносный, громкий. Миша доказывал, что указ был его, Илья — что его, ведь он его придумал, а Коля — что его, ведь он охранял их безопасность. Перепалка закончилась резко и внезапно: Илья разразился кашлем. Сухой, надрывный кашель, заставляющий грудь разрываться и болеть. Коля в этот момент подбежал и поддержал брата, чтобы тот не упал, и малыш мягко осел на ковер.

— Что у вас тут происходит? — раздался твердый женский голос у входа.

Мальчишки обернулись и увидели свою старшую сестру — Марию. Она смотрела на них с небольшой тревогой, смешанной с усталостью. Ее темные волосы были собраны в тугую прическу с парой выбившихся прядей. Одета она была в домашнее платье серо-голубого цвета с белым кружевным воротничком. Поверх него была накинута легкая шаль. Смотрела она на братьев цепко, твердо, несмотря на усталость. Она не вошла, а словно замерла на пороге, оценивая сцену.

— Я слышала крики и кашель из коридора, — продолжила она. — Что здесь произошло?

Она подошла ближе, откинула шаль, присела на пол перед Ильей и приложила руку к его лбу. Лоб был мокрым, а сам мальчик — бледным и обессиленным.

— Мы просто играли, — виновато начал Миша.

— В какую игру? — мягко спросила Мария, тяжело выдохнув.

— Мы играли в императора! — энергично и эмоционально начал Коля. — Илья был императором, я — охранником, Миша — министром. Мы подписали указ, но потом пришел Салтыков, отобрал листок, сказал нам не заигрываться и вышел. Мы начали спорить, кто был главным в подписании указа, и Илья закашлял.

— Я потом разберусь, кто виноват, — сказала Мария, мягко подхватывая малыша Илью на руки. — А Салтыков… пусть только попробует подойти к вам без моего ведома.

— Он вел себя странно, — тихо вставил Миша. — Он не сердился, но смотрел странно.

— Хватит вам на сегодня, идите к няньке, — приказала Мария. — А про Салтыкова забудьте. Не болтайте.

Мальчишки хотели было поспорить, но серьезный вид сестры с бледным братом на руках заставил их не возражать.

Мария вышла, держа брата на руках. Он обмяк, прижавшись к ее груди и обняв ее за шею. Глазки его были закрыты, ножки болтались в воздухе, дыхание было спокойным, тихим. Мария несла его, думая о том, какой он легкий, и это пугало ее больше, чем его кашель.

— Мария, а куда мы идем? — спросил он хрипло.

— В мои покои, Илюш, — ответила она. — Тебе нужно отдохнуть от дворцовой суеты.

— Ну я играть хочу, — жалобно начал малыш.

— Не спорь, Илья, — жестко ответила Мария, поглаживая его по спине.

Малыш больше и не спорил, молча глядя, как старшая сестра несет его, такого маленького, по величественным коридорам Зимнего дворца.

У своих покоев Мария встретила сестру — великую княжну Ольгу. Та стояла у двери, прижимая к груди книгу, и смотрела испуганно. Тихая, в простом светло-сером платье, она казалась здесь почти незаметной. Но глаза у неё были тёплые, цепкие — она всё поняла без слов.

— Опять? — тихо спросила Ольга.

— Опять, — ответила Мария. — Но обошлось.

Ольга шагнула ближе, приложила ладонь к щеке Ильи. Тот приоткрыл глаза.

— Оля, — прошептал он.

— Я здесь, Илюша. Ты у меня. — Ольга улыбнулась, но губы дрогнули.

Мария внесла брата в комнату. Ольга быстро откинула покрывало, поправила подушку. Илью уложили. Ольга села рядом, взяла его за руку. Мария осталась у окна, глядя во двор.

— Салтыков забрал их листок, — сказала она негромко.

— Какой листок?

— С указом. Они играли в императора.

Ольга прижала ладонь к губам:

— Это плохо?

— Не знаю, — честно ответила Мария, — но мне это не нравится.

Илья засопел. Сёстры замолчали. В комнате стало тихо, только за окном едва слышно шелестела листва да тикали часы на каминной полке.

Глава 5

Сидя в карете, Влесков чувствовал каждую кочку на дороге. Деревянные колеса, окованные слоем местами заржавевшего железа, передавали в копчик пассажира все прелести столичных мостовых: тут камень лежал, и колесо на него наехало, тут, наоборот, яма. Подушки, набитые сбитым, колючим, затвердевшим конским волосом, пытались спасти ситуацию, но у них мало что получалось.

В кузове стоял тяжелый запах. Дёготь, которым смазывали сиденья, чтобы те не трескались от петербургской влаги, в сочетании с заплесневелыми подножными ковриками, годами впитывавшими грязь с улиц, били в нос резким запахом сырости и химии, от которого у неподготовленного человека могло начаться головокружение и тошнота.

Когда экипаж наконец выехал на Невский, молодой граф с облегчением выдохнул и впервые за поездку расслабился — насколько это позволяло жесткое сиденье. Карета въехала на деревянную торцовую мостовую, и невыносимая тряска прекратилась. Приложив ладонь ко лбу, Влесков стал в уме отсчитывать время до прибытия на место. Ехать оставалось недолго, ведь он направлялся прямиком в знаменитую кондитерскую.

Спустя несколько минут юноша выпрыгнул из открывшейся дверцы кузова и осмотрелся. Пыльные витрины магазинов идеально сочетались с полосой подсохшего навоза прямо посреди проспекта. Его пытались убирать люди в синих кафтанах, но они едва успевали отпрыгивать от летящих карет, получая вдогонку пару матерных слове от извозчиков, которым преграждали дорогу. Над магазинами виднелись вывески с нарисованными товарами – от сапог до тарелок и самоваров. Пахло конским навозом, перемешанным с пылью и речной сыростью, которая явственно ощущалась, даже несмотря на летнюю жару.

«Да, — подумал Влесков, поправляя воротник сюртука и уверенно шагая сквозь толпу, — я определенно на Невском».

Людское море состояло в основном из нищих оборванцев и ремесленников, но в нем ярко выделялись блестящие офицерские мундиры и молодые пары в роскошных нарядах. Тем не менее, спустя пару минут юноша оказался у кондитерской, расположенной на первом этаже величественного, строгого классического здания. Ее большие арочные окна-витрины выходили прямо на проспект. Над ними красовалась новая вывеска, сообщавшая, что кафе теперь китайское, а у самого входа стояли двое китайцев в национальных шелковых нарядах и кланялись гостям. Поблизости, шумно споря о чем-то, толпились столичные литераторы.

Переступив порог, Влесков сразу почувствовал разницу. Никакого навоза и дегтя — его встретил густой, чарующий аромат свежемолотого кофе, жженого сахара, горячего шоколада и восточных благовоний, курившихся в углах зала.

В глубине помещения было намного тише. Посетители, скрытые за тяжелыми шелковыми портьерами, разговаривали полушепотом. Плотные узорчатые ковры в сочетании с деревянными ширмами отлично глушили и эхо, и шум шагов.

Пройдя в глубь зала и заглянув за одну из занавесок, молодой чиновник нашел то, что искал. На него смотрели глаза немолодого мужчины с густыми черными волосами и едва виднеющейся проседью на висках. Лицо его было гладко выбрито. Одет он был в темно-зелёный, почти чёрный полукафтан с высокой посадкой воротника. Воротник и обшлага рукавов были выполнены из темно-синего бархата с золотым шитьем. Мужчина в такую жару был застегнут на все пуговицы, его лицо раскраснелось, а лоб был мокрым от пота.

— Добрый день, Фёдор Павлович, — сказал Влесков, присаживаясь напротив.

— Перейдём сразу к делу, граф, — раздраженно оборвал его Вронченко.

Юноша слегка осёкся, поправил воротник, сел поудобнее и приготовился к долгому разговору. Но его не случилось. Фёдор Павлович, правая рука министра финансов, видимо, слишком долго ждал в этом душном помещении и не желал задерживаться. Он просто сдвинул в сторону раскрытый свежий выпуск газеты, под которым обнаружилась аккуратная стопка бумаг. На листах виднелись министерские штампы и чей-то идеальный, каллиграфический почерк.

— Документы подписаны, — шепотом произнес Вронченко, невольно оглядываясь на проход за портьерой. — Канкрин всё подписал. Еле уговорил старика. Мне показалось, что он что-то заподозрил, но не подал вида. Поэтому будьте осторожны, Константин Михайлович. Вы прекрасно знаете, к кому идёте и какова цена ошибки. А мне пора.

Сказав это, Фёдор Павлович спешно поднялся и удалился. Спустя минуту его силуэт, пересекающий Невский проспект и садящийся в богатый экипаж, мелькнул в арочном окне кондитерской.

Пожелав поскорее спрятать важные бумаги, Влесков взял со стола ту же газету, вложил внутрь документы, скрутил их в плотную трубку и вышел на улицу, вновь погрузившись в городскую суету. К счастью, на этот раз экипаж ему не требовался — пункт назначения находился в шаговой доступности.

Направлялся юноша в один из самых элитных ресторанов на том же проспекте — к «Талону». Это было место встреч самой богатой, праздной и искушенной публики столицы. Идти туда в скромном, видавшем виды сюртуке и панталонах казалось почти преступлением, но лучшей одежды у чиновника просто не водилось. Тяжело вздохнув и утерев пот с лица, казавшегося бледным несмотря на духоту, Влесков неуверенным шагом двинулся вперед.

«Зачем я только в это ввязался? — подумал юноша. — Я молод, хорош собой, образован, служу в министерстве финансов и могу построить блестящую карьеру. Но вместо этого так глупо исполняю приказы старых, зажравшихся выродков».

Пять минут пути пролетели незаметно — так всегда пролетает время перед событием, которого ты отчаянно мечтаешь избежать. Ресторан располагался в роскошном трехэтажном доме на углу Невского проспекта и Большой Морской. На фоне строгих соседних построек «Талон» выделялся мощными колоннами и огромными стеклянными дверями с начищенными до блеска медными ручками. Стоявшие у входа лакированные кареты словно предупреждали: обычным смертным вход воспрещен.

Охрана на входе посмотрела на него как на прокажённого. Его одежда, пеший ход и сложенная в трубку газета явно не внушали уверенности в его богатстве. Влесков покраснел, но все же взялся за медную ручку и вошёл внутрь. Уже на пороге его встретил мягкий персидский ковёр и затянутые дорогой тисненой кожей стены, на которых золотым орнаментом были оттиснуты сцены королевской охоты. В воздухе витал аромат дорогих одеколонов, старого выдержанного вина и элитного табака. К счастью, долго искать ему не пришлось.

В самом центре зала, за одним из столов, выточенных из полированного карельского дуба, на невероятно мягких креслах, обитых зеленым бархатом с золотым шитьем, сидели двое. Высокие, статные: один — тот, что был едва заметно старше — с пышными светлыми усами, второй — гладко выбритый, оставивший лишь бакенбарды. Одеты они были, конечно же, в парадные мундиры, а на столе перед ними сияли хрустальные бокалы с красным вином. Это и были его клиенты, его собеседники, в конце концов, его родственники – старшие братья Шуваловы, Андрей и Алексей.

Стараясь не обращать внимание на косые взгляды в его адрес, Влесков направился напрямую к ним. Они заметили его, когда тот подошёл на расстояние дуэльного выстрела, смех их прекратился, но улыбка с лица не спадала.

Подойдя вплотную, он быстро поклонился, глотая внутреннюю гордость, и начал:

- Добрый день, Андрей Сергеевич, - он кивнул тому, кто был чуть старше и не сводил ехидного с него взгляда. От него пахло табаком, развратом и вином, - Алексей Сергеевич, - на сей раз повернулся к младшему, который лишь вежливо улыбался. – Как я вам уже сообщал, у меня есть одно предложение, которое вы можете посчитать выгодным.

- Ну здравствуй, родственничек, - растягивая слова произнес Андрей, демонстративно потягивая вино. – Что же у тебя за предложение? Уж не просьба ли об одолжении?

- Оставь, Андрей, - мягко перебил брата Алексей. Он привстал и предложил Влескову сесть, и тот погрузился в невероятно мягкое кресло, - относись уважительнее. Что Вы хотели нам показать, Константин Михайлович?

— Да брось, Алексей, прекрати играть в благородство! Кто минуту назад шутил, что наш кровный братец идет просить взаймы на очередное бальное платье для своей матушки?

Алексей слегка покраснел, его глаза вспыхнули гневом.

— Ты пьяная свинья, Андрей, — процедил он и резким движением выбил бокал из рук брата.

Хрусталь упал на пол и с адским грохотом разбился вдребезги, а багровая лужа растеклась по персидскому ковру.

— Дай тебе волю, ты тут же напьешься и побежишь предлагать руку и сердце первой встречной, — Алексей выпрямился и вновь обернулся к гостю с безупречной светской улыбкой. — Тем не менее, Константин Михайлович, что же вы хотели нам предложить?

— О да, совсем забыл!.. — встрепенулся Влесков.

Он завороженно смотрел на сверкающие осколки, каждый из которых стоил как два его месячных жалованья. Чиновник спешно развернул газету и выложил на дубовый стол стопку листов.

— Министерские документы. Граф Алексей Орлов приказал возвести новый оружейный склад на окраине Петербурга, но Министерство финансов не готово выделять семьсот тысяч ассигнаций прямо сейчас. Мы ищем частного инвестора. Того, кто возьмет все расходы на себя, а через пять лет министерство возместит ему эту сумму с процентами.

Андрей резко уставился на документы. Хмель с его лица испарился в ту же секунду. Он жадно протянул руку к бумагам и принялся вчитываться в каллиграфические строки на шершавых листах.

— Естественно, Егор Францевич не выдал Орлову ни гроша! — раскатисто расхохотался Андрей, наткнувшись взглядом на подпись Канкрина. — Этот старик за каждую копейку удавится!

— Так что, вы беретесь за проект? — с надеждой спросил Влесков, отчаянно пытаясь скрыть дрожь в голосе и волнение, переполнявшее всё тело.

Алексей нахмурился. Он вглядывался в штампы с таким выражением лица, будто впервые в жизни видел кириллицу. Спустя несколько долгих минут он серьезно посмотрел на чиновника — да так, что у Влескова внутри всё застыло.

— А какая вам от этого выгода, Константин Михайлович? — спросил Алексей, аккуратно опуская прочитанные листы на дубовую столешницу. — Почему вы решили предложить этот проект именно нам? Что вы от этого получите?

Влесков внутренне сжался. Он отчетливо понимал: если сейчас ляпнуть чушь, братья мигом почуют неладное. Тогда Орлов вместо обещанной награды прикажет пустить его на дно Невы с пушечным ядром на шее.

— Понимаете, Алексей Сергеевич… — почти шёпотом начал юноша.

Его пальцы в это время судорожно сжимали поднятый с пола осколок разбитого бокала. Острый хрусталь разлетелся в ладони с тихим, едва слышным хрустом.

— Этот объект критически важен для гвардии. Но министерство не может выделить средства прямо сейчас, а выставлять подряд на открытые торги строго запрещено. Поэтому я принес его к вам. Я прекрасно знаю вашу хватку и понимаю, что вы никогда не бросаете начатое на полпути. А значит, склад появится в столице уже в ближайшее время.

Алексей смерил родственника тяжелым, проницательным взглядом, пытаясь понять, не врет ли тот. Слишком уж не вязалось, чтобы человек из знатного рода так яростно и искренне пекся о службе в обычном министерстве, где жалованья едва хватало на прачку для единственного сюртука.

— Мы подумаем, Константин Михайлович, — раздался слегка заплетающийся голос Андрея, который всё это время внимательно слушал их перепалку. — Решение постараемся объявить к завтрашнему дню. А пока ступайте.

Услышав это, Влесков вскочил с кресла. Коротко попрощавшись с братьями, он пулей вылетел из зала, оставив документы на столе, и бросился искать свободный экипаж. Навязчивая мысль колотилась в висках: они что-то заподозрили. Если это так — он покойник. Но если пронесло… Уже совсем скоро он сам будет вальяжно пить дорогущее вино из хрустального бокала.

Глава 6

На следующий день, около полудня, граф Евгений Семёнович Салтыков шёл по анфиладам Зимнего дворца. В руках он нёс маленький, едва заметный бумажный свёрток, брезгливо удерживая его лишь двумя пальцами. На лице графа застыло глубокое, задумчивое выражение — он явно шёл на опасный шаг.

Путь его лежал к покоям цесаревича Александра Николаевича на втором этаже западного крыла. Окна там смотрели на Адмиралтейство, подставляя комнаты под плотный дневной свет. Учебная комната молодого наследника находилась в самом конце широкого, глухого коридора. В этой мертвой дворцовой тишине резкий стук Салтыкова в дубовую дверь и последующий сухой приказ войти прозвучали почти оглушительно.

Зайдя в комнату, граф обнаружил Александра за столом у дальней стены. Он сидел спиной к окну, что было сделано во благо концентрации на учении. Перед ним лежала карта с расставленными на ней маленькими железными пушками. Сам стол был простой прямоугольной формы, сделан был из красного дерева, что сочеталось с обитыми белым шёлком стенами из искусственного мрамора. У стен стояли высокие деревянные шкафы, полки которых были забиты различными книгами, картами и даже глобусами. По углам стояли стойки с винтовками, стволы которых смотрели строго в потолок. Сверху свисала массивная бронзовая люстра с хрустальными подсвечниками, а весь пол, глуша шаги, покрывал единый красный ковёр с богатой золотистой вышивкой.

Поклонившись по всем правилам дворцового этикета, Салтыков начал:

- Ваше высочество, я пришёл к Вам с одной вестью, которую, я считаю, необходимо открыть Вам.

Александр посмотрел на него с подозрением. Он положил перо, которым до этого делал пометки на полях карты, и уставился прямиком на графа.

- Эту весть уже знает мой отец? – спросил Александр.

- О нет, Ваше высочество, боюсь, это не для его уст, - полушёпотом произнес Салтыков, слегка приподнимая ладони, которые до этого держал в замке перед собой.

Молодой цесаревич насторожился и уставился на него ещё пристальнее. Он был наследником, но к нему никогда доселе не приносили вести, минуя его отца.

- И что же это за весть такая, которая предназначена для уст наследника, но не предназначена для уст императора? – сказал Александр, вертя в руках одну из фигурок пушки. – Вы что-то замышляете, граф?

- О нет, конечно нет, Ваше высочество! – слегка усмехнувшись, начал Салтыков, поправляя обшлаг своего вицмундира. – С чего вы вообще взяли такую глупость? Вы лучше меня знаете нрав нашего государя, и прекрасно понимаете, что от некоторого вида… новостей, - граф протянул руку с листком к юноше и положил его на стол, - он может вспылить.

Александр медленно взял свёрток. Резкий шелест разворачиваемой бумаги громко разнёсся в абсолютной тишине покоев. — И что это? — слегка брезгливо спросил цесаревич. — Это указ ваших младших братьев, — с почтенной улыбкой произнёс Салтыков. — Я не понимаю, Евгений Семёнович, — тихо рассмеялся Александр. — Вы принесли мне указ, подписанный четырёхлетними детьми во время игры, и всерьёз полагаете, будто из-за этого пустяка вспылит мой отец? — Как же вы не понимаете, Ваше высочество! — с долей раздражения, но сохраняя глубокое уважение, начал Салтыков. — Четырёхлетние отроки не могут знать, что такое крепостное право, и тем более разделять чьи-то мечты об его отмене! Это значит, что кто-то из двора не следил за языком в присутствии великих князей. И если государь об этом узнает, — Салтыков перешёл на едва слышимый шёпот, наклонившись почти вплотную к Александру, — он посчитает, что в самом сердце дворца зреет заговор. — Вторые декабристы! — воскликнул Александр. Лицо его в один миг потеряло цвет. — Именно, Ваше высочество, — продолжил Салтыков, ткнув пальцем в корявое «отменено» на бумаге. — С вашими братьями ничего не случится, я более чем уверен. Но вот двор…

Салтыков замолчал, давая работать тишине. Он знал, что наследник не дурак, и сам догадается, какие беды для императорских слуг сулит распространение слуха о том, что сделали царские отроки во время игры.

— Кто именно из братьев участвовал в игре? — спросил цесаревич. — Великие князья Михаил Николаевич, Николай Николаевич и Илья Николаевич. — А кто именно составил указ? — Писал Михаил Николаевич, но предложил это Великий князь Илья. Настойчиво предложил, — с тонкой ухмылкой уточнил Салтыков.

Александр откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Игрушечная пушка со стуком выпала из его пальцев и покатилась по карте. — И что мне делать с этим известием, Евгений Семёнович? — тихо, словно обращаясь к учителю, спросил юноша. — Соблюдать крайнюю осторожность, Ваше высочество, — в привычной вкрадчивой манере отозвался Салтыков. — Пресекать любые слухи об этой бумаге. А ещё лучше… — граф внезапно взял со стола роковой листок и с сухим треском разорвал его на несколько частей, — и вовсе сделать вид, что её никогда не существовало.

Александр вздрогнул, глядя на обрывки, упавшие прямо на тактическую карту. Он медленно прижал ладонью один из кусочков и глухо скомандовал: — Соберите это и сожгите. Можете идти, граф. Благодарю за службу.

Салтыков молча смахнул ошмётки бумаги со стола, отвесил безупречный поклон и спешно удалился, оставив наследника в гробовой тишине.

Выйдя из Зимнего дворца, с лица Салтыкова окончательно спала адреналиновая маска после тяжелого разговора. За мундиром у него лежали бумажные отрывки, которые ему надо было сжечь.

Вздохнув влажный питерский воздух, граф отправился к ближайшему ко дворцу переулку, где его поджидала карета. С виду – непримечательная и серая, но можно было заметить обтянутые толстым слоем кожи колёса, здоровые и сильные лошади и расширенный кузов.

Открыв дверь, он обнаружил курящего сигару человека, который сидел, упёршись спиной в стену и пристально смотрел на него. Тот явно ждал его долго.

Внутренности кузова представляли из себя почти комнату. Вместо резкого запаха дёгтя и грязи, карета была заполнена запахом дорогой кожи и табака. Звуки с улицы доносились лишь отдалённым, тихим гулом. Сиденья из мягкого, тёмно-синего сукна приняли его тело, а сам экипаж тронулся так плавно, что движение выдавал лишь мерный, убаюкивающий стук копыт откуда-то далеко впереди.

- Добрый день, Алексей Фёдорович, - сказал Салтыков, забираясь внутрь и закрывая дверь. Он тут же достал разорванные клочки бумаги, открыл серебряную пепельницу, вмонтированную в подлокотник, зажёг французскую серную спичку – резкий запах серы тут же заполонил всю карету – и поднёс ошмётки к огню. В полумраке кареты вмиг вспыхнуло яркое пламя, осветив серое лицо сидящего рядом Орлова. Тот молча, с лёгким прищуром наблюдал, как в огне сгорает корявые детские надписи.

— Приказ наследника, — коротко объяснил граф, стряхивая пепел. — Предлагаю сразу перейти к делу. — Верно мыслите, Евгений Семёнович, — гулко и раздражённо отозвался Орлов. — Я и так ждал вас битый час. — Прошу прощения, Алексей Фёдорович, — безучастно сказал Салтыков, зажигая сигару. — Задержался в покоях наследника. — Что вы вообще там делали, позвольте узнать? — Дело в том, — начал Салтыков, подкручивая вьющиеся усы и затягиваясь дымом, — что вчера я застал трёх младших великих князей за игрой в императора. И заметил, что во время этой забавы они умудрились составить указ об отмене крепостного права.

Орлов прыснул. — Далее, — продолжил граф, — я этот листок у них отобрал, а сегодня доложил обо всём цесаревичу. Мне пришлось доходчиво объяснить ему, что малолетние отроки не могут знать таких терминов, а следовательно — вина лежит на челяди, которая не следит за языком. Благо юноша не настолько глуп, чтобы не понять: если государь узнает про подобные игры своих любимых сыновей, — последние слова граф произнёс с крайним пренебрежением, — во дворце полетят головы. — Вы запугали наследника детской бумажкой? — с ухмылкой, но не без уважения спросил Орлов. — Я не просто запугал, Алексей Фёдорович, — горделиво отозвался Салтыков. — Я вбил в его доверчивую голову твёрдую уверенность, что никакого заговора нет, а верные слуги лишь заботятся о безопасности его венценосной семьи.

Орлов громко рассмеялся. — С мальчишкой разобрались, — произнёс он, когда смех окончательно утих. — Но у нас есть более насущные дела. Влесков вчера всё-таки уговорил Шуваловых втянуться в авантюру со складом. Пришлось гарантировать им долю в южных поставках, но главной цели мы добились — часть их активов теперь намертво заморожена в Петербурге, а не в Лондоне. А это значит, что при нужде мы до них доберёмся. — Прекрасно, — Салтыков откинулся на спинку сиденья, неторопливо выкуривая уже третью сигару. — А что наш государь? Всё так же заперся в кабинете?

Лицо его собеседника резко изменилось. Вместо остатков веселья и брезгливости на нём проступили чистый гнев, пренебрежение и застарелая ярость. — Конечно, заперся! — взорвался Орлов. — До сих пор разгребает дипломатические трудности с турками. Три года прошло, а он всё на одном месте топчется! — Неужели до сих пор? — с наигранным удивлением приподнял бровь Салтыков. — Конечно, до сих пор! — Орлов гневно подался вперёд, отчего карета едва заметно подскочила на кожаных ремнях подвески. — Чьи войска в тридцать третьем году стояли у Босфора и спасли султана от египетского гнева, а саму Порту — от позора? Наши, если вы не забыли! И командовал ими лично Князь! Я после этого собственноручно подкупал каждого мелкого чиновника в Стамбуле, возил сундуки с золотом по морю, чтобы государь подписал этот Ункяр-Искелесийский трактат, который мы уже утрясли с турками! И что в итоге? Наш великий государь, — Орлов зло сплюнул, — попросту испугался европейцев! Стоило Лондону и Парижу показать зубы, как он струсил, всё свернул в последний момент и отказался подписывать! И до сих пор расхлёбывает последствия этой слабости! Он окончательно превратил Зимний дворец в образцовый детский сад, а сам превратился в обычную няньку для своих недорослей!

Салтыков всё это время искусно скрывал наплывшую довольную улыбку за ладонью, в которой держал свою сигару.

- И всё из-за этого мелкого беловолосого мальчишки, который сдохнет, не дожив и до отрочества!

Орлов окончательно затих после своей бури, пытаясь отдышаться. Он выпалил всё, за что ненавидел Николая, за что считал его слабым и наивным, и почему хотел его убрать.

Салтыков медленно опустил ладонь, обнажив холодную, едва заметную усмешку. Граф аккуратно стряхнул пепел со своей сигары прямо в серебряную жаровню. Ему больше не нужно было ничего говорить и ни в чем убеждать генерала — Орлов сам распалил в себе ту ярость, которая была так необходима их общему делу.

За глухими окнами кареты, плавно покачивающейся на кожаных ремнях, шумел чужой, ничего не подозревающий Петербург. Экипаж заговорщиков повернул на набережную, унося их всё дальше в глубь серых питерских переулков.

Глава 7

В детской комнате Зимнего дворца утром 18 августа, несмотря на уличную влажность и прохладу, стояла невыносимая жара. Дворцовые слуги, панически испугавшись первого предосеннего похолодания, запечатали наглухо все окна и форточки в покоях Великого князя Ильи Николаевича, после чего докрасна затопили камин. Теперь в душном, перегретом воздухе детской стоял плотный, удушающий запах эвкалипта и лечебных трав.

Сам малыш потерянно стоял посреди этого хаоса. Вокруг него испуганными птицами носились слуги и няни. Они в спешке, поминутно сверяясь со списками, укладывали в тяжелые дорожные сундуки и кожаные баулы ворохи разнообразных вещей. В темноту ящиков летели сменные куртки, игрушки, тяжелые книги с картинками, но особое внимание уделялось медицине — отдельно, переложенные соломой, шли бесконечные склянки с микстурами, горчичники, пластыри и сухие пучки лечебных трав.

Рядом с малышом, возвышаясь над суетой лакеев, застыла его няня, мисс Джейн. Англичанке сегодня предстояла, пожалуй, самая сложная задача за всё время её службы во дворце — собрать и одеть своего хрупкого воспитанника в долгую, изматывающую дорогу.

— Ваше высочество, — в голосе няни, обычно строгом, сейчас сквозило мягкое сочетание глубокого уважения и смертельной усталости, — извольте не отвлекаться и смотреть на меня.

Илья послушно перевел взгляд, но посмотрел на неё куда-то сквозь, словно не замечая. Засунув палец в рот, мальчик бережно грыз ноготь и явно думал о чём-то своём, далёком и недоступном для взрослых.

Не обращая внимания на эти глубокие детские размышления, няня принялась методично, слой за слоем, облачать его в дорожные одежды. Первым делом на бледное тельце легла белая рубашка из тончайшего голландского льна — она приятно холодила кожу. Поверх неё мисс Джейн поспешно натянула лёгкую фланелевую безрукавку, призванную беречь грудь от балтийских сквозняков. Следом пошли легкие, темные панталончики, которые внизу плотно завязывались у самых щиколоток, вязаные шерстяные чулки и темно-синие сапожки из мягкой сафьяновой кожи. Финальным штрихом стал суконный спенсер глубокого синего цвета, изнутри полностью обшитый нежным шёлком, чтобы жесткие швы ни в коем случае не натирали чувствительную кожу ребенка.

Мальчик пошевелил плечами, чувствуя себя скованным в этой тяжелой броне из тканей. — А зачем так много? — тихо, с легкой обидой спросил малыш, поднимая на няню огромные глаза. — Мне жарко, мисс Джейн.

— Так надо для Вашего здоровья, Илюша, — мягко ответила няня и впервые за утро тепло, успокаивающе улыбнулась.

Но договорить они не успели. В этот самый момент тяжелая дубовая дверь детской с глухим стуком распахнулась настежь. В комнату стремительным, военным шагом вошел сам император. Николай Павлович был одет в строгий дворцовый мундир и, по своему обыкновению, имел невероятно суровый, застывший вид стального солдата.

Вся суета в детской оборвалась в долю секунды. Все слуги, няньки и лакеи, только что шарахавшиеся по углам в спешных сборах, замерли на местах и резко, словно по команде на плацу, вытянулись по струнке. Сама мисс Джейн мгновенно отошла от мальчика, опустила глаза и застыла в низком, уважительном поклоне. Наступила мертвая, звенящая тишина.

Осмотревшись и увидев с десяток людей, заполнивших детские покои, Николай молча поднял руку. Этот короткий, властный жест не оставлял пространства для споров. Суета моментально прекратилась. Все слуги, включая мисс Джейн, спешно, едва ли не на цыпочках, удалились, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Грозный отец и его крошечный сын остались наедине в удушливой тишине перегретой комнаты.

— Папенька! — радостно закричал Илья.

Мальчик сорвался с места и побежал навстречу отцу, но в последний момент, словно натолкнувшись на невидимую стену, робко остановился в нескольких шагах от огромного государственного мундира. Насупившись, он заглянул снизу вверх в ледяные глаза императора: — Вы пришли проводить меня?

Суровый взгляд, застывший на лице государя, едва заметно смягчился, но улыбка так и не посмела возникнуть. Император сам подошел к сыну и тяжело, с сухим хрустом портупей, присел перед ним на корточки. Его огромная, мозолистая от кавалерийских поводий ладонь легла на хрупкое плечо Илюши, а пальцы аккуратно, с несвойственной этому солдату нежностью, поправили шелковый воротник синего спенсера.

— Сынок, — начал Николай твердым, глубоким голосом, в котором сквозь привычный металл едва заметно мелькала редкая отцовская ласка. — Я отправляю тебя не отдыхать. Я отправляю тебя окрепнуть на юге. Возвращайся сильнее, Илья. Нашей стране нужны сильные защитники.

После этих слов он быстрым, почти судорожным движением взял личико сына в свои гигантские ладони, крепко поцеловал в лоб и стремительно поднялся. Николай ушел, не оборачиваясь, оставив мальчика в звенящей тишине каминного тепла. Лишь секунду спустя комната опять наполнилась шорохом юбок и вздохами людей — слуги с облегчением вернулись к прерванным сборам.

Илья так и остался стоять посреди комнаты. Он медленно, словно боясь спугнуть ощущение, прижал маленькую ладошку ко лбу — туда, где до сих пор горел горячий след от быстрого отцовского поцелуя. Когда мисс Джейн поспешно подошла к нему, поправляя на ходу сбившийся чепец, мальчик поднял на неё бледное личико и тихо, почти виновато произнес:

- Мисс Джейн… Папенька сердится? Мне очень жарко.

Няня лишь жалостливо вздохнула, аккуратно вытирая платком выступившую на его виске каплю пота и крепче сжала его маленькие плечи.

- Ну что Вы, Ваше высочество, - мягко ответила няня. – Государь просто беспокоится о Вашем здравии. Ему недосуг улыбаться, у него великие государственные дела.

Но она не успела договорить. Тяжёлая дубовая дверь вновь распахнулась, и в комнату вошёл личный дядька мальчика – матрос Григорий. Одетый в плотную походную шинель, он казался настоящим великаном на фоне суетящихся лакеев. Тем не менее, его усатое лицо озаряла лишь мягкая улыбка. От его сукна пахло уличной питерской прохладой, которая мгновенно разрезала душный, эвкалиптовый запах детской.

- Мисс Джейн, - глухим, басовитым голосом произнес матрос, - лошади поданы. Всё готово к отправке.

Григорий спокойно дождался, пока няня накинет на мальчика дорожную пелерину, а затем подошёл и с удивительной для такого великана нежностью поднял четырёхлетнего великого князя на руки. Тот привычно прижался щекой к жёсткому, пахнущему табаком сукну армейской шинели. Малыш на этих жёстких, видавших многое руках, утопал и терялся, но чувствовал себя в абсолютной безопасности. Пока они шли по бесконечным дворцовым коридорам, их повсюду встречали солдаты императорского полка, выстроившиеся в живую стену до самих лошадей.

На улице их обдал прохладный утренний ветерок. Малыш тут же зашёлся в сухом, надсадном кашле и крепче сжал жёсткий воротник матроса Григорий в ответ аккуратно укрыл его широким краем своей тёплой шинели.

Посреди улицы стоял огромный, грозный дормез. Покрытый тёмно-синим лаком кузов отблескивал на тусклом солнечном свете, а на его дверцах горели цветные государственные гербы. Шестёрка массивных, породистых лошадей, запряжённых в экипаж, который вёл царский кучер, шумно фыркали и были готовы трогаться. Четвёрка деревянных колёс, обтянутых толстым слоем кожи, держала на себе исполинский кузов размером с небольшую комнату. На запятках кареты, держась за ремни, застыли двое вооружённых жандармов, а вокруг гарцевало еще с десяток всадников, сопровождающих карету.

- Это нам? – спросил Илья, указывая своим пальчиком на этот огромный экипаж.

- Да, Ваше высочество, - мягко улыбнулся Григорий, подходя к карете и открывая её тяжёлую, дубовую дверь, - всё для Вашего удобства и здравия.

Помимо матроса с мальчиком на руках, внутрь зашла ещё мисс Джейн и личный врач мальчика – полный, низенький старик по имени Карл Иванович Флинт. Он тяжело вздохнул, поднимаясь по откидной каретной подножке, и по салону тут же разнёсся резкий запах кислой аптечной ромашки, которой он вечно пытался перекрыть запах пота.

Сам салон представлял из себя полноценную жилую комнату с двумя широкими, мягкими диванами, обитыми темно-синим бархатом, небольшим дубовым круглым столиком между ними и встроенным в стену комодом с блестящими бронзовыми ручками. Стены были обшиты красным сукном, а в изголовье дивана, где должен был спать ребёнок – мягким бархатом, защищающим от случайных ударов при движении. Между диванами располагалось широкое, двустворчатое окно с тяжёлыми, фиолетовыми шторами, а по бокам от него в серебряных лапах застыли хрустальные подсвечники.

Лакей снаружи с тяжёлым грохотом захлопнул дубовую дверь и с лязгом закинул железную подножку внутрь пазов. Царский кучер коротко, пронзительно свистнул, взмахнул кнутом, и шестёрка лошадей навалилась всем весом на кожаные постромки.

Исполинский экипаж плавно качнулся вперёд на своих кожаных рессорах. По толстым, брусчатым стёклам окон прошла едва заметная дрожь. Послышался гул десятков подкованных копыт – это жандармы пустились сопровождать карету, выстраиваясь плотным кольцом по обе стороны. Стены Зимнего дворца качнулись и поплыли назад.

Старый Карл Иванович Флинт, кряхтя и ворча после подъёма, поудобнее устроился на мягком бархатном диване напротив мальчика. Доктор достал большой шёлковый плат, шумно высморкался и неодобрительно посмотрел на Григория, который всё ещё бережно держал четырёхлетнего Великого князя на руках.

Илья сидел на коленях матроса, упрямо выпрямив худенькую спину. Его глаза уже слипались от усталости, маленькое тельце обмякло в синем спенсере, но он изо всех сил тёр кулачками веки, отчаянно борясь со сном и монотонной качкой. — Ваше высочество, — тихо, басовито проворчал Григорий, насупив свои густые усатые брови. — Извольте прилечь на подушки. Или ко мне прижмитесь, подремлите, сынок. Дорога до Москвы долгая будет, незачем силы тратить.

Мальчик испуганно вскинул бледное личико, насупился и капризно, из последних сил пытаясь подражать отцовской строгости, топнул сафьяновым сапожком по ковру: — Нельзя! Мне нельзя спать на виду у министров! И обниматься нельзя! Папенька увидит — рассердится! Князья Романовы обязаны стоять прямо!

Мисс Джейн жалостливо вздохнула, перекладывая подушку и переглядываясь с гвардейцем. А доктор Флинт лишь сурово хмыкнул, пряча платок в карман сюртука и поправляя очки: — Золотые слова, Ваше высочество. Этикет-с. Члены правящего дома обязаны держать осанку перед подданными, даже в малых летах.

— Да какие тут министры, Карл Иванович, помилуйте, — добродушно отмахнулся Григорий, наплевав на ворчание немца и сословный протокол. Великан просто подался вперёд, надежнее перехватил лёгкого, точно пушинка, мальчика и крепко прижал к своей широкой гвардейской груди, пахнущей походным сукном и махоркой. — Нету тут никаких министров, Илюша. Только я, доктор да мисс Джейн. А окна шторами закрыты наглухо. Спите, Ваше высочество. Папенька не узнает.

Илья попытался было слабо упереться ладошками в жёсткую шинель дядьки, сердито сопя носом, но тепло матроса и мерный, баюкающий стук копыт за окном быстро взяли своё. Мальчик обмяк, спрятал бледное личико в складках сукна, крепко обнял великана ручкой за бок.

На секунду он приоткрыл один глаз, бледным пальчиком чуть отодвинул тяжёлую фиолетовую штору и посмотрел наружу. Там, за двойным зеркальным стеклом, сквозь густой питерский туман уплывали назад серые каменные столбы городской заставы. Промелькнул и исчез первый полосатый верстовой столб. Петербург остался позади.

Илья закрыл глаза. Под тиканье каретных часов и далёкий свист конвойных казаков Великий князь наконец-то погрузился в глубокий, тяжёлый сон, прерывисто и тихо дыша на груди у старого матроса. Дормез уносил его в путь.

Глава 8

Первые дни поездка проходила без происшествий. Небольшой дождь и влажность вскоре вновь сменились жарой. Но внутри царского дормеза, плавно катившегося к Москве, душно было постоянно. Мисс Джейн и Карл Иванович лично следили за тем, чтобы окна были наглухо закрыты, не пропуская дорожную сырость и пыль, которые могли задеть здоровье ребёнка. Плотные фиолетовые шторы тоже были закрыты, чтобы солнце не попадало внутрь. Илья протестовал и капризничал, пытался сдёрнуть тяжёлую ткань, но раз за разом его успокаивали. В конце концов он смирился.

Ему было невыносимо скучно. За окном был целый мир. Его излюбленный, манящий мир. Огромные дубравы, где за стволами вековых деревьев мелькали тени лесных обитателей, и из недр которых доносились разнообразные звуки – от пения птиц до далёкого, глухого рёва потревоженного лося. Бескрайние зелёные поля, заросшие высокой травой, густым кустарником, иногда – наливающейся рожью или сизым льном. Но он был заперт в маленькой, тесной комнате на колёсах, которая мягко покачивалась, убаюкивая августейшего мальчика, заставляя его засыпать. В промежутках между сном, проходившим в своеобразном гнезде из мягких подушек, лебяжьих пуховиков и бесконечных одеял, гасивших любую вибрацию рессор, Илью пытались позабавить всеми возможными способами. Мисс Джейн читала ему его любимые сказки, а иногда, когда позволяли силы, он листал книжки сам. Григорий рассказывал ему морские байки, а комод был завален разнообразными солдатиками. Но тоска не уходила.

Карл Иванович действовал с методичностью типичного немецкого медика. По жёсткому расписанию он заставлял мальчика пить горькие микстуры и травяные отвары. Вместо дорогой шагреневой кожи в салоне намертво укоренился дух эвкалипта, ромашки и лавандового масла, которым мисс Джейн отчаянно пыталась заглушить запах пыли. Раз в час доктор считал вслух частоту детского дыхания и слушал слабенькие легкие стетоскопом – незамысловатой длинной деревянной трубкой, которая в остальное время с сухим стуком перекатывалась на столе.

Каждые два-три часа бесконечного пути дормез останавливался на дорожных станциях, где за пару минут менял всех запряжённых лошадей на новых, и вновь продолжал путь. Каждую ночь они останавливались в однотипных, строгих, скучных и фанатически роскошных царских путевых дворцах. Там мальчик, да и вся его свита – изнурённые всадники конвоя, кучера, лекари и слуги – смертельно уставшие, могли забыться мёртвым сном на неподвижной, надежно прикованной к земле кровати. Маленькому Илье, конечно, отводилось лучшее место: с самым мягким пуховым матрасом, тяжёлым и тёплым одеялом, запертыми окнами и жарко истопленным камином.

Несмотря на все удобства и заботу, легочная болезнь мальчика обострилась. Въедливая дорожная пыль всё-таки пробивалась сквозь наглухо закрытые окна, оседала на бархате обивки и забивала дыхание, вызывая у Ильи разрывающие грудь приступы кашля. От постоянной, удушливой духоты у него сильно болела голова, а делать каждый новый вдох давалось с огромным трудом. На третий день пути дормез из-за этого сорвался в экстренную остановку посреди глухого перегона: перепуганные взрослые бросились тормозить кучера, потому что августейший ребёнок внезапно начал задыхаться в приступе кашля и забрызгал белоснежные простыни кровавой мокротой. Карл Иванович тогда чуть не зарезал малыша своим ланцетом, но, к счастью, ближе к вечеру удушливый кашель перестал разрывать грудь ребёнка, и он обессиленно склонил голову на колени мисс Джейн и уснул мертвым сном, избежав убийственного кровопускания.

Спустя неделю такого изнуряющего пути дормез подъехал к стенам второй русской столицы – Москвы. За несколько вёрст до города конвой проехал мимо восстанавливаемого Петровского путевого дворца, а вдали над горизонтом виднелся целый лес из золотых куполов и колоколен. Всё это по периметру опоясывала высокая земляная насыпь с глубоким рвом, уже покрывавшаяся увядающей бурой травой.

Подъезжая к въезду, заранее расчищенному от местных и купеческих карет и лошадей, дормез проходил через величественные Триумфальные ворота – великолепную тёмно-белую арку, на которой возвышалась шестёрка гордых, чёрных коней, а по бокам, подпираемые колоннами, наострив копья, стояло два античных воина, у которых, застывая в поклоне, отдавали честь жандармы.

Миновав заставу, царский конвой выехал сначала на Тверскую-Ямскую, а затем и на Тверскую улицу. Скрип колёс и стук копыт звонко раздавался на булыжной мостовой, проезжая вдоль классических трёхэтажных особняков, выкрашенных в нежно-жёлтые и голубые тона. Из-за заборов дворянских усадеб выглядывали яблоневые сады, прохожие – чиновники в шинелях, купцы в долгополых кафтанах, барыни в капорах – останавливались и крестились перед каретой с императорскими гербами.

Проехав мимо дома генерал-губернатора, дормез свернул к Охотному ряду. Запах осенней листвы и топлёных печей сменялся на запах сена, дичи и кожи, а воздух был наполнен криками торговцев и колокольным церковным звоном. Спустя время карета уткнулась в мощные стены из красно-белого кирпича с боевыми зубцами, и прошёл через Воскресенские ворота. Едва миновав их, оставив позади крошечную, ярко горевшую огнями лампад Иверскую часовню, перед глазами распахнулся величественный, почти бескрайний простор Красной площади.

Слева, вдоль Лобного места, тянулись монументальные, украшенные строгими колоннадами Верхние торговые ряды, а прямо по курсу, точно сказочное видение из старинной рукописи, вырастал пестрый силуэт Покровского собора с его причудливыми, разноцветными маковками. Справа же, заслоняя сентябрьское солнце, вздымалась мощная кремлевская стена. Тяжелые колеса дормеза гулко загрохотали под аркой Спасской башни. Конвой въезжал под строгий, размеренный бой главных часов первопрестольной, и по старинному обычаю все сопровождающие офицеры синхронно обнажили головы.

Внутри Кремля суета торгового города мгновенно стихла, сменившись торжественной тишиной, нарушаемой лишь звоном извозчиков и далеким пением монастырских хоров. Карета выехала на просторную Ивановскую площадь, где над головами путешественников замерла гигантская белая свеча колокольни Ивана Великого, чья золотая глава ослепительно сверкала в лучах полуденного солнца.

На самом краю площади, по соседству с древними стенами Чудова монастыря, дормез наконец замедлил ход и остановился. Малый Николаевский дворец встретил августейшего гостя изящной полукруглой ротондой палевого цвета и безукоризненной парадной выправкой. Лакеи снаружи с готовностью откинули лакированную дверь кареты. В душный, пропахший ромашкой салон тут же ворвался гул парадной толпы. Вокруг крыльца живой, напыщенной стеной выстроилась вся московская знать. Важные генералы в золотых эполетах, разодетые в шёлк графини, заискивающие чиновники – все они фальшиво улыбались, бесцеремонно заглядывая внутрь экипажа, лишь бы выслужиться перед Зимним дворцом.

Посреди этого золочёного великолепия, опираясь на эфес парадной шпаги, стоял сам московский генерал-губернатор, старый князь Дмитрий Владимирович Голицын. Седой, с выбритым до гладкости лицом и в расшитом золотом мундире, на котором не было свободного места от орденских звёзд. Едва Григорий, тяжело стуча сапогами по паркету, внёс бледного мальчика под своды ротонды, Голицын сделал шаг вперёд и заговорил громовым, скрипучим голосом:

- Приветствуем Ваше Императорское Высочество в Первопрестольной! Москва ликует, видя здравие сына нашего государя! Извольте откушать хлеб-соль, поднесённый московским дворянством!

Илья Николаевич, съежившийся на руках Григория, лишь нахмурился и напрягся. Он бесконечно устал после поездки, у него горела грудь при каждом вдохе, и он просто хотел в тёплые покои без всяких придворных обычаев. Поэтому вместо того, чтобы благосклонно, по-царски, кивнуть, как его учили во дворце, мальчик вдруг всхлипнул, зажмурился и со всей силы толкнул серебряное блюдо маленькими ладошками.

Тяжелый каравай с глухим стуком покатился по ковру, а соль рассыпалась по начищенной брусчатке и прямо на ноги генерал-губернатора.

- Уберите! Не надо... я домой хочу, к ма́ма! – отчаянно, по-детски заплакал мальчик, вспомнив про разлуку с матерью и пряча своё лицо в матросской груди. Он не был злым, он не хотел никого унизить, но он готов был обменять все сокровища Зимнего дворца на тихую спальню и заботу материнских рук.

Толпа мгновенно оцепенела. Расшитый золотом Охотный ряд, казалось, перестал дышать. Графини с ужасом прижали платки к губам, генералы ошеломлённо переглянулись, а у чиновников перекосило фальшивые улыбки. Опрокинутая соль и выброшенный хлеб от лица царской крови – на глазах у московской знати произошёл неслыханный скандал.

Рука старого князя Голицына на эфесе шпаги мелко задрожала. Седое, выбритое до синевы лицо генерал-губернатора пошло пунцовыми пятнами. Он стоял, глядя на рассыпанную соль, и в его глазах читалась растерянность старого солдата, который оказался совершенно беспомощен перед детскими слезами и крушением строжайшего придворного церемониала.

Реакция свиты снаружи казалась безупречной и ледяной. Мисс Джейн шагнула вперёд, скрывая застывшую публику своей юбкой, и произнесла громко и твёрдо:

- Его Императорское Высочество переутомился в пути. Извольте простить.

Но внутри у англичанки все оборвалось. Григорий почувствовал, как рука мисс Джейн, коснувшаяся его плеча, была холодной как лед. Матрос развернулся и быстрыми, размашистыми шагами понес Илью в глубь Малого Николаевского дворца.

Они шли по широкому коридору мимо всех роскошных помещений, гостиных и спален. Каждый шаг по нему давался воспитателям с невыносимым трудом. Они до безумия любили этого уставшего и хрупкого мальчика, но также прекрасно понимали, что дворцовый этикет требует сделать за такой скандал. Рядом, молча и сурово, в такт Григорию молча шёл Голицын, а позади, едва поспевая за ними, шагал Флинт, что-то бормоча про изнеженное воспитание и императорский гнев.

Спустившись в тёмный, суровый коридор, перед ними застыла толстая деревянная дверь с разинутой замочной скважиной. Голицын спокойно, с едва видимой дрожью в пальцах отворил дверь, и они спустились в темноту. В подвале не было ни окон, ни мебели – только старый, холодный матрас и тонкое покрывало в самом дальнем углу. Свет сюда попадал только через открытую настежь дверь, а если она была закрыта, в комнате царил мрак.

Посадив рыдающего навзрыд мальчика на матрас, мисс Джейн присела перед ним на колени им взяла за мелко дрожащие плечи. Лицо её было жалостливо перекошено, а к горлу подступил непробиваемый ком.

- Илья, Вы совершили страшный грех. Вы обидели людей, ждавших Вас и подготовивших для Вас гостинцы. Вы грубо отвергли их и испачкали парадный ковёр. Вы опозорили благороднейшую из кровей и нашего государя. За это мне приходится Вас наказывать.

Голос её звучал твёрдо и строго, но очень тихо. Она хотела обнять этого мальчика, укрыть его пледом, одарить теплотой и заботой, но не могла. Придворный этикет был жесток даже к детям. Особенно к детям.

Быстро вскочив на слегка шатающиеся ноги, она почти выбежала из подвала, смахивая всё-таки хлынувшие из глаз слёзы. Григорий вышел следом, жалостливо вздыхая и утирая нос рукавом шинели. Флинт с ехидной ухмылкой поскакал за ними, торжествуя от справедливости и строгости, а князь Голицын ещё несколько секунд укоризненно смотрел на маленького великого князя, чей плач начал потихоньку сменяться на кашель, и хлопнул тяжёлой дубовой дверью. За громким ударом последовал звук поворачивающегося в замке ключа. Мальчик понял, что за обычную усталость его оставили одного, голодного и больного, в тёмном и холодном подвале.

Поднявшись в гостиную и увидев уже успокоившуюся мисс Джейн, которая пыталась сама не опозориться перед лакеями и знатью, Голицын строго посмотрел ей в глаза, целясь прямо в душу. Пальцы его уже не дрожали, а ключ отдавал холодом под мундиром:

- Если Николай Павлович узнает, какой позор сегодня произошёл на глазах у всего дворянства… подвалом Его Высочество уже не отделается. Да и вы, сударыня, полетите обратно в Англию без пенсиона и чести. Извольте держать мальчишку в строгости. Нам нужны защитники, а не бабьи капризы.

После он ушёл, оставив Григория и мисс Джейн одних в звенящей тишине. Карл Иванович последовал за ним, всё ещё рассуждая сам с собой про правильное воспитание и дисциплину.

Когда шаги вельмож утихли, англичанка обессиленно прислонилась лбом к холодной стене, и её плечи судорожно задрожали. У дверей остались только они двое.

— За что вы его так, мисс Джейн? — глухо, с затаённой мужицкой обидой пробасил матрос, не глядя на няню. — Малец ведь из сил выбился в этой каретной духоте. Кровью харкает, а они со своим караваем лезут… Разве ж можно дитя четырёх лет во мрак бросать?

— Вы ничего не понимаете, Григорий! — испуганным, срывающимся шёпотом огрызнулась англичанка, прижимая платок к губам. — Если бы я не наказала его сама, здесь и сейчас, по первому питерскому разряду… Голицын сегодня же отписал бы государю в Зимний дворец! Вы знаете, что Николай Павлович делает за бунт против церемониала? Илью отняли бы у нас в тот же день! Отдали бы суровым военным менторам, в ледяные казармы, на плац и бесконечную шагистику! Его лёгкие… он бы и месяца там не протянул! Я спасаю его! Он должен научиться молчать и терпеть, как подобает Романовым!

Матрос долго молчал, слушая, как из подвальной лестницы доносится далёкий, едва слышный детский хныч. Наконец он тяжело вздохнул, поправил воротник своей походной шинели и тихо, с глубокой жизненной мудростью произнёс:

— Ох, мисс Джейн… Романовым, может, оно и подобает. Да только пущай бы лучше он кричал да капризничал. Капризный ребёнок — он ведь живой ребёнок, в нём кровь играет, злость есть, жить хочет пацан. А вот такой, как они требуют — тихий, забитый да по струнке наказанный… это ведь мёртвый ребёнок, мисс Джейн. Из таких только призраков во дворцах растить. Не выживет он у вас, ежели мы из него душу плацем вышибем.

Англичанка ничего не ответила, лишь судорожно всхлипнула, закрыв лицо руками.

Мальчик же в это время отчаянно протестовал. Он бился кулачками в тяжёлую дубовую дверь, громко и горько плакал, кричал и звал на помощь. Но всё было безрезультатно. Он искренне думал, что его просто отнесут в тёплую постель, дадут наконец-то поесть и спокойно поспать. Но придворный церемониал оказался для взрослых куда важнее человеческой жалости.

Спустя час мальчик наконец успокоился. У него полностью кончились силы. Он едва дошёл до своего холодного матраса, завернулся в тонкое покрывало, и, сжавшись в крошечный комок, прижался спиной к каменной стене, тихо плача в колени. Ему было холодно. У него нестерпимо болела грудь при каждом вздохе. Он отчаянно хотел домой, к маме, к верному Григорию и даже к доброй мисс Джейн. Он ведь видел её прощальный взгляд, видел, что няня вовсе не хочет его запирать, и совершенно не понимал, почему он всё равно оказался в этой сырой темнице.

Ближе к ночи мальчик услышал тяжёлые шаги на каменной лестнице. Он тут же, напрочь позабыв про усталость, вскочил, подбежал к выходу и жалобно, тихим и хриплым голосом воззвал в замочную скважину: — Выпустите меня... Пожалуйста. Я есть хочу. Мне очень холодно.

Но ему ничего не ответили. Кто бы это ни был, он явно не собирался открывать замок. Спустя пару минут мальчик лишь услышал глухой звук удаляющихся от кованой двери шагов и окончательно понял, что его оставили одного во мраке до самого утра.

Глава 9

Проснулся мальчик от неконтролируемой дрожи в теле.

За ночь он буквально окоченел. Пальцы не сгибались до конца, по коже непрерывно бежали холодные мурашки, а маленькое тело было настолько изнурено бесконечной поездкой, обострившейся болезнью и жестоким наказанием, что теперь попросту отказывалось слушаться. В животе у него что-то громко урчало, напоминая о том, что он ничего не ел со вчерашнего утра. Горло ужасно саднило, засохло и отчаянно требовало хоть каплю влаги, а спустя минуту после пробуждения мальчик зашёлся в ужасном, но неслышном приступе кашля, после которого загорелась грудь.

Через время он вновь услышал шаги по лестнице. На этот раз несколько пар ног спускались к его мрачной и холодной темнице. Два голоса – громовой и властный, хриплый и уродливый, о чём-то живо переговаривались. То ли про сменных лошадей экипажа, то ли про пользу армейской дисциплины.

Илья услышал знакомый звук поворачивающегося ключа в замке. Через мгновение тяжёлая дубовая дверь лениво отъехала от стены, впуская внутрь тусклый свет подсвечников, от которого у мальчика тут же болезненно зарезало глаза. На пороге стояла мощная фигура Григория, рядом стояла мисс Джейн, а позади виднелась высокая, затянутая в мундир фигура князя Голицына и доктора Флинта.

В два шага подойдя к сырому подвальную матрасу, старый матрос, тяжело, сокрушённо вздохнул. Ему невыносимо было лицезреть такого маленького, измученного и замерзшего ребёнка. Илья встретил своего любимого дядьку тихим, хриплым кашлем – на полноценный приступ у него совсем не осталось сил.

Аккуратно взяв мальчика на руки, будто что-то хрустальное и бесценное, Григорий прижал его к своей широкой груди и укутал в край своей плотной, тёплой шинели. Мальчик едва слышно застонал и полностью обмяк в его руках. Он не плакал, не капризничал, не упрекал. Он безучастно смотрел сначала на жалостливое лицо матроса, после на виноватый взгляд его любимой няни, и даже на безучастное выражение Голицына. Ему было всё равно.

Доктор Флинт, который по долгу службы был обязан тратить все силы на то, чтобы оберегать мальчика от любого приступа его смертельной болезни, казалось, был на седьмом небе от счастья. Его свиное лицо было украшено широченной, самодовольной улыбкой, а от запаха его ромашки у мальчика закружилась голова.

- Ну-кась, мисс Джейн, посмотрите на это! – радостно воскликнул доктор, прикладывая пухлую руку к детскому лобику. – Дисциплина-с! Его Высочество теперь не скандалит и не орёт! Вот она, сила армейской дисциплины! Был бы он чуть старше, так сам Бог велел бы хорошенько выпороть его розгами за вчерашний позор!

Голос его резко прервался на полуслове, когда он столкнулся с тяжёлым, угрожающим взглядом Григория, который всем телом развернулся и укрыл ребёнка от коротких рук доктора. Флинт испуганно осёкся, поспешно отступив на шаг и застёгивая нижнюю пуговицу своей шинели.

Князь Голицын, сам фанат жёсткого воспитания, противник нежной мисс Джейн, которой вчера вечером пытался доказать, что если у августейшего ребёнка случаются такие «приступы слабости», это признак дурного воспитания. Однако сейчас он сам окинул Карла Ивановича укоризненным взглядом и твёрдым голосом высказал:

- Доктор Флинт, позвольте Вам напомнить, что Вы – лекарь, приставленный к великому князю. Я понимаю вашу любовь к дисциплине, - князь невольно поправил брякающие на его мундире ордена, - но Ваш государственный и священный долг – обеспечивать здоровье царского сына. Ваше искреннее желание выпороть заболевшего ребёнка я могу счесть как плохое выполнение поставленных государем обязательств и доложить об этом напрямую в Зимний дворец.

Флинт похолодел. От его улыбки не осталось и следа. В руках он перебирал кружевной носовой платочек, а победное выражение лица сменилось животным страхом.

- Что Вы, Ваше Сиятельство… Я совсем не собирался пороть Его Высочество! Вы неправильно меня поняли…

- Вот и отлично, что я Вас неправильно понял, - прервал его трусливый лепет Голицын. – Тогда идите и лечите своего пациента.

После этих слов князь резко развернулся и пошёл к выходу из дворца – подготавливать конвойный экипаж перед скорой отправкой великого князя в дальнейший путь.

Следующий час был заполнен сборами в долгую дорогу. Мальчика отнесли на второй этаж, в протопленные покои, переодели и дали отогреться. Доктор Флинт перестал рассказывать про прелести армейской школы и молча лечил ребёнка. Он слушал дыхание, считал пульс, давал какие-то микстуры и растирал грудь малыша согревающими мазями, а после поставил горчичники.

Покормив его хлебом, куском мяса и картошки, его вновь взяли на руки и отнесли в дормез. Отправляли его тоже церемониально, нона этот раз мальчик сделал всё идеально, но абсолютно безучастно.

Тяжёлый дормез покинул Кремль сразу после церемонии. Лакей на ходу закинул железную подножку, кучер свистнул, и шестёрка свежих лошадей увлекла громоздкий кузов прочь из Первопрестольной.

Весь следующий перегон Илья провёл в глухом, безразличном беспамятстве. Его утомлённые лёгкие со свистом ловили спёртый, прогретый воздух запертого салона, а горькие капли Флинта окончательно погрузили мальчика в тупую апатию. Он безучастно лежал в своём гнезде из пуховых перин, не притрагиваясь к игрушкам.

Дорога под колёсами портилась с каждой верстой. Николаевское шоссе растаяло в тумане, теперь карету немилосердно швыряло на глубоких колеях грунтового Тульского тракта. Хрустальные подсвечники на стенах звенели без умолку, а за окнами сквозь плотные фиолетовые шторы монотонно проносилась увядающая сентябрьская природа, до которой больному князю не было никакого дела.

Спасение пришло лишь на исходе вторых суток изнуряющего пути, когда каретный поезд наконец пересёк границу Тульской губернии. Город встречал императорский дормез задолго до того, как впереди показались полосатые столбы городской заставы. В небе стоял вечный, густой смог, сквозь закрытые окна проникал запах гари, палёного железа и оружейного масла. В самом городе стоял гулкий звук молотов Императорского оружейного завода.

По бокам от экипажа были не дворянские усадьбы и яблоневые сады, а бесконечные ряды крепких, приземистых деревянных и каменных изб-мастерских местных казённых оружейников. Из окон каждого второго дома летели искры, вился дымок, и слышался стук маленьких наковален — туляки ковали стволы и замки прямо на дому. По улочкам вместо московских чиновников и барынь в капорах прогуливались совершенно другие люди. Это были крепкие, широкоплечие тульские мастера-оружейники в промасленных кожаных фартуках, с закопчёнными лицами и сильными мозолистыми руками. Повсюду сновали тяжелые телеги, нагруженные полосовым железом, углем и ящиками с готовыми ружьями. Это был город-завод. В центре города стояли строгие каменные двухэтажные здания, суровый кремль из тёмно-красного кирпича и, конечно же, величественный Оружейный завод с его огромными белыми корпусами и высокими трубами.

Император Николай строго-настрого запретил всем городским губернаторам, кроме князя Голицына, устраивать какие-либо пышные парады, празднества и церемонии в честь прибытия его сына. Он хотел сберечь своего больного, исхудавшего в дороге сына, но против дворянского духа Первопрестольной противопоставить ничего не мог. Ему, конечно же, никто не скажет, что произошло на приёме в Москве.

Остановился дормез на Киевской улице, перед Губернаторским дворцом – красивым, уютным двухэтажным классическим зданием, стоявшим прямо в центре города. Тут не было дворянских толп и десятков любопытных глаз, не было красных ковров и не было караваев. Экипаж встретило два лакея, пятёрка жандармов и губернатор города – Елпидифор Антиохович Зуров. Довольно молодой мужчина, в парадном мундире, с пышными, вьющимися усами, в обычном, будничном мундире, а не в золотом парадном. Он старался выглядеть миловидно и доброжелательно, поэтому когда лакеи опустили железную подножку, и Григорий в очередной раз вынес Илью на руках, он лишь поклонился, пожал руку матросу и произнёс:

- Ваше Императорское Высочество, приветствуем Вас в нашем прекрасном городе! Не стану Вас задерживать, - Зуров отошёл в сторону, уступая дорогу и жестом предлагая проходить за ним, - покои уже готовы. Извольте следовать за мной.

В этот раз вместо подвала Илюшу понесли в покои на втором этаже – просторную комнату, истопленную до комфортной температуры, с большой кроватью, мебелью из красного дерева и невысоким потолком, чтобы ребёнок не пугался давящих размеров. Мальчика тут же устроили в своеобразное гнездо из пуховых, бархатных подушек и укрыли пледом. Рядом с ним тут же села мисс Джейн, держа мальчика за ручку. Рядом с кроватью стоял большой комод с бронзовыми ручками, отблескивавшими при свете хрустальной люстры, и миниатюрный круглый столик, к которому и подошёл Зуров.

- Ваше Высочество, мы не могли оставить Вас без подарков. Наши лучшие мастера приготовили Вам уникальные дары в надежде, что Вы благосклонно примете наши скромные труды.

Илья мгновенно напрягся. В его детской памяти ещё слишком свежо было воспоминание о том, что прошлый подарок от губернатора закончился кромешной темнотой, холодом и голодом. Мальчик невольно сжался, испуганно прижался к мисс Джейн, крепко обняв её ручками за талию, и замер в мучительном, паническом ожидании новой беды. У его няни в эту секунду буквально обливалось кровью сердце. Англичанка быстро вытерла лицо рукавом дорожного платья, обняла мальчика за дрожащие плечики и принялась незаметно, успокаивающе гладить его спину, беззвучно моля Бога, чтобы Илюша не расплакался.

Спустя несколько минут в покои бесшумно вошёл лакей. Он в два шага приблизился к кровати и бережно положил на маленький круглый столик подношения туляков. Это были два больших медовых пряника с причудливыми печатными узорами гербов, миниатюрная деревянная лошадка, от которой аппетитно пахло свежей сосной и натуральным древесным маслом, и маленькая стальная пушечка, выточенная со всем поразительным вниманием к деталям. Массивный лафет на двух железных колёсах держал на себе безупречно отполированное дуло с узорами мелких царапин и благородных потёртостей, а сзади орудия задорно болтался небольшой взводной рычажок.

Илья робко перевёл взгляд с лица губернатора на столик и несмело протянул бледную ручку, коснулся пальчиком деревянной гривы коня, а затем перевёл ладошку на холодную сталь пушечки. Он осторожно потянул за крохотный затвор — и миниатюрный пружинный механизм с весёлым, чистым щелчком взвёлся, готовый к выстрелу.

И в эту секунду страшная, ледяная маска московской апатии окончательно разлетелась в щепки. Илюша звонко, по-детски рассмеялся, крепко схватил сосновую лошадку, прижал её к синему спенсеру и посмотрел на няню сияющими глазами: — Смотри, мисс Джейн! Она совсем как живая... Она тёплая!

Его звонкий, детский голосок эхом разносился по комнате, выходя в коридор. Он смеялся, крутил в руках пушечку, бесконечно дёргая рычажок, резвился, благодарил Зурова за такой подарок. Его глазки излучали искреннюю радость, а счастливая улыбка, казалось, теперь навсегда застынет на его лице.

Но вдруг мальчик резко затих, куда-то потеряв всё своё веселье, и уставился теперь испуганными глазами на дверь. В проёме на мгновение возникло лицо местного жандарма, который услышал шум, раздающийся со второго этажа, куда только что ввезли Великого князя. Он, убедившись, что с ребёнком всё в порядке, тихо ушёл, стараясь не топать армейскими, чёрными, как смоль, сапогами.

Но малыш воспринял это по-другому. Он слишком громко кричал. Он слишком громко смеялся. Он был слишком искренен в своём ребяческом счастье маленького человека, которому подарили новую, необычную игрушку. А в Москве было то же самое – ему преподнесли каравай, но он оказался слишком честным. Настоящим. Живым. И его заточили в подвале.

Илья испугался. Настолько, что его личико раз за разом искажалось в попытке разрыдаться, а тело истошно дёргалось по большой кровати в попытке спрятаться. Растерянные лица взрослых показались ему гневными и злыми, а холодный металл ключа под мундиром губернатора виделся ему ключом от нового подвала.

Прижав лошадку и пушечку к груди, укрывшись ими как щит, он отполз в самый дальний угол кровати, зарывшись между подушками и вжавшись в крошечный комочек. Коленки в целях защиты панически бьющегося сердечка были подтянуты к груди и обхвачены крошечными ручонками.

Мисс Джейн протянула руку к ребёнку, пытаясь обнять, погладить, успокоить, но мальчик инстинктивно отполз подальше, вжавшись в себя ещё сильнее, и задрожав. Непроизвольно вылетевший из её уст беспомощный крик осознания только усугубил ситуацию, ведь он был так похож на крик разочарования.

- Ваше Высочество, что с Вами? – спросил Зуров, слегка наклонившись к полу, чтобы быть меньше.

- Со мной всё х-хорошо, - прошептал мальчик. – Простите пожалуйста. Я не хотел шуметь.

- Но Вы ничего не сделали…

- Простите! Я не хотел! – истерично, срываясь на слёзы, начал было мальчик, и тут же смертельно испугался своего крика. Огромные, полные слёз, глаза, казалось, заполнили всё его бледное личико. – Оставьте меня, пожалуйста. Простите. Я не хочу в подвал! Можно я тут подумаю о своём поведении?

В комнате повисла тяжёлая, мёртвая тишина. Зуров медленно выпрямился, и на его молодом лице с отразился неподдельный, глубокий ужас человека, который только что осознал, насколько сильно столичный этикет искалечил душу этого несчастного ребёнка. Мисс Джейн беззвучно плакала, закрыв лицо ладонями, а Григорий лишь глухо, по-медвежьи зарычал, сжимая до хруста рукоятку тесака. Взрослые молча, едва ли не на цыпочках покинули покои, чтобы не усугублять панику Великого князя.

Утром дормез покинул гостеприимную Тулу. Илья больше не плакал, но деревянную лошадку из рук не выпускал, прижимая её к себе на протяжении всего пути.

Дальнейшее путешествие по бескрайней империи превратилось в сплошное, монотонное мелькание дорожных вёрст. Оставшиеся недели пути пролетели для мальчика как в тумане. Орёл, Курск, бескрайние южные степи, пахнущие горькой полынью, — всё это слилось в одну бесконечную череду покачиваний дормеза на кожаных рессорах и стука копыт конвоя. Здоровье Ильи оставалось хрупким, но детская психика, защищаясь от пережитого кошмара, погрузила его в тихую, мирную полудрему.

На исходе третьей недели пути каретный поезд пересёк границу Харьковской губернии, и в окна ворвался совершенно иной мир. Они не стали въезжать в сам город. Их путь шёл по разбитой дороге обход, дабы не ночевать в очередной раз в губернаторских дворцах и не перегружаться дорожной суетой. На улице пусть и стояла середина сентября, а на юге этот день вышел сухим, удушливым и жарким, поэтому очередной город истощил бы изрядно потрёпанного августейшего ребёнка.

За несколько миль до прибытия карета перестала бесконечно трястись, качаясь из стороны в сторону, слово запущенный настольный маятник. Пыльная государственная дорога с глубокими колеями сменилась идеально ровным, широким шоссе, мощенным плотным серым камнем. По бокам простирались бескрайние золотые поля, где росла рожь и пшеница, а вдалеке просматривались деревянные крыши текстильных фабрик.

Проехав ещё с милю, царский дормез уткнулся прямиком в деревенские улочки. Только это не была нищая, захолустная деревушка с покосившимися, гнилыми домами, одним единственным колодцем и грязью. Она встречала карету белеными, чистыми хатами под свежими черепичными крышами, возле которых цвели мальвы и подсолнухи. По дорогам бегали ухоженные, чистые ребятишки в опрятных рубахах и кожаных сапогах, уставившись на государственные гербы экипажа. Местные мужики не падали челом в грязь при виде имперских колёс, а лишь крестились, да по пояс кланялись.

Глубже в деревне располагался рынок, на котором продавалось всё: хлеб, рыба, одежда, сапоги. Кто-то покупал самовар, кто-то спорил за цену топора. Крестьяне оплачивали не бартером железо на мясо, а реальными ассигнационными купюрами, что поразило Флинта, который ворчал что-то про распущенность, глядя в окно.

А в самом центре этой странной деревни расположилось что-то неимоверно выделяющееся. Сначала был заметен огромный парк, где росли плодовитые яблони, величественные дубы, молодые липы с мелкими, желто-зелеными листочками. Вдоль каменных дорог располагались обрезанные в разнообразные фигуры – от простых шариков до зайцев – кустарники, по которым бегали крестьянские ребятишки, повсюду стояли деревянные скамеечки, а где-то вдали журчал мраморный фонтан.

После стало виднеться самое величественное сооружение этой деревни – двухэтажный дом из ослепительно белого известняка и мрамора. Здание не давило тяжелой, душной позолотой Зимнего дворца или строгим казенным величием Кремля. Оно казалось удивительно легким, почти воздушным, словно вырастало прямо из этого залитого солнцем яблоневого сада. Оно недалеко от входа в этот зеленый парк, даже не огороженное забором. Лишь аккуратная, низенькая белая арка с двумя охранниками остерегала этот прекрасный дворец.

В который раз за этот месяц Илюша услышал звук откинутой железной подножки дормеза и скрип отворившейся двери кареты. Он ждал очередной парад, пышных дам, лживых чиновников с фальшивыми улыбками и удушливого запаха. Но вместо тульской гари или и придорожной пыли в салон хлынул аромат спелых яблок и свежескошенной травы. Встречало их всего четыре человека: два молодых невысоких лакея, стоящие по бокам от красивейшей, не смотря на возраст, дамы средних лет в иссиня-голубом, пышном платье, а также высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. На нем был парадный дворянский мундир, показывающий дань уважения имперской традиции, но без единой военной награды. Его усатое лицо было украшено зелеными, добрыми глазами, а его внушительный вид излучал уют и тепло, а не угрозу. Это и был хозяин этих земель.

- Приветствую Вас, Ваше Высочество, в харьковской губернии, в фамильном гнезде семьи Острожских! – мягким, тёплым голосом, разразившись улыбкой и глядя прямо в уставшие детские глазки, начал было мужчина. – Звать меня Вам как угодно, но для других я – Андрей Сергеевич. Надеемся, что пребывание в нашем скромном имении не станет для Вас в тягость.

Стоявшая рядом с мужем дама сделала безупречный, плавный реверанс, шурша тяжелым шелком голубого платья.

— Татьяна Николаевна, Ваше Высочество, — мягко улыбнулась она, и её голос прозвучал как тихий перезвон весенних капель. — Мы приготовили для Вас лучшую комнату на втором этаже, окна которой выходят прямо на фонтан.

Илья Николаевич, всё ещё крепко прижатый к широкой груди Григория и укутанный в походную шинель, испуганно молчал. Он переводил свой стеклянный, мертвенный взгляд с Андрея Сергеевича на его супругу. Пальчики мальчика судорожно, до белизны в ногтях, сжимали соснового коня. Он ждал подвоха. Ждал, что сейчас эти добрые лица сменятся ледяными гримасами, как у Голицына в Москве, и его снова увлекут в темноту.

В этот момент доктор Флинт, стоявший позади Григория, раздраженно нахмурился. Немецкому лекарю категорически не нравилось, что Великий князь висит на руках матроса как безжизненная тряпичная кукла, не проявляя никакой царской стати перед провинциальным дворянством. Старый медик судорожно закашлял, привлекая к себе внимание, и сердито зашептал, делая Григорию повелительные знаки руками: — Его Высочество обязан стоять прямо! Григорий, опустите ребёнка, извольте держать осанку! Церемониал требует...

Андрей Сергеевич Острожский резко обернулся на хриплый шепот лекаря. Его добрые зеленые глаза в секунду сузились, превратившись в две холодные щели. Он не повысил голоса, но его усатое лицо обдало Флинта таким леденящим, чисто дворянским презрением, что старый немец осекся на полуслове и испуганно прижал к груди свою деревянную стетоскопическую трубку.

- Церемониал, господин лекарь, остался за воротами моей усадьбы, — тихо, но с железной тяжестью в голосе отрезал Острожский, намертво заглушив Флинта. — А в моем доме на первом месте стоит здоровье гостя, а не ваши питерские уложения.

Хозяин усадьбы требовательно перевёл взгляд на матроса. Жёсткие, холодные складки у его губ мгновенно разгладились, уступая место прежнему тёплому и надёжному выражению лица.

— Григорий, извольте нести Его Высочество в дом. Мне ещё третьего дня депешей доложили о вашей верной службе, — хозяин усадьбы тепло кивнул матросу, а затем повернулся к супруге: — Татьяна, проводи наших гостей в покои. Пусть мисс Джейн переоденет Великого князя с дороги, да распорядись на кухне, чтобы немедля подали лёгкий бульон и запечённую птицу. Хватит с ребёнка казённых сухарей и аптечных микстур.

Матрос лишь коротко, с глубоким облегчением кивнул и размашистым флотским шагом понёс Илюшу по каменной дорожке вглубь цветущего яблоневого парка. Маленький Великий князь сидел неподвижно, стараясь держать осанку и всё сильнее укутываясь в тёплую матросскую шинель и испуганно прижимая к груди деревянную тульскую лошадку. Он всё ещё не верил, что этот залитый солнцем тёплый рай — настоящий. Он всё ещё ждал подвоха, засыпая от полного изнеможения на плече своего дядьки под тихий, убаюкивающий шёпот осенней листвы Харьковской губернии.

Глава 10

Проснулся мальчик от тёплого солнечного луча, издевательски щекотавшего нос. Лежал он на чём-то мягком, но надёжно упругом, совершенно не похожем ни на трясущийся в дороге дормез, ни на мозолистые руки Григория. Это была широкая пуховая кровать из роскошного, пахнущего смолой красного дерева, заваленная кипенно-белыми подушками и укрытая узорчатым цветущим одеялом.

Сама комната неуловимо напоминала ту, где он останавливался в Туле: такие же невысокие потолки, добротная мебель, чистая белая штукатурка и пушистые светлые ковры. Но здесь всё вокруг казалось живым, настоящим и почти осязаемо тёплым. В углу примостился узорчатый ларчик с детскими игрушками, у окна стоял небольшой квадратный столик с потемневшей бронзовой чернильницей, а на антресолях шкафа виднелся разный бытовой скарб — от рулонов дорогих тканей до диковинных инструментов и стопок пожелтевшей бумаги.

— Добрый день, Ваше Высочество! — резко, но мягко нарушил убаюкивающую тишину нежный женский голос. Няня мисс Джейн сидела возле кровати в глубоком синем кресле, увлечённо читая Вальтера Скотта. Вместо закладки между страниц у неё виднелась тонкая, давно засохшая веточка шотландского вереска. — Каково Ваше здравие?

Илья посмотрел на неё заспанными большими глазами. Он медленно сел, борясь с лёгким головокружением и дорожной слабостью. Мальчик уже забыл, каково это — чувствовать абсолютное спокойствие, когда ты находишься в тепле и никуда не нужно спешить. Это было почти утраченное, глубоко задвинутое за недели выматывающего тракта чувство, так сильно им любимое.

— Голова кружится, — хрипло отозвался ребёнок, поворачиваясь к окну. На улице стояло вовсе не утро. Багровый закат догорал на горизонте, окрашивая стёкла последними лучами уходящего солнца, а прохладный осенний ветерок мягко покачивал верхушки молоденьких лип, понемногу стряхивая с них золотую шубу листвы. — А мы... мы скоро выезжаем?

Последний вопрос мальчик задал с явственной, щемящей детской тревогой, которую он ещё не научился скрывать от близких.

— Нет, что Вы, Илюша! Сейчас только вечер, мы прибыли ещё до обеда. Вы проспали почти семь часов, — мисс Джейн по-матерински тепло улыбнулась и аккуратно убрала со лба мальчика наехавшую на глаза белёсую копну волос.

Мальчик едва заметно покраснел, но в ответ благодарно и устало улыбнулся. Няня помогла Великому князю подняться, и тот неуверенным, шатким шагом пошёл к лестнице, ведущей на первый этаж, чтобы пройти в трапезную. Он уже очень давно не ходил самостоятельно: в запертом салоне дормеза совершенно негде было разгуляться, а на редких почтовых станциях он успевал лишь наспех поесть, поспать и снова собраться в путь. Но сегодня, на удивление, прямая и ровная дорога по Харьковской губернии заметно сократила тягучие дорожные часы, подарив ему шанс наконец-то немного пожить обычной жизнью.

Маленький князь шёл медленно. Частично из-за непривычки, частично из-за сильной усталости, но более всего — из-за феноменального детского любопытства. Этот дом не был похож ни на огромный, парадный, подавляюще-мужественный Зимний дворец в Петербурге, ни на почти солдатский Малый Николаевский в Москве. Потолки здесь не взмывали на недосягаемую высоту, но назвать их низкими тоже было нельзя. В коридорах они оставались чистыми, белыми, с изящным узорчатым плинтусом и массивными хрустальными люстрами, а в некоторых залах были полностью обшиты благородным тёплым деревом. Внутри усадьба представляла собой причудливое смешение костяных, алых и оранжевых тонов. Голос здесь не искажался грозовым громом, а эхо почти нигде не раздавалось, намертво глушась плотными тканями.

Столовая тоже являла собой нетипичное для той эпохи помещение. Вместо холодного церемониального зала, где требовалось соблюдать строжайший придворный этикет, здешняя трапезная мало чем отличалась от уютных спален. Тот же избыток мягкой мебели, резного дерева, ковров и большой, сложенный из серого тесаного известняка камин у стены.

Встретила их сама хозяйка дома — Татьяна Николаевна Острожская. Женщина была одета в простое домашнее платье голубого шёлка и приветствовала гостей открыто, почти по-семейному: — Ваше Высочество, позвольте мне предложить Вам вместо официального ужина с тяжёлыми яствами простой вечерний чай? Вы так измучены долгой дорогой, что тревожить Вас сейчас суровым дворцовым церемониалом было бы истинным грехом против христианского милосердия.

Мисс Джейн по привычке скептически поморщилась, безмерно удивившись столь вольному, почти семейному этикету, но не успела вставить ни слова. Крошечный Илья вдруг расплылся в такой искренней, сияющей улыбке, что она, казалось, осветила всю комнату: — Спасибо, сударыня, — тихо, робким шёпотом выговорил мальчик, напрочь позабыв про все петербургские формуляры и заученные французские выражения. — Мне... мне очень хочется чаю.

Растерянной англичанке оставалось лишь улыбнуться и бережно усадить ребёнка в глубокое оранжевое кресло у камина, в мягких подушках которого тот почти полностью утонул. В глубине души няня и сама была рада наконец-то отказаться от изматывающих гостевых правил, которые донимали её не меньше, чем больного мальчика.

Трапезничал Илья за лёгким переносным кофейным столиком. Ему подали простую, но питательную пищу: наваристый куриный бульон с домашней лапшой и крошечными, высушенными из белого хлеба сухариками. А на десерт хозяйка преподнесла знаменитую коломенскую яблочную пастилу — невероятно нежную, воздушную, которую мальчик запивал ароматным чаем, густо подслащённым липовым мёдом.

Под конец ужина в коридоре послышались тяжелые, явно уставшие шаги, и в столовую вошёл Андрей Острожский. Он выглядел сильно изнуренным: на лице красовалось выражение, присущее людям, которые тратят много сил на погоню за решениями накопившихся проблем, а благородный цитрусовый запах, слегка спёртый от пота, как обычно бывает под конец долгого дня, лишь подтверждал это.

Увидев своего гостя, он лишь вежливо, нежно улыбнулся и, кивнув, с интересом спросил:

- Ваше Высочество, каково ваше здоровье? Не тягостно ли Вам в нашем скромном имении? Жалуйтесь, если Вам угодно, не льстите.

- Спасибо, сударь, - улыбнувшись, ответил мальчик, которому мисс Джейн вытирала лицо салфеткой и ставила на ноги, - у вас тепло.

- Рад слышать, что Вам комфортно. Мы старались поддерживать комфортную температуру несколько дней до вашего приезда.

- Нет, не тепло, - отрезал малыш. На его лице загуляли в попытке отыскать нужное слово заиграли отчаянные, детские морщинки, - не тепло, а…

- Уютно, Ваше Высочество? – подсказала няня.

- Да, да, уютно! Как… - мальчик вновь искал, - как на природе

- Вам уютно на природе? – поинтересовался Андрей, попивая чай из поданной ему женой кружки.

- Ну да, - улыбнулся мальчик, - там так тихо, тепло и… правильно. Тебя там никто не тронет.

- Вы наверное хотели сказать, безопасно? – вмешалась в разговор Татьяна.

- Наверное, - рассеяно ответил малыш, погружаясь вновь в свои детские размышления.

В комнате воцарилась тишина. Не тяжёлая, а скорее спокойная, подготовительная, которая бывает, когда семья собирается вместе, чтобы обсудить прошедший день.

- Таня, представляешь, - недовольно, но размеренно начал Андрей, с глухим звуком ставя пустую кружку на стол, - с фабрики пришло сообщение. Наши рубахи теперь стоят почти на 15 ассигнаций дороже, чем в прошлом году, хотя цену я не поднимал. А наш Янко – мужичек крестьянский, которого ты инженерному делу обучаешь – жалуется, что на рынках сапоги стоят три ассигнации больше, чем летом.

- А что такое ассигнации? – перебил его Илья, увлёкшись их разговором.

Острожский посмотрел на него со сдержанным удивлением, которое потом сменилось искренней, отцовской теплотой. Он улыбнулся, завил конец своих усов, прокашлялся, и сказал:

— Представь себе, Илюша, что ты пришёл на рынок и хочешь получить вон тот большой медовый пряник, что привезли нам из Тулы. Но пекарь не отдаст его просто так — он трудился, топил печь. Чтобы обмениться, люди придумали деньги. Вот, к примеру, настоящий серебряный рубль — он тяжёлый, честный, его можно переплавить в пушечку или ложку. Серебро всегда в цене. Но носить с собой мешки тяжёлого серебра взрослым тяжело. И тогда папенька твой в Петербурге, государь Николай Павлович, разрешил выпускать бумажные ассигнации — красивые билетики с печатными гербами. На них написано: «Этот билетик стоит столько же, сколько серебряный рубль».

Илья увлечённо слушал, приоткрыв рот и совсем забыв про пастилу. — И что же? — тихо спросил мальчик. — Люди верят билетикам?

— Сначала верили, — вздохнул Андрей Сергеевич, возвращая пустую кружку на столик. — Но питерские министры напечатали этих бумажных билетиков слишком много. Столько серебра в казну положить не успели. И теперь пекари на рынках ворчат. Они видят, что бумаги вокруг много, а настоящего серебра за ней мало. И говорят: «Раньше я отдавал пряник за один бумажный рубль, а теперь билетики подешевели, и я требую за него целых четыре бумажки!» Вот и получается, Илюша, что пряники дорожают, а ассигнации падают. Бумажка перестаёт быть честной.

Мисс Джейн, до этого сидевшая неподвижно со своей книгой, скептически приподняла брови и изумлённо покачала головой: — Помилуйте, Андрей Сергеевич! Вы учите четырёхлетнего члена правящего дома законам коммерции и рынка? В Санкт-Петербурге Великих князей в эти лета учат лишь французскому уставу, экзерцициям да умению правильно держать спину на парадах.

— В том-то и беда Санкт-Петербурга, мисс Джейн, — сухо, с весомой жёсткостью в голосе отрезал Острожский, поворачиваясь к няне. Наступает новый век — век машин, пара и больших капиталов. Если Романовы в грядущие годы не научатся считать деньги и понимать нужды заводов, никакие штыки и парады не уберегут импери. Илье Николаевичу это знание куда нужнее французских формуляров.

Едва фабрикант договорил, как тяжёлые двери столовой с весёлым шумом распахнулись настежь. В трапезную, переговариваясь на ходу, ввалились дети Острожских, только что вернувшиеся от городского учителя. Десятилетний Николай — бодрый, вихрастый мальчишка, у которого из кармана куртки торчала какая-то блестящая латунная шестерёнка, и его старшая сестра, восемнадцатилетняя Анна — строгая, статная девушка-математик, бережно прижимавшая к груди толстую тетрадь с чертежами и неевклидовыми расчётами.

Увидев маленького гостя, утопающего в глубоком охристом кресле, они синхронно замерли. Илья испуганно моргнул, вспомнив питерские уроки. Поборов слабость, он несмело сполз с кресла, выпрямил спинку, чинно опустил голову и тихо, как учили в Зимнем дворце, произнёс, обращаясь к Анне:

— Добрый вечер, сударыня.

Анна Николаевна мягко, искренне улыбнулась и сделала безупречный, плавный реверанс, напрочь лишая сцену столичного официоза. А вот Коля, согласно имперскому табелю, обязан был вытянуться во фрунт перед особой царской крови. Мальчишка смешно округлил глаза и замер по стойке «смирно», но в эту самую секунду та самая латунная шестерёнка с тихим звоном вывалилась из его кармана и покатилась по ковру прямо к сапожкам Илюши.

Вся субординация рухнула в долю секунды. Великий князь напрочь позабыл про строгие питерские титулы, по-детски присел на корточки и заворожённо коснулся пальчиком блестящего металла.

— А что это? — с живым, неподдельным любопытством спросил мальчик, вертя латунную шестерёнку в маленьких ладошках.

— Ваше Высочество, — робко, но увлечённо начал Коля, тоже приседая рядом, — это шестерёнка. Она нужна для того, чтобы вращаться и передавать силу другим деталям...

— Двигатель мельницы? — вдруг серьёзно предположил мальчик, поднимая на него глаза.

И сам Коля, и абсолютно все взрослые в столовой в этот момент синхронно округлили глаза от немого изумления. Стоявшая рядом мисс Джейн аж поперхнулась воздухом, а Андрей Сергеевич медленно поставил вторую опустевшую чашку с чаем, с глубоким, поражённым уважением взглянув на четырёхлетнего царского сына. Романовский мальчик, которого в глаза не подпускали к технике, с ходу раскусил назначение механизма.

— Почти, Ваше Высочество! — восторженно выдохнул Коля, окончательно растопив лёд. — Это для привода ткацких станков на нашей новой мануфактуре! Хотите, я покажу модель в нашей библиотеке?

Илья быстро, с надеждой оглянулся на няню. Мисс Джейн, всё ещё державшая в руках салфетку, строго поджала губы. Вечерний протокол требовал уложить ребёнка в постель после ужина, но, глядя на сияющие, живые глаза воспитанника, она лишь тяжело вздохнула.

— Только недолго, Николай, — тихо, со своим неизменным английским придыханием разрешила няня, поднимаясь со стула. — Его Высочеству нужен покой. И я пойду с вами.

Оставшаяся часть вечера превратилась для Ильи в удивительное путешествие, которое полностью перевернуло его представление о богатстве. Коля увлечённо вёл маленького князя по светлым, тёплым коридорам усадьбы, а мисс Джейн шла следом, шурша тяжёлыми юбками и бдительно следя, чтобы мальчики не бежали слишком быстро.

Илья во все глаза разглядывал убранство дома. Здесь не было давящей, холодной питерской позолоты Зимнего дворца, но повсюду дышало истинное, колоссальное богатство. На стенах висели дорогие заграничные картины, на полках из красного дерева красовались изящные фарфоровые статуэтки, диковинные южные украшения и целые коллекции редких уральских камней и самородков, маняще поблёскивавших в свете ламп. Старшая сестра Коли, Анна, шла чуть позади них, бережно прижимая к груди свою тетрадь с математическими расчётами и изредка мягко улыбалась, отвечая на робкие вопросы маленького князя, которого она ласково называла «Илюшей», полностью игнорируя столичный табель о рангах.

Наконец они вошли в огромную усадебную библиотеку. Высокие дубовые шкафы до самого потолка были забиты тысячами кожаных корешков. Посреди зала на большом столе как раз и стояла та самая деревянная модель мануфактуры с крошечными валами. Пока Коля увлечённо крутил колесо, показывая Илье, как латунная шестерёнка приводит в движение миниатюрные ткацкие станки, Великий князь заворожённо оглядывал бесконечные книжные полки.

К огромному изумлению мисс Джейн и доктора Флинта, который угрюмо зашёл следом и подозрительно косился на дубовые шкафы, десятилетний Коля совершенно буднично принялся сам расставлять новые книги по местам.

— Ваше Высочество, я знаю от батюшки, что ваша любимая сказка — про Синдбада-Морехода. Я хотел вам её подарить из наших запасов, да только её сейчас в усадьбе нет, — простодушно улыбнулся Николай, поправляя стопку томов на нижней полке. — Её наш Прошка взял, крестьянский мальчишка, которого матушка грамоте учит. Он читать дико любит, за ночь проглатывает. Скоро вернёт, у нас это вполне обычно, все наши мужики на фабриках грамоту учат.

Мисс Джейн на секунду застыла, удивлённо приподняв брови, а доктор Флинт сзади аж поперхнулся воздухом и судорожно сжал свою деревянную стетоскопическую трубку, беззвучно шевеля губами от такой «невиданной провинциальной ереси».

Илья замер, поражённый до глубины души. В его понимании книги были священным, недоступным сокровищем Зимнего дворца, а здесь, на Юге, ими спокойно делились с простыми крестьянскими детьми. Мисс Джейн, стоявшая чуть позади у шкафа, лишь удивленно приподняла брови, безмолвно поражаясь столь невиданной провинциальной вольности.

— Коля... — Илья робко приподнял свои огромные глаза, а его пальчики сильнее сжали сосновую тульского коня. — А можно... можно нам пойти в сад? Пожалуйста. Там так красиво догорает солнышко.

Няня приоткрыла было рот, чтобы строго напомнить о вечерней прохладе и сырости, пагубных для слабых лёгких, но Николай опередил её, весело улыбнувшись: — Пойдемте, Илюша! Мисс Джейн, мы только на одну минутку, на крыльцо! Накиньте на него пелерину.

Выйдя на просторное мраморное крыльцо, Илья заворожённо замер. Прямо за невысокой белой аркой парка, не отгороженная никакими глухими заборами, раскинулась вечерняя харьковская деревня. И это был совершенно незнакомый, манящий мир. Вдоль чистых улочек загорались первые тёплые огоньки в окнах белёных хат. Осенний воздух, очистившийся от дневного зноя, пах печным дымком, спелыми антоновскими яблоками и парным молоком.

Мальчик шёл медленно, ведомый Колей и Анной, а мисс Джейн неотступно следовала за ними, словно бдительная шёлковая тень. Сквозь резные деревянные палисады Илья видел настоящий, непарадный быт здешних людей. С полей и мануфактур возвращались крестьяне — они не выглядели изнурёнными рабами, их чистые рубахи не были порваны, а на лицах играли усталые, но спокойные улыбки. Из кузницы доносился мерный, весёлый перестук молота, у колодца со звонким смехом переговаривались молодые девки в вышиванках, а ухоженные ребятишки, завидев Колю, весело махали ему руками.

Здесь не было звенящей, параноидальной тишины столичных дворцов. Этот мир дышал жизнью, свободой и каким-то удивительным, правильным смыслом. Четырёхлетний Великий князь окончательно, всем своим израненным сердцем влюбился в это место. Он впервые почувствовал, что мир взрослых может быть не только пугающим и злым, но и вот таким — бесконечно добрым.

Но дорожные часы неумолимо таяли. Сентябрьское утро наступило слишком быстро. Сборы были стремительными — дормез уже ждал на внутреннем дворе, фыркала свежая шестёрка коней, а конвойные казаки начали трубить глухой, размеренный сбор. Пора было ехать дальше — на Крымский перевал, к Ливадии.

Стоя на белёном крыльце перед распахнутой дверью дормеза, Илья чувствовал, как внутри у него всё горит от страшной, удушающей детской обиды. Ему до безумия хотелось взорваться, упасть на эту мягкую, покрытую росой траву, зайтись в истеричном плаче, колотить кулачками по огромным колёсам кареты и кричать на весь мир: «Не хочу ехать! Оставьте меня здесь! Я хочу остаться в Харькове, учиться с Колей, смотреть на шестерёнки и книги! Я хочу, чтобы дома, в Петербурге, было точно так же уютно и тепло!». Горло сжал сухой, болезненный спазм, а к глазам подступили горячие слёзы.

Но в эту самую секунду в его голове набатом прозвучал суровый, леденящий голос отца-императора: «Князья Романовы обязаны стоять прямо перед подданными. Всегда».

И четырёхлетний мальчик совершил невозможное. Он подавил этот страшный бунт внутри себя. Его маленькое личико вмиг окаменело, превратившись в строгую фарфоровую маску. Сглотнув слёзы и упрямо вскинув подбородок, Илья Николаевич сделал глубокий, безупречный петербургский поклон семье Острожских, показывая высшую царскую благодарность.

А после — круто развернулся и со всех ног, теряя на ходу всю свою навязанную чинность, бросился бежать к стоявшему у подножки Григорию. Маленький Великий князь лежал неподвижно, из последних сил силясь сохранять чинность, но изнеможение брало своё — его тельце окончательно обмякло в надёжных руках дядьки, пока он испуганно прижимал к груди деревянную тульскую лошадку. Мальчик всё ещё не верил, что этот залитый солнцем тёплый рай — настоящий. Он всё ещё ждал подвоха, смиренно сидя на плече Григория под тихий, убаюкивающий шёпот осенней листвы Харьковской губернии.