Игры у подножия трона

Пролог. Наброски будущего

Речной порт столицы — блистательной Жирази — дышал запахами соленой воды, смолы и гниющих водорослей, смешивая их с терпким ароматом дегтя и ржавого железа. Вода, темная и маслянистая, лениво плескалась о покрытые ракушками сваи, а чайки с пронзительными криками кружили над мачтами. Антуан сидел вдали от основной суеты — на краю полуразвалившегося пирса, где доски, изъеденные временем и соленой влагой, поскрипывали каждый раз, когда он делал шаг назад, чтобы посмотреть на набросок. Сейчас же художник склонился над трехногим мольбертом с прикрепленной пачкой бумаги, его поза напоминала монаха, погруженного в молитву.

Карандаш в тонких пальцах скользил по листу с почти музыкальной плавностью, ловя изгибы парусов, изящные линии корпусов корабля, покачивающегося на волнах, как в колыбели. Он запечатлевал не просто судно — а его характер: гордую осанку трехмачтового красавца. Ветер, пропитанный ароматом рыбы и мокрого дерева, трепал длинные, ухоженные волосы уже немолодого живописца, заставляя седеющие пряди падать на лицо, но он лишь машинально отбрасывал их назад — весь мир сейчас состоял только из линий и теней, игры света на воде и тайного языка силуэтов.

На единственном пришвартованном в этой окраинной части гавани судне развевался флаг с гербом графа де Ланже — то был единорог на лазурном поле, вышитый темными нитями, поблескивающими в косых лучах заходящего солнца. Судно было необычным, даже странным: слишком массивным для обычного торговца, с широким корпусом, словно созданным для перевозки огромного числа грузов, но без пушечных портов. Последнее делало его беззащитным перед нападением. Мачты стояли голые, без парусов, на палубе не было видно обычной суеты — только несколько матросов в одинаковых серых куртках прохаживались взад и вперед.

Торговая империя де Ланже славилась своим флотом, который перевозил ежедневно по морям тысячи тюков, бочек и прочего добра. Несмотря на отсутствие вооружения, в грузном облике читалась какая-то угроза. Так, старый огромный пес всем своим видом показывает, что подходить и задирать его — дурная затея.

Грузчики сносили по сходням ящики, обернутые тканью. Они двигались, как муравьи — от корабля к одинокому складу, который замер на самой границе гавани. Это было низкое, приземистое здание из потемневшего от времени кирпича, что также придавало ему сходство с муравейником. У входа стоял человек, который, судя по его жестам, считал разгруженное и периодически что-то записывал.

Антуан машинально зарисовал сцену — ему нравилось, как двигались люди, они были словно части одного механизма. Нравилось, как их тени вытягивались в предвечернем свете, сливаясь в единый поток.

— Красиво, да… — пробормотал он себе под нос, добавляя штрихи.

Чем дольше художник наблюдал за происходящим, тем больше необычных деталей вырисовывалось перед его глазами. Грузчики вели себя не просто странно — их движения были лишены той хаотичной развязности, которая обычно царила среди докеров, с которыми он давно водил знакомство. Вместо привычных шуток, перебранок и небрежных жестов, здесь царила дисциплина.

Одежда тоже отнюдь не наводила на мысль о местных разнорабочих — хоть и поношенные, но добротные куртки из плотного сукна, крепкие кожаные пояса и одинаковые сапоги говорили о том, что это не нанятые за гроши грузчики. Капитан явно привлек к делу собственных матросов. То ли хотел сэкономить на найме, то ли груз был настолько ценным, что доверить его посторонним было нельзя.

Судя по всему, верным было второе предположение. Когда один из ящиков, чуть крупнее остальных, соскользнул с плеча молодого парня и с глухим стуком ударился о доски пирса, упаковочная ткань разорвалась, блеснул металл. Его товарищи мгновенно бросились проверять, что же случилось.

Антуан невольно прищурился, пытаясь разглядеть странный груз. Но его наблюдения прервал окрик. Человек, который до этого момента стоял в стороне, записывая количество снесенных на берег ящиков, поднял голову. Его глаза мгновенно нашли Антуана. Не говоря ни слова, он подозвал к себе жестом одного из работников — коренастого мужчину с перебитым носом, сильно выделявшегося ростом среди прочих.

Вдвоем они направились к сидевшему неподалеку художнику, пересекли разделявшее склад и старый пирс пространство и забухали сапогами по старым доскам. Верзила шел впереди, его массивные плечи слегка раскачивались, а руки, покрытые татуировками были сжаты в кулаки. За ним следовал тот самый контроллер — худощавый, с бледным, почти восковым лицом, перечеркнутым тонкой нитью поджатых губ.

— Эй, дед, — голос коренастого прозвучал неестественно громко в тишине этой части порта. Он остановился в паре шагов от напрягшегося живописца, скрестив руки на груди. Куртка распахнулась, обнажая рукоять ножа, заткнутого за пояс. — Ты чего тут забыл?

Антуан оторвался от созерцания суетящихся вокруг треснувшего ящика грузчиков. Он улыбнулся с нарочитой беззаботностью, словно не видел угрозы в их позах.

— Рисую, — ответил он, слегка приподнимая мольберт, чтобы они могли увидеть его наброски. — Корабли — отличные модели. Видите?

Но те не обращали внимания на рисунки.

— Как-то слишком внимательно ты разглядываешь наш товар, — прорычал худощавый, словно поймав Антуана действительно на чем-то незаконном.

Художник понял, что перешел какую-то невидимую грань. Теперь простых и очевидных аргументов будет недостаточно — и теперь нужно либо очень быстро придумать убедительное объяснение, либо быть готовым к худшему.

Однако прежде чем он успел что-то ответить, громила подошел совсем близко и наклонился, от него пахло чем-то кислым.

— Давай-ка покажи, что ты там нарисовал, — прошипел он.

Возражать было бессмысленно. Антуан повернул треножник, понимая, что следующее слово уже будет не за ним.

Матрос с перебитым носом выдернул из крепления пачку листков, и бумага зашуршала на ветру, словно испуганная стая птиц. Толстые пальцы перелистывали страницы с грубой силой, оставляя на тонкой бумаге грязные отпечатки.

Когда он дошел до последних рисунков, его лицо исказилось. Глаза полыхнули недобрым огоньком, отражая последние лучи заходящего солнца. Хотя, в целом, картинки выглядели безобидно: судно с трепыхающимся на ветру штандартом, сходни с цепочкой работяг, грубые черты лица контроллера — того самого, что сейчас стоял перед художником.

Бумага хрустнула, сжатая в кулаке.

— Это проблема, — прорычал здоровяк, его голос звучал неестественно жутко на фоне криков чаек и плеска воды. Он разорвал листок, обрывки подхватил порыв ветра, еще секунда — и их накрыла темная волна.

У Антуана пересохло во рту. Он оглянулся, ища поддержки, но увидел лишь, как другие грузчики прекратили работу и теперь наблюдали за происходящим. Их лица тоже выражали отнюдь не дружелюбие.

— Я... просто рисовал, — попытался оправдаться художник, сглатывая ком в горле. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я часто бываю здесь, и меня многие знают...

Эти слова просто повисли в воздухе.

— Слушай, дружище, — в голосе второго проскочила фальшивая приязнь, словно он разговаривал с глупым ребенком. — Слишком интересные у тебя тут картинки. — Пойдем-ка, поболтаем, — и он сделал приглашающий жест, но адресованный не Антуану, а своему напарнику.

Матрос положил тяжелую руку на плечо живописца. Пальцы впились в ткань куртки с такой силой, что художник почувствовал боль даже через материал.

— Расскажешь, на кого ты работаешь, — продолжил старший, но даже нарочитой дружелюбности уже не было слышно. — И кто тебе приказал обратить внимание именно на это место.

Антуан не успел ничего ответить, верзила уже толкнул его вперед, направляя к одинокому складу, который теперь казался не мирным муравейником, а скорее склепом.

Он оглянулся — мольберт, перевернувшись, погружался в мутные воды реки, деревянные ножки беспомощно торчали вверх, словно руки утопающего. Рядом плавали обрывки рисунков, бумага размокла, карандашные линии расплывались, превращая тщательно выписанные детали в бесформенные пятна. Взгляд скользнул дальше — к пузатым бортам судна, которое теперь выглядело совсем уж монстром, притаившимся у пирса. Солнце повисло на мачтах и отбрасывало зловещие блики на черной воде.

Художник сглотнул. Кажется, ситуация стала совсем уж неприятной, опаснее, чем можно было предположить. В лучшем случае повезет и он отделается испугом и парой синяков. Но внутренний голос кричал, что дело скорее всего закончится гораздо хуже.

Рабочие все так же стояли неподвижно, наблюдая за происходящим. Лица — не выражали ни капли сочувствия. Напротив — там читалась смесь подозрительности и немой ярости.

Дверь склада зияла черным прямоугольником на фоне вытертых досок. Антуан переступил порог, и последний луч заходящего солнца скользнул по его спине, словно пытаясь удержать, а затем створки захлопнулись сзади с глухим звуком, словно упала крышка гроба. Невольный пленник замер, пытаясь привыкнуть к окутавшему все вокруг мраку, но глаза различали лишь смутные очертания — все те же ящики, какие-то бочки, свертки.

«Если выберусь отсюда живым, надо будет обязательно нарисовать эту сцену», — зачем-то мелькнула в голове совсем неподходящая мысль. Но мгновение спустя, он одернул сам себя, — «Если...».

Глава 1. Дорога в столицу

Дорога, по которой они ехали в Жирази, вилась между холмов, словно змея, то взбираясь на каменистые перевалы — и ветер свистел в ушах и трепал гривы лошадей, то опускаясь в долины, где воздух был густым от запаха нагретой хвои и влажной земли. День перевалил за половину, и солнце уже готовилось окрашивать склоны в золотистые и багровые тона, длинные тени деревьев ложились поперек пути, словно черные реки.

Несмотря на то, что наступил уже первый месяц зимы, осень, казалось, и не думала уходить. Погода радовала: все последние дни были необычно теплыми, хотя ночами изредка случались заморозки.

Гийом сидел в седле своего вороного жеребца Пастушки, наслаждаясь редким ощущением покоя. Конь под ним шел ровно, его мощные мышцы плавно перекатывались под гладкой кожей, а горячее дыхание с шумом вырывалось из ноздрей.

Последние недели, прошедшие с тех пор, как он стал полновластным бароном Седьюра, были насыщены делами — бесконечные переговоры с купцами, споры о границах земель с соседями, кипы бумаг, которые, казалось, множились сами по себе. Каждый день приносил новые заботы, новые требования, новые обязательства. Но сейчас, хоть ненадолго, он мог просто ехать, чувствовать под собой тепло живого существа, вдыхать свежий ветер и не думать ни о чем. Хотя, как иногда он признавался сам себе, роль владельца баронии ему, если еще не нравилась, то, как минимум, он с ней смирился.

— Ну и где наша карета, господин барон? — Пейоль, ехавший следом на своей гнедой кобыле Шутихе, фыркнул и поправил шапку, с которой свисал помпон, похожий на перезрелую фиолетовую сливу — и где только ее раздобыл? Небось подарок от той самой вдовушки. Кобылка, не такая статная, как Пастушка, усердно перебирала копытами, будто торопясь поскорее закончить путь. — Все бароны, которых я видел, разъезжают в каретах с гербами, с позолотой, с занавесочками на окошках, а вы — как простой солдат, в седле да в пыли.

Гийом усмехнулся, поглаживая Пастушку по шее культей, венчавшей левую руку — память о жутком вечере, когда он отражал нападение убийц, ворвавшихся в покои короля. Жеребец повел ухом, словно понимая слова Пейоля, но не соглашаясь с ними.

— Во-первых, денег на карету пока нет, — ответил барон. — Во-вторых, я офицер. Мне привычнее верхом.

— Офицер! — Пейоль закатил глаза так выразительно, будто хотел, чтобы это увидели даже птицы в небе. — Да вы теперь барон, а барону положено ездить, как подобает. В карете с подушками, с форейтором впереди, с гербом на дверце...

— И с тобой на козлах, кричащим: «Дорогу барону Седьюра!» — добавил Гийом, и в его голосе прозвучала редкая для него шутливая нотка.

Пейоль же не сдавался:

— А что, неплохо бы! Я бы тогда хоть не трясся в седле, как мешок с картошкой.

— Ты бы заснул на козлах и свалился под колеса, — парировал Гийом, наблюдая, как его спутник ерзает, пытаясь устроиться поудобнее.

Пейоль задумался на секунду, потом рассмеялся:

— Верно! Однажды со мной так и случилось.

— Да ладно? — Гийом посмотрел на слугу, в его глазах мелькнул искренний интерес.

— Ну, не совсем так, — Пейоль махнул рукой, словно отмахиваясь от деталей, но тут же, видя, что хозяин ждет продолжения, оживился. — Но история похожая. Когда я еще воровал кошельки — а дело было в Лейне, — однажды устроился подручным к извозчику — думал, пока он спит, стащу что-нибудь из багажа пассажиров. А старый хрыч оказался хитрее — подложил мне в еду снотворное. Я проспал всю дорогу, проснулся уже в соседнем городке, без денег и без сапог.

Гийом покачал головой, но улыбка так и не сошла с его лица.

— И что ты сделал?

— Что сделал? — Пейоль хитро прищурился, его глаза сверкнули, будто он вновь переживал тот момент. — Украл там лошадь и уехал обратно, потом в Лейне продал ее и купил себе новые сапоги. Да еще и выпил за здоровье того извозчика — все-таки научил меня уму-разуму.

Гийом искренне рассмеялся, и его хохот разнесся по долине, смешавшись с шелестом листвы и цоканьем копыт.

— Ты неисправим, Пейоль.

— Зато весело было, — бодро ответил тот, подмигивая. — А то что за жизнь без приключений? Даже баронам они нужны.

Его хозяин не ответил, но в душе согласился. Возможно, именно такие моменты — простые, бесхитростные, наполненные живыми разговорами и смехом, — и были тем, ради чего стоило жить.

— А что же твоя, вдовушка? — вдруг спросил Гийом. — Осталась дожидаться своего симпатичного полноватого кавалера?

— Увы, капитан… — толстяк печально вздохнул. — После того случая с мэтром, она как-то не особо меня жалует. Уж, не знаю почему — вроде как я ее даже спас, — в его голосе слышалась неподдельная грусть. — В общем, не стала ходить вокруг да около, а прямо сказала, что лучше мне у нее больше не появляться, «чтобы Эдгар не подумал чего». Вот так-то.

— Ну, что ж, видно не судьба, — капитан участливо поддержал повесившего нос Пейоля.

За крутым поворотом дороги, огибающим поросший вереском холм, показалась группа всадников. Их было человек десять — крепкие, закаленные мужчины в походных плащах из грубой шерсти, все как один с оружием: у поясов болтались короткие мечи, за спинами виднелись арбалеты, а у некоторых на седлах лежали окованные железом алебарды. Они ехали плотной группой, но без строевого порядка. Это выдавало в них бывалых вояк, привыкших к опасностям, но не скованных армейской дисциплиной.

Солнце бросало косые лучи на их лица, выхватывая шрамы, загрубевшую кожу и внимательные, оценивающие взгляды. Гийом еще издалека сразу понял — перед ними точно солдаты. Это было видно по осанке, по тому, как уверенно они держались в седлах, по движениям рук, будто бы эти люди вот-вот готовились схватиться за оружие.

— Лейтенант Эстре? — один из них, высокий брюнет со шрамом, пересекающим почти всю левую скулу, прищурился, всматриваясь в капитана. Его голос звучал хрипловато, будто изрядно испорченный табачным дымом и крепким алкоголем. — Черт возьми, это и правда вы?

Гийом узнал парнишку — тот когда-то служил под его началом в пограничном гарнизоне. Тот самый солдат, что однажды вытащил своего лейтенанта из-под обрушившейся стены во время осады форта Гронд.

— Эрик, — кивнул он, слегка придерживая Пастушку, который почуствовал напряжение и насторожившего уши. — Давно не виделись. — И я теперь капитан, — добавил он после небольшой паузы, не без легкой иронии.

— Точнее, не просто капитан, а еще и самый настоящий барон! — встрял Пейоль, не упустив возможности блеснуть знанием статуса своего господина. Он даже привстал в стременах, словно стараясь выглядеть внушительнее перед бывшими сослуживцами. Толстяк тоже узнал Эрика, да и еще нескольких ребят из своей бывшей роты.

— Это правда? — удивленно приподняв бровь, старый солдат посмотрел на простенькую одежду Гийома, будто ища подтверждения в недорогом походном камзоле и простом плаще без гербовых нашивок, украшенном лишь капитанской пряжкой.

Гийом кивнул.

— Да уж, Ваша Милость... — Эрик уважительно покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то среднее между восхищением и легкой завистью. — Не виделись мы действительно уже давно, с тех пор, как вы перешли в гвардию. Он оглядел своих спутников, словно приглашая их разделить его удивление, затем продолжил: — Ну, а мы тоже уж с полгода как уволились. Теперь наемники — свободные птицы.

— И как дела у свободных птиц? — спросил Пейоль, явно заинтересованный перспективой услышать истории о приключениях.

— Не жалуемся, капрал, — узнал в слуге своего бывшего сослуживца другой встречный — коренастый мужчина с рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина. Его голос звучал глухо, как будто из бочки. — Работы хватает.

— Особенно сейчас, — добавил Эрик, понизив голос и слегка наклонившись в седле, чтобы его слова не унес ветер. — Сын герцога Ортанского собирает людей. Похоже, снова хочет устроить стычку с бароном де Марбо.

Гийом нахмурился. Он слышал об этом давнем конфликте — два соседа уже не один десяток лет воевали из-за пары урочищ и выгонов у реки, и каждый раз дело заканчивалось кровопролитием.

— Опять какие-то спорные земли?

— Да, — Эрик пожал плечами, и его плащ колыхнулся от движения. — Они их уже кучу времени не могут поделить. Но теперь, говорят, Ортанский-младший хочет решить вопрос раз и навсегда.

Пейоль свистнул:

— От больших денег — большие проблемы.

— От любых денег проблемы, Пейоль, — парировал рыжий наемник, и все рассмеялись, но смех звучал беззлобно, скорее даже с оттенком усталой мудрости людей, которые слишком часто видели, как золото и власть портят и самых разумных.

Они поговорили еще немного, обменялись новостями — кто погиб, кто женился, кто купил землю, а кто, наоборот, промотал все. Затем, попрощавшись, разъехались — наемники отправились дальше по своим делам, а Гийом и Пейоль продолжили путь в столицу.

Когда всадники скрылись из виду, оставив за собой лишь клубы пыли, Пейоль обернулся к Гийому с хитрой ухмылкой:

— Ну что, господин барон, хотите, расскажу еще одну историю?

Гийом вздохнул, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Остаток пути до Жирази обещал быть по крайней мере, не скучным.

— ...Однажды в Амразе я познакомился с монахом — толстым, как бочка, но с золотыми руками. Представьте себе этакую гору в рясе, с тройным подбородком и вечно влажными ладонями, но при этом — святее самого архиепископа, если судить по тому, как ловко он крестился каждый раз, когда разговор заходил о деньгах.

Пейоль оживился, размахивая руками так, что поводья в его пальцах натянулись, а Шутиха нервно замотала головой, будто протестуя против такой оживленной жестикуляции.

— Этот хитрец умудрялся продавать воду из монастырского источника, воняющую серой, как «святой эликсир», уверяя паломников, что она исцеляет от подагры, слепоты и даже супружеской холодности. И ведь верили! Я сам видел, как одна знатная дама отдала за бутыль этой жижи серебряное кольцо!

Гийом, словно не веря, покачал головой, но глаза его смеялись. Дорога под копытами лошадей становилась все более каменистой, солнечные блики играли на поверхности валунов, будто подмигивая Пейолю, призывая его рассказывать дальше.

— Ну, я, конечно, сразу смекнул — где надувательство, там и деньгами пахнет, даже если это всего лишь вода. Решил подружиться со святым отцом. Дня три ему помогал — носил кувшины, разливал благословенный эликсир по бутылкам, украшенным восковыми печатями, а потом…

Он сделал драматическую паузу, нарочито медленно вытирая пот со лба, хотя день был нежаркий.

Гийом вздохнул, уже предчувствуя развязку:

— Потом ты стал разбавлять и продавать на сторону...

— Да! — Пейоль торжествующе хлопнул себя по пухлому животу, отчего его шапка сдвинулась набок, и фиолетовый помпон закачался. — Но это еще не самое интересное. Через неделю ко мне приходит тот монах — весь красный, как рак, глаза вылезают из орбит, а жилет на груди расстегнут, будто сердце сейчас выпрыгнет. «Пейоль, — задыхаясь говорит, — ты знаешь, что твоя вода творит настоящие чудеса? Вчера три человека исцелились! Один хромой начал танцевать, второй прозрел, а у третьего, — тут он совсем понизил голос, — впервые за десять лет организм не подвел и что-то получилось с женщиной!»

— И? — Гийом недоверчиво посмотрел на слугу. Вдали, за спинами путников, вороны подняли шумную возню на верхушках сосен, будто тоже заинтересовались историей.

— А оказалось, — Пейоль захихикал, сдерживая смех, отчего его голос задрожал, — Что я по ошибке перепутал бочки и вливал в эту вонючую воду самогон, что местный трактирщик зачем-то привез в монастырь! Получился эдакий крепленый «святой эликсир» градусов под тридцать. Бедолаги-паломники так усердно молились, выпивая по бутылке залпом, что наутро про свою хворь и думать забывали! Хромой действительно плясал — правда, потому что не мог стоять ровно, слепой «прозрел» — но лишь до следующего похмелья, а что касается третьего чуда...

Он многозначительно поднял палец, но Гийом уже не сдерживал улыбку.

— И что же монах?

— Пожал мне руку, — Пейоль важно выпрямился в седле, изображая степенную осанку священнослужителя, — И предложил стать партнерами. «Сын мой, — вымолвил он, — это знак свыше. Господь дает нам понять, что дельце-то надо расширять».

Пейоль закатил глаза к небу, вспоминая, что было дальше.

— Только настоятель монастыря через месяц все раскрыл, когда решил лично попробовать чудодейственную воду, о которой уже пошли слухи. Старикан отхлебнул из одной из наших бутылок, покраснел как маков цвет, а потом назвал нас «исчадиями ада в рясах».

— Продолжай же, дружище, — Гийом уже не скрывал интереса.

Слуга задумался и почесал грудь:

— В тот день я узнал две вещи: что умею прыгать через двухметровую стену, и что толстые монахи бегают гораздо быстрее, чем кажется.

В этот момент Пастушка насторожил уши, его крупные ноздри дрогнули, улавливая новые незнакомые запахи. На дороге впереди, там, где тропа делала последний поворот перед долгим спуском к равнине, показалось облачко пыли — еще одна группа всадников приближалась к ним. Судя по сверкающим на солнце кирасам и хорошо знакомым алым плащам, это были королевские гвардейцы.

— Похоже, твою историю придется прервать, — заметил Гийом, механически проверяя, на месте ли палаш. Его голос приобрел деловую сухость, хотя в глазах еще теплился отсвет недавнего веселья. — Кажется, нас ждет менее веселая беседа...

Пейоль вздохнул, театрально обреченно, поправил съехавший набок помпон и пробормотал:

— Ну вот, а я еще хотел рассказать, как мы с тем монахом сбежали в женский монастырь... Там была одна послушница, ну просто...

Но приближающиеся гвардейцы уже махали руками, явно требуя остановиться. Следовавший в голове колонны, молодой еще парень, но уже с лейтенантской пряжкой, пришпорил коня, выезжая вперед. Он остановился в нескольких шагах от путников, чуть поодаль на почтительном расстоянии замерли лошади других гвардейцев. Многие лица Гийому были знакомы.

— Ваша Милость, барон Эстре, — я лейтенант дворцовой гвардии Феликс Тильон. Он отдал честь и слегка поклонился, качнувшись в седле. — Сенешаль Его Величества герцог Ортанский отправил нас встретить вас и сопроводить до столицы.

— Благодарю вас, лейтенант, — Гийом тоже слегка качнул головой в ответ. Внутри боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, льстило, что теперь ему по статусу положен такой почетный караул. С другой же, было грустно, что беззаботная поездка, скрашиваемая забавными байками Пейоля, закончилась.

Глава 2. Прием у короля

Шум Жирази обрушился на них внезапно. Еще пару часов назад вокруг были слышны лишь шелест листвы придорожных вязов да мерный цокот копыт по утрамбованной земле, а теперь — стоило им лишь въехать в городские ворота — оглушительная какофония заполнила узкие проходы между высокими фахверковыми домами.

Узкие улочки, едва пропускавшие солнечный свет, уставшего за день солнца, сквозь нависающие вторые этажи, кишели народом. Торговцы в пестрых камзолах расхваливали свой товар, перекрывая друг друга:

— Сладости из Ланжерона! Лучшие в королевстве!

— Шелка восточные, не хуже, чем у маркизы де Длари!

— Пироги с угрем, горячие, только из печи!

Звон кузнечных молотов из ближайшей мастерской сливался с визгом точильных камней, где подмастерья затачивали ножи и косы. Воздух был густым и многослойным — терпкий дымок жареного на углях мяса, едкий дух конского навоза, сладковатый аромат пряностей из лавки аптекаря, где в стеклянных сосудах колыхались подозрительные жидкости всех цветов радуги. Жаль, что все это перебивал стойкий запах человеческих испражнений — как и в любом большом городе, горожане выливали содержимое ночных горшков прямо из окна. И хорошо, если не на головы прохожим.

Город был знаком до боли — эти мостовые Гийом исходил вдоль и поперек за годы службы в королевской гвардии. И никакие запахи не смущали, скорее даже, были привычными. Вот поворот к «Серебряному ястребу», где он когда-то праздновал производство в капитаны. Там, за углом — переулок, ведущий к дому зеленоглазой кружевницы, которая пыталась крутить с молодым гвардейским офицером роман... Но теперь все это казалось частью чужой жизни. Он возвращался не прежним Гийомом Эстре, капитаном гвардии, а бароном Седьюра.

Гвардейцы, сопровождавшие их, скакали впереди, решительно расчищая путь.

— Дорогу! Дорогу Его Милости барону!

Люди поспешно шарахались в стороны, прижимая к груди детей и корзины. Любопытные взгляды скользили по Гийому, но он не обращал ни на кого внимания, погруженный в свои мысли.

Пейоль, ехавший рядом на своей гнедой кобыле, насмешливо косился на роскошные вывески лавок и богато украшенные кареты с гербами, которые так же протискивались сквозь толпу. Его фиолетовый помпон раскачивался в такт шагам лошади, а глаза блестели скептицизмом.

— Ничего не изменилось, — пробормотал он, смачно плюнув под копыта Шутихи. — Все те же воры в шелках да купцы с надутыми щеками, что меняют пустоту на золото.

Гийом не ответил. Его пальцы машинально перебирали поводья. В памяти всплывали образы: вот он, уже полноправный капитан, шагает, бережно придерживая офицерскую пряжку, на свою первую смену во дворец. А вот — они с Пейолем разыскивают по поручению полковника де Бо дом какой-то дамы — то ли пассии командира гвардии, то ли девица потребовалась полковнику зачем-то по службе…

Теперь же, проезжая по этим улицам, он чувствовал себя чужим. Не капитаном, но еще и не настоящим бароном. Чужим среди этих запахов, звуков, лиц. Даже мостовая под копытами Пастушки казалась другой — не той, по которой он когда-то бежал, торопясь на службу.

— Эй, господин барон, — Пейоль прервал его мысли, указывая на огромный герб над входом в богатый особняк. — Вон, смотрите, ортанские лилии. Кажется, мы проезжаем мимо владений вашего нового лучшего друга.

Гийом лишь хмыкнул в ответ. Впереди, за поворотом, уже виднелись золоченые ворота дворцового квартала. Но прежде чем они туда въедут, ему предстояло проехать еще через множество особняков — и через множество воспоминаний.

****

Дверь в покои, которые выделили Гийому во дворце, издала скрип, но в нем звучала не запущенность, а, наоборот — это был звук благородной старины. За состоянием даже этих, не самых престижных апартаментов в западном крыле дворца явно следили. Господин со слугой переступили порог, и перед ними открылся просторный, но аскетичный зал гостиной. Высокие каменные стены цвета топленого молока были украшены лишь парой гобеленов с изображением королевской охоты — стандартное убранство для гостевых покоев.

Полы из темного дуба слегка постанывали под сапогами, а массивные балки на потолке говорили о том, что комнаты находились в старой части дворца. Широкие арочные окна с витражными вставками в верхней части пропускали мягкий свет уже заходящего солнца. Он падал на простую, но украшенную тонкими узорами дубовую мебель — стол с толстыми ножками, несколько стульев, старинный сундук у стены. Из гостиной в другие комнаты вело несколько дверей — видимо спальни, гардеробные и еще какие-то помещения.

Особое внимание привлекал вид из окон — там был небольшой внутренний сад с аккуратно подстриженными кустами самшита и каменным фонтаном в центре. Вода тихо журчала, создавая умиротворяющую атмосферу.

— Ваши покои, господин барон, — раздался звонкий голосок из угла комнаты.

Навстречу им вышла молодая девушка лет семнадцати — полненькая, с румяными щеками, напоминающими спелые яблоки, и аккуратно убранными под белоснежный чепец каштановыми волосами. Ее карие глаза блестели от любопытства, а пухлые губы растянулись в робкой улыбке.

— Меня зовут Мария, я буду присматривать за вашими покоями, — она сделала неуверенный книксен, слегка завалившись в сторону, что выдавало в ней человека, еще не привыкшего к дворцовым манерам. — Если вам что-то понадобится...

Пейоль, не дослушав, уже носился по комнатам, как гончая, взявшая след. В одной из спален он заглянул за резную ширму, прикрывающую кровать с высокими столбиками и темно-синим балдахином. Потом пошарил в резном шкафчике для посуды, даже задрал голову, рассматривая люстру с дюжиной свечей.

— Ага! — торжествующе воскликнул слуга, обнаружив на столе поднос с фруктами. Ловким движением он прихватил два яблока, одно тут же вонзив зубами в сочную мякоть, другое сунув за пазуху. — На первое время сойдет.

Оббежав все комнаты, толстяк остановился посреди зала, задумчиво огляделся и кивнул:

— Неплохо, господин барон, вполне сносно. Только вот... — он наступил ногой на край ковра, покрывавшего центральную часть гостиной. — Коврики-то, поди, потоньше, чем у его высокопревосходительства герцога Ортанского. И узоры попроще. Это о чем-то да говорит, как мне кажется.

Гийом так и не сдвинулся с места, молча осматривая центральную комнату. На каминной полке стояла простая оловянная чернильница, скромные обои на стенах, маленький умывальник в углу. Каждая деталь была как буква в тайном послании двора.

Он знал этот язык придворных намеков. Непритязательные покои могли означать как проверку его скромности, так и тонкий намек на его место в иерархии. Ведь среди членов королевского совета он был новичком, «выскочкой», получившим титул за личную заслугу перед королем, а не по праву рождения.

— Мария, — обратился он к горничной, — принесите, пожалуйста, кувшин воды и...

Он не успел договорить, как Пейоль, с набитым ртом, дожевывая свое яблоко, добавил:

— И чего-нибудь покрепче! Барону нужно отпраздновать новоселье!

Девушка засмеялась, прикрыв рот ладошкой, и поспешила выполнить просьбу, оставив их одних.

****

Визит к королю назначили на совсем уж поздний вечер, когда добропорядочные крестьяне в Седьюре поди отходили ко сну. Однако, во дворце после заката жизнь только начиналась.

Это не был пышный прием в тронном зале с толпами придворных — скорее частная аудиенция, о чем свидетельствовал скромный наряд слуги, пришедшего за Гийомом. Пейоль, оставшийся в покоях, только успел крикнуть вслед: «Не забудьте упомянуть про ковры!»

Молчаливый старик в простом камзоле с королевским гербом на рукаве провел барона запутанными коридорами дворца. Они прошли мимо галереи с портретами предков Кристиана, через уже знакомый внутренний дворик с фонтаном, потом снова были коридоры, и наконец поднялись по узкой винтовой лестнице.

Кабинет Кристиана оказался просторным, но удивительно уютным помещением. Высокие книжные шкафы из темного дерева, заполненные фолиантами в кожаных переплетах, стояли вдоль стен. В центре — массивный стол, заваленный бумагами, картами и несколькими подсвечниками. Окна с витражами были приоткрыты, пропуская вечернюю прохладу. Несмотря на относительно долгую службу в гвардии, именно здесь Гийому раньше бывать почему-то не приходилось.

Когда он вошел, Его Величество встал из-за стола. Король выглядел усталым — тени под глазами, чуть ссутулившаяся спина, но при этом его движения сохраняли природное благородство. На Кристиане был простой синий камзол без излишних украшений, лишь тонкая золотая цепь с печатью на шее.

На шаг позади, словно призрак, стоял королевский сенешаль — герцог Ортанский. Высокий, сухопарый, с лицом, напоминающим выточенный из слоновой кости профиль на старинных монетах. Его холодные серые глаза оценивающе скользнули по Гийому, а тонкие губы сжались в едва заметную усмешку — будто он знал что-то, чего не знал никто другой в этой комнате.

В дальнем углу, за небольшим бюро, склонившись над бумагами, сидел королевский секретарь — щуплый мужчина в очках, который даже не поднял головы при входе Гийома, продолжая что-то быстро записывать гусиным пером.

Гийом преклонил колено, стукнув культей о каменный пол.

— Ваше Величество.

— Встаньте, господин барон, — голос Кристиана звучал тепло, согревая, как хороший коньяк, в отличие от ледяного взгляда Ортанского, буравившего спину Гийома. — Мы рады видеть вас в столице.

Король сделал шаг вперед и крепко, по-солдатски, пожал Гийому руку. Его ладонь была шершавой — неожиданно для монарха.

— Меньше, чем полгода назад вы спасли мне жизнь, капитан. И я этого не забыл, — в голосе Кристиана звучала неподдельная искренность. Его глаза на мгновение затуманились, вероятно вспоминая ту роковую ночь, когда трое гвардейцев и капитан, не жалея жизней сражались у дверей королевской спальни.

Гийом кивнул, чувствуя, как у него немеет спина от этого стояния навытяжку. Чертовы церемонии.

— Служу короне, Ваше Величество.

— И будете служить и дальше, — Кристиан улыбнулся, и в этот момент выглядел не всемогущим монархом, а просто уставшим человеком. Он указал на кресло у стола. — Присаживайтесь. Вино?

Не дожидаясь ответа, король налил из графина в два кубка темно-рубиновый напиток, подвинул один Гийому и сел на свое место. Ортанский остался стоять, будто каменное изваяние.

— Как вам ваши владения, господин барон? — спросил Кристиан, откидываясь в кресле. В его вопросе не было и тени иронии, лишь неподдельный интерес.

Гийом осторожно пригубил вино — ощутил нотки черной смородины.

— Обживаюсь, разбираю дела — дел много, — ответил он, вспоминая груды документов, ожидавших его в Седьюре. — Крестьяне постоянно жалуются то на одно, то на другое, мельницы требуют ремонта, дороги...

— Да, управлять сложнее, чем подчиняться приказам, не так ли? — король усмехнулся и обернулся на секунду к Ортанскому. — Но я слышал, вы решили восстановить старые серебряные шахты? Теперь жалею, что освободил вас от налогов, — он засмеялся, и даже секретарь за столом на мгновение отвлекся от бумаг.

Гийом потупился, чувствуя, как тепло разливается по щекам — то ли от вина, то ли от смущения. Ему отчего-то стало стыдно, хотя вроде бы он ни чем не провинился.

Король хлопнул ладонями по столу:

— Не переживайте, серебро все равно, рано или поздно окажется в моих кладовых, — он повернулся к Ортанскому, — Не так ли, герцог?

Сенешаль, сохраняя каменное выражение лица, соглашаясь кивнул. Его пальцы нервно постукивали по пряжке пояса. Кристиан же, тем временем, продолжил...

— Как вам ваши покои? Все ли нравится? — спросил король, отхлебнул и стал наблюдать за Гийомом через край кубка — словно пытался разглядеть, что скрывается за вежливыми словами барона.

Гийом аккуратно поставил свое вино на стол, оставив на полированной поверхности влажное кольцо.

— Все отлично, Ваше Величество, — ответил он, выпрямив спину. — Я привык к гораздо меньшему за время службы. В гарнизоне на границе с дикими землями мы спали на плащах, постелив их на голую землю, а вместо ковров у нас в лучшем случае была солома. — Он позволил себе легкую улыбку, вспоминая те времена. — Но... — его голос стал серьезнее, а пальцы слегка сжали ручки кресла, — я хотел бы попросить кое о чем Ваше Величество...

Король Кристиан тоже отставил кубок в сторону, его брови удивленно поползли вверх. В углу комнаты секретарь замер с пером наготове, а герцог Ортанский, стоявший позади монарха, едва заметно напряг плечи.

— Что же? — протянул король, играя золотым перстнем на пальце. — Больше слуг? Карету и кучера? — Его губы дрогнули в улыбке. — Не стесняйтесь, господин барон, после того как вы спасли мне жизнь, я считаю вас вправе просить о многом.

— Нет, с жильем все в порядке, Ваше Величество. Вопрос... — Гийом сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, — вопрос касается баронии...

Король приподнял брови еще выше, его пальцы перестали крутить перстень.

— Говорите же скорее, — он наклонился вперед, положив локти на колени, — я сгораю от любопытства.

Гийом глубоко вдохнул, чувствуя, как ненависть Ортанского буквально прожигает его.

— Можно ли переименовать Седьюр в Эстре — чтобы и барония, соответственно, называлась так же, как и ее владетель, — скромно произнес он, опустив глаза на свою обезображенную руку, лежащую на коленях.

В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и скрипом пера секретаря. Затем король громко захохотал — искренне, от души, так что даже его золотая цепь запрыгала на груди.

— Конечно! — воскликнул он, хлопнув себя по колену. — Отныне барония будет именоваться Эстре — в честь этого древнего дворянского рода! — Он повернулся к секретарю, все это время недвижимо сидевшему за своим столом в углу, — Распорядитесь подготовить указ.

Придворный услужливо наклонился, его очки блеснули в свете свечей, и он застрочил что-то в своих бумагах, периодически макая перо в чернильницу.

Однако Ортанский, до этого момента остававшийся бесстрастным, как памятник, пошевелился. Длинные сухие пальцы сжались в кулаки, а тонкие губы побледнели.

— Ваше Величество, — голос звучал как лязг заржавевших доспехов, — процедура переименования требует согласования с герольдией, проверки геральдических прав...

Король мягко, но твердо поднял руку, прерывая поток слов.

— Это самая малость, чем я могу отблагодарить моего спасителя, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Также барону необходимо заняться оформлением герба. — Он повернулся к Ортанскому, и его глаза стали холодными. — Герцог, уведомьте, пожалуйста, главного герольда, раз вы уж решили так обеспокоиться этим делом.

Ортанский склонил голову в почтительном поклоне, но его глаза совсем не выражали согласия. Он метнул в Гийома взгляд, полный такого неприкрытого раздражения, что барон невольно съежился в кресле.

Тем временем эта короткая, но столь важная для Эстре аудиенция подошла к концу. Король, всем своим видом показывая, что разговор окончен, встал и снова протянул своему спасителю руку. Гийом торопливо пожал ее, а Кристиан, усевшись на свое место взял какую-то бумагу, давая всем своим видом понять, что визитер может идти.

Когда барон выходил из кабинета, его слух уловил тихий, но отчетливый голос Ортанского:

— Ваше Величество, позвольте напомнить, что земли Седьюра исторически...

Дверь закрылась, оставив Гийома в полутемном коридоре с чувством, что он только что невольно разворошил какое-то осиное гнездо. Но сейчас это казалось неважным — в покоях его ждал Пейоль со своими неизбежными расспросами. А еще... еще он получил главное — новое имя для своих владений, барония станет Эстре.

Глава 3. В поисках благословения

Карета герцога Ортанского, черная, как сама ночь, с выгравированными на дверцах золотыми лилиями, плавно остановилась у подножия величественной мраморной лестницы. Четверка вороных жеребцов, чьи крупы блестели от пота, фыркнула, выпуская клубы пара в прохладный вечерний воздух. Подковы звонко цокнули по брусчатке, высекая искры.

Город тонул в сизых сумерках, словно затянутый тончайшим крепом. В высоких тонких окнах епископского дворца уже зажглись первые огни, и их отражения дрожали в темных водах канала, как потерянные души — будто бы епископ Вальмон, выйдя на свой балкон, мог отпустить все грехи даже тем заблудшим душам, что заблудились в подводном мире.

Герцог Ортанский вышел из кареты, его длинные пальцы в черных перчатках с серебряной вышивкой поправили складки неприметного по дворцовым меркам темно-красного камзола, расшитого причудливыми узорами из серебряных нитей.

— Ваша светлость, — привратник в ливрее епископских цветов склонился в низком поклоне. Казалось, еще пара мгновений и он коснется лбом ступени. Голос дрожал от подобострастия. — Его преосвященство ожидает вас в библиотеке.

Ортанский не удостоил слугу вниманием. Лицо королевского сенешаля оставалось непроницаемым.

Он молча прошел через анфиладу залов, где гобелены с библейскими сценами сменялись портретами предыдущих епископов. Каблуки башмаков герцога глухо стучали по паркету — вероятно из редкого южного дерева, — оставляли едва заметные следы на тщательно натертом воском полу.

Библиотека встретила незваного гостя полумраком. Высокие стеллажи, доверху забитые фолиантами в кожаных переплетах, казалось, сжимали пространство, создавая ощущение тайны. Лишь несколько свечей в массивных серебряных канделябрах освещали обитое пурпурным бархатом кресло, украшенное вырезанными на спинке херувимами. На нем горой возвышался епископ Вальмон. Его высохшая фигура была облачена в роскошную рясу из бархата, отороченную по поле горностаем, длинные пальцы, перелистывали страницы древнего манускрипта.

— Монсеньор, — произнес Ортанский, остановившийся на пороге, его голос прозвучал как удар колокола.

Служитель церкви поднял голову, словно явление второго человека в королевстве было для него сюрпризом, — хотя безусловно, слуги уже успели доложить о визитере.

— Герцог, — ответил он, в голосе прозвучала слащавая нотка, — как мило с вашей стороны навестить меня в столь поздний час.

— Монсеньор, — произнес сенешаль Его Величества. Он совершил поклон — настолько изысканный, что мог бы служить эталоном придворного этикета, но при этом настолько легкий, что подчеркивал превосходство гостя над хозяином.

Из складок темного, как ночь, плаща Ортанского, испещренного серебряными рисунками вышивки, появилась изящная шкатулка — маленький шедевр ювелирного искусства. Крышка, украшенная тончайшей филигранью, переливалась в свете свечей, по углам, будто капли, сверкали крошечные сапфиры. Герцог держал ее с осторожностью, словно в руках у него было нечто очень ценное.

Епископ поднял глаза от фолианта. Худое, аскетичное лицо, изборожденное морщинами, словно обветренный камень, не выражало никаких эмоций — ни радости, ни любопытства, ни даже простой вежливости. Но пальцы, короткие, украшенные перстнями с аметистами, уже потянулись к подарку с невольной жадностью, словно сами по себе.

Когда крышка откинулась, внутри, на бархатной подушке цвета спелой черной смородины, лежал маленький — с ноготь размером — древний реликварий. Золото, потемневшее от времени, было инкрустировано крошечными рубинами, образующими терновый венец.

«Да, воздарю вам мощи святого Викентия», — прочитал про себя иерарх, его губы беззвучно шевельнулись, повторяя слова, выгравированные на внутренней стороне крышки. В голове уже мелькнула сумма — сколько может стоить такая редкость? Пять тысяч золотых? Десять? А если мощи подлинные...

— Щедрый дар, герцог, — голос Вальмона звучал сухо, как осенние листья под ногами. Он закрыл шкатулку, но не отодвинул ее, оставив свои пальцы на крышке, будто боясь, что драгоценную коробку могут отнять. — Но я полагаю, небескорыстный?

Ортанский улыбнулся. Это была не теплая улыбка друга, а скорее гримаса кота, знающего, что мышь уже в трепещет в когтях. Он занял кресло напротив. Причем, сделал это так, что епископ не отрывал ладони от шкатулки.

Королевский сенешаль поставил свою драгоценную коробку на стол. После же, не торопясь, выложил на стол несколько пергаментных свитков. Каждый был аккуратно свернут и перевязан шелковой лентой, но по тому, как они легли на гладкую поверхность стола, можно было догадаться — внутри скрывались не просто слова, а новые приятности.

— На ближайшем Совете будет представлен законопроект о снижении военного налога, — произнес герцог, словно он поделился какой-то запретной тайной. — Ваше мнение могло бы стать решающим.

Ортанский сделал паузу, давая епископу время представить, какие еще сокровища могут оказаться в тех свитках. Земли? Привилегии? Возможность назначать своих людей на выгодные должности?

Епископ отодвинул шкатулку резким движением, будто понял, что внутри лежит не сокровище, а скорпион. Рука его на мгновение замерла в воздухе, а потом опустилась. Лицо исказилось в гримасе, где смешались алчность и… И страх.

— Вы просите меня поддержать сокращение армии, когда на границах неспокойно? — голос из маслянисто-спокойного превратился в возмущенный. — Это... неожиданно.

Последнее слово повисло между ними.

Герцог не дрогнул. Он поднял руку и сделал изящный жест, будто собирался прочесть проповедь.

— Не сокращение, Ваше Преосвященство, — слова текли, как теплый мед, — Я предпочитаю называть это «оптимизацией средств». Пауза позволяла словам осесть в сознании епископа. — Высвободившиеся деньги могли бы пойти на самые разные и полезные — я подчеркиваю — для государства — цели...

Ладонь сенешаля описала плавную дугу, словно рисуя купол еще непостроенного здания.

— Скажем, на восстановление кафедрального собора Жирази... — голос герцога стал почти мечтательным, — Представьте: цветные витражи, золотые алтари, мраморные полы... Ваше имя в истории как величайшего реставратора...

Епископ вскочил. Его роскошная ряса угрожающе зашелестела, а тяжелая золотая цепь с крестом зазвенела, ударившись о край стола.

— Вы забываетесь, герцог! — его голос гремел, как орган в пустом соборе. — Церковь не продается!

Но Ортанский лишь улыбнулся, как взрослый человек, слушающий детские угрозы. Он ткнул пальцем в один из свитков.

— Но покупает земли? — он мягко парировал, и в его голосе звучала почти отеческая снисходительность. — Вот список участков, которые казна готова передать епархии...

С хищной грацией рука сенешаля развернула один из документов, которые он минуту назад бросил на стол.

— Или, — продолжил он, и в его глазах вспыхнул огонек азарта, — может быть, вас больше заинтересует разрешение на сбор десятины в приграничных областях, не так давно отвоеванных у кочевников?

Комната погрузилась в молчание — тягостное и густое, будто все вокруг пропитали ладаном. Пламя свечей дрожало, отражаясь в потускневшем золоте реликвария, который лежал в по-прежнему открытой шкатулке. Блики рисовали на стенах причудливые тени — то ли святых, то ли демонов.

Где-то за окном ударили в колокол, и его медный голос прокатился по залу, пробуждая Вальмона — словно от спячки. Епископ стоял, сжав рукой край стола так, что ногти побелели. Глаза метались между шкатулкой, документами и лицом незваного гостя, словно он понимал, что попал в западню, а теперь надо было срочно найти выход.

Ортанский же ждал — ведь даже один из ангелов когда-то упал...

— Моя совесть… — начал было епископ, его голос дрогнул, словно тонкий лист бумаги, который вот-вот порвут. Глаза на мгновение отразили эту борьбу — алчность, столкнувшуюся с осторожностью, словно два меча в поединке. Рука отлипла от столешницы, и пальцы теперь нервно теребили дорогое одеяние.

— ...будет чиста, — плавно, как опытный актер, подхватил герцог, сладко завершая фразу, а лицо его озарила мягкая, почти отеческая улыбка. — Ведь вы направите все прибыли на богоугодные дела, не так ли? — Сенешаль слегка наклонил голову, будто разделяя священный трепет епископа перед выбором.

Гость встал, поправил складки своего камзола и направился к двери, оставив за собой лишь наполненную трепетом пламени свечей тишину. Он не оглядывался — зачем?

Карета Ортанского отъехала от епископского дворца, колеса глухо стучали по брусчатке, в воздухе витал запах приближающегося дождя. Герцог откинул тяжелую штору и еще раз взглянул на освещенные окна библиотеки. Он знал, где-то там в золотистом свете свечей, стоял епископ, сжимая в руках злополучную шкатулку, будто та могла дать правильный ответ.

Еще один голос почти в кармане. Почти.

****

Утро принесло разочарование. Курьер от Вальмона прибыл чуть ли не на рассвете, герцог только-только поднялся с постели, но уже пил кофе в своем кабинете. Конверт с епископской печатью был тяжелым — слишком тяжелым для обычного письма. Ортанский вскрыл его тонким позолоченным ножом, и на стол с глухим стуком выпал знакомый маленький реликварий.

Поверх выпорхнула, накрыв святыню, короткая записка, написанная четким почерком:

«Моя паства не нуждается в подачках от тех, кто готов ослабить королевство. Вальмон».

Сенешаль замер, его рука дрогнула, а потом резко опустилась на стол. Рубиновый перстень громко стукнул по полированному дереву.

За окном поднималось солнце, окрашивая город в золотые тона. Где-то там, за домами, епископ Вальмон, возможно, уже подсчитывал убытки, по итогам состоявшейся сделки с совестью. Что ж, эта карта отправилась в отбой. Пусть будет так — Ортанский знал, что на столе есть и другие. Не все козыри еще сыграли.

Глава 4. Дела гвардейские

Пейоль исследовал дворцовые коридоры — в западном крыле, где их поселили, он доселе еще не бывал. Толстяк двигался с привычной для него кошачьей грацией, то замедляя шаг у богато украшенных дверей, то ускоряясь в узких проходах для слуг. Цепкие пальцы, за годы воровской практики развившие необычайную чуткость, уже успели проверить несколько карманов спешивших по своим делам придворных — не то, чтобы он хотел что-нибудь украсть, просто надо было не терять навыков. Сейчас его интересовала кухня — место, где всегда можно было не только перехватить что-нибудь вкусненькое, но и подслушать самые сочные сплетни.

Фиолетовый помпон на шапке весело подпрыгивал в такт шагам, когда вдруг из-за поворота донеслись приглушенные всхлипывания. Пейоль замер, как охотничья собака, учуявшая дичь. В узком служебном коридоре, между бочками с вином и мешками муки, в тусклом свете коптящей масляной лампы, он наткнулся на Марию.

Девушка сидела на грубой деревянной скамье, которая, судя по всему, служила здесь местом кратковременного отдыха для прислуги. Каштановые волосы вылезли из-под чепца, а фартук сбился на бок. Мария уткнулась лицом в ладони, и сквозь сжатые пальцы прорывались душераздирающие звуки. Ее плечи вздрагивали от рыданий так сильно, что даже кружевная оборка на чепце подрагивала.

Слива на шапке Пейоля встревоженно подскочила, когда он присел рядом.

— Эй, пухляшка, что случилось? — спросил толстяк, и его голос, обычно наполненный едкими шутками и сарказмом, вдруг стал неожиданно мягким, почти отеческим. — Кто-то обидел? — Пейоль нахмурился, и его брови, обычно игриво изогнутые, сомкнулись в одну решительную линию. — Назови имя — я ему морду набью, хоть это будет даже какой-нибудь граф!

Он даже привстал, демонстративно сжимая кулаки. Мария подняла заплаканное лицо. Ее щеки были покрыты некрасивыми красными пятнами. Глаза опухли, ресницы слиплись от слез, образовав темные комочки.

— Отец... — прошептала она. — Он пропал. Три дня назад ушел в порт рисовать корабли и... — голос ее дрогнул, — и... не вернулся.

Пейоль почувствовал, как что-то неожиданно сжалось внутри — странное чувство, к которому он совсем не был готов. Он задумчиво почесал в затылке.

— Художник, говоришь? — переспросил он, вытягивая слова. Он посмотрел на дрожащие руки девушки. — А что, хороший был мастер?

Мария вспыхнула, как факел от одной искры. Ее слезы мгновенно высохли, уступив место внезапному всплеску гордости.

— Лучший в Жирази! — воскликнула она, и ее голос, только что дрожащий от слез, теперь звенел, как колокольчик. Она встала, смахнув остатки слез тыльной стороной ладони. — Не такой конечно модный, как месье Дюмон. Но отца даже один богатый купец приглашал расписывать свою летнюю резиденцию! — Последнюю фразу она произнесла с особым ударением, как будто это должно было объяснить все.

Фиолетовый помпон подпрыгнул, когда Пейоль вскочил, будто его ужалила оса. Глаза расширились, в них вспыхнул огонек авантюризма, который обычно предвещал либо гениальную идею, либо полный хаос.

— Я помогу тебе найти его! — объявил он с такой уверенностью, словно уже раскрыл сотню подобных дел. Не дожидаясь ответа, он схватил Марию за руку — толстые пальцы с неожиданной нежностью обхватили ее тонкое запястье. — Пойдем к барону, выпросим отпуск!

Они понеслись по коридорам, Пейоль буквально таща за собой девушку. Парочка ворвалась в отведенные Эстре покои. Повезло — хозяин был на месте. Гийом стоял перед большим зеркалом, поправляя серебряные застежки на темно-синем парадном камзоле — видно, куда-то собирался.

Он выслушал сбивчивый рассказ слуги и лишь махнул рукой, даже не повернувшись от зеркала:

— Идите, ищите. Я все равно отправляюсь к полковнику де Бо, и ты мне не нужен. — Голос звучал рассеянно, мысли уже были заняты предстоящей встречей. — Только вернитесь к вечеру — наконец он обернулся к слуге, — мне нужно будет готовиться к предстоящему заседанию Совета.

Когда радостный Пейоль и взволнованная Мария скрылись за дверью, Гийом вздохнул — вечно пройдоха находит себе приключений на одно места.

Гийом провел ладонью по гладко выбритой щеке, проверяя, все ли в порядке. В глазах мелькнуло беспокойство — как его встретит де Бо? Будет ли это разговор начальника и подчиненного или светская беседа двух дворян? Или они просто станут вспоминать былые времена, как старые боевые товарищи?

****

Особняк маркиза де Бо возвышался среди других аристократических резиденций, словно старый ветеран среди щеголеватых юнцов. Фасад из темного камня, украшенный лишь строгими геометрическими узорами, словно говорил о том, что здесь живет не абы кто — а человек военный. Массивные двери с железными засовами, больше подходящие для крепости, чем для столичного особняка, распахнулись перед Гийомом с глухим стуком, когда он по-простецки въехал во двор на своем Пастушке.

Внутри дома царила сдержанная роскошь, каждая деталь служила не только украшением, но и имела практическое назначение. В отличие от вычурных покоев Ортанского, с их позолоченными завитками и избытком бархата, здесь все было подчинено строгой функциональности. Даже мебель в гостиной — тяжелые дубовые кресла и массивный стол — выглядели так, будто хозяин специально держал их именно тут, вдруг понадобится забаррикадироваться. На стенах вместо изящных гобеленов висели карты сражений и портреты предков де Бо в доспехах, а вместо хрустальных люстр — вдоль стен примостились совсем не вычурные кованые железные светильники.

Сам маркиз, узнав от встретившего Гийома дворецкого о прибытии гостя, вывалился из своего кабинета с шумом, достойным кавалерийской атаки. Дородный мужчина с густыми усами, которые могли бы посоперничать пышностью с королевской мантией, и вечно красным от хорошего вина носом (по слухам, полковник начинал дегустировать напитки сразу после утреннего туалета), раскинул свои мощные объятия:

— Эстре, старина! — его голос грохотал, как пушечный выстрел, разносясь по всему особняку. — Как поживает мой лучший капитан? — Он обнял барона так, что тот хрустнул — в этом объятии чувствовалась мощь бывшего кавалериста, не растерявшего силу, несмотря на годы, проведенные за бумагами. — Как жаль, что моя дрожайшая супруга сегодня навещает маркизу Длари. Она так хотела услышать вашу историю!

Они устроились в кабинете, который больше напоминал штаб полевого командира, чем аристократический салон. На столе, заваленном горами бумаг, уже стояла бутылка редкого вина из погребов де Бо — алого, как спелая малина, в толстом стекле, покрытом вековой пылью.

Полковник, не дожидаясь согласия, достал из шкафа еще один кубок и налил Гийому, они чокнулись и выпили. Беседа текла неторопливо. Эстре рассказал о своих делах в Седьюре, и его рассказ оживил суровые стены кабинета. Он поведал о серии убийств девушек, которые ему удалось раскрыть благодаря случайности. Потом поделился планами по восстановлению серебряных шахт, которые могли бы наполнить казну баронии.

— Слышал, слышал! — маркиз хлопнул себя по ляжке с такой силой, что орден Святого Меча на груди звякнул, будто салютуя успехам бывшего подчиненного. — Чертовски хорошая идея! При дворе уже шепчутся, что выскочивший из ниоткуда новый барон Седьюра может стать одним из самых богатых людей королевства. — Его глаза, маленькие, но невероятно живые, сверкали от гордости, словно это де Бо готовился заполнить свои кладовые серебром, а не Гийом. — Слушай, а не хочешь вернуться? — неожиданно спросил он, переходя на «ты», снова наливая вино в массивные серебряные кубки. — У меня не осталось ни одного капитана — старина Вифен попросился на пенсию. Я всю ночь рыдал, черт его дери, когда подписывал приказ об отставке.

Гийом задумчиво повертел бокал в руках, наблюдая, как вино переливается в пробивающихся сквозь щель в шторах лучах солнца. Внутри боролись ностальгия по армейскому братству и ответственность перед новой должностью.

— Спасибо за предложение, — наконец промолвил он, — но у меня сейчас столько дел в баронии... Шахты, суды, крестьянские тяжбы — все это требует внимания.

— Понимаю, — кивнул де Бо, его усы грустно опустились, как знамена после поражения. — Но подумай. — Он отхлебнул вина и поморщился, будто глотал не изысканный напиток, а горькое лекарство. — А то у меня сейчас, считай, совсем не осталось офицеров — три лейтенанта, из них два — зеленые юнцы, которые еще не знают, с какого конца палаш держать, да этот... Тильон.

При этом имени лицо полковника скривилось, будто он откусил лимон.

— Кажется, это он как раз встречал меня с эскортом на дороге в Жирази, — покивал Гийом, вспоминая молодого чернявого парня, возглавлявшего отряд гвардейцев.

— Хлыщ хорошо устроился, — маркиз понизил голос, хотя кроме них в кабинете никого не было. — Ортанский взял его на содержание, и паренек стал быстро продвигаться по службе!

Гийом покачал головой, понимая отчего злится его бывший начальник. Гвардия всегда старалась быть в стороне от политики и зависеть только от короля. Кое-кто из гвардейцев, конечно, за мелкую мзду делился изредка информацией со статусными придворными, но сидеть на полноценном жаловании — хоть даже и у грозного Монтье, всегда считалось постыдным.

— А знаешь что, Эстре, — глаза маркиза вспыхнули задорными огоньками, словно его осенила безумная в своей гениальности идея. — Я тебе выпишу капитанский патент. Вот прямо сейчас! — Он открыл ящик стола и начал рыться в каких-то бумагах…

— Кажется это не совсем трезвая идея. Во всех смыслах, — Гийом кивнул в сторону бутылки. Похоже полковник уже поднабрался и его потянуло на авантюры. — Я подумаю, конечно, но…

— Ах, вот же оно, — не обращая внимания на реплику собеседника, маркиз вытащил пустой патент, отодвинул рукой в сторону кубок и потянулся к чернильнице за пером. — Я сделаю бумагу и оставлю у себя. А ты как надумаешь, приходи. — Он размашисто подписал патент, присыпал песком и шумно дунул на документ — так, что на нем осело несколько винных капель, вырвавшихся изо рта полковника вместе с воздухом.

— А если не надумаю?..

— То езжай в свою деревню, а эту чертову бумагу я кину в камин, — де Бо сунул документ в стол и вернулся к своему кубку, намекая, что можно продолжить отмечать встречу и дальше.

Разговор перешел на придворные дела. В кабинете воцарилась та особая атмосфера доверительности, которая возникает между старыми товарищами по оружию. Задернутые шторы глушили звуки, создавая ощущение изолированности от внешнего мира. Де Бо с ловкостью фокусника извлек откуда-то из недр стола вторую бутылку — не менее пыльную, чем первая.

— Вообще, меня больше тяготит, что я как бы сейчас являюсь официальным наследником престола — маркиз мрачно пробормотал, разглядывая винные подтеки на стеклянных стенках. Его обычно румяное лицо вдруг осунулось, приняв несвойственную ему серьезность. — Пока Его Величество не обзаведется детьми. Ну, или хотя бы пока моя Адель не родит. Он сделал паузу, затем с силой поставил бокал на стол, так что вино выплеснулось через край. — Черт побери, мне это совсем не нужно!

Гийом поднял глаза, пальцы замерли на ножке бокала, а в глазах отразилось искреннее удивление. Он почему-то никогда не думал о том, что де Бо — единственный мужской представитель королевской династии, если не считать Его Величество.

— А что будет, если... ну, вдруг... — он осторожно подбирал слова, понимая деликатность темы.

— Если я тоже протяну ноги? — маркиз громко хохотнул, и этот смех прозвучал неожиданно громко. Его живот дрожал, как студень, а усы подпрыгивали в такт смеху. — Тогда совет будет выбирать нового короля! Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Представляешь, какой цирк устроят Ортанский с Монтье? Эти двое и так готовы друг друга сожрать, а тут такой жирный кусок — посадить своего кандидата на трон!

Чтобы разрядить атмосферу, де Бо сделал глоток вина, крякнул и вдруг оживился, словно вспомнив что-то забавное. Его лицо пьяно заблестело, он постучал легонько ладонью по столу, призывая к вниманию.

— А вот свежая сплетня о маркизе де Длари, подруге моей дорогой Адель, — начал он, и его голос приобрел интонацию, с которой обычно рассказывают пикантные истории. — На прошлой неделе на одном из приемов она так увлеклась флиртом с каким-то из мелких аристократов, что совершенно потеряла чувство реальности.

Маркиз сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием Гийома, затем продолжил:

— Бедняга кондитер три дня готовил шедевр — торт в виде лебедя. А наша... особа в своих шелках и кружевах так разошлась, что, отступая от назойливых комплиментов этого дворянского отпрыска, не заметила, как села прямо на произведение кулинарного искусства!

Де Бо закатился таким смехом, что слезы выступили у него на глазах. Он даже вынул платок и вытер лицо, продолжая хрипеть от смеха.

— Представляешь картину? — сквозь смех выдавил он. — Весь двор, торжественная атмосфера, а она — плюх! Прямо в крем! Ее кринолин превратился в подобие кондитерского мешка, а белоснежный лебедь — в цаплю с перебитой шеей!

Звонкий смех Гийома наполнил кабинет, смешиваясь с хриплым хохотом маркиза. На мгновение он забыл обо всем — о грядущем совете, о проблемах баронии...

— И что было дальше? — спросил он, отхлебывая вино, чтобы скрыть новую волну смеха.

— О, это еще лучше! — воскликнул де Бо. — Монтье не растерялся, и громогласно заявил, что это может стать новым обычаем — «посвящение в придворные дамы»! А старуха де Вальер, которая организовывала прием, так разозлилась, что парик съехал набок, и она даже не заметила!

Они смеялись еще долго, пока у маркиза не началась икота, а у Гийома не заболели бока от хохота.

Глава 5. Пейоль ведет расследование

Пейоль шагал по узкой улочке, ведущей к дому Марии, с таким видом, будто был готов разгадать любую загадку, даже если бы она была зашифрована на языке древних богов. Они шли между высокими домами, нависающие над головой балконы почти смыкались над головой, оставляя лишь сверху узкую полоску неба. В воздухе витали привычные городские ароматы — пахло жареными каштанами, свежеиспеченным хлебом, конским навозом и, конечно же, выгребной ямой — эту обычную для Жирази смесь Пейоль давно перестал замечать, но сейчас она почему-то казалась ему особенно неприятной.

Девушка шла рядом, ее карие глаза блестели от волнения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели между домами, падал на ее лицо.

— Ты уверена, что у отца были какие-то записи? — спросил Пейоль, продолжая начатый Марией разговор.

Он оглянулся — улочка была спокойной, но в столице Жирази любое место могло таить в себе опасность. Где-то вдалеке слышался смех, лязг посуды из открытого окна таверны, крик разносчика, предлагавшего яблоки, — звуки большого города.

— Да, — ответила горничная — Он всегда что-то записывал. Говорил, что это для будущих картин… — она замолчала, губы ее дрогнули, и она отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Пейоль не стал давить. Он лишь кивнул и потянул ее за собой дальше, к небольшому дому, на который указала Мария.

Квартирка на втором этаже оказалась небольшой, но уютной. Деревянные ставни, выкрашенные в голубой цвет, слегка облупились по краям, а на подоконнике стояли глиняные горшки с полевыми цветами — скромными, но яркими, будто специально подобранными, чтобы радовать глаз даже в самые хмурые дни. Дверь скрипнула, когда Мария открывала, и этот звук почему-то заставил Пейоля вздрогнуть — словно он вторгался в чужую жизнь.

Гостиная была крошечной, но выглядела обжитой. На стене висели несколько картин — пейзажи, портреты незнакомых людей, наброски кораблей. В углу стоял мольберт с незаконченной работой: набросанный углем силуэт трехмачтового судна, едва намеченные волны, будто застывшие в момент шторма.

— Здесь, — Мария провела его в соседнюю комнату, служившую ее отцу мастерской.

Внутри все было увешано эскизами — десятки, если не сотни листов бумаги, испещренных карандашными штрихами. Лодки, лица моряков, силуэты зданий, сцены из портовой жизни… Но больше всего бросались в глаза зарисовки судов — детальные, почти технические, с прорисованными мачтами, такелажем, даже названиями на корме. Больше даже чертежи, чем картины.

Из ящика стола, заваленного кистями, тюбиками краски и пачками пожелтевшей бумаг Мария достала потрепанную тетрадь. Девушка протянула ее Пейолю.

— Вот. Дневник отца.

Пейоль раскрыл, начал листать. Первые страницы были заполнены обычными набросками, но чем дальше он листал, тем больше появлялось странных пометок. Даты, названия кораблей, имена…

— Гектор Борре, — пробормотал Пейоль, задерживаясь на одной из страниц. — Полковник Борре…

— Ты знаешь его? — удивилась Мария.

— Знаю, — Пейоль хмыкнул. — Командует частью, которая стоит в паре дней пути от столицы. Слышал, что он заядлый картежник. Твой отец игрок?

— Никогда за ним не замечала этого, — Мария пожала плечами, ее глаза выражали полное недоумение.

Пейоль закрыл дневник и сунул его за пояс.

— Ладно, пусть барон разбирается. А пока давай поговорим с соседями. Может, кто-то что-нибудь да знает.

****

Первой оказалась пожилая швея с третьего этажа. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы высунуть нос в очках.

— Антуан? — переспросила она, поправляя наперсток на пальце. — Нет, милый, не видела. По четвергам он обычно ходил на рынок за красками.

Сосед-столяр, весь в древесной стружке, только пожал плечами:

— Давно не пересекались. Я ему раму для картины обещал сделать, да все руки не доходят.

Подмастерье красильщика, перепачканный в синей краске, даже обрадовался перерыву в работе:

— Видел его в прошлую среду! Шел с мольбертом к реке. Махал мне рукой.

Пейоль терпеливо выслушивал каждого. Мария тем временем разговорилась с булочницей — та охотно поделилась, что Антуан всегда покупал у нее выпечку по утрам.

— Вот странно, — покачала головой булочница, — три дня как перестал заходить. А он такой у нас, не может без своих булочек.

Они неторопливо обходили квартал, методично стучась в каждую дверь. Солнце припекало спину, а с мостовой поднимались волны тепла.

— Да ну их, — проворчал Пейоль, потирая вспотевший затылок. — Как будто все сговорились.

Удача улыбнулась им у старого моста. Лавочник с пряностями, разложив на прилавке пучки душистых трав, оживился, услышав вопрос:

— А, художник! Да, видел его в тот день. Шел к реке со своими листками. Как обычно.

— Ничего необычного не заметили? — прищурился Пейоль.

Старик задумался, перебирая связки лаврового листа:

— Нет, все как обычно.

— Спасибо, дед! — Пейоль бросил на прилавок медяк и повернулся к Марии. — Ну что, пойдем посмотрим на речку?

Девушка кивнула, и они направились к набережной, где уже слышался привычный гомон портовой жизни.

— Главное — не привлекать внимания, — шепнул Пейоль, поправляя свой помпон. — Будем просто любопытными прохожими.

Мария одобрительно кивнула, и они зашагали через лабиринт складов к пирсам, за которыми на воде покачивались десятки разномастных суденышек, сверкая на солнце свежевыкрашенными бортами.

Речной порт Жирази раскинулся перед ними во всем своем оживленном великолепии. Солнечные лучи играли на волнах, превращая воду в сверкающее зеркало, по которому скользили десятки лодок и барж. Это место было наполнено особой симфонией — пронзительными криками чаек, перекликавшимися друг с другом, скрипом канатов, натягивающихся под тяжестью грузов, руганью грузчиков.

— Давай начнем с тех, кто работает ближе к воде, — предложил Пейоль.

Они направились к группе матросов, отдыхавших у причала. Моряки в потертых рубахах сидели на бочках, перебрасывались шутками и передавали по кругу бутылку.

— Доброго дня, господа! — весело окликнул их Пейоль. — Не видели ли вы здесь художника? Рисует пейзажи и портреты, высокий такой, с седеющими волосами?

Один из матросов, коренастый мужчина с лицом, обветренным морскими ветрами, оживился:

— А, Антуан! Да он у нас тут свой человек. Частенько приходит. В прошлую среду видел его у старого пирса — сидел, опять чего-то малевал.

— А в последние дни не замечали его? — спросила Мария из-за плеча Пейоля.

Матросы переглянулись.

— Нет, с тех пор не видели, — ответил самый молодой из них. — Хотя обычно он появляется здесь чуть ли не каждый день.

Поблагодарив моряков, Пейоль и Мария двинулись дальше вдоль набережной. Они останавливали грузчиков, торговцев, мальчишек-рыбаков — многие знали Антуана, кто-то даже позировал ему, но последние три дня художника никто не видел.

— Давайте проверим старый пирс, о котором говорил тот матрос, — предложила Мария. — Может, что узнаем подробнее.

Попетляв немного между пакгаузами, они попали в менее оживленную часть, где большая часть причалов уже начала разрушаться. Здесь было гораздо тише — только плеск воды да крики чаек нарушали тишину. Вдалеке виднелся одинокий склад — массивное, приземистое здание из потемневшего от времени кирпича, с маленькими, похожими на бойницы окнами под самой крышей.

— Похоже, это то самое место, — отметил Пейоль.

Они осмотрелись. Вокруг здания сновали грузчики, которые таскали какие-то ящики. В отличие от шумных докеров из центра порта, эти работали молча и сосредоточенно.

— Подойдем ближе, — решил Пейоль, беря Марию за руку. — Спросим у этих работяг. Может, они что-то знают.

Но не успели они сделать и десяти шагов по скрипучим доскам пирса в сторону склада, как из тени между бочками отделилась коренастая фигура в потертой матросской куртке. Мужчина, с вытянутым как баклажан лицом, быстрыми шагами протопал вперед и преградил им дорогу, расставив ноги в широких морских штанах.

— Эй, куда путь держите, молодежь? — его голос пытался звучать приветливо, но глаза с явным подозрением осматривали незнакомцев. — Это не место для прогулок. Особенно для влюбленных парочек.

Пейоль почувствовал, как рука Марии дрогнула в его ладони. Он дружелюбно улыбнулся:

— Мы просто...

— Я ищу отца, — перебила Мария, и ее голос, обычно звонкий, сейчас звучал тонко и неуверенно. — Он художник. Пропал три дня назад. Нам сказали, что в последний раз его видели здесь, у этого пирса.

Лицо матроса стало вдруг каменным. Он перекрестил руки на груди, обнажая татуировки — переплетение якорей и морских узлов.

— Никаких художников здесь не было, — ответил он отрывисто, будто отрубая каждое слово. — Место рабочее, посторонним нечего делать. Всего доброго.

Он сделал широкий жест рукой, явно указывая направление куда должны были, по его мнению, проследовать непрошенные гости. Но Мария не сдавалась:

— Пожалуйста... Он высокий, с седеющими волосами... — она повернулась и указала на пристань, неподалеку от которой качался на воде пузатый трехмачтовик. — Вот там он делал наброски. Вы точно не могли видеть его?

Матрос начал раздражаться.

— Никого не было! — его голос стал похож на скрип несмазанных блоков, что спускали очередную партию ящиков с палубы. — Уходите, если не хотите проблем!

Пейоль, почувствовав, как ситуация накаляется, быстро оценил обстановку. От группы грузчиков отделились еще двое таких же угрюмых типов. Они пока не подходили, но явно следили за развитием событий.

— Ладно, ладно, не кипятись, дружище, — поспешно согласился Пейоль, делая шаг назад и слегка прикрывая собой Марию. — Мы уже уходим. Просто девушка переживает за отца, понимаешь...

Он осторожно потянул Марию за руку, чувствуя, как та сопротивляется, не желая уходить не получив ответов. Матрос стоял неподвижно и смотрел им вслед, пока они не отошли на безопасное расстояние.

Зайдя за угол какой-то хибарки Пейоль наконец отпустил руку Марии.

— Ну и ну... — он вытер вспотевший лоб. — Эти ребята явно что-то скрывают. Но лезть напролом сейчас было бы глупо.

Мария сжала кулаки, ее глаза горели обидой и разочарованием:

— Но они же врут! Они точно что-то знают об отце!

— Спокойно, пухляшка, — Пейоль огляделся по сторонам, его глаза заблестели хитринкой. — Просто нужно найти другой подход. Давай аккуратно понаблюдаем за этими подозрительными типами — может, увидим что-то интересное.

Он показал пальцем на узкую тропинку между складами. Мария кивнула, и они осторожно двинулись в обход, стараясь не привлекать внимания.

Парочка осторожно подобралась к старому складу с другой стороны, устроилась за грудой старых рыбацких сетей и стала наблюдать.

Похоже, успели вовремя. Дверь открылась и наружу вышла женщина. Ее рыжие волосы, собранные в тугой узел, горели на солнце, как медный слиток. Темный плащ с серебряной оторочкой развевался за спиной, когда она властным шагом приблизилась к группе грузчиков.

— У вас что, совсем руки отсохли? — ее звонкий голос разносился по пристани. — Я просила закончить погрузку этой партии к полудню!

Она щелкнула пальцами, и решившие устроить себе очередную передышку грузчики, бросились работать дальше..

Пейоль замер, его пальцы непроизвольно вцепились в прогнившие нити сети.

— Черт возьми… — выругался он. — Госпожа Роган собственной персоной.

Мария повернулась к нему, ее глаза расширились от любопытства:

— Кто это?

Пейоль наклонился ближе, понизив голос так, что его стало едва слышно:

— Мелисса Роган. Подручная герцога Ортанского, а по совместительству преступница. В Седьюре люди Длани пытались ее схватить, но… — толстяк выдержал паузу, — она убила одного, прыгнула на его лошадь и растаяла как дым.

— Но что она делает здесь? И при чем тут отец? — прошептала Мария, ее пальцы впились в рукав Пейоля.

— Честно? Не знаю, — Пейоль покачал головой, не отрывая глаз от рыжеволосой женщины. — Но если она замешана в этом деле, нам срочно нужно к барону. Без вариантов.

Они начали осторожно отползать назад, стараясь не шуметь. Пейоль двигался первым, постоянно оглядываясь на Марию.

Когда они оказались на безопасном расстоянии, слуга позволил себе выдохнуть:

— Вот это поворот... Роган, таинственный склад… — он почесал макушку, задумчиво глядя в сторону доков. — Это пахнет очень нехорошо. Возможно, твой отец попал в серьезный переплет.

Мария молча кивнула, ее всегда румяные щеки стали совсем белыми.

— Не волнуйся, — Пейоль поправил сползшую на одно ухо шапку. — Барон разберется. Он у нас мастер разгадывать ребусы.

Этот глупый жест заставил Марию слабо улыбнуться. Взяв ее под руку, Пейоль бодро зашагал вперед, насвистывая под нос какую-то песенку.

Глава 6. Кровь и розы

Черная карета герцога Ортанского плавно остановилась перед усадьбой Жуане. Вороные фыркнули, распугав стайку воробьев, копошившихся у резных чугунных ворот. Кучер в ливрее с герцогскими лилиями спрыгнул с козел, отряхнул рукава и почтительно распахнул дверцу.

Герцог вышел медленно, словно давая себе время оценить обстановку. Его длинные пальцы в белой лайковой перчатке поправили складки белого же камзола. Холодные серые глаза, будто выточенные из льда, скользнули по фасаду — старомодному, но все еще помпезному особняку, окруженному кустами осыпающихся перед зимними холодами роз.

— Как трогательно, — прошипел он, и тонкие губы искривились в усмешке.

Сад встретил гостя волной ароматов поздней осени: пахло сухими листьями и пожухлой травой. Где-то вдалеке журчал фонтан, а так и не почуявшие подступающих холодов пчелы лениво перелетали с цветка на цветок.

Виконтесса, сгорбленная фигура в простом сером платье из грубого шелка, сидела в инвалидном кресле. Ее иссушенные руки, покрытые старческими пятнами, но все еще удивительно ловкие, методично обрезали ножницами увядшие бутоны.

— Ваша светлость, — произнесла она, не отрываясь от своего занятия, — вы потревожили мое уединение. — Голос ее звучал как шелест крон кипарисов, росших вдоль каменной стены, окружавшей усадьбу.

Ортанский сделал шаг вперед, его сафьяновые башмаки с серебряными пряжками попирали рассыпанные лепестки.

— Я принес соболезнования, мадам, — сказал он, слегка склонив голову. — Ваш племянник был... многообещающим молодым человеком.

Старуха наконец подняла на него глаза — бледно-голубые, почти выцветшие, но не потерявшие остроты. В них не было слез, только пустота, глубокая как колодец.

— Он был последним из рода Жуане, — ответила она, не прекращая своего занятия. — Теперь у меня остались только мои розы. — Ее пальцы, дрожа, коснулись ближайшего поникшего цветка. — Они тоже быстро умирают... но хотя бы дают потомство.

Где-то в кустах застрекотала сорока. Герцог позволил себе сделать еще шаг ближе.

— Так рано и так глупо уйти... — пробормотала виконтесса, глядя куда-то поверх его плеча.

Герцог позволил себе легкую улыбку.

— Дорогая виконтесса, — начал он, обводя взглядом цветущий сад, — а если я скажу вам, что его смерть не была ни глупой случайностью, ни следствием внезапной болезни? — Его голос приобрел медовые нотки. — Что все это... можно было предотвратить.

Старуха замерла. Ножницы застыли в воздухе.

— Что вы под этим подразумеваете, герцог? — ее голос внезапно стал тверже, будто даже моложе.

Ортанский, с отточенным изяществом, извлек из складок своего бархатного плаща пачку писем, перевязанных темно-красной лентой. Бумага пожелтела от времени, но сургучные печати сохранились идеально.

— Ваш племянник, — протянул он письма, — был моим... союзником. — Герцог сделал небольшую паузу, будто подбирая нужное слово. — Скорее даже больше — другом. — Лицо на мгновение приняло подобающую моменту печальную мину, но глаза оставались холодными. — Вот наша переписка. Можете убедиться лично. Хотя... — он слегка наклонил голову, — если вы уже разбирали архивы покойного виконта, то и так об этом знаете.

Виконтесса с шумом втянула воздух. Ее сухие, покрытые старческими пятнами, руки вцепились в резные подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели.

— К чему вы ведете, Ортанский? — прошипела она. — Я уже слишком стара для ваших придворных игр. Слишком стара и слишком устала. Говорите прямо!

Герцог задумчиво переложил письма из руки в руку, давая напряжению достичь нужной точки. Наконец он кивнул, будто принимая решение.

— Хорошо, — произнес он спокойно. — Вашего племянника убили.

Он бросил эти слова просто, буднично. Словно речь шла не о намеренном убийстве члена Королевского Совета, а о чем-то совершенно обыденном — раздавленном на дороге жуке или сломавшейся каретной оси.

Даже птицы, казалось, замерли в ожидании. Только шелест листьев нарушал тягостное молчание. Виконтесса не шевелилась, она смотрела на письма в руках герцога.

— Убили? — наконец выдавила она из себя. Голос старухи дрожал, но не от страха — в нем звучала ярость. — Кто?

Ее внезапно охватил приступ кашля — сухого, лающего, будто что-то пыталось вырваться из глубины иссохшей груди. Худое тело содрогалось в конвульсиях. Когда приступ наконец прошел, виконтесса подняла голову, и герцог увидел в ее глазах нечто, заставившее его непроизвольно отступить на шаг — чистую ненависть, горящую в глубинах выцветших глаз.

— И вы знаете, кто это сделал? — каждое слово сочилось ядом, густым, как смола. Губы искривились в оскале, обнажив не по-старчески белые зубы.

Ортанский, обычно невозмутимый, слегка заколебался. Пальцы королевского сенешаля нервно перебирали край плаща.

— Знаю, но... — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, — у меня нет доказательств, поэтому я не могу...

— Имя! — рявкнула старуха, ударив костлявым кулаком по подлокотнику. — Назовите мне имя, и все! — Она вдруг преобразилась — седые волосы выбились из строгой прически, разметались по плечам, глаза сверкали безумным блеском. Она напоминала теперь не утонченную аристократку, а ту самую злую ведьму из детских сказок, какими пугают крестьянских детей.

Герцог, явно не ожидавший такой реакции, замялся, поправляя кружевной жабо.

— Но я не могу вот так, бездоказательно... — начал он осторожно.

— К черту доказательства! — взревела виконтесса. Ее костлявая рука схватила ножницы, и сталь блеснула в солнечном свете. — Говорите, старый лис! Что вы хотите взамен? Деньги? Земли? Я отдам все, что угодно, только перестаньте морочить мне голову!

Герцог глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, затем подошел ближе, возвращая себе привычную уверенность.

— Мне нужен ваш голос на Совете, — произнес он четко, поправляя рубиновый перстень на указательном пальце. — Закон о сокращении армии и снижении военных налогов должен быть принят.

Виконтесса замерла, затем неожиданно рассмеялась — сухим, дребезжащим смехом, от которого у сенешаля Его Величества по всему телу побежали мурашки.

— Экий пустяк! — фыркнула она, с размаху швыряя ножницы на каменную плиту, те звякнули, подпрыгнув. — Я, конечно, не собиралась утруждать себя посещением этого сборища болтунов, но проголосовать, как вы просите... — Она презрительно сморщила тонкие губы. — Это меньшая из услуг, которые я могла бы вам оказать.

Ортанский почтительно склонил голову, скрывая довольную улыбку.

— Теперь, — выдавила из себя виконтесса, — скажите все, что знаете, и убирайтесь с моих глаз.

— Как вам будет угодно, Ваша Милость, — герцог склонился в изысканном поклоне, кружевное жабо мягко колыхнулось при этом движении. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, заиграл на рубиновом перстне его левой руки. — Я слышал, что граф де Монтье посчитал вашего племянника... досадной помехой в своих планах. И...

Рассказчик искусно сделал паузу, словно испытывая внутреннюю борьбу, прежде чем продолжать. Виконтесса откинулась на резную спинку кресла, и внезапно на ее лицо, и без того покрытое сетью морщин и старческими пятнами, словно упала темная вуаль. Глаза сузились до двух холодных щелочек.

— Продолжайте, — в этом слове прорезалась сталь.

Герцог глубоко вздохнул, будто принимая трудное решение:

— Разумеется, он не утруждал себя личным присутствием при... исполнении. — Он тщательно подбирал слова, растягивая момент. — Непосредственно на месте... гхм... операцией заправлял некто Луп де Марк. — Ортанский с отвращением сморщился, будто имя оставило неприятный привкус во рту. — Королевский следователь, если можно так назвать этого подонка.

Он замолчал. Где-то вдали запел соловей, но его трель лишь подчеркивала глубину момента.

Наконец виконтесса повернулась к ближайшему кусту роз. Ее худые жилистые руки, казалось, обрели внезапную силу, когда она резким движением срезала секатором засохший, но когда-то великолепный алый бутон и протянула его герцогу.

— Вы получите мой голос, — произнесла она ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — А эти люди... — ее губы растянулись в подобии улыбки, — они скоро поймут, что розы не только прекрасны, но еще и чертовски колючи.

Ортанский принял цветок с церемонным поклоном, не дрогнул, когда острый шип впился в его палец. Капля крови выступила и упала на землю, словно рубиновый перстень соскользнул с пальца.

— Ожидаю вас на Совете, мадам, — произнес герцог, пряча цветок во внутренний карман камзола. — До скорой встречи.

Стук колес кареты окончательно затих вдали, но виконтесса оставалась неподвижной. Ее задубевшие пальцы разжались, обнажая мелкие царапины от шипов. Взгляд же был направлен на алую каплю крови, блестевшую на рассыпанных по дорожке белых лепестках.

Глава 7. Отпечатки Длани

Гийом Эстре, барон Седьюра — а точнее, теперь уже барон Эстре, — стоял у арочного окна в выделенных ему покоях, опираясь локтями о резной каменный подоконник. Сквозь свинцовые переплеты он наблюдал за ухоженным внутренним садом дворца, где солнце создавало причудливый узор из света и теней на песчаных дорожках. Стоял полдень, и золотистый свет щедро заливал подстриженные кусты самшита, превращая каждый листочек в маленькое сокровище. Фонтан в центре сада, изображающий тритонов, танцующих на раковинах, журчал успокаивающе, но мысли барона были далеки от мирного созерцания.

— Господин, — раздался за спиной голос Пейоля, настойчивый, как жужжание назойливой мухи в летний полдень. — Вы вообще меня слушаете? Или решили, что вид из окна важнее наших новостей?

Гийом глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение сковывает его плечи, и оглянулся на Пейоля. Его верный слуга стоял посреди комнаты, подбоченясь, а за его спиной, слегка съежившись, застыла Мария.

— Нет, — честно признался Гийом, проводя рукой по лицу. — Мне сейчас действительно некогда.

— Некогда?! — Пейоль всплеснул руками так, что его фиолетовый помпон отчаянно подпрыгнул, словно пытаясь улететь. — Да мы тут вам целый заговор раскрыли! Склад с подозрительными ящиками, грузчики, которые ведут себя как солдаты на параде, эта рыжая ведьма Роган, которая командует ими, будто генерал перед сражением... — Его голос поднимался все выше, угрожая перейти в крик.

— Пейоль, — Гийом поднял руку, прерывая этот поток слов. Его голос звучал спокойно, но в нем явно читалось напряжение. — Я прекрасно понимаю, что это важно — тем более, что речь идет о Мелиссе Роган, но прямо сейчас меня ждет граф де Монтье. И, как ты сам не раз говорил, в случае с главой Длани лучше не опаздывать.

— Монтье?! — Пейоль округлил глаза, и его щеки внезапно покраснели. — Ну... тогда ладно. — Он неохотно сдался, махнув рукой. — Только потом — но сразу же! — мы все подробно обсудим. Это действительно серьезно.

Гийом кивнул и уже направился к двери, но внезапный стук заставил замереть. Он не успел сказать «Войдите», как дверь плавно открылась, и в проеме появилась знакомая фигура — высокий, сухощавый мужчина с пронзительными серыми глазами и вечной, едва уловимой улыбкой на тонких губах. Его иссиня-черные доспехи сидели безупречно — будто вторая кожа, а поза излучала спокойную уверенность.

— Луп де Марк, — произнес Гийом, слегка нахмурившись. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, но тут же разжались. — Не ожидал вас здесь увидеть.

Королевский следователь сделал изящный полупоклон, его движения были отточены до совершенства.

— А я, напротив, месье Эстре, — ответил гончая, и было непонятно, как это трактовать: то ли он просто ожидал лицезреть барона, то ли — действительно был рад этой встрече. Его голос звучал мягко, но все равно чувствовалась жесткость. — Граф де Монтье просил сопроводить вас. Он ждет в своем кабинете — в восточном крыле.

Гийом посмотрел на Пейоля и Марию — слуга скрестил руки на груди с выражением явного недовольства, горничная смотрела на него с надеждой в глазах — и вышел в коридор, где его уже ждал де Марк. Некоторые люди не любят, если их заставляют ждать, и глава Длани из их числа. Тяжелая дверь с мягким стуком закрылась за ними, оставив парочку слуг наедине с их невысказанными догадками.

****

Кабинет графа де Монтье располагался в самой древней части дворцового комплекса, где каждый камень хранил немало секретов. Массивные деревянные двери с железными накладками вели в просторное помещение с высокими сводчатыми потолками. Стены, сложенные из серого камня, были украшены старинными гобеленами. Темно-красные бархатные гардины были опущены и пропускали ровно столько света, чтобы в комнате царил полумрак, создающий атмосферу таинственности.

— Барон Эстре, — произнес Монтье, плавно поднимаясь из-за стола темного дерева. Его сухопарая фигура казалась внушительной в этом мрачном интерьере. Возраст графа давно уже приблизился вплотную к тому времени, что называют старостью, но осанку он по-прежнему держал, словно заправский кавалерист, а глаза пронзали собеседника, словно видели его насквозь. — Садитесь, пожалуйста.

Гийом молча опустился в предложенное кресло с высокой спинкой, обитое темно-коричневой кожей. Он почувствовал, как в кабинете постепенно нарастает напряжение, словно перед грозой. Луп де Марк встал у двери — неподвижно, как статуя, его присутствие было почти незаметным, но ощутимым.

— Вы прекрасно выглядите для человека, который недавно обрел титул, — заметил Монтье, наливая вино в два стоявших перед ним кубка. — Если честно, я ожидал, что баронский герб изменит вас. Но вы все тот же капитан Эстре.

— Пока не успел испортиться, — сухо ответил Гийом, принимая кубок. Его слегка потряхивало — да, храбрый гвардеец боялся человека, сидевшего перед ним. Он сделал глоток, чтобы скрыть волнение. Вино оказалось терпким, с легкими нотками полевых трав.

Монтье усмехнулся, однако в этой улыбке не было ни капли тепла.

— Расскажите мне о мэтре Брюлло, — неожиданно попросил граф, откидываясь в кресле. Его пальцы сложились в замок перед собой. — Ваше расследование произвело впечатление даже на Его Величество.

Гийом почувствовал, как по спине пробежал холодок. Воспоминания об этой совсем недавней истории — серии жестоких убийств молодых девушек в Седьюре — до сих пор вызывали у него тошнотворный ком в горле. Он снова выпил вина, чтобы собраться с мыслями.

— Брюлло был мастером маскировки, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он жил среди нас, казался обычным, весьма уважаемым человеком. Преуспевающий… единственный на много лиг вокруг королевский поверенный... — Гийом замолчал на мгновение. — Но под этой маской скрывался настоящий монстр.

— И вы его разоблачили, — продолжил Монтье, слегка наклонив голову. — Не каждому под силу увидеть зло за маской добродетели.

— Мне повезло, — пожал плечами Гийом, отводя глаза в сторону. Он вспомнил, как случайная улика — забытый на месте преступления платок — привел его к убийце.

— В нашем деле везение — это такой же навык, как умение фехтовать или читать карты, — парировал Монтье. Он тоже отхлебнул вина и поставил кубок на стол с негромким звуком. — Но я вызвал вас… точнее попросил прийти — не для того, чтобы вспоминать прошлые подвиги.

Гийом заметил эту оговорку. Потом почувствовал, как учащается пульс. Он прекрасно знал, что граф де Монтье — личность чрезвычайно опасная. Возможно даже пострашнее жестокого мэтра Брюлло. Имя главы Длани наводило ужас как на простолюдинов, так и на самых знатных дворян королевства. И теперь этот человек сидел напротив барона Эстре.

— Ортанский, — произнес Монтье, и в его голосе внезапно появились стальные нотки, словно спрятанный клинок вышел из ножен. — не оставляет попыток протащить через Совет свой закон о сокращении армии. — Граф уперся обеими руками в гладкую поверхность стола. — Его Величество категорически против, но... — он сделал многозначительную паузу, — готов уступить, если Совет поддержит это предложение. Поэтому наш дорогой герцог сейчас усердно вербует сторонников среди тех, кто имеет право голоса.

Гийом почувствовал, как по спине пробежал холодок — вот он и попался в тенеты большой политики. То, от чего капитан Эстре так долго уворачивался, догнало уже барона Эстре.

— И что вы хотите от меня? — спросил он наконец, хотя в глубине души уже понимал, к чему клонит Монтье.

Граф улыбнулся и стал похож на тигра, который решил поиграть со своей жертвой.

— Ваш голос, барон, — ответил он просто, но в этой простоте звучала железная уверенность. — Проголосуйте против. Считайте это... личной просьбой Его Величества. Тем более, что это действительно его просьба.

Гийом опустил глаза на свои руки, сложенные на коленях: отметил, что опять неосознанно поглаживает пальцами правой культю — дурацкая привычка, которая появилась совсем недавно. Он не был наивным юнцом — прекрасно понимал, что это больше, чем просто голосование. Это выбор стороны в сложной игре, где ставки были выше, чем вчерашний солдат мог себе представить.

— Я согласен, — наконец он поднял голову, встречая ледяной взгляд Монтье.

Граф кивнул, удовлетворенный. Разговор был закончен — хозяин кабинета достиг желаемого.

Когда дверь захлопнулась за бароном Эстре, Монтье обратился к Лупу де Марку, который все это время все так же неподвижно стоял у входа.

— Луп, — произнес граф, и его голос внезапно стал деловым, — приставь к дорогому храбрецу барону кого-нибудь из своих ребят. — Он потянулся к графину и долил себе вина. — Этот парень, кажется, имеет привычку влипать в истории. Лучше, чтобы мы узнавали о его новых приключениях первыми.

Де Марк едва заметно склонил голову, давая понимать, что приказ принят к исполнению.

— Я могу идти, Ваша Светлость? — де Марк замер, ожидая, будут ли новые распоряжения.

— Один вопрос. — Монтье взглянул на следователя, — Что-то слышно о том нашем парне, что работал в гавани?

— Художник больше на связь не выходил, но и мы пока ничего не предпринимали, — деловито отчитался Луп. — Не хотели пока поднимать шума.

— Вот-как… — граф задумчиво посмотрел в сторону, — ладно. Кажется, пора уже поднимать.

Монтье жестом отпустил королевского следователя, и тот бесшумно вышел, оставив хозяина кабинета наедине со своими мыслями.

****

Покои в западном крыле дворца встретили Гийома уютной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Золотистый свет масляных ламп мягко освещал просторную комнату, отражаясь в полированных панелях стен. Пейоль и Мария сидели за столом, на котором уже красовался глиняный кувшин с вином, тарелка с копченым сыром и ломтиками свежего хлеба — толстяк времени зря не терял.

— Ну? — тут же сорвался с места Пейоль, едва Гийом переступил порог. — Что поведал глубокоуважаемый граф? Какие новости с фронта политических баталий?

Гийом тяжело опустился в кресло, протянул руку к кувшину и налил себе полный кубок вина. Он сделал чуть ли не с десяток глотков, прежде чем ответить.

— Ортанский собирается протащить закон об ослаблении армии, — начал он рассказывать, ничуть не стесняясь Марии. — Король против, но если Совет поддержит сенешаля... — Гийом пожал плечами. — Монтье попросил, чтобы я проголосовал против. Это если вкратце.

— Ну вот, теперь мы и в политику вляпались, — присвистнул Пейоль, но в его глазах читалось скорее возбуждение, чем страх. — А что насчет склада? Вы рассказали про то, что мы видели?

Гийом покачал головой, его пальцы обхватили кубок и сжали, будто пытаясь раздавить толстое стекло.

— Нет, было совсем не до того — признался он. — Но мы можем пока проверить все сами. Если там действительно что-то нечисто... — он сделал паузу, — тогда сообщим Лупу. Официально.

— Отлично! — Пейоль с энтузиазмом потер руки, его круглое лицо озарилось ухмылкой. — Тогда надо идти сейчас, скоро стемнеет. Лунная ночь — самое время для тайных дел!

В этот момент раздался сдержанный, но настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — громко произнес Гийом, отставляя вино.

В гостиную вошел стройный мужчина с острым ястребиным носом и черными, как смоль, волосами, собранными в аккуратный хвост. Быстрые, проницательные глаза изучающе осмотрели комнату, прежде чем остановиться на Гийоме.

— Арчибальд, — представился он, делая четкий, почти военный поклон. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Господин де Марк прислал меня в качестве сопровождающего. Если вам понадобится помощь в любых... делах, я к вашим услугам.

Гийом переглянулся с Пейолем и неожиданно улыбнулся.

— Как раз кстати, — он поднялся из-за стола. — Мы собираемся кое-куда прогуляться. Ночное путешествие вас не утомит?

Арчибальд едва заметно улыбнулся в ответ.

— Моя работа редко бывает дневной, Ваша Милость.

Пейоль переглянулся с Марией, которая все это время молчала.

— Ну что, — пробормотал слуга, вытирая капли вина с губ, — теперь у нас есть свой человек из Длани. Как-то даже... спокойнее стало. Втроем все веселее. Мария, жди нас здесь, — обратился он уже к девушке и тоже встал.

Арчибальд вежливо склонил голову, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула искорка интереса.

Глава 8. Тени в порту

Поздний вечер опустился на Жирази, словно тяжелый цельнотканый черный полог, расшитый желтым бисером фонарей и оконных огней. Городские улицы, еще недавно наполненные криками торговцев и перестуком тележных колес, теперь застыли в тишине. Столица постепенно погружалась в сонное оцепенение.

Где-то вдалеке хлопнула дверь таверны, выпустив наружу клубы табачного дыма и обрывки пьяной песни. Двое подвыпивших гуляк, шатаясь, вывалились на мостовую, громко споря о чем-то своем. Словно в ответ раздался свист ночного сторожа — предупреждение, чтобы вели себя тише. Еще дальше перекликались патрули городской стражи, сверяя время по глухим ударам колокола собора Святого Теодора.

От реки потянуло прохладным бризом, который окутал квартал солоноватым запахом водорослей и смолы. Гийом втянул носом этот аромат, вспоминая первые годы службы — кадетов частенько отправляли дежурить в порт.

Трое мужчин двигались по засыпающему городу, сливаясь с тенями высоких домов. Их шаги глухо отдавались по булыжнику, смешиваясь с шорохами ночи.

Барон натянул на себя темный потертый плащ с капюшоном, полностью скрывший его мундир. Теперь он выглядел как один из многих припозднившихся горожан, спешащих поскорее домой — возможно, отставной солдат или мелкий торговец.

Пейоль, напротив, был в своей привычной безразмерной одежде, лишь на этот раз оставил дома свою вычурную шапку с фиолетовым помпоном. Его пухлые пальцы то и дело перебирали что-то в складках одежды — толстяк проверял запас метательных ножей, спрятанных в потайных карманах.

— Черт возьми, — прошептал он, потирая руки от ночной прохлады. — Как же давно я не занимался такими делами! Последний раз, кажется, когда в Амразе обносил домик того наглого торговца мехами на Рыбной улице...

— Тише, — оборвал его Гийом, оглядываясь через плечо.

На мгновение ему показалось, что в переулке за спиной мелькнула чья-то тень, но когда он присмотрелся, то все было спокойно — видимо, именно показалось..

Арчибальд вел себя невозмутимо — похоже, ночные шатания по улицам Жирази были его работой.

— Мы почти на месте, — сообщил он, едва слышно, когда впереди стали видны темные очертания складов.

Гончая молча поднял руку, заставив всех остановиться. Его длинные пальцы, четко выделявшиеся в лунном свете, указали вперед — между крышами низких пакгаузов виднелись мачты. Их черные силуэты, переплетенные паутиной такелажа, вырисовывались на фоне звездного неба, будто гигантские стрелы, воткнутые в темную воду.

Порт Жирази в ночи напоминал спящего зверя — огромного, опасного, но пока безмятежного. Вода лениво плескалась о деревянные сваи причалов, издавая убаюкивающие звуки. Канаты поскрипывали под напором ночного бриза, словно вздохи спящего великана. Вымпелы и флаги на мачтах шелестели, будто переговаривались между собой.

Они миновали последние дома этого живущего своей особой жизнью квартала и вышли на широкую набережную. Здесь было еще тише. Лишь изредка раздавались чьи-то реплики:

— Эй, Жак... где ты там, черт возьми? — донесся пьяный оклик из темноты.

В ответ раздался сдавленный смех.

Внезапно над головой прокричала свою короткую песню чайка, и этот звук был бы привычен днем, но в ночи заставил Пейоля вздрогнуть.

— Чертова птица, — пробормотал толстяк, потирая шею. — Сидела бы в своем гнезде… — Вон там, — он указал коротким пальцем в сторону длинного низкого здания.

Нужный склад тянулся вдоль набережной, его узкие окна-бойницы под самой крышей были темными. Гийом молча кивнул, взглянул на реку — трехмачтовика, о котором рассказывал Пейоль, уже не было — видно отчалил после того, как закончилась разгрузка.

— Идем, — скомандовал Гийом, и троица бесшумно двинулась вперед, стараясь сливаться с тенями ветхих строений.

Теперь уже Арчибальд шел первым, темная одежда делала его почти невидимым в ночи. Пейоль, несмотря на свою округлую фигуру, двигался, переступая через разбросанный то тут, то там мусор, с кошачьей грацией. Гийом замыкал шествие, его рука то и дело касалась рукояти кинжала за поясом. В этот раз он решил оставить свой палаш дома.

Где-то в воде плеснула рыба, но ни один из них не обернулся на этот звук — все внимание было приковано к темному силуэту склада, который с каждым шагом становился все ближе.

Пейоль присел на корточки перед массивной дверью, затянутой железными полосами. В пухлые пальцы змейкой скользнул из рукава длинный узкий нож с тонким, как игла, лезвием.

— Вот и пригодился мой любимчик, — клинок провернулся в замочной скважине.

Гийом и Арчибальд замерли по бокам. Отчетливо слышалось, как металл скребется о металл, действо сопровождалось едва уловимыми щелчками. Пейоль прикрыл глаза, полностью сосредоточившись на этих звуках, его губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал с замком.

Щелк.

Дверь подалась, приоткрывшись на палец.

— Всегда говорил, что у тебя легкая рука, — ухмыльнулся Гийом, похлопывая толстяка по плечу.

— А вы думали, я только булочки воровать умею? — парировал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Арчибальд молча пропустил их вперед, а после и сам скользнул в темный проем. Никто из вошедших так и не заметил за уже знакомой кучей старых рыболовных сетей пригнувшуюся фигуру.

Внутри склада царила темнота, густая и непроглядная, словно сама ночь заполнила пространство между стенами этого мрачного помещения. Гийом напряг ноздри, пытаясь уловить источник странного аромата — пахло почему-то железом, а Пейоль уже действовал. Его пухлые пальцы извлекли из-за пазухи заботливо припасенную небольшую масляную лампу в медном корпусе. Искры кресала вспыхнули ярко-оранжевыми точками в темноте, осветив на мгновение круглое, покрытое испариной лицо слуги, прежде чем фитиль с потрескиванием занялся, разливая вокруг мягкий желтоватый свет.

— Держите, господин, — Пейоль передал лампу Гийому. Голос толстяка звучал глухо, словно он боялся, что даже шепот разнесется эхом по этому проклятому месту.

Гийом взял, прикрыл пламя ладонью, чтобы свет не бил в глаза. Желтоватые блики медленно заполняли помещение, словно нехотя раскрывая таящиеся здесь секреты. Было пыльно — каждый вдох оставлял на языке привкус какой-то старины..

— Ну что же, посмотрим, что тут у нас, — пробормотал Гийом.

Он направился к ближайшему бочонку, стоявшему у стены. Вытащил кинжал из ножен, и лезвие блеснуло в свете лампы, отражая дрожащее пламя. Сильным движением поддел крышку. Дерево затрещало, сопротивляясь, затем раздался глухой хлопок — взору открылось содержимое. Гийом наклонился, поднося лампу ближе, его лицо внезапно побелело, и он тут же отвел руку назад.

— Порох, — бросил он отрывисто. — И много.

Пейоль, стоявший рядом, резко обернулся, его щеки дрогнули.

— Много — это сколько? — он уже подозревал, что ответ будет неутешительным.

— Достаточно, чтобы взорвать полгорода, — ответил Гийом, еще дальше убирая лампу за спину, словно боялся, что даже ее крошечное пламя может вызвать катастрофу.

Тем временем Пейоль подошел к одному из ящиков, которые стояли в ряд вдоль стены. Он провел рукой по грубой древесине, ощущая под пальцами шероховатость неструганых досок. Затем так же ловко, как и вскрывал дверь, одним из своих многочисленных ножей отжал верхние доски, стараясь не производить лишнего шума.

Под слоем свежей соломы аккуратно лежали мушкеты. Новенькие, с отливающими синевой стволами и лакированными прикладами из орехового дерева. Слуга осторожно приподнял один из них, ощутив в руках холодный вес металла.

— Оружие, — констатировал он, проводя пальцем по стволу. — И не простое... — Он посмотрел на клеймо на прикладе. — Военное. Такое не продают в лавках.

— Это арсенал, — произнес Арчибальд, до этого момента молча наблюдавший за происходящим со стороны.

Троица переглянулась. Они наткнулись не на контрабанду, не на воровской склад, а на нечто гораздо более серьезное. Кто-то собирал здесь оружие и порох в количествах, достаточных для… Да для чего угодно, черт побери.

Гийом окинул взором склад, оценивая масштабы. Десятки ящиков, бочонков, тюков — все аккуратно уложено и готово к использованию.

— Кому это может понадобиться? — пробормотал Пейоль, шмыгая носом.

Гийом не успел ответить. Мир вокруг него вздрогнул, и острая боль, словно пронзила затылок, словно к темени прикоснулись раскаленным железом. Перед глазами вспыхнули белые искры, смешавшиеся с золотистыми бликами лампы.

— Мы здесь! — донесся голос Арчибальда, но звучал он уже как будто из-под воды, глухо и далеко.

Еще барон услышал грохот распахивающейся двери, топот сапог, сдавленные команды, блеск множества фонарей — все слилось в оглушительный гул. Гийом попытался удержаться на ногах, но тело не слушалось. Пол неожиданно приблизился к лицу, и темнота поглотила сознание.

Пейоль развернулся с удивительной для его округлости живостью, демонстрируя навыки, которые он приобрел за годы уличной жизни, а потом, и службы в армии. В одно мгновение из рукавов ладони соскользнули два ножа — отполированные до зеркального блеска лезвия сверкнули в тусклом свете упавшей лампы, которая теперь беспомощно валялась у ног потерявшего сознание Гийома, освещая кроваво-красное пятно на его виске.

— Предатель! — прошипел толстяк сквозь стиснутые зубы, бросая убийственный взгляд на Арчибальда. Добродушное лицо слуги исказила гримаса ярости.

Адресат этих слов стоял, прислонившись к стене, и сохраняя спокойствие, будто он ежедневно переживал подобные ситуации. В дверь один за другим проникали новые люди — их было уже не менее десятка, и все они были вооружены — кто тяжелыми алебардами, кто короткими мечами, двое держали наготове арбалеты, а еще парочка водили туда-сюда пистолями.

Раздался свист арбалетного болта. Пейоль инстинктивно дернулся в сторону, но острое металлическое жало впилось ему в бедро. Нога подкосилась.

— Ай, черт! — вырвалось непроизвольно, но пальцы продолжали крепко сжимать рукояти ножей. На ткани штанов расплывалось багровое пятно, однако толстяк лишь стиснул зубы и шире расставил ноги. Его массивная фигура прикрывала лежащего без сознания Гийома, словно живой щит.

— Подходите, сукины дети, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. Всем своим видом Пейоль сейчас напоминал разъяренного медведя, загнанного в угол, но готового к смертельной схватке. — Давайте потанцуем... Я давно не разминался как следует.

Один из нападавших, широкоплечий приземистый парень сделал неосторожный выпад своей короткой секирой. Но прежде чем он успел приблизиться, лезвие метательного ножа прочертило в воздухе серебристую линию и с глухим стуком вонзилось в деревянный столб около бандита, заставив того отпрянуть назад.

— Следующий будет между глаз, — пообещал Пейоль, в руку, будто из ниоткуда скользнул еще один нож. В его словах не было ни оттенка страха.

В этот момент в темном проеме двери появился новый персонаж — вошла высокая и стройная фигура, закутанная в темный плащ.

— Хватит, — раздался властный женский голос. — Тот, что лежит на полу, мне нужен живым. — она небрежно подняла руку и ее палец уткнулся в Пейоля, — Ты понял толстяк? Только он. — Она намеренно выделила последнее слово.

Пейоль узнал этот голос еще до того, как свет упал на рыжие волосы. Его глаза расширились, а губы непроизвольно сложились в беззвучное:

— Роган...

Глава 9. Золото и коварство

Пыльный вихрь, словно невидимый пастух, гнал по бескрайней степи серо-желтые клубы песка, заставляя редкие пучки выжженной травы пригибаться к потрескавшейся земле. Таковы были земли к юго-востоку от границ королевства — здесь всегда царствовали ветра, пески и… и, конечно, местные кочевые племена, уверенно гонявшие свои стада по бескрайним равнинам. Но сейчас, в этом хаосе стихии был островок спокойствия — на небольшом возвышении ярким цветным пятном выделялся шатер из плотного войлока. Он был огромный, и напоминал спину спящего зверя — только украшенный вышитыми тамгами двенадцати племен.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом очага, дым его стелился по земле, обволакивая сапоги незваного гостя этих земель, закутанного в черный плащ, несмотря на жару. В шатре пахло жареной кониной, перечным кумысом и конским потом. Вожди двенадцати племен сидели кругом на грубых коврах, их лица, изрезанные ветрами степей, отражали настороженность.

Старейший из присутствующих — седобородый Тараман — сжимал в узловатых пальцах резной посох из черного дерева. Охрипший от возраста голос звучал предостерегающе, словно вещал жрец в храме:

— Ты говоришь о войне, чужеземец, — он сделал паузу, плюнув в огонь, тот зашипел. — Но солдаты Кристиана — не беззубые старухи и не овцы для заклания. Мы знаем их силу.

Гость провел длинным бледным пальцем по краю глиняной пиалы с поданным ему чаем. Капля жидкости скатилась по стенке, отражая дрожащий свет огня.

— Сила... — его голос, мягкий как шелк, контрастировал с жесткостью слов старого вождя. — Армия короля тает, как бархан в песчаной буре. И растает еще сильнее — скоро гарнизоны будут уменьшены вдвое, а то и втрое.

Один из молодых вождей — Барлас, чей левый глаз представлял из себя один сплошной шрам, заполненный сукровицей, хмыкнул, играя рукоятью кривого ножа:

— А если это ложь, пришелец? Если они специально показывают слабость, а ты заманиваешь нас в западню? — Его единственный глаз сверлил гостя, ища слабину.

Человек в черном неспешно поставил чашу на низкий столик из резного сандала. Из складок плаща появился кожаный мешочек. Ловким движением он развязал шнурок, и золотые монеты с глухим звоном рассыпались по ковру, катясь к ногам вождей. В свете факелов они сверкали, как маленькие солнца.

— Тогда, — продолжил гость, наблюдая, как жадные взгляды следят за движением монет, — вы все равно останетесь в выигрыше. Это лишь сотая… нет — стотысячная доля того, что вы получите… — Он сделал паузу, давая воображению вождей разыграться. — Представьте, что достанется гордым всадникам пустыни, когда торговые караваны останутся без защиты... Когда солдаты покинут деревни и оставят без защиты амбары, заполненные зерном…

В шатре повисло напряженное молчание. Даже дым, казалось, застыл в воздухе, ожидая решения старейшин.

Старый Тараман наклонился, поднял одну золотую монету и повертел ее в пальцах, изучая чеканку королевского герба.

— Хороший металл, — пробурчал он, — но мало. Слишком мало для крови наших воинов.

Гость в черном плаще усмехнулся.

— Я сказал свое слово — это только задаток.

В углу шатра поднялся самый молодой из вождей, Урбанибек. На его лице еще не было шрамов, но он жаждал доказать свою храбрость.

— А если король все же пошлет сюда войска? — спросил он, сжимая рукоять кинжала.

— К тому времени, когда вести дойдут до столицы, а приказы вернутся обратно... — пришелец покачал головой, — гарнизоны будут сокращены. Я обещаю.

Тараман бросил монету обратно в общую кучу и хрипло рассмеялся:

— Твоему господину нужна война здесь, чтобы он мог играть в свои игры там?

— Ему нужны сильные союзники, — ответил гость, не обращая внимания на этот пассаж. — А вам — богатство и земли. Разве не об этом мечтают все настоящие воины?

Барлас встал, его шрам побагровел:

— Я согласен! Мои воины уже долго не видели достойного боя. — Пусть эти разноцветные крысы узнают, что значит гнев степей!

Один за другим остальные вожди начали кивать, бросая в огонь монеты — древний обычай скрепления договора. Тараман наблюдал за этим, его седые брови хмуро сдвинулись.

— Пусть будет так, — наконец пробурчал он. — Но если ты обманешь... — он ударил посохом о землю, — ваш господин узнает, что значит гнев степей.

Гость в черном плаще склонил голову в знак согласия, но в тени капюшона губы сложились в тонкую улыбку. Он достал еще один мешочек — совсем маленький. А потом высыпал содержимое на ковер — уже не золото, а десяток великолепных рубинов, которые заиграли кровавыми бликами в свете огня.

— Для вас, великий Тараман, — он легонько взмахнул ладонью. — Чтобы помнили, с кем имеете дело.

Старый вождь взял один камень, поднес к глазам, затем неожиданно рассмеялся — хрипло, как ворон, который кружит на поле боя.

— Ну что ж, чужестранец, — он спрятал рубин за пазуху. — Пусть начнется война. А там... посмотрим, кто кого перехитрит.

Ветер снаружи завыл, метаясь между повозками, словно сама степь откликалась на только что заключенный договор.

****

Лунный свет, словно жидкое серебро, дрожал на черных волнах, окутывая ночное море таинственным сиянием. Ветер шевелил паруса, наполняя их теплым дыханием южного бриза, а вода, темная и бездонная, с мягким шумом облизывала борта пиратских галер, выстроившихся в полукруг. Их острые носы, украшенные резными драконьими головами, казалось, впивались в горизонт, готовые в любой момент ринуться вперед.

На палубе флагмана, чьи мачты были увиты флагами с кроваво-красными символами, стоял человек, сильно выделявшийся среди пестрой пиратской братии. Граф де Ланже, одетый по последней моде, поправлял кружевные манжеты с изяществом, будто бы был на королевском балу, а не стоял на пропахшей солью и дегтем палубе.

— Господа, — начал он, оглядывая собравшихся капитанов, чьи бородатые головы покрытые тюрбанами вперили в него свои настороженные глаза. — Адмирал Лотрен увяз в Альмерии, его флот разбросан по местным бухтам, словно щепки после шторма. Разве не лучшее время напомнить о себе?

В толпе раздался недоверчивый ропот. Самый массивный из пиратов, видимо, главарь этой разношерстной братии — человек с саблей на боку и медным обручем на запястье, скрестил руки на груди.

— Мы не воюем за идеи, аристократ. Только за золото.

Де Ланже улыбнулся, словно ожидал именно этих слов. Он слегка наклонил голову, и тут же из-за спины графа выступил слуга. В его руках был деревянный сундучок, окованный железом.

— О, я и не сомневался, — произнес граф, делая легкий жест. Слуга поставил свою ношу перед пиратами и откинул крышку. Внутри, переливаясь в лунном свете, лежали драгоценные камни, украшения и жемчуга. — Предоплата. Остальное — после.

Глаза пиратов алчно загорелись. Один из них, — совсем уже старик, с длинной седой заплетенной в косу бородой, протянул руку, словно желая убедиться, что не грезит наяву.

— И что ты хочешь взамен? — спросил главарь, не сводя глаз с графа.

— Вам даже не нужно вступать в бой, — ответил де Ланже, его голос звучал почти ласково. — Просто... создайте впечатление, что угроза реальна. Пусть торговые суда меняют маршруты, а купцы шепчутся о страшных разбойниках у берегов Альмерии. Просто Лотрен должен получать как можно больше тревожных донесений.

— А если флот все же выйдет в море? — пробурчал старик — тот самый, с седой бородой.

— Тогда вы просто исчезнете, — граф развел руками, — как туман на рассвете. Вам ведь не впервой.

Главарь пиратов задумался, затем рассмеялся, обнажив золотой зуб.

— Договорились, граф. Но если вся эта затея окажется выдумкой... — он не договорил, но его взгляд говорил сам за себя.

Де Ланже лишь улыбнулся в ответ — ловушка планировалась, но отнюдь не для этих падких на деньги моряков.

****

Дым сигар густыми кольцами вился под низкими сводами офицерского клуба гарнизона. В углу зала, за походным столом, накрытым зеленой скатертью, собралась тесная компания игроков. Масляные лампы, подвешенные на кованых цепях, освещали суровые лица собравшихся мужчин.

Командующий корпусом полковник Гектор Борре сидел, откинувшись на спинку стула. Мундир с золотыми нашивками был расстегнут на верхние пуговицы, открывая мясистую шею, покрытую капельками пота. В одной руке он сжимал потрепанные карты, в другой — почти пустой бокал с коньяком.

— Ваш ход, полковник, — раздался спокойный голос игрока напротив. Высокий мужчина с крючковатым носом и безупречно гладкими черными волосами, собранными в хвост, наблюдал за Борре с едва уловимой улыбкой. Его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями неторопливо постукивали по столу.

Борре хрипло рассмеялся:

— Черт возьми, Арчибальд, сегодня удача определенно на твоей стороне! — Он швырнул на стол несколько монет. — Иду ва-банк!

Карты легли на стол с легким шуршанием. Соперник полковника не торопясь открыл свою комбинацию — королевский флеш. В зале раздались восхищенные возгласы. Борре побледнел, пальцы сжали карты так, что бумага смялась.

— Кажется, это уже третий проигрыш за вечер, господин полковник, — заметил тот, кого назвали Арчибальдом, аккуратно сгребая свой выигрыш — в куче с монетами желтело несколько расписок. — Ваш общий долг составляет... позвольте подсчитать...

Он достал из внутреннего кармана изящную записную книжку в темном переплете и начал что-то записывать в нее карандашом. Борре нервно облизал губы:

— Не волнуйтесь месье Арчибальд, я заплачу…

— О, я не сомневаюсь, — ответил тот, закрывая книжку. — Но, как говорится, долг платежом красен. Может, сыграем еще одну партию? Возможно, фортуна повернется к вам лицом.

Три часа спустя Борре сидел в своем кабинете, который располагался в одном из домиков военного городка, уставившись на пустую бутылку коньяка. Перед ним лежала пачка расписок — на астрономическую сумму — больше его жалования за десять лет вперед. Черт бы побрал этого ревизора королевского сенешаля!

Дверь скрипнула, и в комнату вошел Арчибальд, неся в руках папку с документами.

— Я принес кое-что для вас, господин полковник, — произнес он, кладя бумаги на стол. — Казначейские отчеты за последний квартал. Странные несоответствия, не находите?

— Что ты имеешь в виду, парень?— Борре поднял голову.

— О, ничего особенного, — ревизор развел руками, словно не заметив фамильярности. — Просто... интересно, как могло исчезнуть столько золота. Особенно учитывая, что подписи везде стоят ваши.

— Это подделка! Я никогда… — полковник вскочил, опрокидывая стул.

— Тише, тише, — Арчибальд улыбнулся, будто взрослый успокаивал ребенка. — Это не важно. Ведь кто поверит человеку, который только что проиграл в карты целое состояние? Особенно если к делу подключится Длань...

— Чего ты хочешь? — Борре опустился в кресло, лицо его стало серым.

— Всего ничего, — Арчибальд сел напротив. — Несколько маленьких услуг. Не замечать того, о чем я попрошу, спустить на тормозах пару приказов, не задать при случае лишнего вопроса или двух. Совсем пустяки для человека на вашей должности.

— Ты предлагаешь мне изменить присяге? — зашипел Борре.

— Боже упаси! — Арчибальд рассмеялся, — Просто предлагаю... временную финансовую помощь. Взамен на небольшие административные послабления. Разве мы все не служим короне в конце концов?

Он протянул руку и медленно разорвал одну из расписок на две части. Клочки бумаги упали на стол.

— Долг будет считаться погашенным. А эти документы… — он похлопал по папке, — ...могут исчезнуть навсегда. Но могут и не исчезнуть. Все зависит от вас, господин полковник.

За окном прозвучал сигнал вечерней поверки. Борре закрыл глаза. Когда он снова их открыл, гость увидел в них горькое принятие.

— Каковы будут мои конкретные обязанности? — спросил он глухо.

Арчибальд улыбнулся, как педагог довольный успехами способного ученика, и начал объяснять. За окном сгущались сумерки, предвещая долгую, беспокойную полную уроков ночь.

****

В Ниоше — небольшом городке неподалеку от помпезного Монделиара — столицы герцогства Ортанского царило необычайное оживление. По пыльным дорогам, ведущим к усадьбе местного феодала, нескончаемым потоком двигались люди всех мастей — бывшие солдаты в потертых мундирах, оборванные крестьяне с вилами через плечо, бродячие фехтовальщики с изящными рапирами у пояса, наемники с севера в грубых кожаных доспехах. Все они стекались к широким воротам резиденции шевалье Журе — вассала сенешаля Его Величества. Во дворе усадьбы на помосте восседал молодой Седрик Ортанский, который лично принимал новых рекрутов.

День выдался необычно теплым. Солнце палило нещадно, заставляя капельки пота стекать по лбу молодого герцога, но он не обращал на это внимания. Его холодные глаза, так похожие на отцовские, внимательно изучали каждого человека, что подходил к столу вербовщика.

— Имя? — отрывисто спросил он очередного кандидата — рослого мужчину со свернутым на бок носом.

— Франсуа, бывший сержант, — ответил тот, вытягиваясь по стойке «смирно».

Седрик кивнул, а вербовщик сделал пометку в своей толстой учетной книге.

— Опыт?

— Пять лет службы на северной границе. Участвовал в подавлении восстания в Лоррене.

— Жалованье — три золотых в месяц плюс доля от добычи, — объявил Седрик, вальяжно разваливаясь в своем кресле. — Согласен?

— Более чем, ваша светлость! — мужчина широко ухмыльнулся, обнажив несколько отсутствующих зубов.

Этот ритуал повторялся снова и снова. К полудню очередь растянулась далеко за пределы площади. Среди наемников попадались настоящие профессионалы — бывшие офицеры, знатоки осадного дела, ветераны десятков кампаний. Но большинство составлял обычный сброд — беглые преступники, разорившиеся фермеры, а то и вовсе бандиты с большой дороги. Всех их объединяла жажда легкой наживы.

Под сенью огромного дуба расположилась группа новобранцев. Коренастый мужичок, с лицом вчерашнего крестьянина, потряхивал густой черной бородой и разливал по кружкам дешевое вино.

— Я вот слышал, нас готовят к стычке с людьми де Марбо, — он оглянулся, будто их кто-то мог подслушать.

— Да ну? — фыркнул молодой парень с перевязанной щекой. — А чего это они сцепились?

— Какие-то луга и леса, — вступил в разговор седой ветеран в пехотном камзоле. Спорят уже лет двадцать. Земля там — золотое дно. И травы для скота, и дичи полно.

— А нам-то что? — хмыкнул бородач. — Лишь бы платили.

— Платить будем, — раздался голос Седрика, который неожиданно появился за их спинами. Молодой аристократ оценивающе посмотрел на собравшихся.

— А если король вмешается? — осторожно спросил седой ветеран.

Седрик облизнул губы — неторопливо, как кот перед миской сливок. Но ничего не сказал и отошел к следующей компании таких же наемников.

Эти же, не желая привлекать внимания молодого графа, снова заговорили, но уже тише. Где-то вдалеке бахнул гром — словно сама природа предупреждала любителей легких денег о грядущей буре.

Глава 10. Ножи Пейоля

Пейоль ощутил, как горячая волна боли разливается по всему телу, словно кто-то вылил ему за пазуху раскаленное масло. Каждый вдох давался с трудом — ребра ныли. Но пальцы, привыкшие за долгие годы воровской жизни к тонкой работе, все еще сжимали рукояти ножей с такой силой, будто они были продолжением его собственных костей.

Из-за раны на штанах расплывалось липкое смолистое пятно. В ушах стоял звон — то ли от ранения, то ли от адреналина, — но сквозь этот навязчивый гул он четко различал тяжелые шаги приближающихся врагов.

Их было слишком много для веселого пройдохи, который когда-то в одиночку обчистил дом градоначальника Амраза под носом у стражи.

Окружавшие его тени двигались неторопливо, словно хищники, уверенные в своей добыче.

— Ну что, жирный, — раздался хриплый голос крупного парня с перебитым носом. — Брось свои игрушки, пока не стало хуже.

Пейоль не ответил.

Он просто двинул ладонью — неожиданно быстро для человека его комплекции. Рука метнула нож с такой силой, что лезвие едва мелькнуло в воздухе, оставив после себя лишь серебристую полоску в пыльном полумраке склада.

Клинок вонзился в горло верзилы с мокрым чавкающим звуком. Верзила захлебнулся, глаза его округлились, полные не столько боли, сколько удивления. Он пошатнулся, судорожно схватился за шею, из которой уже хлестала алая струя, и рухнул на пол, забившись в предсмертных судорогах.

— Вот черт! — рявкнул кто-то сзади.

Но Пейоль уже бросил второй нож.

Лезвие нашло следующую цель — лысый тощий паренек лет двадцати взвыл и схватился за лицо, из-под пальцев его брызнуло алым.

— Он убил Жана! — заревел кто-то.

Пейоль ухмыльнулся, хотя каждое движение отзывалось в теле новой волной боли. Его пухлые пальцы сжали новые ножи.

— Кто следующий? — прохрипел он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Ответом стал сухой щелчок арбалетной тетивы.

Болт ударил толстяка в грудь и отлетел со звоном на пол: тонкий, но прочный нагрудник, с которым слуга расставался разве что во сне, в очередной раз спас ему жизнь. Однако удар заставил отшатнуться. Мгновение спустя так же тихо прозвучал второй выстрел: в этот раз не повезло тонкий стальной наконечник нашел щель между пластинами и вошел в плоть с глухим хрустом. Жгучая судорога пронзила тело, заставив вскрикнуть. Ноги вдруг стали ватными, не слушались.

Пейоль тяжело рухнул на спину.

Пыль взметнулась вокруг него. Потолок склада, покрытый паутиной и копотью, поплыл перед глазами — высокий, темный, бесконечно далекий.

— Заберите нашего драгоценного барончика, — слуга узнал голос Мелиссы Роган. Каждое ее слово отдавалось в висках Пейоля отдельным уколом. — Арчибальд, друг мой, будь добр, помоги этим двум болванам. И смотрите не уроните нашего храброго капитана — он мне нужен в целости и сохранности.

Пейоль собрал всю волю в кулак, пытаясь хотя бы пошевелить пальцами. Ничего. Его веки казались отлитыми из металла, но он все же смог приоткрыть их.

Мелькнули силуэты: двое неуклюже подхватили безжизненное тело Гийома. Один держал под мышки, другой — за ноги. Голова барона беспомощно болталась, прядь темных волос упала на бледное лицо.

— Осторожнее, идиоты! — бросил Арчибальд, подхватывая торс Гийома. Его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса раздражения. — Если повредите товар, госпожа Роган вас живьем на колбасу пустит.

Внезапно перед лицом Пейоля возникло другое лицо — аристократические черты, очерченные скулы. Мелисса наклонилась так близко, что огненно-рыжие пряди коснулись его лба.

— Не переживай, дружок, — шепоток ее был сладок. Острый ноготь провел по его щеке, —Я позабочусь о твоем господине. Месть — это высшая форма искусства, а я... я настоящий виртуоз в этом деле.

Она выпрямилась с грацией пантеры, поправляя складки своего дорогого темно-зеленого плаща. Шелк шелестел, как осенние листья под ногами.

— А что с этим делать? — раздался низкий мужской голос.

— Привяжите к ногам камень и отправьте к рыбам, — ответила непринужденно Мелисса, будто обсуждала погоду. — Как того любопытного художника. Только сначала обыщите его.

Повернувшись на каблуках, она направилась к выходу, плащ развевался за спиной, как крылья летучей мыши. Шаги постепенно затихали, сливаясь с плеском воды за стенами склада.

«Бедняжка Мария», — подумал Пейоль, — «Она так надеялась найти отца…»

— Ну что, толстячок, — над Пейолем склонилось изрытое оспинами лицо, — давай посмотрим, какие сюрпризы ты для нас припас.

Мозолистые руки впились в ткань куртки. Чужие пальцы методично прощупывали каждый шов, каждый сгиб материи, выворачивая карманы наизнанку. Движения напоминали работу мясника, профессионально разделывающего тушу.

Пейоль лежал неподвижно, но его глаза — неотрывно следили за каждым движением грабителей. Взгляд скользил от корявых пальцев, ковыряющихся в его одежде, к лицам нападавших, запоминая каждую черточку, каждую деталь.

— Ого, — раздалось хриплое бормотание, и из внутреннего кармана на свет появился изящный нож с изогнутым лезвием. — Первый трофей.

Напарник рябого — тощий паренек, тем временем, уже расстегнул широкий пояс Пейоля. Его длинные пальцы неожиданно быстро обнаружили потайные кармашки.

— И не последний, — процедил он, демонстрируя два тонких стилета, спрятанных в специальных желобках пояса. Лезвия были не длиннее пальца, но острые как бритва.

Минуты тянулись мучительно долго. Парочка, что вела обыск, методично прочесывала каждую складку одежды Пейоля.

— Вот черт! — первый бандит достал из правого голенища сапога узкий кинжал с ребристым лезвием. — У этого жирного ублюдка оружия больше, чем у отряда королевских гвардейцев!

Тощий уже копался за спиной слуги. Его ладонь нащупала плоский предмет между лопатками.

— А это что у нас? — он с трудом вытащил длинный стилет, спрятанный в специальном чехле, пришитом к подкладке. — Да ты, дружок, настоящий арсенал на ножках!

Пейоль лишь слабо скривил губы в подобии улыбки. В специальном потайном кармашке в манжете лежал еще один крошечный клинок.

— Да он как дикобраз! — захохотал рябой, вытаскивая из-за пазухи Пейоля очередной метательный нож, — Сколько их уже?

Второй задумался, пересчитывая находки. На полу уже образовалась внушительная кучка.

— Тринадцать, черт побери! — наконец объявил он, почесывая затылок. — И готов поставить золотой, это еще не все!

Они снова принялись за работу, теперь уже с особым рвением. На пол с легким звоном упал еще один клинок — совсем крошечный, не больше мизинца.

— Четырнадцать! — торжествующе воскликнул тощий. — Да этот толстяк опаснее, чем выглядит!

Пейоль лежал на холодном полу склада и ощущал, как жизненные силы постепенно покидают тело. Дыхание стало поверхностным и прерывистым, веки отяжелели.

«Не засыпай, черт возьми», — убеждал он сам себя. Глаза упорно закрывались, несмотря на все усилия. Мир вокруг становился расплывчатым, краски блекли, звуки приглушались...

Но внезапно сквозь нарастающий туман сознания прорвался крик снаружи. Затем другой. И еще. Топот множества ног, звяканье доспехов, лязг оружия.

— Длань! — раздался испуганный вопль прямо за дверью. — Это Длань!

В следующее мгновение дверь склада с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. Пейоль усилием воли заставил себя открыть глаза. В проеме, очерченные светом фонарей, появились фигуры в черных пластинчатых латах с вытравленными серебром королевскими коронами на груди.

Слуга попытался сфокусироваться на вошедших. Первым в помещение шагнул старый знакомый — Луп де Марк. Длинные пальцы сжимали эфес шпаги, он мгновенно оценил обстановку: груда ножей на полу, истекающий кровью Пейоль и два испуганно забившихся в угол бандита.

— Прочешите здесь все, найдите барона Эстре.

Один из гончих склонился над Пейолем, приложил пальцы к шее.

— Господин де Марк, этот еще жив! — доложил он.

Королевский следователь подошел и присел рядом на корточки, оценивая, насколько критичны раны.

— Позаботьтесь об этом человеке, — приказал Луп, — он нам еще понадобится. И найдите лекаря, быстро!

Это было последним, что он услышал перед тем, как тьма окончательно поглотила его сознание.

Глава 11. Высокая арифметика

Большой зал Совета представал во всем своем великолепии, словно застывшая в янтаре сцена из древней хроники. Огромные витражные окна пропускали яркие лучи полуденного солнца, которые смешивались с трепещущим светом сотен восковых свечей в массивных серебряных канделябрах.

Шестнадцать кресел, обитых темно-красным бархатом с золотой вышивкой, стояли вокруг огромного круглого стола из черного дуба. Поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала лица собравшихся, словно это была гладь озера.

Постепенно зал наполнялся знатью. Тяжелые двери из черного дерева с серебряными накладками то и дело открывались, пропуская новых участников собрания. Три места оставались пустыми, выделяясь среди заполненных кресел, как выбитые зубы в улыбке старика. Первое — барона Эстре, почему он не появился для многих являлось загадкой. Второе — адмирала Лотрена, который три дня назад срочно отбыл на юг, получив тревожные вести о появлении крупной пиратской флотилии у южных берегов. Третье кресло принадлежало покойному виконту де Жуане, чья внезапная смерть до сих пор плодила множество сплетен при дворе.

«Кажется, мы начинаем», — бросил маркиз де Белло своему соседу, графу де Ланже, поправляя кружевное жабо. В зале установилась странная атмосфера — смесь делового оживления и напряженного ожидания. Шелка и бархат шелестели при каждом движении, золотые цепи и ордена позвякивали, парики качались в такт кивкам голов.

Неожиданно тяжелые двери распахнулись, и церемониймейстер в ливрее королевских цветов громко возвестил:

— Господа! Виконтесса де Жуане имеет честь занять свое место в Совете!

Гул голосов мгновенно стих, словно кто-то перерезал горло самой болтовне. Все головы повернулись к входу. В проеме появилась инвалидная коляска с высокими колесами, покрытыми черным лаком. В ней, закутанная в траурные кружева, сидела виконтесса — живой призрак из прошлого, воплощение самой Смерти в аристократических одеждах.

Лакей в простом, но безупречно сидевшем на нем камзоле осторожно вкатил коляску в зал. Лицо виконтессы, напоминавшее сморщенное яблоко, оставалось абсолютно бесстрастным. Ее запавшие глаза, словно две черных изюминки, медленно обводили присутствующих, не выражая ни удивления, ни радости, ни даже простого любопытства.

«Позвольте, ваша светлость», — почтительно промолвил слуга, отодвигая в сторону тяжелое кресло с гербом дома Жуане. Виконтесса с трудом, но с непоколебимым достоинством перебралась из коляски на свое законное место за столом Совета. Костлявые пальцы, украшенные лишь одним скромным кольцом, легли на подлокотники.

За все это время она не произнесла ни слова. В зале вновь зашептались, теперь уже с новой силой. Граф де Бузиньян наклонился к маркизе де Длари:

— Говорят, она не покидала особняка со дня похорон племянника…

— А теперь вот явилась, — ответила маркиза, пряча улыбку за веером, — Интересно, ради чего старуха вылезла из своей скорлупы?

Король Кристиан, до этого момента наблюдавший за сценой с каменным лицом, наконец поднялся со своего трона. Солнечный луч, пробившийся сквозь витраж, на мгновение осветил его золотую корону, создав иллюзию нимба вокруг головы монарха.

— Приступаем к заседанию, — фраза разнеслась по залу, заставив всех замолчать. Виконтесса де Жуане слегка кивнула, будто давая свое молчаливое согласие.

Тень от колонны перемещалась по полированной поверхности стола, отмечая течение времени. Первым на повестке дня стоял вопрос о земельных спорах между парочкой мелких дворян.

Секретарь Совета, тощий мужчина в очках с толстыми линзами, монотонно зачитал жалобу: «Шевалье Риц утверждает, что межевые камни на границе его владений были перенесены в сторону...»

— Опять эти вечные препирательства! — не выдержал маркиз де Белло, постукивая тростью по полу. Его одеяние цвета спелой сливы шелестело при каждом движении. — Уже третий год подряд они таскают друг друга по судам из-за клочка земли, где даже овцы-то толком не пасутся!

— Мы выслушаем обе стороны, — перебил его король и маркиз умолк.

Со своего места поднялся один из числа присутствующих в качестве зрителей. Это был шевалье Риц. Он поправил орден на груди:

— Ваше Величество, это вопрос принципа! Мой прадед завоевал эти земли мечом, и я не позволю...

— Ваш прадед, — вскочил сидевший неподалеку его оппонент, — был известным пьяницей и вряд ли мог отличить меч от кочерги будучи в своем обычном состоянии!

В зале раздался сдержанный смешок. Даже виконтесса Жуане слегка дрогнула уголками губ. Король постучал перстнем по столу, восстанавливая порядок.

После часа бесплодных препирательств решение было отложено до следующего заседания — уже в пятый раз.

Следующим пунктом стало прошение гильдии корзинщиков. В зал ввели сгорбленного старика главу гильдии почтенного мастера Пуанэ, двое помощников держали его под руки.

— Ваше Величество, благородные господа, — голос старика дрожал, — налоги выросли втрое за последние пять лет. Наши дети скоро начнут голодать...

Банкир Грюфье, толстяк с блестящей лысиной, презрительно фыркнул, но так, чтобы его услышали лишь сидящие рядом: «Экономика королевства не может строиться на слезах ремесленников! Если они не могут платить — пусть ищут другую работу».

Маркиза де Длари повернулась к нему и парировала: «А кто тогда будет плести корзины для ваших виноградников, месье Грюфье? Или вы предпочитаете, чтобы ваши драгоценные гроздья крестьянки таскали в подолах?».

После недолгих дебатов Совет постановил снизить подати гильдии на одну пятую — это было компромиссное решение, правда оно никого не удовлетворило полностью.

Обсуждение отправки послов к жунганам прошло куда оживленнее. Граф де Ланже, давно торгующий с этим островным народом, встал, поправляя шпагу:

— Эти дикари — как степной ветер: сегодня ласковый бриз, завтра — ураган, сметающий все на пути. Сотрудничать с ними необходимо, но давайте отправим с послами пару рот солдат — для убедительности.

— Чтобы спровоцировать конфликт? — ехидно заметил маркиз де Бо. — Может, сразу двинуть туда армию?

Спор мог бы затянуться, если бы не вмешался король: «Посольство отправится с небольшим эскортом. Следующий вопрос».

Глава торговой гильдии Франкетон зачитал возможный торговый договор с вольными городами — Люндеком, Марсеком и Бревилем, недавно объединившимися в союз:

— Они предлагают снижение пошлин на шерсть и зерно в обмен на льготы для своих купцов в наших портах...

Дебаты по этому поводу шли вяло. Присутствующие явно скучали, перебирая бумаги или негромко переговаривались. Лишь Грюфье и де Ланже лениво обменивались репликами по теме.

Виконтесса Жуане все это время молчала, лишь изредка переводя взгляд с одного выступающего на другого. Ее иссохшие пальцы перебирали четки.

Когда секретарь объявил о переходе к финальному вопросу повестки дня, атмосфера в зале изменилась. Члены Совета выпрямились в креслах, отложив бумаги в сторону. Все смотрели на короля, который поднялся со своего места.

— Переходим к законопроекту об оптимизации военных расходов. Текст, надеюсь, все уже изучили.

В зале воцарилась напряженная тишина. Первым нарушил молчание граф де Монтье. Его кресло с глухим стуком отодвинулось от стола, когда он поднялся во весь свой внушительный рост. Темный камзол с серебряными застежками подчеркивал его суровую осанку.

— Господа, — его низкий голос заполнил все пространство зала, — перед нами не просто закон. Перед нами — вопрос жизни и смерти королевства.

Он оглядел членов Совета, задерживаясь на каждом на мгновение дольше необходимого. Глаза, казалось, видели насквозь каждого присутствующего.

— Совсем не так давно, — продолжал граф, делая паузу после каждого предложения, — Войска отражали набеги кочевников на юго-восточных рубежах, десятки деревень были сожжены дотла, — он откашлялся по ладони и продолжил. — Теперь обратимся на юг — Альмерия строит новые суда, их верфи работают день и ночь. Послы улыбаются нам и подписывают мирные договоры, но их купцы уже скупают зерно по завышенным ценам в приграничных областях.

Маркиз де Бо одобрительно кивнул, перебирая пальцами рукоять своего гвардейского кинжала. В углу зала советник по военным делам что-то быстро записывал в свою книгу, время от времени поднимая глаза на оратора.

— А северные соседи? — Монтье сыпал аргументами дальше, — Они лишь ждут, когда мы ослабим гарнизоны, чтобы снова надеть свои дьявольские рогатые шлемы и пойти грабить наших крестьян.

В зале раздались одобрительные возгласы.

— И наконец, — голос графа стал тише, но от этого только весомее, — пираты. Всего два месяца назад они терроризировали Ланжерон. А теперь имеют наглость досаждать нашему флоту. Армия — это щит королевства. Ослабить его — значит подставить горло под нож!

Аплодисменты прокатились по залу. Граф де Бузиньян вскочил с места, крича: «Правда!».

Граф де Монтье опустился на свое место. Он был доволен — речь произвела должное впечатление.

Поднялся герцог Ортанский. Его движение было плавным и изящным — в отличие от своего политического противника, он не стал вставать резко. Тонкие губы растянулись в уверенной, почти отеческой улыбке.

— Мой уважаемый коллега, — начал он, обращаясь к Монтье, — как всегда, красноречив и убедителен. Но позвольте мне, как человеку, отвечающему за финансы королевства, внести некоторую... ясность.

Его пальцы слегка касались поверхности стола, будто играя на невидимых клавишах.

— Кочевники, — он сделал небольшую паузу, — были не просто разбиты. Их уничтожили как военную силу. Орды распались на мелкие группы, которые теперь воюют между собой за огрызки пастбищ. — Ортанский повернулся к королю, — Альмерия? Да, они строят корабли. Но их казна пуста после неурожая. Мирный договор подписан на десять лет, и они дорожат торговлей с нами.

Герцог посмотрел на улыбающегося де Ланже и стал перечислять дальше.

— Пираты? Дорогие мои, именно поэтому мы и не сокращаем флот! Наш смелый адмирал Лотрен уже собирает эскадру в кулак. Уверен, решение вопроса займет неделю, не более.

Он снова посмотрел на де Монтье, голос звучал почти снисходительно:

— Сейчас у нас двенадцать полков — армия военного времени. Но, господа, у нас мир! Каждый лишний солдат — это крестьянин, который не обрабатывает землю. Корзинщик, который не плетет корзин. Гончар, не создающий посуды. Отец, не кормящий семью. Мы душим экономику, заставляя здоровых мужчин маяться в казармах!

Под занавес выступления, герцог изложил свое предложение: оставить три полка на северной границе — этого больше чем достаточно для сдерживания местных царьков; один — на юго-востоке, чтобы напоминать о себе кочевникам; один близ столицы — для парадов и церемоний, и один на границе с Альмерией — для символической демонстрации флага.

Его слова вызвали оживленный гул. Маркиз де Белло переглянулся с графом де Ланже. Банкир Грюфье одобрительно кивал. Даже виконтесса Жуане слегка наклонила голову, словно обдумывая сказанное.

Король Кристиан, до этого момента сохранявший невозмутимость, поднял руку, прерывая нарастающий гул обсуждений.

— Итак, — его голос звучал устало, но твердо, — пришло время голосования. Секретарь, приготовьтесь фиксировать решения.

Один за другим члены Совета коротко объявляли каждый свое решение. Ортанский под столом загибал пальцы.

Король Кристиан — оба голоса против.

Граф де Монтье — против.

Герцог Ортанский — за.

Епископ Вальмон — против.

Маркиз де Бо — против.

Маркиз де Белло — за.

Барон Ледви — за.

Маркиза де Длари — против.

Виконтесса де Жуане — за.

Банкир Грюфье — за.

Глава торговой гильдии Франкетон — за.

Граф де Бузиньян — против.

Граф де Ланже — за.

Счет сравнялся — семь против семи.

Все взгляды, словно по незримому приказу, устремились к последнему голосующему — барону де Марбо. Он сидел, откинувшись на спинку, его грузная фигура словно вросла в кресло. Лишь пальцы правой руки постукивали по подлокотнику, отбивая неспешный, почти гипнотический ритм.

Граф де Монтье позволил себе легкую улыбку. Он взглянул на Ортанского, искажая губы в едва заметной усмешке. Барон де Марбо уже больше двух десятков лет люто ненавидел герцога — их вражда началась еще до того, как многие из присутствующих успели родиться. Земельные споры, оскорбления, судебные тяжбы, даже дуэль, которую в последний момент запретил прежний король… Казалось, исход предрешен.

— Ваша очередь, барон, — мягко напомнил король Кристиан.

Барон де Марбо тянул паузу. Его широкое лицо оставалось невозмутимым. Все в зале затаили дыхание. Даже виконтесса Жуане замерла.

— За, — прозвучало наконец его решение, и в этом коротком слове не чувствовалось и толики сомнения.

Казалось, даже огонь свечей перестал трепетать. Ортанский, до этого момента сохранявший безупречное спокойствие, слегка приподнял брови — это было не удивление, нет, но… любопытство? Будто даже он не знал заранее, что скажет Марбо.

— Законопроект принят, — объявил король.

Его голос прозвучал приглушенно, с едва уловимой горечью. Он не стал комментировать результат — просто поднялся, давая понять, что заседание окончено.

Придворные начали расходиться, недоуменно поглядывая на барона де Марбо, который спокойно собирал в стопку, лежавшие перед ним бумаги, будто ничего не случилось.

Герцог Ортанский покинул зал одним из первых, гордо шагая вперед, сопровождаемый графом де Ланже. Лицо его украшала едва уловимая улыбка. Но в глазах… в глазах светилось торжество.

Монтье остался сидеть за столом в одиночестве. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он не обращал ни на кого внимания, будто уже видел последствия этого голосования — и они его не радовали.

Глава 12. Цена голоса

За два дня до заседания Совета карета герцога Ортанского подкатила к воротам особняка де Марбо. Колеса глухо стучали по мелким камешкам, усыпавшим обе колеи, оставляя за собой легкий след в пыли. Барон де Марбо предпочитал жить за городом, вдали от шума и суеты Жирази.

Дорога, ведущая к резиденции, вилась среди холмов, поросших вереском и колючим кустарником. Каждый поворот открывал новый вид: то скалистые утесы, то долины, где в теплое время года паслись отары овец под присмотром мальчишек-пастухов. Воздух здесь был свежим, пропитанным хвоей и можжевельником.

Ворота, украшенные гербом де Марбо — черным медведем на золотом фоне, — распахнулись с глухим скрипом, пропуская экипаж высокого гостя.

Сенешаль Его Величества вышел из кареты, поправив складки своего любимого белоснежного камзола. Глаза скользнули по высоким каменным стенам усадьбы, словно оценивая их толщину и оборонительные возможности.

Лакей в ливрее, с вышитой на спине медвежьей головой, почтительно склонился, открывая дверь в дом:

— Ваша Светлость, барон ожидает вас.

Ортанский кивнул и направился внутрь, его башмаки с серебряными пряжками застучали по каменным плитам пола.

Главный зал особняка де Марбо был просторным, но без излишней роскоши. Высокие дубовые балки поддерживали потолок, а на стенах висели охотничьи трофеи — рога оленей, шкуры волков, старинное оружие в резных рамах. В дальнем конце зала, у лестницы — видно только спустился — стоял сам барон.

Де Марбо был крепким мужчиной лет пятидесяти пяти, с пышной седой шевелюрой и густыми бровями, которые придавали его лицу суровое, почти медвежье выражение — словно медведь в качестве герба достался ему не просто так.

— Ваша Светлость, — произнес он, слегка склонив голову, но не более, чем того требовала элементарная вежливость. Голос его был низким, с легкой хрипотцой. — Неожиданный визит. Чем обязан такой честью?

Ортанский ответил с показно-дружелюбной улыбкой.

— Дела государственной важности, барон. И, не исключаю, возможность положить конец давнему спору.

Де Марбо нахмурился, вспоминая историю их взаимоотношений.

— Если вы о тех урочищах и лугах у реки, мой ответ остается прежним. Они принадлежат моей семье уже три поколения.

— Я не пришел спорить о землях, — мягко парировал герцог. — Точнее, я пришел не спорить, а скорее наоборот.

Барон тяжело вздохнул, затем махнул рукой в сторону коридора.

— Пройдемте в мою рабочую берлогу. Там мы сможем поговорить без лишних ушей.

Кабинет де Марбо дышал спокойной, мужской роскошью — той, что не кричала о богатстве, но постоянно напоминала о нем. На столе в живописном беспорядке лежали стопки бумаг, стояло тяжелое серебряное пресс-папье в форме волчьей головы. В центре возвышался горой чернильный прибор — тоже серебряный. По обе стороны стола стояли кресла с высокими спинками.

Стены украшали гобелены, изображавшие сцены крестьянской жизни. Ортанский хмыкнул, увидев такую тягу к описанию жизни простолюдинов.

Над камином висел портрет, который изображал мальчика лет пяти в совсем не детском офицерском костюмчике и с маленькой, но вполне настоящей шпагой. Ныне покойный сын барона Шарль де Марбо. Первенец, а потому, наверное, самый любимый. Весь двор знал эту печальную историю: ребенок утонул в быстрой горной речушке во время купания. Сопровождавшие его лакеи ничего не успели сделать — бурный поток мгновенно унес мальчика, подскользнувшегося на камне. Тела потом так и не нашли. Баронесса не перенесла гибели сына и сгорела буквально за год. Сам де Марбо с тех пор растерял свою обычную веселость и сделался вечно мрачным бирюком.

Ортанский отвел глаза от портрета и посмотрел на самое внушительное украшение кабинета — чучело медведя, которое стояло в углу. Зверь, поднявшийся на задние лапы, казалось, вот-вот шагнет вперед. Его стеклянные глаза, холодные и безжизненные, тем не менее, создавали ощущение, что он наблюдает за всем, что происходит рядом.

Герцог занял предложенное кресло, стянул со своих длинныхх пальцев перчатки и небрежно бросил их на стол. Он не спешил начинать разговор, предпочитая сначала освоиться в незнакомом месте.

Де Марбо тем временем подошел к буфету из черного дерева, где пестрели разноцветные этикетки винных бутылок.

— Это вино альмерийцы делают из винограда, который растет на склонах, где круглый год дуют морские ветра, — сказал барон, наполняя два бокала. — Оно терпкое, с нотками дуба и… чего-то еще, что не могут определить даже лучшие сомелье Жирази.

Он протянул один сосуд герцогу. Тот принял его, но не сделал ни глотка, лишь слегка покрутил в руках, наблюдая, как капли оставляют следы на стекле.

— Вы знаете, барон, — начал Ортанский, — я всегда восхищался вашей способностью выбирать лучшее. Вино, оружие, союзников…

— И врагов, — сухо добавил де Марбо, отхлебнув из своего бокала.

Герцог улыбнулся.

— Враги — это те, кто не смог стать другом. А дружба, как и политика, строится на взаимных интересах.

— И что же вас привело в мой кабинет, герцог? — спросил де Марбо, отставляя бокал. — Вряд ли вы прибыли только ради философских бесед.

Ортанский наконец поднес бокал к губам, сделал небольшой глоток и слегка прищурился, словно оценивая вкус.

— Вы правы. Я пришел предложить вам сделку.

— Итак, — начал барон, намеренно растягивая слова. Его голос звучал настороженно, с легкой хрипотцой, выдававшей годы командования на поле боя. — Что изменилось? Внезапное желание мира после двадцати лет скрещенных шпаг?

— Изменилось то, — произнес его давний соперник, делая паузу для эффекта, — что у нас появился уникальный шанс решить этот вопрос раз и навсегда. Без крови, без судебных тяжб, без бесконечных писем королю.

Глаза герцога сверкнули в полуденном свете, словно лезвие, мелькнувшее перед ударом.

— В обмен, — продолжил он, — на ваш голос на заседании Совета. Один голос, барон. И спорные земли переходят к вам официально.

Де Марбо пригладил ладонью седые волосы. Он пока не верил хитрецу ни на йоту и искал подвоха: герцог не стал бы предлагать такую сделку без веской причины.

— И что я получу взамен? — спросил он наконец, пристально глядя на гостя. Его пальцы сжали ручки кресла так, что костяшки побелели. — Помимо формального права на земли, которые и так считаю своими?

Королевский сенешаль достал из внутреннего кармана свернутый лист бумаги. Разворачивая его на столе, он прижал углы пачками лежавших тут же документов.

Карта, испещренная тонкими линиями границ и пометками, изображала часть королевства, где находились герцогство Ортанского и барония Марбо. Красными чернилами были обведены участки, о которых шла речь: несколько пастбищ у излучины реки, дубовые рощи, богатые дичью, каменистые склоны с залежами строительного камня.

— Все это, — герцог провел пальцем по карте, — станет вашим. Официально, без оговорок и условий. Король подпишет указ лично — я позабочусь об этом. Оба ваших сына уже через неделю будут без опаски охотиться в этих лесах, а крестьяне — пасти овец на берегу реки.

Барон склонился над столом, его дыхание участилось. Жадно вглядываясь в каждую линию на карте, он мысленно представлял расширенные границы своих владений. Двадцать лет тяжб, вооруженных стычек, подкупленных свидетелей — и вот решение проблемы лежит перед ним на столе.

— Почему сейчас? — вырвалось у него наконец. Он поднял глаза, изучая лицо герцога в поисках подвоха. — Почему вы вдруг решили уступить то, за что еще совсем недавно готовы были драться насмерть?

Де Марбо зачем-то взглянул на чучело стоявшего в углу медведя, словно тот знал ответ. Ортанский заметил это, и уголки его губ дрогнули в усмешке.

— Политика, барон. — Он наслаждался этим моментом, показывая, что есть вещи более важные, чем какие-то глупые территориальные споры. — Мне нужен ваш голос. А вам — эти земли. Мы оба получаем то, что хотим. Разве это не прекрасная основа для... взаимовыгодного сотрудничества?

— Тогда объясните мне, — начал барон, намеренно чеканя каждое слово, — какого черта ваш сын собирает сейчас маленькую армию? — Его пальцы сжали бокал, еще мгновение и тот бы лопнул. — Только не вздумайте отпираться. Об этом уже судачат даже уличные торговцы.

Ортанский неспешно одернул кружевную манжету, его лицо оставалось невозмутимым. Он отпил еще вина.

— Ах, это... — герцог добродушно улыбнулся, будто речь шла о невинной шалости его отпрыска. — Вы же слышали про пиратов в Ланжероне? — Подождал, когда барон нехотя кивнет и продолжил. — Мой добрый друг граф де Ланже не очень хочет видеть у себя королевских солдат: активная морская торговля, как вы понимаете, предполагает, что часть грузов хочется провезти в обход пошлин. И так как я имею в тех краях некие... хм... финансовые интересы, — его пальцы изящно нарисовали в воздухе невидимый круг, — то любезно предложил ему помочь с охраной прибрежных деревень.

Де Марбо провел рукой по лицу, словно стирая с него маску вежливости. Его глаза засверкали огнем, словно он был волком, вцепившимся в добычу и теперь не желавшим отпускать ее.

— Допустим, — процедил он сквозь зубы, делая вид, что верит. — Еще один вопрос. — Барон наклонился вперед, нависая над расстеленной на столе картой. — Чего вы так носитесь с этим законом, герцог? Что в нем такого особенного, что вы готовы отдать мне земли, за которые еще недавно чуть ли не дрались насмерть?

Ортанский не спешил с ответом, обвел глазами охотничьи трофеи на стенах. Потом аккуратно поставил бокал на стол и чуть толкнул его, отодвигая от себя.

— Военные налоги, — наконец произнес он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучали нотки раздражения. — Я очень много недополучаю — и с торговых операций, и со своих медных рудников в горах, и с кожевенных мастерских, и со многого другого. — Он кивнул в сторону карты, где красными чернилами были обозначены спорные территории. — То, что я вам сейчас предлагаю, — герцог будто произвел быстрые расчеты в уме, — стоит, допустим, тысяч шестьдесят. Если мой закон пройдет голосование, я верну эту сумму через полтора года.

Барон расхохотался.

— Значит, все дело в деньгах? — спросил он, хрипло смеясь. — Я-то думал, у вас какие-то грандиозные планы, а вы просто... скупердяйничаете?

Ортанский скорчил сочувственную мину, признавая догадку собеседника. В окно ударил сильный порыв ветра, заставив дрожать стекла в свинцовых переплетах.

— Деньги, барон, — наконец произнес он, — это живительный сок политики. Без них даже самые грандиозные планы остаются просто... мечтами. — Герцог поднял глаза, и де Марбо был готов поклясться, что уж сейчас его заклятый враг не шутит и не врет. — А я не привык мечтать. Я привык добиваться.

Кабинет погрузился в тягостную тишину, которую нарушали лишь капризные порывы ветра, высвистывавшего свою таинственную мелодию в каминной трубе. Де Марбо поднялся, подошел к окну и посмотрел на свой парк. За аккуратно подстриженными кустами мерцала гладь пруда, а по ней скользила пара уток.

«Доводы герцога разумны», — признал он про себя, следя взглядом за парой белоснежных птиц. Но барон провел немало лет при дворе и знал истинную цену всей этой логике. Соглашаясь, он получал не просто клочок земли — а становился участником большой игры, где истинные ставки всегда скрыты за слоями полуправды.

Монтье... Коварный старик может этого не простить. Но эти проклятые урочища с их сочными лугами, эти леса, полные дичи, этот выход к реке, где можно поставить порт, получить прямой выход к морю...

— Хорошо, — наконец вымолвил де Марбо, поворачиваясь к Ортанскому. — Я поддержу вас на завтрашнем голосовании. — Он поднял палец, давая герцогу прочувствовать вес своих следующих слов: — Но запомните: это сделка, не более того. Друзьями мы от этого не станем. Ни сегодня, ни завтра, ни через десять лет.

Ортанский встал, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами хозяина поместья. Он посмотрел на стоящего у окна барона и ответил, словно читая нотацию расшалившемуся ребенку:

— Дружба — понятие весьма относительное, господин де Марбо. В нашем мире главное — взаимная выгода. — Герцог подхватил со стола свои перчатки цвета первого снега и сделал изящный полупоклон. — До встречи на Совете. И... — в голосе прорезался металл, — я надеюсь, вы не станете распространяться о содержании нашего разговора. Особенно перед определенными... особами.

Он вышел, оставив за собой лишь легкий шлейф дорогих духов с нотками амбры и чего-то горьковатого, напоминающего полынь.

Де Марбо остался один. Его взгляд скользнул по разложенной на столе карте, где выделялись кровавыми рубцами красные линии этих чертовых границ. Потом он посмотрел на портрет Шарля, словно мальчик мог оценить решение, которое только что принял его отец.

Барон тяжело опустился в кресло, его пальцы сами потянулись к уже полупустому бокалу. В глубине души он понимал, что только что сделал не самый мудрый поступок в своей жизни. Но отступать было уже поздно — нельзя остановить камень, сорвавшийся с горного склона. Провались трижды в преисподнюю эти дьяволовы урочища и луга.

Глава 13. Между жизнью и пробуждением

Пейоль очнулся от боли, которая пронизывала каждую клеточку его тела, будто кто-то водил раскаленными иглами под кожей. Сперва сознание отказывалось складывать обрывки реальности в единую картину. Где он? Что случилось? Последнее, что он помнил, — темный склад, сверкание клинков, голос де Марка… и затем — ничего.

Перед глазами плыл густой туман, постепенно рассеивающийся, словно утренний дым над рекой. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться. Потолок с коричневыми деревянными балками, стены, обтянутые почему-то знакомой желтой тканью, полупрозрачные занавески, едва колышущиеся от ветерка. Пахло смесью лекарственных трав — шалфеем, полынью и ромашкой.

Он лежал в своей кровати — широкой, с резными столбиками и серым балдахином, который он так язвительно критиковал, когда увидел в первый раз — мол, что за мышиный цвет. Теперь же эта постель казалась единственным островком безопасности в море боли.

— Господин…

Образ Гийома вспыхнул в сознании, как сигнальный огонь. Он попытался приподняться, но тело ответило пронзительной судорогой. Бок горел, будто в него вбили раскаленный гвоздь, а ребра ныли так, словно кто-то методично бил по ним кувалдой. Он застонал, не в силах сдержаться, и тут же услышал торопливые шаги за дверью.

— Не двигайтесь! — раздался встревоженный, почти детский голос, в котором сквозили нотки паники.

Перед Пейолем проступило знакомое лицо. Мария склонилась над ним, и в ее карих глазах застыл страх. Пухлые, румяные щеки, которые он всегда сравнивал со спелыми персиками, приобрели сероватый оттенок. Каштановые волосы торчали беспорядочными прядями из-под чепца, словно она не расчесывалась несколько дней, а просто натянула головной убор на прическу, как получилось.

— Я... жив... — прохрипел Пейоль, и его собственный голос показался ему чужим — хриплым, словно кто-то провел напильником по его голосовым связкам. Каждое слово давалось с трудом, будто он впервые учился говорить после долгих лет молчания.

— Конечно, живы, господин Пейоль! — воскликнула Мария, и в ее голосе прозвучала искренняя радость, даже сквозь туман боли толстяк почувствовал тепло. Ее мягкие девичьи пальцы заботливо поправили подушку. — Вы... — она вдруг замолчала, и ее полные губы задрожали. — Вас принесли, вы еле дышали, — наконец выдавила она, отвернувшись, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. — Королевский лекарь сказал... — голос ее сорвался, — что если бы еще пара часов... вы бы… — она не смогла договорить и зарыдала.

Толстяк закрыл глаза, чувствуя, как осознание окружающего мира снова пытается ускользнуть. Но надо было собраться. С трудом, будто продираясь сквозь густой туман, он начал восстанавливать в памяти последние события. Склад. Арбалетный болт. Теплая кровь, растекающаяся по руке. И лицо... Рыжие волосы, холодная улыбка, глаза, полные жестокого торжества — Мелисса Роган.

— Где... господин? — выдохнул он, с трудом шевеля непослушными губами. Казалось, даже эта простая фраза отняла у него последние силы.

— Его... его нет, — Мария опустила голову.

— Что значит «нет»? — Пейоль едва расслышал эти слова, попытался приподняться, но острая боль в боку заставила его застонать. Мария мгновенно среагировала — теплые ладони мягко, но настойчиво прижали его плечи к постели.

Пульсация в висках усилилась, превратившись в настоящую барабанную дробь. Пейоль смежил веки, физическая боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас в душе.

— Сколько... дней? — спросил он, стараясь говорить четко, хотя каждое слово давалось с трудом.

— Два, — Мария покачала головой, показала указательный и средний палец — так, чтобы он увидел. — Вы были без сознания двое суток. Лекарь приходил трижды — менял повязки, давал какие-то отвары... — она замолчала.

Дверь в спальню бесшумно отворилась, в спальню вошел Луп де Марк — его появление было настолько внезапным и бесшумным, что могло показаться, будто он материализовался из ниоткуда.

— Наконец-то, — произнес он, и в его голосе прозвучали нотки облегчения. Он сделал несколько шагов к кровати, его сапоги с мягкими подошвами не издавали ни звука. — Мы начали волноваться, — продолжил он, остановившись у изголовья.

Пейоль, превозмогая слабость, поднял голову:

— Где Его Милость? — Никаких приветствий, никаких формальностей — только суть. Голос его звучал хрипло, но в нем явно слышалась решимость.

— Этого мы пока не знаем, — Луп скрестил руки на груди, будто ему физически больно было произносить эту фразу.

— Как это «не знаем»? — Пейоль попытался приподняться на локтях, но резкая боль в боку заставила его сжаться. Его голос, однако, набрал силу: — Вы же... Длань! — Последнее слово прозвучало как обвинение, он сорвался на хрип.

Луп не моргнув глазом выдержал это. Королевский следователь наклонился вперед и положив руку на спинку кровати:

— Мы обыскали все, — начал он методично, — каждый склад, каждую таверну, каждую лодченку в радиусе пяти лиг. — Его пальцы сжали деревянный набалдашник изголовья. — Ни следов, ни свидетелей. Корабль, который был пришвартован к тому самому пирсу... — он шумно вздохнул, — исчез в тот же день еще за несколько часов до заката.

Комната внезапно начала вращаться перед глазами Пейоля. Он взял себя в руки, губы пролепетали:

— Арчибальд…

— Кто? — Недоуменно нахмурился Луп.

— Ваш человек... — Пейоль с трудом перевел дыхание, — Тот, что был с нами... Он оказался предателем. Завел нас прямо в ловушку.

— Стоп-стоп! — Луп взмахнул рукой. — Я не знаю никакого Арчибальда. Мы действительно приставили к вам своего человека. Но он следил издалека. И потом вызвал подмогу, когда услышал шум…

— Этот... этот... — Пейоль задыхался от ярости, лицо стало мертвенно-бледным. — Черт подери, как дурака меня купили, — Он тут же спохватился, выражение лица стало более сосредоточенным: — А что насчет оружия? Того, что было на складе?

Луп подобрался и снова превратился из живого человека в манекена, состоявшего на жаловании у Длани, — Конфисковано, — ответил он коротко. Но кому оно принадлежало... — В его голосе впервые за весь разговор прозвучала нотка искреннего раздражения. — Пока загадка. И загадка весьма неприятная.

Пейоль зажмурился, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний: в сознании всплыл образ —темный силуэт судна, качающийся на вечерних волнах.

— Корабль... — голос его звучал так, будто слова пробивались сквозь толщу воды. — Он стоял там, на рейде... — Пейоль поднял дрожащую руку, будто рисуя в воздухе очертания судна. — Трехмачтовый... с резной кормой... Под флагом де Ланже. Я видел герб — единорог...

Луп до этого момента стоял столбом, теперь же вдруг изменился в лице. Его бесстрастные черты исказила гримаса раздражения.

— Да, — сквозь зубы процедил он, — однако граф две недели назад заявил страховщикам, что это судно захватили пираты. — Его пальцы нервно постукивали по эфесу шпаги. — Но, как всегда, бумаги затерялись где-то между портовой администрацией Ланжерона и королевской канцелярией. Бюрократия, черт ее дери! — прорычал он.

Пейоль впервые видел Лупа в таком состоянии. Обычно холодный следователь, сейчас напоминал разъяренного тигра. Однако толстяк вспомнил кое-что, по его мнению, более важное.

— Мои ножи? — спросил он, и в голосе его прозвучала тревога.

Луп, взял себя в руки, а после повел ладонью в сторону туалетного столика, который стоял в углу комнаты. Там, среди флаконов с лекарствами и кувшинов с водой, лежал аккуратный сверток из грубой холстины, перевязанный серым шнурком.

— На месте, — в голос Лупа вернулась уверенность. — Все двадцать семь штук. Вы произвели впечатление на многих из моих людей, господин Пейоль, — он посмотрел на больного с нескрываемым уважением.

Пейоль облегченно выдохнул, и его массивная грудь заметно опустилась. В этом хаосе хоть что-то никуда не делось — его верные клинки.

— Мелисса Роган... — начал он, и имя это словно обожгло ему губы. — Она была там... — Пейоль закрыл глаза, вновь видя перед собой рыжую бестию. — Это она приказала схватить господина Эстре. Говорила что-то о... мести.

Луп переглянулся с Марией, которая молча стояла у изголовья кровати, махнул рукой, приказав ей выйти. Затем вновь сосредоточился на раненом.

— Это... очень важно, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Надо вспомнить все, что только можно. Мы же сделаем все, что в наших силах, чтобы найти барона. Длань не оставит это дело.

Пейоль кивнул и начал вспоминать подробности того вечера, которые до этого считал несущественными. Но для себя он уже решил: как только сможет хоть сколько-нибудь двигаться — начнет сам искать хозяина, невзирая на раны и запреты лекарей.

Следователь дослушал его сбивчивые домыслы. Потом слегка склонил голову в прощальном жесте и бесшумно вышел, оставив больного.

— Вам нужно отдыхать, — мягко вымолвила Мария, проводившая Лупа. Она поправила одеяло вокруг тела. Пальцы девушки бережно разгладили складки на простынях. — Лекарь говорил, что сон сейчас — лучшее лекарство.

Пейоль, заметив дрожь в руках Марии, неожиданно для человека, который вот-вот отойдет в мир иной, фыркнул:

— Эх, девица, не гляди на меня, будто на покойника. Давай лучше расскажу, как я однажды... принцессу спасал.

Мария округлила глаза:

— Какую еще принцессу?

— Ну, не совсем принцессу, — Пейоль хихикнул, но тут же застонал от боли в боку. — Купеческую дочку. Но красива — хоть в королевы! Звали ее... э-э... Ева, вроде бы — пусть будет так.

Он прикрыл глаза, будто вспоминая:

— Дело было в Лоррене. Я тогда с бродячим цирком кочевал — воровал кошельки у зрителей во время представлений. И вот однажды вижу — в толпе стоит эта самая Ева, вся в шелках, с охраной из трех накачанных тупиц.

— Ах, — Мария прикрыла удивленно распахнутый рот ладошкой.

Пейоль хитро прищурился и продолжил:

— Ну, я, конечно, решил познакомиться. Подкатился к ней во время номера с огнеглотателем — типа нечаянно толкнул в толпе девицу. А она — фырк! — и прямо мне в лицо: «Мерзкий увалень, знала бы матушка, какие тут дурачки шатаются...»

Мария засмеялась:

— Так вас и надо!

— Да погоди ты, — Пейоль хотел поднять палец, но понял, что сил не хватит и не стал. — Вдруг крики — на площадь врываются бандиты! Все в панике, охрану этой самой Евы кто-то прирезал в сутолоке... А я, значит, схватил купеческую дочку за руку — и наутек!

Он замолчал, подняв глаза к потолку:

— Бежали мы по крышам, прятались в бочке с селедкой... Два дня барышню ото всех прятал, пока отец выкуп не собрал.

Мария нахмурилась:

— Выкуп? Так это вы ее... похитили?

— Ну не совсем! — Пейоль обиженно всплеснул руками. — Я же спас девчонку сначала! А потом... — он закашлялся, — потом оказалось, что этих «бандитов» — ейный жених подослал, чтобы героем выглядеть. Вот я и подумал — почему бы мне не получить благодарность заранее?

Он вдруг серьезно посмотрел на Марию:

— В итоге мне там выдали столько золота, что год пил не перепивал. А дамочка та — Ева... — он усмехнулся, — вышла все за того жениха. Видно, нравились ей подлецы.

Мария покачала головой, но в уголках губ дрожала улыбка:

— Вы этакий выдумщик, господин Пейоль. Как вам не стыдно такие истории рассказывать?

— А что? — Пейоль блаженно закрыл глаза. — Главное — все живы-здоровы остались. И наш барон тоже будет, вот увидишь...

Он открыл рот, чтобы заметить, что у него нет времени на сон, что надо спасать хозяина и нужно действовать немедленно... Но ощутил, как неведомая сила тянет его в объятия Морфея. Глаза закрылись будто сами собой, последнее, что запомнилось — обеспокоенное лицо Марии, склонившееся над ним, и солнечный луч, играющий на медном кувшине у кровати.

Глава 14. Кошмары плена

Тьма.

Вокруг не просто отсутствовал свет — все затянула живая, дышащая сущность, вязкая, словно деготь, она обволакивала все вокруг. Гийом моргнул несколько раз, но ничего не изменилось — перед глазами по-прежнему зияла черная бездна. Он не видел ни стен, ни потолка, ни даже контура собственных рук, скрытых в этом непроглядном мраке. Уж не ослепили ли его? Или это и есть смерть?

Но нет — к реальности возвращало железо на правом запястье: металл впился в плоть. То были цепи — рука задрана вверх, а сам он висит удерживаемый грубо выкованным браслетом, подогнув ноги. Похоже, что цепь закреплена на потолке.

Каждое, даже самое незначительное движение отзывалось болью — напоминая, что он не просто пленник, а этакое животное, лишенное даже призрачной свободы.

В кои-то веки ему повезло, что некогда он лишился левой кисти — страдала только правая рука, задранная вверх. Гийом попытался пошевелить пальцами, но они не слушались — рука онемела от долгого бездействия. Ощущалось лишь покалывание тысячи иголок.

Он дышал через силу, заставляя легкие наполняться спертым воздухом.

Мышцы спины напряглись, но цепь тут же отозвалась глухим лязгом, не дав ни сантиметра свободы. Грудь сдавило от напряжения, ребра ныли — похоже от неудобного положения, в котором пленник провел неизвестно сколько времени.

Капли пота стекали по вискам. Язык прилип к пересохшему небу. Гийом не знал, сколько времени провел здесь. Часы? Дни? В этой кромешной тьме время потеряло всякий смысл, растянулось в неопределенную вечность. На кой ляд он связался с этой политикой, баронией, шпионствами и прочим — сидел бы сейчас в своем капитанском кабинете и в ус не дул…

Где-то в отдалении капля воды ударила о камень — звонко, словно удар крошечного молоточка. Затем еще одна. И еще. Ритмичный, монотонный стук, похожий на тиканье невидимых часов, отсчитывающих последние мгновения его жизни.

Гийом закрыл глаза, хотя это ничего не меняло — темнота была и там, и тут. Голова раскалывалась от боли.

Он снова попытался пошевелить рукой, и снова цепь ответила ему коротким, издевательским звоном, напоминающим смех.

«Выхода нет», — прошептал в голове предательский голосок, который звучал как его собственный, но все равно был каким-то чужим, пораженческим.

Он заставил себя не слушать и сосредоточился на дыхании — ровном, размеренном. Пока его грудь поднимается и опускается — есть шанс. Пока в висках стучит кровь — есть надежда.

А значит, нужно ждать. Собирать силы. Готовиться. В конце концов, отправляться на тот свет ему пока точно было нельзя: в конце концов, если не ради Пейоля, за которого капитан нес ответственность, то ради сотен крестьян, чьим хозяином он теперь являлся. Гийом поймал себя на мысли, что думает о Седьюре уже даже с какой-то ностальгией, как обычно вспоминают о доме.

«Отставить умирать, солдат», — приказал он сам себе и попробовал собраться с мыслями.

Новый звук разорвал гнетущую тишину подвала — то открылась дверь. Гийом вздрогнул, когда мрак разрезал желтоватый свет факела, заставив слезящиеся глаза болезненно щуриться после долгой темноты.

«Проснулся, барончик?» — знакомый голос, пропитанный елеем, эхом разнесся по каменным стенам.

Гийом поднял голову, ощущая, как каждый мускул в шее протестует против этого движения. Цепь звякнула, когда он попытался перенести вес с ноги на ногу. Перед ним в дверном проеме, озаренная неровным светом пламени, стояла Мелисса Роган.

Ее рыжие волосы, уложенные в сложную прическу, переливались всеми оттенками пламени — от темного янтаря до ослепительного золота. Но глаза... Они сверкали торжеством хищницы, нашедшей свою добычу.

Она была облачена в черный костюм для верховой езды, который облегал фигуру с суровой элегантностью. Кожаные бриджи идеально подчеркивали стройные ноги, а короткий жакет — тонкую талию. На поясе из черной кожи болтался изящный кинжал — лезвие в ножнах из черненого дерева с сапфирового цвета вставками.

— Как приятно видеть вас, господин капитан, — она словно актриса вскинула голову, — в таком... уязвимом положении.

Гийом промолчал, лишь сильнее сжал челюсти. Он понял правила этой игры — любая реакция, любое слово только подогреют ее азарт.

Мелисса подошла ближе. С каждым ее шагом свет факела, который она держала в руке, выхватывал из темноты новые детали — трещины на стенах, пятна плесени, ржавая цепь на полу.

Она подошла вплотную к Гийому, так близко, что он почувствовал тепло ее тела и тонкий аромат жасминовых духов.

— Ты знаешь, — она начала, играя у его подбородка кончиком невесть откуда возникшего кинжала, — Я могла бы продать тебя в рабство. — Лезвие скользнуло вниз, к горлу. — Бывшие солдаты всегда в цене. — Она фыркнула, словно рассказывала забавную историю на светском приеме. — Но, увы... кому нужен однорукий раб?

Мелисса погладила культю Гийома, губы растянулись в улыбке:

— Да и потом… — ее лицо уже терлось о его щеку, — ты ведь не просто солдат. Ты — барон. Мой маленький барончик.

Пленник нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок, но все равно не удержался:

— Твой? — голос звучал хрипло — из-за долгого молчания.

— О да, — она наклонилась еще ближе, губы почти касались уха Гийома, — Седьюр — мое наследство. Моя земля. Мои леса, мои поля, мои серебряные шахты… — каждое слово сопровождалось легким касанием холодного лезвия по его шее. — А ты... ты просто выскочка, которому король по ошибке подарил то, что должно принадлежать мне.

— Я, кажется, уже придумала, как с тобой поступить, — голос звучал задумчиво, с легкой мечтательной ноткой, будто она выбирала между вишневым или абрикосовым джемом к утреннему чаю.

Она сделала несколько шагов назад и вставила факел в крепление на стене, ее силуэт выглядел странно в полумраке подвала, словно это был призрак.

Гийом следил за каждым движением той, что пленила его, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под грубой тканью рубахи. Его пальцы судорожно сжались.

— Сначала... — она свой палец вверх — ноготь заблестел в свете факелов будто это был остро заточенный стилет. — Я отрублю тебе вторую руку.

Ее голос стал мягким, почти заботливым, как у лекаря, готовящего пациента к болезненной процедуре.

— Все произойдет медленно, никто не станет торопиться. Чтобы ты почувствовал каждый момент. Каждое движение лезвия. Каждую рвущуюся ниточку сухожилий...

Губы Роган растянулись в улыбке, — однако в ней не было ничего человеческого, только холодный расчет и предвкушение.

Гийом почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. Он невольно представил, как это сверкающее лезвие вонзается в плоть, как рвутся мышцы, хрустит кость... Дыхание участилось.

— Потом... — Мелисса наслаждалась его молчанием, его страхом, который невозможно было скрыть. Она вынула из ножен кинжал и поднесла к своим губам, словно собираясь поцеловать лезвие.

— А потом отрежу твой язык.

Ее голос стал почти ласковым.

— У самого корня. Все сделаю очень аккуратно — острым-острым ножом. Чтобы ты никогда больше не мог сказать ни слова...

Стало невыносимо душно. Гийому казалось, что стены смыкаются вокруг него.

— А затем... — она вдруг рассмеялась, и этот звук напоминал звон разбитого хрустального бокала — красивый, но предвещающий беду.

— Я тебя отпущу.

Она взмахнула рукой, будто даруя ему свободу.

— Но не здесь, не в столице. Где-нибудь на севере...

Ее взгляд приобрел мечтательное выражение, будто Мелисса представляла себе этот пейзаж: бескрайние снежные равнины, черные ели, склонившиеся под тяжестью зимы, одинокая деревушка, затерянная среди ледяных пустошей и бредущий посреди этой ледяной пустыни безрукий немой инвалид.

— Ты обнаружишь себя в какой-нибудь забытой богом деревушке. И никто никогда не узнает, что этот несчастный инвалид — бывший барон.

Она наклонилась ближе, и ее дыхание обожгло его лицо.

— Интересно, сколько проживет покалеченный немой бродяга в далеких северных землях? Месяц? Неделю? День?

Ее брови игриво поднялись.

— Ну, конечно, у тебя есть один выход — ты можешь сдохнуть сразу же, как только я отвернусь.

Она отступила на шаг, наблюдая, как произнесенные слова проникают в его сознание, как страх пускает корни в его душе. Она наслаждалась этим моментом, как гурман наслаждается изысканным блюдом, растягивая удовольствие.

Гийом закрыл глаза. В глубине души, скованной ужасом, теплилась крошечная искра — не надежды, нет, а ярости.

Он еще не был сломлен.

Однако и Мелисса это понимала. Ее улыбка стала еще шире:.

— О, ты думаешь, что у тебя есть шанс? — она покачала головой, будто разговаривала с непослушным ребенком. — Милый мой... ты уже мертвец. Просто еще не понял этого.

Мелисса лениво потянулась, как кошка, которая насытилась игрой с мышью:

— А теперь мне пора — дела, знаешь ли, ждут, — она еще раз взглянула на Гийома, задержавшись на его бледном, покрытом испариной лице, и улыбнулась. — Но я обязательно вернусь. Не сомневайся. Возможно, передумаю делать тебя безруким бродягой и изобрету что-нибудь более интересное.

Она коротко засмеялась. После взяла факел и подошла к двери. Перед уходом на секунду обернулась и подмигнула узнику. Шаги затихли в темноте. Гийом остался один — с цепями, с болью, с навязчивым шепотом ее слов.

Но хуже всего было то, что он верил ей.

Она действительно вернется.

Эпилог. Паутина заговора

Эпилог. Паутина заговора

Бархатные занавеси глубокого пурпурного цвета, расшитые золотыми лилиями — гордостью и символом древнего дома Ортанских, — были почти полностью задернуты.

В кабинете за столом, в хозяйском кресле, сидел сам герцог. Его длинные пальцы с выпирающими по-старчески суставами постукивали по сукну.

Напротив него расположились двое. Слева — Арчибальд, справа — Мелисса Роган, ее рыжие волосы, собранные в тугой узел, пылали в полумраке, как языки пламени. Она сидела, слегка откинувшись, одна нога перекинута через другую.

У камина, опершись локтем о мраморную полку, стоял граф де Ланже. В его руке мерцал хрустальный бокал с вином, которое он лениво потягивал, время от времени поглядывая на остальных.

В самом углу, почти сливаясь с тенями, замер Седрик — сын герцога. Молодое, но обветренное лицо его показывало, что во время службы в армии он не прохлаждался. Наследник дома Ортанских стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Его темный камзол без украшений лишь подчеркивал бледность кожи и холодный блеск глаз — точную копию отцовских.

— Итак, господа, — голос Ортанского прозвучал мягко, но в нем чувствовалась сталь. — Финал близится. — Он улыбнулся — Все складывается очень удачно…

Пауза.

— За исключением этого проклятого склада, — пробормотал он, и его тонкие губы на мгновение исказила гримаса раздражения. — Опять все испортил этот выскочка Эстре.

Ортанский махнул рукой, словно отбрасывая от себя это мелкое недоразумение, и перевел взгляд на сына.

— Сколько людей удалось собрать?

Седрик сделал шаг вперед:

— Четыреста пятьдесят человек, отец. Они уже на пути в Ланжерон.

Герцог ждал продолжения.

— Я старался отсеивать бродяг, — продолжил Седрик, доклад звучал по-военному четко. — А также тех, кто когда-либо служил в королевских войсках. Слишком велик риск предательства.

Он по очереди посмотрел на присутствующих и снова посмотрел на отца.

— Поэтому у нас в основном ветераны. Наемники с севера, те, кто дрался в горах Лоррена и знает цену крови. Они не задают лишних вопросов и умеют держать язык за зубами.

— Хорошо. — Герцог одобрительно кивнул, — Этого должно хватить, для того, чтобы обеспечить порядок в столице, если вдруг начнутся какие-нибудь… — он замялся, словно подбирал нужное слово, — …эксцессы.

Ортанский повернулся к графу де Ланже, который все это время стоял у камина, словно изваяние, лишь изредка поднося к губам хрустальный бокал. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь щели между тяжелыми занавесями, играли на гранях стекла, создавая причудливые блики на его высоких скулах.

— Ваши суда, граф, должны быть готовы к нужному времени, — пальцы сенешаля сомкнулись в замок на столе, — Когда придет пора действовать, потребуется перебросить людей в столицу быстро и, что важнее всего, незаметно.

Де Ланже сделал неторопливый глоток вина, прежде чем ответить.

— Флот готов, Ваша Светлость, —- произнес он с уверенностью человека, который привык держать все под контролем. — Три быстроходных судна с минимальной осадкой.

Он повернул бокал в руках, наблюдая, как свет преломляется в вине.

— Экипажи подобраны лично мной — люди проверенные, молчаливые. Никто не задает лишних вопросов, — граф на мгновение задумался, затем добавил, — Каждый корабль без проблем примет на борт до ста пятидесяти человек. Время у нас есть, все будет сделано в срок.

В углу комнаты Седрик слегка пошевелился, хотел что-то сказать, но промолчал. Его острый взгляд переходил с отца на де Ланже и обратно.

Ортанский кивнул, удовлетворенный ответом, и перенес свое внимание на Арчибальда. Тот сидел неподвижно, его темные глаза, казалось, впитывали каждый звук, каждое движение в комнате.

— А что с нашим дорогим полковником Борре?, — спросил герцог, слегка наклонившись вперед. — Он еще... надежен?

— Рыбка заглотила крючок, да так глубоко, что и не достанешь, — Арчибальд позволил себе едва заметную улыбку, — Даже если сам король явится к нему с приказом, солдаты не сдвинутся с места. Я позаботился о том, чтобы ключевые офицеры тоже были... надлежащим образом мотивированы.

— После того, как Кристиан распустит половину армии, — произнес он, поясняя ситуацию тем, кто не был в курсе, — Полк Борре окажется единственной боеспособной частью вблизи столицы.

Де Ланже аккуратно поставил пустой бокал на каминную полку, хрусталь тонко звякнул о мрамор, привлекая внимание.

— А как же Монтье? — спросил он, и в голосе прозвучала легкая ирония. — Ваш старый... друг, если можно так выразиться. Уж не рассчитываете ли вы, что он будет стоять в стороне и наблюдать за всем происходящим?

Ортанский рассмеялся, и этот звук, похожий на скрип старого тележного колеса, разнесся по кабинету.

— Представьте себе, дорогой мой, — он дружелюбно улыбнулся, — Иногда судьба преподносит нам поистине царские подарки. По счастливой случайности, к которой, признаюсь, я скромно приложил руку, старая виконтесса де Жуане теперь убеждена, что именно грозный граф Монтье виновен в смерти ее любимого племянника.

В углу комнаты Седрик едва заметно улыбнулся. Арчибальд и Мелисса удивленно воззрились на герцога.

— Вы представляете, — продолжал рассказчик, наслаждаясь моментом, — Какая ярость горит в сердце этой старухи? Она готова растерзать Монтье собственными руками. А заодно и его верного пса Лупа де Марка...

Де Ланже задумчиво провел пальцем по краю бокала.

— Но остаются гвардия и маркиз де Бо, — заметил граф.

— Вы правы, — милостиво согласился Ортанский, — Но у меня есть... как бы здесь более подходящим образом выразиться... молодая замена для де Бо. Юный Феликс Тильон. — Его губы искривились в усмешке. — Честолюбивый юноша так мечтает возглавить гвардию, что с радостью принял мое предложение.

Мелисса склонила голову набок, ее рыжие локоны упали на плечо:

— И что же он должен сделать? — спросила она, явно заинтересованная.

— О, ничего сложного, — ответил герцог, разводя руками. — Просто устроит скромный товарищеский ужин для своего командира. С лучшим крепленым вином из моих личных запасов. Особенным вином. Жаль, что это будет последний напиток в жизни господина полковника, — он притворно вздохнул, будто бы он действительно расстроился. — И заодно мы избавимся от последнего наследника. Два зайца одним выстрелом, как говорится.

Комната погрузилась в тишину. Все размышляли над тем, что услышали — план Ортанского был сложным, но выглядел безупречно. Если, конечно, в дело не вмешается какая-нибудь досадная случайность. Но это слабость всех гениальных задумок.

Первой нарушила молчание Мелисса Роган. Ее глаза сверкнули в полумраке.

— А я? — спросила она, и в ее голосе прозвучал вызов. — Какая роль отведена мне? Или я просто должна наблюдать за происходящим?

Герцог медленно повернулся к ней. Губы хозяина кабинета растянулись в злорадной улыбке, от которой, казалось, температура в комнате опустилась на несколько градусов.

— Вам, моя драгоценная, — негромко произнес он, — предстоит самая ответственная роль во всей этой... постановке. — сенешаль Его Величества причмокнул губами, словно смаковал собственные слова.

Мелисса замерла, грудь едва заметно вздымалась под темным шелком платья. Герцог поднялся с кресла, обошел стол и наклонился над ней:

— Вы, — прошептал он, почти ласково, — убьете короля.