Хранители

Пролог

— Мальчик невинен, — сказал Эрхас.

Он смотрел на свёрток в своих руках. Ребёнок спал, не зная, что его судьбу решают прямо сейчас, в лесу, под корнями древнего дуба, где они прятались от чужих глаз. Корни уходили в землю, словно пальцы великана, и влажный мох гасил шаги. Лес молчал. Даже ночные птицы умолкли, будто чувствуя: здесь, в темноте, решается нечто важное.

— Без разницы. — Голос Ксандера прозвучал глухо, безжалостно. Он не смотрел на ребёнка — он смотрел сквозь деревья, туда, где за горизонтом лежала Цитадель. — Многие захотят от него избавиться. И я — первый. Жители Эона считают, что имеют право на его кровь и жизнь. И я не могу их за это винить.

Младенец проснулся и заплакал. Ему был лишь год. Он не понимал слов — только холод ночи и tension в голосах. Маленькие ручки крепко схватили Эрхаса за указательный палец и сжали — доверчиво, отчаянно, с той безоглядной силой, на какую способны только дети, ещё не знающие предательства.

Эрхас не пошевелился. Он смотрел на крошечные пальцы, обхватившие его руку, и что-то внутри него — давно затвердевшее, заросшее броней — дало трещину. Он вспомнил лица семнадцати павших. Он вспомнил, как горел воздух вокруг Асмодея. Он вспомнил всё — и всё равно не отдёрнул руку.

— Невинная душа и вправду не заслуживает всего этого, — произнёс он тихо. — Но вряд ли он сможет избежать всеобщего гнева и ненависти. Совет не простит ему крови. Ты знаешь Метьюса — он будет требовать голову ребёнка, как требует голову отца.

— Метьюс боится, — отрезал Ксандер. — Его земли лежат у самой границы, он видит отблески мёртвого Ильнира каждую ночь. Страх делает его жестоким.

— А тебя? — Эрхас поднял глаза. — Что делает жестоким тебя?

Ксандер не ответил сразу. Ветер тронул его серебристые волосы — длинные, почти до пояса, стянутые в простой хвост кожаным шнурком. Эльф выглядел так, будто не спал несколько суток, но осанка его оставалась безупречной. Всегда безупречной. Даже сейчас.

— Есть много вещей, которые я хочу совершить, — сказал он наконец. Голос его стал ниже, словно каждое слово приходилось выталкивать из груди. — Но ты знаешь: есть то, что я хочу, то, что я могу, и то, что я должен. Я хочу умертвить мальчика — это мои эмоции. Хочу, чтобы сын Асмодея ответил за отца. Это было бы справедливо. — Он помолчал, глядя на свои ладони. — Могу не мешать Совету с ним расправиться. А должен... Должен ли я придерживаться справедливости — или чего-то иного? Я больше не знаю.

Он поднял взгляд на Эрхаса.

— Ты знаешь, что такое — быть последним? Не просто последним из рода. Последним из целого мира. Каждую ночь я закрываю глаза и вижу Ильнир. Его леса, его башни, его свет. А потом вижу, как он горит. И я знаю: тот, кто это сделал, держал меня за руку. Называл меня братом. Клялся мне в верности.

Эрхас смотрел на друга. Ксандера Ксезина, последнего эльфа Ильнира, было не переубедить — и всё же он колебался. Хуже того: Эрхас понимал эльфа. Разделял его ненависть к Асмодею. Именно это и давало ему право говорить сейчас.

— Ты не стал чудовищем, Ксандер, — сказал он тихо. — После всего, что он с тобой сделал. Ты не стал. Почему ты думаешь, что станет он?

Эльф перевёл взгляд на свёрток. Ребёнок снова спал.

— Потому что он — его сын, — ответил Ксандер, но голос его дрогнул. — Потому что кровь не вода. Потому что я видел, на что способна его кровь.

— Ты видел отца. Не сына.

— Этого достаточно.

— Нет. — Эрхас покачал головой. — Недостаточно. Ты сам это знаешь. Иначе мы бы не стояли здесь.

Ксандер долго молчал. Лес тоже молчал, даже ветер стих, словно прислушиваясь.

— Мы должны его спрятать, — сказал Эрхас наконец. — Не потому, что он заслужил. А потому, что мы — Хранители. Если мы убьём младенца, мы станем теми, кого поклялись остановить.

Ксандер закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них больше не было колебаний — только холодная, усталая решимость.

— Но не в Эоне. — Голос его стал жёстким. — Сын Асмодея не должен осквернять Эон, как его отец осквернил мой мир. Отправь его к террийцам. Пусть живёт среди людей и умрёт среди них от старости. Это лучший выбор для него.

По лесу пробежал лёгкий ветер. Он тронул серебристые волосы эльфа, зашуршал в кронах, и где-то вдалеке тревожно вскрикнула ночная птица.

Эрхас перевёл взгляд на ребёнка. Тот уже успокоился и снова спал, причмокивая во сне. Маленький рот, маленькие пальцы, маленькая жизнь — уже приговорённая, уже спасённая.

— Террийцы, — медленно повторил он.

— Ты слишком эмоционален, друг мой. — Ксандер покачал головой, но в голосе его больше не было осуждения — только печаль. — Магия священна. Ты знаешь это не хуже меня. Мы позволили Асмодею осквернить её своими деяниями. Я позволил. Эмоции заставили нас довериться ему — мои эмоции, моя глупость, моя вера в то, что Кориан был моим братом. А ты не хуже меня знаешь, чего нам это стоило.

— Семнадцать жизней, — тихо сказал Эрхас.

— И один мир. Мой мир. — Ксандер помолчал. — Я не хочу, чтобы это повторилось. Никогда. Ни с кем. Даже с этим ребёнком.

Эрхас ничего не ответил. Он сунул руку под рубаху и вытащил кулон ромбовидной формы. Металл был тёплым от тела, но когда Эрхас сжал его в ладони, он начал сиять — сперва мягким белым светом, затем всё ярче, пока вокруг не разлилось серебристое свечение. Воздух перед ними задрожал, уплотнился и с тихим звоном развернулся в круглый портал с ровными, будто вырезанными краями.

Из портала пахнуло чужим миром: влажный асфальт, выхлопные газы, гниющие отбросы в переулке и где-то вдалеке — обрывки музыки из приоткрытого окна. Ночной город гудел, не затихая ни на минуту: вывески мигали разноцветными огнями, баннеры хлопали на ветру, автомобильные фары прорезали темноту жёлтыми полосами.

Эрхас шагнул к порталу, но на мгновение замер на пороге. Ребёнок на его руках пошевелился и снова затих.

— Удачи тебе, — сказал Ксандер. Голос его звучал ровно, но в нём больше не было прежней жёсткости — только усталость. И, быть может, надежда.

Эрхас обернулся через плечо:

— Ты знаешь, что Совет спросит о нём.

— Знаю. — Ксандер выпрямился, и на мгновение перед Эрхасом снова был не усталый эльф, а Праймус Хранителей. — Я сам разберусь с Советом. Твоё дело — мальчик.

Эрхас кивнул и вошёл в свет. Портал схлопнулся за ним с негромким хлопком, оставив после себя лишь горсть искр, погасших в сырой траве.

Ксандер остался один. Он постоял ещё немного под древним дубом, глядя на то место, где только что исчез его друг с чужим младенцем на руках. Ветер тронул его серебристые волосы, и эльф, тряхнув головой, отбросил прочь непрошеные мысли.

— Прости меня, — прошептал он — то ли Кориану, то ли мальчику, то ли самому себе. — Я больше не мог.

Дело сделано. Пути назад нет.

Он развернулся, взмахнул рукой — и воздух перед ним задрожал, разошёлся в стороны, открывая проход в Главный зал Цитадели. Ксандер шагнул в портал, и лесная тишина осталась за спиной. На смену ей пришёл гул голосов: Совет Эона уже собрался.

---

В Цитадели Эона шумел Совет.

Главный зал располагался на одном из верхних ярусов башни — той самой, что возвышалась над каменным, почти футуристичным городом. Стены из гладкого тёмного камня уходили ввысь, теряясь в полумраке. Под сводом парили магические сферы, их свет пульсировал в такт Энериону — медленно, как дыхание спящего великана. Овальный стол из чёрного дерева занимал почти всё пространство. Вокруг него сидели люди и гномы — представители великих кланов Эона. Эльфийские кресла пустовали. Уже давно.

— Мы не располагаем данными о том, куда он скрылся! — громогласно произнёс Метьюс Роджети, ударив ладонью по столу. Глава Клана Феникса был грузным мужчиной с красным лицом и жилистыми руками, привыкшими держать оружие. — Но мы обязаны искать его! Нельзя ждать, пока он соберёт новую армию!

— Искать где? — возразил кто-то из гномов — молодой, но уже с заметной проседью в бороде. — Мы прочесали Эон. Его здесь нет. Он покинул планету сразу после бойни.

— Покинул — и что? — Роджети вскочил. — Вы предлагаете сидеть сложа руки? Мои владения граничат с выжженными землями. Каждую ночь мои дозорные видят отблески на горизонте. Эхо мёртвого мира. И пока вы тут рассуждаете, он где-то там, — он ткнул пальцем вверх, — строит планы!

Дверь в зал бесшумно отворилась. Ксандер Ксезин вошёл неслышно, как всегда, — и всё же его появление выдало лёгкое дуновение воздуха, пахнувшего ночным лесом, влажной землёй и прелыми листьями. Осанка эльфа оставалась безупречной, словно он не стоял только что под древним дубом, прощаясь с другом, а сошёл с тронного возвышения.

— Праймус Ксезин! — Метьюс заметил его первым и осёкся на полуслове. — Надеюсь, вы пришли с планом?

Ксандер обвёл зал холодным взглядом. Споры стихли не сразу, но постепенно — эльф умел ждать. Под его взглядом даже магические сферы, казалось, замедлили своё мерцание.

— Займите свои места, — произнёс он сухо. — С повышением голоса ваши аргументы не получают веса. А выкрики, достойные базарной площади, не приближают нас к решению.

Роджети побагровел, но сел. Остальные последовали его примеру.

Ксандер медленно прошёл к своему месту во главе стола, но садиться не стал. Вместо этого он опёрся ладонями о столешницу — тонкие эльфийские пальцы легли на чёрное дерево, — и обвёл взглядом собравшихся: каждого по очереди, задерживаясь на лицах, которые знал десятилетиями.

— Кориан был нашим другом, братом, — произнёс он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Он так искусно в это играл, что я не мог в это не верить.

Тишина в зале стояла такая, что слышно было, как магические сферы под сводом едва уловимо гудят, пульсируя в такт Энериону.

— Вы тоже не могли в это не верить, — повторил он тише. — Я знаю. Я видел, как вы смеялись его шуткам, как просили его совета, как называли его другом. Я тоже. Кориан был мне ближе, чем кто-либо за столетия. Я учил его. Я доверял ему тайны, которые не доверял никому. Когда мы узнали его истинное лицо, я отправил людей его арестовать. Лучших. И они не вернулись.

Пожилой гном с седой бородой, заплетённой в три косы, подался вперёд. Это был Галлар из Клана Камня, старейший член Совета. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо:

— Сколько мы потеряли?

Ксандер остановился. Ответил не сразу.

— Семнадцать Хранителей. Включая Ронала Эсхерта из Клана Молнии и его дочь Лиану — она сражалась рядом с отцом до последнего. Мы потеряли Брайса Трейта из Клана Железных Гномов и весь его отряд. Элиас и Тамира тоже мертвы. Они возглавляли патрульные отряды. Они были лучшими из нас.

По залу прокатился вздох. Кто-то опустил голову. Метьюс Роджети сжал кулаки так, что побелели костяшки, но промолчал.

— Асмодей ушёл, — продолжил Ксандер. — Потому что мы не смогли его остановить. Он прошёл сквозь наши порядки, как нож сквозь воду. Я видел это своими глазами. И теперь его нет. Он где-то там, — эльф указал вверх, туда, где за сводами Цитадели лежала бесконечная тьма между мирами, — среди материальных планет. И мы не знаем, где именно.

Роджети не выдержал:

— Так что же мы будем делать?!

Ксандер развернулся к нему.

— Перестанем быть охотниками и снова станем Хранителями. Мы — не армия. Мы — стражи. Наша задача — защищать миры, а не гоняться за призраками. Если Асмодей где-то там, — он снова указал вверх, — он себя проявит. Он не сможет удержаться. Магия для него — не инструмент, а суть. Он использует её. И когда он это сделает, мы узнаем.

— А до тех пор? — спросил Галлар.

— А до тех пор мы усилим патрулирование во всех известных мирах. Пересмотрим протоколы допуска в Эон. Никто больше не будет принят как брат без проверки на уровне Энериона. — Он обвёл Совет взглядом. — Мы были слепы, потому что хотели верить. Этого больше не повторится. Я лично займусь этим.

— Вопросы?

— А его отродье? — Метьюс из Клана Феникса не унимался. Его голос прозвучал резко, почти грубо. — Куда его понёс Эсхерт? Я видел, как он покидал город с плачущим ребёнком. Почему он не здесь? Почему не в кандалах?

Ксандер повернулся к нему. Лицо эльфа осталось бесстрастным, но в голосе появилась сталь — та самая, которую слышали все, кто служил под его началом.

— Мальчик был отправлен на Терру. Подальше от Эона, туда, где отец не сможет его найти.

— Слишком милосердно, неправда ли? — Метьюс подался вперёд. — Его отец убил семнадцать наших. Его отец уничтожил ваш мир, Праймус. И вы дарите его сыну жизнь? Свободу?

— Ты испугался ребёнка? — голос Ксандера прозвучал ровно, но в нём сквозило нечто, заставившее Метьюса замереть. — Годовалого младенца, у которого нет ни магии, ни памяти, ни отца? Того, кто ещё вчера не умел ходить? Скажи мне, Метьюс Роджети, глава Клана Феникса: ты боишься младенцев?

Метьюс Роджети медленно поднялся. Стул под ним скрипнул, проехав по каменному полу. Тишина стала звенящей.

— Я не испугался ребёнка, Праймус. — Его голос дрожал, но не от страха — от гнева. — Я испугался того, кем он станет. Вы знаете, чья в нём кровь. Вы знаете, что он унаследовал предрасположенность — его мозг уже отличается от человеческого, вы это знаете не хуже меня. Рано или поздно Энерион в нём проснётся. И когда это случится, мы получим второго Асмодея. Или вы хотите ждать, пока он сожжёт ещё один мир?

— Или второго Ксандера, — негромко произнёс Галлар.

Все повернулись к старому гному. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел на Ксандера.

— Я помню, как мы говорили то же самое о тебе, Праймус, когда ты остался один. Последний эльф. Единственный выживший после гибели Ильнира. Мы боялись, что твоя боль превратит тебя в чудовище. Что ты будешь мстить. Что ты сломаешься. Но ты стал тем, кем стал. Ты возглавил Орден. Ты держал нас вместе, даже когда всё рушилось. Почему ты отказываешь сыну врага в том же праве?

Ксандер перевёл взгляд на гнома — старый Галлар служил в Совете дольше, чем любой из присутствующих. Единственный, кто помнил Ильнир не по рассказам.

— Я не отказываю ему в праве стать кем-то, — ответил Ксандер. — Именно поэтому он не в тюрьме и не в могиле. Он на Терре, среди людей, которые ничего не знают о магии. Если Энерион в нём проснётся, это случится в мире, где ему некого будет разрушать. А если не проснётся — он проживёт человеческую жизнь. Обычную. Тихую. Смертную. Он даже не узнает, кем был его отец.

— Вы дали ему шанс, — произнёс Галлар задумчиво. — Шанс, которого мы не дали бы.

— Я дал ему шанс, — подтвердил Ксандер, и ни один мускул на его лице не дрогнул. — Не потому, что он заслужил. А потому, что я больше не хочу убивать невинных.

Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая.

Метьюс Роджети всё ещё стоял. Кулаки его были сжаты, костяшки побелели. Он смотрел на Ксандера — и в его взгляде боролись страх, гнев и что-то ещё, что он не хотел показывать.

— Вы сказали — обычную жизнь, — процедил он. — Но если он унаследовал предрасположенность, его мозг уже отличается от человеческого. Это скрыть невозможно. Рано или поздно его найдут — либо наши враги, либо он сам себя проявит. Что тогда?

— Тогда он сделает выбор, — ответил Ксандер. — Такой же, какой мы все делаем. Каждый день. Каждый час. Я сделал свой выбор сегодня. Ты сделаешь свой. И он — если доживёт — сделает свой.

Он обвёл взглядом Совет. Голос его зазвучал твёрже — не громче, но весомее, словно каждое слово было камнем.

— Мы — Хранители. Мы защищаем миры. В том числе — от самих себя. От нашей ярости, от нашей мести, от нашего желания выжечь зло вместе с невинными. Если мы убьём младенца, мы станем теми, кого поклялись остановить. И тогда Асмодей победит. Не силой — а тем, что превратит нас в себя.

Тишина была ответом.

Метьюс Роджети медленно опустился на стул. Лицо его всё ещё было багровым, но в глазах — что-то новое. Сомнение. Или стыд.

Тогда за работу, — произнёс Ксандер. — Совет окончен.

Он вышел из-за стола. Никто не произнёс ни слова. Ксандер прошёл через зал — не к главной двери, а к высокой арке в дальней стене, за которой начинался открытый балкон.

Свет ударил в лицо — яркий, вечный, неизменный. На Эоне всегда был день. Не было ни рассветов, ни закатов, ни ночи — только бесконечное сияние, заливавшее каменный город от горизонта до горизонта.

Эльф вышел на балкон. Эон был прекрасен.

И не менее прекрасна была его столица. Огни города переливались в лучах вечного дня — не фонари, а всполохи магии, вплетённые в саму ткань зданий. Высокоэтажные башни выросли вокруг Цитадели, как каменный лес: одни — узкие и острые, словно иглы, другие — широкие, с арками и переходами, соединявшими их на разных уровнях. Всё поднималось ввысь, к небесам, где вместо солнца сиял ровный, немеркнущий свет — источник, которому не нужен был закат.

Глава 1. Красные сны

«Человек из Терии виновен, обречён, но род его продолжится».

Архимаг Гревиш, «Суть людской расы»

— Джон, к тебе пришёл психолог. Он ждёт в учительской.

Голос миссис Харрис прозвучал ровно, почти мягко — но класс взорвался. Смех ударил в спину, когда Джон поднялся из-за парты. Кто-то хрюкнул, кто-то зашептал «псих» — слово повисло в воздухе, липкое, как жвачка под стулом. Он не обернулся. Не доставил им такого удовольствия.

Щёки горели. Джон чувствовал, как краснеет, и ненавидел себя за это. Смущение всегда выдавало его с головой. Оно приходило раньше, чем гнев, — предательское, детское, бессильное.

Дверь за ним закрылась, смех исчез. Коридор встретил тишиной.

В преподавательском холле было пусто. Джон медленно вошёл и закрыл за собой дверь.

Психолог оказался худым мужчиной за сорок. Томас Кросс — значилось на табличке, приколотой к лацкану его пиджака, серого, как больничные стены. Он сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и вертел в руках рисунок Джона. Очки в тонкой золотой оправе поблёскивали под лампой. Взгляд у него был цепкий, оценивающий.

Джону стало не по себе при мысли, что кто-то лазил в его вещах.

Перед Кроссом, на столе, стояла небольшая вазочка с конфетами и две пустые чашки — белые, с тонкими синими ободками. Психолог перехватил взгляд Джона и чуть заметно усмехнулся.

— Садись, Джон. Давай-ка побеседуем. Светская беседа, ничего страшного. Расскажешь мне о своих рисунках. Может, чаю?

Джон сел напротив, всё ещё глядя на вазочку.

— Чай? Нет. А вот конфеты — буду.

Он взял одну, развернул и отправил в рот. Кросс наблюдал за ним с лёгким прищуром — не осуждая, но и не упуская ни одной детали.

— Расскажи, юноша: кто здесь нарисован?

На рисунке был человек в белом одеянии с белыми крыльями. Правая рука его искрила, и стоял он у руин на фоне красного неба.

— Я не знаю.

— Как ты можешь его не знать, если он у тебя нарисован? — Кросс выдержал паузу. — И здесь.

Он выложил на стол ещё три рисунка, один за другим. Тот же человек — в тех же руинах, на том же фоне. Только на втором рисунке крылья были сломаны. На третьем он стоял на коленях. На четвёртом небо было не просто красным, а горело.

Джон смотрел на бумагу и молчал. Образы из его снов. Он рисовал их, потому что забывал сны слишком быстро — почти одинаковые, одни и те же, всегда на фоне красного неба. Если не зарисовать сразу — исчезнут. Растворятся, как утренний туман.

— Это твой невидимый друг? — спросил Кросс.

— У меня нет друзей, — сказал Джон. — Невидимых тоже.

— Тогда откуда он? Из фильма? Из комикса? Из сна?

— Может, из сна, — пожал плечами Джон. — Я плохо их помню.

— Плохо помнишь, — повторил Кросс, откидываясь на спинку стула. — Это нормально. Большинство людей забывают сны через несколько минут после пробуждения. Мозг стирает их, чтобы не перегружать память. То, что ты видишь ночью — это просто работа подсознания. Обрывки увиденного за день. Случайные образы. Ничего больше.

Он постучал пальцем по рисунку.

— Вот это. Крылья, руины, огонь. Ты мог видеть что-то похожее в кино. Или в книге. Или на обложке журнала в витрине. Мозг запомнил, а ночью собрал из этого картинку. Так бывает.

— Но я не смотрел ничего такого, — сказал Джон.

— Ты просто не помнишь, — мягко улыбнулся Кросс. — Мы много чего не помним. Это не значит, что этого не было.

Он взял верхний рисунок — тот, где человек стоял у руин.

— Знаешь, кто это, по-моему? Ангел. Типичный ангел. Белые крылья, светлые одежды. Разрушенный город на фоне. Возможно, ты видел какую-то религиозную открытку. Или репродукцию. Или сцену из фильма про конец света. А мозг дорисовал детали. Искры из руки — это, кстати, любопытно. Ты, наверное, представляешь магию. Молнии, огонь. В твоём возрасте это нормально.

— Это не ангел, — тихо сказал Джон.

— А кто?

Джон молчал. Он не знал. Он вообще мало что знал. Но что-то внутри него отказывалось соглашаться.

Кросс вздохнул и снял очки.

— Джон, я работаю с детьми уже много лет. И я часто вижу такое: тревожные сны, странные рисунки, ощущение, что с тобой что-то не так. Но почти всегда этому есть простое объяснение. Ты растёшь. Твой мозг перестраивается. Гормоны, стресс, усталость. Всё это влияет на сон. И на воображение. Твои рисунки — это не пророчество и не воспоминание. Это просто... рисунки. Понимаешь?

Джон не ответил.

— Послушай, — Кросс наклонился вперёд. — Я не говорю, что ты всё выдумываешь. Я говорю, что твой мозг пытается справиться с чем-то. Может, с одиночеством. Может, со злостью. Может, с тем, что ты растёшь без родителей. Это тяжело. И психика ищет выход. У тебя выход — рисунки. Это хорошо.

Он замолчал, барабаня пальцами по столу. Затем, словно что-то вспомнив, кивнул своим мыслям.

— Мне сказали, ты любишь читать. Физика, химия — твои любимые предметы. Это правда?

Джон молча кивнул.

— И при этом ты всегда такой молчаливый?

— Когда нет нужды разговаривать.

Кросс удовлетворённо хмыкнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Поэтому у тебя и нет друзей. Ты не любишь находиться в чьей-либо компании. И заменяешь реальных людей — вот этими образами.

Он развёл руки над разложенными рисунками, словно демонстрируя невидимой аудитории вещественные доказательства. Ангел с искрящейся рукой, сломанные крылья, горящее небо — всё это лежало перед Джоном, как обвинение.

— Вот этот рисунок — самый интересный. Здесь даже имя написано.

Он показал Джону ещё один лист — тот самый, что отличался от остальных. На фоне красного неба проступал тёмный человеческий силуэт, а над ним — надписи. Не одна. Несколько. На разных языках. Буквы прыгали, ломались, но складывались в одно и то же слово.

— Что значит «Асмоудей»? — спросил Кросс. — И почему это написано на нескольких языках?

Джон глянул на рисунок, потом на психолога — и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла сама собой, без причины. Просто вся эта сцена вдруг показалась ему до абсурда комичной: взрослый дядька в сером пиджаке, очки поблёскивают, на столе — рисунки с ангелами, и он, Джон, сидит напротив, как главный подозреваемый по делу о странных картинках. А между ними — вазочка с конфетами.

— Понятия не имею, — сказал он почти весело. — Слушайте, вы задаёте столько вопросов... Вам не надоело? Если я с первого раза сказал, что не знаю — зачем спрашивать снова? А если я притворяюсь — тогда я тем более не скажу. Логика?

Кросс не отреагировал. Ни удивления, ни раздражения. Только лёгкий наклон головы — так смотрят на экспонат, который неожиданно заговорил.

— У тебя хорошая фантазия, — сказал он после паузы. — Твои одноклассники говорят, что ты любишь читать. Много читать. Особенно исторические книги. Это правда?

— Правда, — Джон откинулся на спинку стула. — А вы, я смотрю, хорошо подготовились. Разговоры с одноклассниками, рисунки, папка... Прямо детективное расследование. Мне нравится.

Кросс чуть прищурился.

— Тогда расскажи мне: когда была Первая мировая война?

Джон расплылся в улыбке — на этот раз совершенно искренней. Он ждал этого вопроса.

— О, отлично! Историческая викторина! Обожаю.

Он выпрямился и начал загибать пальцы:

— Первая мировая — с 1905-го по 1908-й. Вторая — с 1939-го по 1945-й. Третья — с 1975-го по 1977-й.

Закончив, он картинно развёл руками, как фокусник после удачного трюка.

— А теперь, — продолжил он, сверкая глазами, — вы должны сказать: «Ого, Джон, как много ты знаешь!» А я должен смутиться и ответить: «Ну что вы, мистер Кросс, просто люблю читать». Потом вы улыбнётесь, скажете «сеанс окончен», и мы оба пойдём по своим делам. Я правильно угадал сценарий?

В комнате повисла тишина. Где-то далеко, за дверью учительской, прозвенел звонок — но здесь, внутри, время словно застыло.

Кросс смотрел на него. Впервые за весь разговор он не барабанил пальцами по столу. Не вертел рисунок. Не поправлял очки. Просто смотрел.

— Ты интересный молодой человек, Джон, — произнёс он наконец. Голос его звучал иначе — тише, без наигранной бодрости. — Очень интересный.

Он аккуратно сложил рисунки в папку. Убрал ручку в нагрудный карман. Поднялся.

— Я загляну к тебе через неделю. И, Джон...

Он обернулся на пороге.

— Чай ты зря не выпил. Я завариваю отличный чай.

— В следующий раз — обязательно, — пообещал Джон. — Заодно и печенье принесу. У нас в столовой, правда, оно как картон, но для полного комплекта сгодится. А конфеты у вас хорошие. Оставьте вазочку — я тут ещё посижу.

Кросс на мгновение замер в дверях. Джону показалось, что уголок его губ дрогнул — то ли усмешка, то ли что-то ещё. А потом дверь закрылась.

Джон остался один. Он всё ещё улыбался. Странно: разговор с психологом должен был его вымотать, а вместо этого он чувствовал себя бодрым. Живым. Как будто только что выиграл партию в шахматы у сильного игрока.

Он взял из вазочки ещё одну конфету. Развернул. Отправил в рот.

Пустой стол. Ни рисунков. Ни папки. Ни очков в золотой оправе. Только слово — «Асмоудей» — всё ещё вертелось в голове, как назойливая мелодия. Он попробовал его на языке — беззвучно, одними губами. Слово было чужим. Но рот знал его.

---

Джон тряхнул головой, отгоняя наваждение, и направился к двери. В конце концов, где-то в столовой лежало печенье. Пусть и картонное. А может, у поварихи найдётся ещё что-нибудь вкусное — день определённо того стоил.

По пути в столовую его остановили.

Руперт Жирный и Многоглазый Юстас. Первому было семнадцать, и он весил больше, чем два Джона, вместе взятых. Второй смотрел на мир единственным глазом — второй ему выбили в драке два года назад, и с тех пор он щурился так, будто целился. Прозвища им Джон придумал сам. Ещё в первый год, когда они начали его задирать. В приюте Святого Генри каждый был сам за себя, а Джон, быстро это поняв, делал всё, чтобы ни к кому не привязываться. Не подпускать близко. Не ждать ничего хорошего. Работало — в основном.

— О, гляди-ка, — Руперт упёрся ладонью в стену, перегораживая коридор. От него пахло потом и вчерашней котлетой. — К психологу ходил? Лечил головку?

Юстас хмыкнул и прислонился к стене с другой стороны. Коридор был узкий. Путь перекрыт с двух сторон.

— Привет, парни, — сказал Джон. — А я как раз о вас думал.

Руперт нахмурился. Он всегда терялся, когда Джон говорил что-то не по сценарию.

— О нас?

— Ну да. Иду, понимаешь, из учительской, вспоминаю, кого мне в этом мире по-настоящему жаль. И понял — вас.

Юстас отлепился от стены.

— Чего?

— Ну смотри. — Джон принялся загибать пальцы, и в голосе его прорезалась та особая, почти лекторская интонация, которой он иногда доводил учителей до бешенства. — У Руперта обмен веществ как у спящего медведя. Он не может пройти мимо столовой, чтобы не съесть три добавки. Это не его вина. Это генетика. Наверное, твои родители и подбросили тебя в детский приют, чтобы экономить на еде. Представляешь, Руперт? Ты съел их бюджет. Они посмотрели на тебя, потом на пустой холодильник — и сдались.

Руперт побагровел. Кулаки сжались. Джон перевёл взгляд на Юстаса — тот щурил единственный глаз, и зрачок его сузился в точку.

— А у тебя, Юстас, один глаз. Ты видишь мир в два раза уже, чем все остальные. Буквально. Вдвое меньше красок, вдвое меньше перспективы. Трагедия. Я бы на вашем месте тоже злился на тех, кто лучше вас. Это зависть. Это нормально. Вы не виноваты, что вы — это вы.

Он улыбнулся — открыто, почти дружелюбно.

Юстас шагнул вперёд и ткнул пальцем Джону в грудь. Палец был грязный, с обломанным ногтем.

— Ты, мелкий, — выдохнул он, и в его голосе было больше удивления, чем злости, — ты думаешь, если ты умный, тебя не тронут?

— Я никогда не нарываюсь, — спокойно ответил Джон, глядя на палец, упирающийся ему в грудину. — Сколько раз я вам предлагал не лезть ко мне? Пять? Десять? И сколько раз вы мне отказывали? Я уже сбился со счёта. Это не я нарываюсь, Юстас. Это вы не умеете слушать.

Договорить он не успел.

Его взяли за шиворот — грубо, с двух сторон. Ткань рубашки натянулась, затрещала. Джона развернули и прижали к стене так, что лопатки ударились о холодный бетон. В нос ударил запах пота и вчерашней котлеты — Руперт дышал прямо в лицо, тяжёлый, горячий, как печка. Юстас ударил первым — локтем под дых, быстро, без замаха. Джон согнулся, хватая ртом воздух, но Руперт уже врезал кулаком под рёбра — и этот удар был другим. Тяжёлым. Таким, от которого внутри что-то смещается. Джон согнулся ещё сильнее, перед глазами поплыли красные круги.

Он повис на воротнике, как тряпичная кукла, и Руперт замахнулся снова.

— Погоди, — сказал он вдруг, опуская кулак. Голос его звучал иначе — тише, но опаснее. Казалось, он что-то вспомнил. — Посмотри, есть ли у него эти штуки. С помощью которых он фокусничает. В прошлый раз он Дэна током ударил.

Юстас замер. Перевёл взгляд с Джона на Руперта.

— Точно, — пробормотал он. — Я и забыл.

Он быстро, деловито ощупал Джона сквозь рубашку — грудь, бока, рукава. Джон стоял, не сопротивляясь, только дышал тяжело после удара. Юстас выпрямился и отрицательно покачал головой.

— Ничего. Пусто.

Джон поднял голову. Губа была разбита, на подбородке темнела струйка крови, но он улыбался. Искренне. Как будто услышал лучшую новость за день.

— Ах, вот зачем я вам нужен, — протянул он. — Хотите узнать мой секрет?

Он тихо рассмеялся — смех получился сиплым, но весёлым. В полутьме коридора его глаза блеснули.

— Как ты это сделал? — не сдержался Юстас. В его голосе было что-то новое. Не злость. Жадность. Он действительно хотел знать.

Джон перевёл взгляд с одного на другого. Руперт всё ещё держал его за ворот, но хватка ослабла. Он ждал.

— Отпустите мои руки, — сказал Джон. — Покажу.

Он и правда не знал, как он это делает. Никто ему не объяснял. Никаких книг, никаких схем. Когда это случилось впервые — случайно, в драке с Дэном, — он сам испугался не меньше других. Но потом, оставшись один, он снова и снова возвращался к этому ощущению. Пытался вспомнить, что он почувствовал в тот миг. Как будто внутри что-то сдвинулось. Как будто кровь на секунду стала горячей, а потом — колючей. Он тренировался ночами, когда никто не видел. Ловил это чувство, как ловят ускользающую мелодию. И однажды оно подчинилось.

Руперт переглянулся с Юстасом и отпустил его руки.

Джон не колебался ни секунды. Он шагнул вперёд, втиснулся в пространство между ними — и положил ладони на их шеи. Одну на горячую, потную шею Руперта. Вторую — на жилистую шею Юстаса. Кожа была разной на ощупь, но сейчас это не имело значения.

Он закрыл глаза и отпустил то, что держал внутри.

Разряд вышел несильным — он и не хотел убивать. Просто короткий, сухой треск. Запах озона. Руперт и Юстас дёрнулись одновременно, как марионетки, у которых перерезали нитки, и рухнули на пол. Их тела ещё секунду мелко тряслись, потом замерли.

Джон стоял над ними. Он ничего не чувствовал — ни боли, ни усталости, ни торжества. Только лёгкое покалывание в кончиках пальцев.

Он посмотрел на два бессознательных тела, на разбитую губу, кровь с которой капала на серый бетон пола, и улыбнулся.

— Я же говорил, — сказал он в пустоту коридора. — Не лезьте ко мне.

Потом перешагнул через вытянутую ногу Руперта и пошёл дальше. В столовую. Где лежало картонное печенье.

С печеньем в кармане он поднялся по узкой лестнице на второй этаж, в комнату, которую делил с шестью другими мальчиками. Сейчас там было пусто — все ещё на уроках или во дворе. Джон сел на свою кровать, спиной к стене, и достал книгу.

Физика. Электричество. Проводимость. Сопротивление. Он читал не потому, что задали — никто ему не задавал. Он искал ответ. Пытался понять, что с ним происходит. Книга объясняла многое: как ток идёт по проводам, как заряд накапливается в облаках перед грозой, как молния выбирает путь к земле. Но она ничего не говорила о том, как разряд может выйти из человеческой руки. Как мальчик из приюта может уложить двух здоровенных парней, просто коснувшись их ладонями.

Джон перелистывал страницы, пока за окном не начало темнеть. Ответа не было.

Он закрыл книгу. За окном сгустились сумерки. Один за другим в комнату входили другие мальчики — уставшие, шумные. Кто-то бросил подушку через всю комнату. Кто-то включил маленькое радио, и из динамика полилась тихая музыка. Джон отвернулся к стене. Его никто не трогал. С некоторых пор его вообще старались не трогать. Он не знал точно, что именно о нём говорят — псих? фокусник? чокнутый? — но его это устраивало. Главное — не лезут.

Он закрыл глаза и уснул быстрее, чем ожидал.

И снова увидел свой красный сон.

Он стоял на выжженной земле. Она хрустела под ногами, как битое стекло. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали обугленные тела — одни скорчились в неестественных позах, другие лежали тихо, словно уснули, только кожа их была черна и потрескалась, как пересохшая земля. Небо над головой было красным — не закатным, не рассветным, а густо-багровым, будто оно само горело. Будто сам воздух был объят пламенем.

Вдалеке, на горизонте, темнели обломки разрушенного города.

И Джон проснулся.

В комнате было темно. Радио давно выключили. Шесть других мальчиков спали — кто-то всхрапывал, кто-то бормотал во сне. Джон лежал, глядя в потолок. Сердце колотилось. Руки дрожали — не от страха, а от странного, почти невыносимого узнавания.

Ему приснился снова тот же сон, и никто ему не поверит.

Глава 2. Поездка

«Люди — самая многочисленная раса Эона. Потомки выходцев с Терры, они составили фундамент нашей социальной структуры. Однако, в отличие от эльфов — и от гномов, насколько я могу судить, — люди обречены на вечное соперничество друг с другом. Это не порок. Это их природа. И что самое любопытное: никто не испытывает к террийцам такой неприязни, как сами террийцы. Возможно, в этом и кроется их сила. Или их проклятие.»

Праймус Ксандер Ксезин, «Грехи Эона»

Неделя прошла, и Джона никто не трогал. Да и незачем.

Слухи о том, как он уложил Руперта и Юстаса, расползлись по приюту Святого Генри, как трещины по стеклу — быстро, бесшумно и в разные стороны. Никто не знал подробностей, но всем хватило результата. С некоторых пор, когда Джон шёл по коридору, перед ним расступались. Не из уважения — из здорового инстинкта самосохранения. Его это более чем устраивало.

День был хороший. Осеннее солнце пробивалось сквозь пыльные окна, на подоконниках грелись мухи, из столовой пахло чем-то съедобным. Джон шёл по коридору и самовольно улыбался — просто так, без причины. А увидев Бетти, застывшую у окна с книгой в руках, улыбнулся ещё шире.

Она стояла, прислонившись плечом к стене, и читала. Свет падал на страницы, и она щурилась — то ли от солнца, то ли от напряжения. Джон подошёл ближе.

— Привет, — сказал он. — Сегодня ты мне снилась.

Бетти подняла голову от книги. Медленно. Как будто он не стоил того, чтобы отрываться от чтения побыстрее.

— И что тебе приснилось?

В её голосе не было любопытства. Только усталость. Так разговаривают с надоедливымы людьми.

— Не помню, — честно признался Джон. — То ли романтический сон, то ли эротический. Ты была в главной роли. Я — в эпизодической. Но, кажется, тебе понравилось.

Он улыбнулся Бетти смотрела на него, как смотрят на пятно: неприятно, но не настолько, чтобы встать и отмыть.

— Отвали, чудик.

Джон не двинулся с места. Он прислонился к стене напротив и скрестил руки на груди.

— Знаешь, тебе идёт, когда ты злишься. Но ты так часто не хмурься. Вот здесь, — он провёл пальцем по собственному лбу, — уже складочка намечается. Годам к тридцати станешь похожа на миссис Харрис. Будешь сидеть в учительской и вызывать трудных подростков к психологу.

Бетти захлопнула книгу. Звук получился резким, как пощёчина.

— Ты думаешь, это смешно?

— Я думаю, это дружелюбно.

— А я думаю, ты не понимаешь, когда люди не хотят с тобой разговаривать.

Джон чуть склонил голову. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но в глазах что-то изменилось — едва заметно, как облако, набежавшее на солнце.

— Почему ты меня так ненавидишь? — спросил он. — Я тебе ничего не сделал.

Бетти посмотрела на него в упор. В её глазах не было злости. Только холод.

— Джон, ты не настолько одиозная личность, чтобы я испытывала к тебе такие яркие эмоции, как ненависть. Опустись на землю.

Он хотел ответить — но в этот момент в дальнем конце коридора послышались быстрые шаги. К Бетти подбежали две девушки — её подруги. Одна высокая, с короткой стрижкой, вторая — маленькая и вертлявая, с вечно смеющимися глазами. Они встали по обе стороны от Бетти, как эскорт.

— О, — сказала маленькая, окинув Джона взглядом, — тут у нас что, свидание?

— Нет, — отрезала Бетти. — Просто недоразумение.

Джон перевёл взгляд с одной подруги на другую, потом снова на Бетти.

— Когда-то мы с тобой были хорошими друзьями, — сказал он тихо.

На мгновение что-то дрогнуло в её лице. Но только на мгновение.

— Нет, — сказала она ровно. — Единственное, что нас объединяло, — это то, что мы оба любим читать, и то, что мы оба сироты. Это не дружба, Джон. Это совпадение.

Она сунула книгу под мышку и шагнула к своим подругам.

— Пока, Джон. Надеюсь, больше ты не будешь обращаться ко мне без особой причины.

Она развернулась и пошла по коридору. Подруги пошли следом. Маленькая на ходу обернулась, фыркнула и тут же отвернулась. Высокая даже не оглянулась.

Джон остался один.

— Без особой причины, — повторил Джон вслух. — Понял. Принято.

Он отлепился от стены, засунул руки в карманы и пошёл в класс. Э

На уроке истории было скучно.

Джон сидел на первой парте, прямо перед миссис Харрис. Она была худощавой, высокой женщиной с острым носом — таким острым, что, казалось, им можно резать бумагу. Одета она была в зелёное платье, а на голове у неё красовался бант, завязанный в ещё один бант — конструкция настолько сложная, что Джон потратил первые пять минут урока, пытаясь понять, как это вообще держится. Идёт ей это или нет, он так и не решил.

Миссис Харрис рассказывала про взрыв атомного реактора АЭС «Секвойя» в Теннесси, США, в 1988 году. Джон знал эту историю — он вообще любил историю, особенно те её моменты, где всё шло не по плану. Авария на «Секвойе» была именно таким моментом. Облако радиации накрыло восточное побережье. Штаты погрузились в хаос. И именно это, как говорила миссис Харрис, в большей степени определило исход Холодной войны. Через год, в 1989-м, СССР вышел из противостояния победителем — не потому, что был сильнее, а потому, что противник споткнулся и упал.

Миссис Харрис отложила указку и перешла к практической части. Сегодня готовились к поездке в музей.

— Итак, — она обвела класс взглядом, — сегодня вечером мы едем в Лондон в исторический музей экспонатов. Автобус отправляется в пять. Это не прогулка и не пикник. Вы будете вести себя тихо. Вы будете слушать экскурсовода. Вы не будете трогать экспонаты. Вы не будете отходить от группы. И вы, — она остановила взгляд на Джоне, — не будете задавать слишком много вопросов.

Класс тихо захихикал. Приют Святого Генри находился в часе езды от Лондона, и выезд в город всегда был событием. Кто-то уже шёпотом обсуждал, что наденет. Кто-то прикидывал, сколько карманных денег удастся выпросить у воспитателей. И сегодня встреча с Мистером Кроссом отменяется, Джона уже надоели эти встречи, за эти дни он у него был четырежды.

Джон улыбнулся.

— А что, если у меня будет важный вопрос?

— У тебя всегда важные вопросы, Джон. Но в музее есть экскурсовод. Он знает больше тебя. Доверься профессионалу.

— Я доверяю, — сказал Джон. — Просто профессионалы иногда ошибаются.

Миссис Харрис вздохнула. Она вздыхала так каждый раз, когда Джон открывал рот. И каждый раз поправляла бант на голове — нервный жест, который Джон заметил ещё в прошлом году.

— Просто веди себя хорошо, — сказала она. — Хотя бы раз.

— Я постараюсь.

— Ты всегда так говоришь.

— И я всегда стараюсь. Просто не всегда получается.

Класс снова захихикал. Миссис Харрис постучала указкой по столу, призывая к тишине.

— Возьмите с собой что-нибудь тёплое, — продолжила она. — Вечером будет прохладно. И никаких сладостей в автобусе — в прошлый раз кто-то испачкал сиденье карамелью, и мы потратили полчаса на уборку. Фамилий называть не буду, — она снова посмотрела на Джона.

— Это был не я, — сказал Джон. — Я не люблю карамель. Я люблю шоколад.

— Это не меняет сути, — отрезала миссис Харрис. — Никаких сладостей. Для всех.

Джон поднял руки в жесте «сдаюсь» и откинулся на спинку стула. Спорить с миссис Харрис было делом заведомо проигрышным — проще было согласно кивнуть и сделать по-своему. Шоколадка в кармане куртки, припрятанная ещё с обеда, приятно грела душу.

После уроков всех собрали во дворе. Автобус уже ждал — старый, дребезжащий, крашенный в тускло-синий цвет, с облупившейся надписью «Святой Генри» на боку. Ему было, наверное, лет двадцать, не меньше. Сиденья потёртые, пахло бензином и пылью, но Джону этот запах даже нравился. Он пах дорогой. Он пах не-приютом.

Миссис Харрис стояла у двери, как сторожевой пёс, пересчитывая детей по головам и делая пометки в блокноте. Рядом с ней стоял мистер Грейвз, учитель физкультуры — широкоплечий, с красным лицом и вечно недовольным выражением. Его взяли как дополнительного надзирателя. Джон подозревал, что именно из-за него.

— Заходим по одному, не толкаемся, — командовала миссис Харрис. — Задние ряды — для старших. Младшие садятся вперёд. Джон, ты куда?

— Я уже никуда, — ответил Джон, забираясь в середину салона. — Я уже сел.

— Ты сел на место для девочек.

Джон огляделся. Рядом с ним сидела Бетти и смотрела в окно с таким видом, будто он был пустым местом. Подруги её сидели сзади и хихикали.

— Я не вижу таблички, — сказал Джон.

— Таблички нет. Есть моя просьба.

— Просьба — это не приказ.

Миссис Харрис вздохнула. Мистер Грейвз — водитель автобуса шагнул было к автобусу, но она остановила его жестом.

— Хорошо, Джон. Сиди. Но если я услышу хоть одну жалобу от Бетти — ты поедешь в багажном отделении.

— Там холодно.

— Значит, будешь мёрзнуть.

Джон улыбнулся и откинулся на сиденье. Бетти даже не повернула головы. Он не был уверен, рада она его соседству или раздражена. Скорее всего — ни то, ни другое. Просто терпит.

Автобус зарычал мотором и тронулся. Приют Святого Генри медленно поплыл назад — серое здание, голые деревья, футбольное поле с ржавыми воротами. Джон смотрел в окно и чувствовал, как что-то внутри него отпускает. Он нечасто покидал приют. Каждая поездка была маленьким побегом.

За окном тянулись поля. Осенние, сжатые, с редкими стогами сена. Потом пошли рощи — жёлтые и красные, как огонь. После мост над обрывом. Потом — первые дома, сначала редкие, потом всё гуще. Дорога стала шире, машины замелькали чаще. Лондон приближался.

В автобусе гудели голоса. Младшие играли в какую-то игру на телефонах. Старшие обсуждали музей. Кто-то говорил, что там есть мумии. Кто-то — что там хранится настоящий рыцарский меч. Кто-то божился, что в египетском зале по ночам оживают статуи. Джон слушал вполуха.

— Ты правда думаешь, что это смешно? — спросила Бетти, не поворачивая головы.

Джон моргнул. Он уже и забыл, что она сидит рядом.

— Что именно?

— Всё. То, что ты сел сюда. То, что ты спорил с Харрис. То, что ты всегда споришь.

— Я не спорю. Я уточняю.

— Ты провоцируешь.

— Может быть, — согласился Джон. — Но я сел сюда не чтобы тебя провоцировать. Я просто хотел сидеть у окна. А у окна сидела ты. Так вышло.

Бетти наконец повернулась. Посмотрела на него — долго, изучающе. Потом отвернулась обратно к окну.

— Ты странный, Джон.

— Это не новость.

— Я знаю. Просто напоминаю.

Она закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Джон не стал продолжать. Он достал из кармана шоколадку, отломил половинку и молча положил ей на колени. Бетти вздрогнула, открыла глаза, посмотрела на шоколад, потом на Джона.

— Никаких сладостей, — сказала она тихо.

— Это не карамель, — ответил Джон. — Это шоколад. Другой вид топлива.

Она хотела что-то сказать, но не сказала. Шоколадку не вернула.

Автобус въехал в Лондон. За окнами поплыли улицы — сначала окраинные, тихие, потом всё более шумные. Красные автобусы, чёрные кэбы, люди на тротуарах. Джон прилип к стеклу. Он любил город. Любил его шум, его запахи, его безразличие. Городу было всё равно, кто ты и откуда. Город просто жил.

— Подъезжаем, — объявила миссис Харрис. — Всем приготовиться. Помните правила: тихо, спокойно, никуда не отходим. Джон, это особенно касается тебя.

— Почему всегда я?

— Потому что ты — это ты.

Автобус свернул на Грейт-Рассел-стрит, и перед ними выросло серое здание с колоннами — величественное, старое, как сама история. Британский музей. Автобус остановился и ученики один за другим высыпали на тротуар. Миссис Харрис ещё раз пересчитала всех по головам, мистер Грейвз расправил плечи, и группа двинулась к главному входу.

Внутри было прохладно и гулко. Свет лился сквозь стеклянный потолок Большого двора, рассеиваясь в мраморной поверхности. Голоса других посетителей тонули в просторе зала, шаги отдавались эхом. Джон поднял голову — и на мгновение забыл, зачем пришёл. Пространство дышало. Камень, стекло, тишина — всё это складывалось в ощущение, которого он не мог назвать.

Группа двинулась по галереям. Миссис Харрис шла впереди, указывая на экспонаты и давая пояснения — размеренно, как на уроке. Проходили через Древний Египет, через Месопотамию, через греческие амфоры. Джон смотрел вполглаза. Ему нравилось, но ничего не цепляло.

Потом они вошли в зал, посвящённый раннему средневековью Британии. На стенах висели карты древних королевств. Уэссекс, Мерсия, Нортумбрия, Суссекс. На витринах лежали монеты, пряжки, наконечники стрел. Стекло поблёскивало в мягком свете ламп. Джон подошёл ближе к одной из витрин и замер.

Внутри, на тёмном бархате, лежали остатки меча. Лезвие было сломано, рукоять покрыта трещинами, но даже сквозь века угадывалась работа мастера. Рядом — шлем. Помятый. Без забрала. Простой, суровый, без украшений. А рядом с ним — маленький серебряный крест на цепочке, потемневший от времени.

Табличка гласила: «Предметы, найденные при раскопках древнего захоронения на юге Англии. Предположительно — VII век. Принадлежали воину армии Уэссекса. Личность не установлена. Крест — кельтского типа, что указывает на смешанное происхождение владельца».

Джон застыл.

Воин из Уэссекса. С кельтским крестом. Это было странно. Уэссекс — саксонское королевство. Кельты и саксы враждовали. А этот человек носил на шее крест врага.

— Интересно, — сказал он вслух.

— Что именно? — раздался голос за спиной.

Джон обернулся. Бетти стояла чуть поодаль и тоже смотрела на витрину.

— Вот это. — Джон кивнул на крест. — Саксонский воин — и кельтский крест. Это две разные культуры. Они воевали друг с другом. А он носил этот крест.

— Может, трофей, — сказала Бетти.

— Может. А может — подарок. От кого-то, кого он не хотел забывать.

— Или он сам был кельтом, — добавила Бетти. — Просто служил в армии Уэссекса. Такое бывало.

Джон кивнул. Ему нравилась эта мысль. Человек, который был чужим среди своих. Который носил на шее память о том, откуда он пришёл.

Они стояли рядом и смотрели на витрину. Сломанный меч. Помятый шлем. Серебряный крест. Вещи человека, который жил, сражался и умер больше тысячи лет назад. Который был не на своём месте — и всё же остался собой.

Миссис Харрис позвала группу дальше. Бетти отошла первой. Джон задержался ещё на несколько секунд. В следующем зале висели картины. Реконструкции: художники XIX века представляли, как выглядела Британия во времена Уэссекса. Зелёные холмы, деревянные частоколы, монахи с книгами, воины в кольчугах. На одной картине был изображён король — высокий, с тёмной бородой, в простой короне. Он стоял на холме и смотрел на море. На другой — битва. Щиты, копья, кони. Кровь на траве.

Джон прошёл мимо них медленно. Он не знал, что ищет. Просто что-то тянуло его вперёд.

В следующем зале было темнее. Свет приглушён, витрины подсвечены снизу — золотистым, тёплым. Здесь выставляли оружие и доспехи. Джон шёл медленно, разглядывая кольчуги, шлемы с забралами, двуручные мечи. Всё это было красиво — но холодно. Мёртвый металл. Ничего не отзывалось.

Он уже собирался догнать группу, когда заметил крайнюю витрину.

Внутри стоял доспех.

Вернее, то, что от него осталось. Нагрудная пластина — тёмная, почти чёрная, с глубокой вмятиной посередине. Наплечник, покрытый трещинами. Фрагмент поножа. Металл был старым — куда старше средневековья. Он не блестел. Он поглощал свет.

Джон подошёл ближе.

На нагрудной пластине, прямо над вмятиной, тянулась надпись. Буквы были чужими — не латиница, не руны. Угловатые, резкие, похожие на клинопись, но не совсем. Они шли полукругом, и Джон не мог их прочесть — и всё же знал, что они значат.

Aēšma-daēva.

Табличка внизу была короткой: «Фрагмент доспеха. Происхождение неизвестно. Предположительно — Ближний Восток, I тысячелетие до н.э. Надпись не расшифрована. По одной из версий — ритуальный объект, связанный с зороастрийским культом».

Джон стоял и смотрел. Сердце колотилось.

Он не знал авестийского. Никогда не слышал этого языка. Но он знал это слово. Знал его вкус. Знал его вес. «Асмоудей» — имя, которое он написал на рисунке И теперь он видел его древнюю форму. Его корень. Его суть.

Демон ярости. Разрушительная страсть.

— Джон!

Голос миссис Харрис раздался от входа в зал. Он не обернулся.

— Джон, мы уходим!

— Иду, — сказал он, не двигаясь с места.

Он смотрел на доспех. На вмятину — глубокую, рваную. Как будто что-то ударило в грудь с невероятной силой. Как будто того, кто носил этот доспех, пытались остановить. И не смогли.

— И вправду прекрасное зрелище, неправда ли? — послышался вопрос.

Джон обернулся. У входа в зал, в полутьме, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял мистер Кросс. На нём был всё тот же серый пиджак, та же тонкая золотая оправа очков. Только теперь он не выглядел как психолог, пришедший на рядовую встречу. Он выглядел как человек, который ждал. Долго.

— Что вы тут делаете? — спросил Джон.

Кросс чуть улыбнулся — уголком рта. Улыбка вышла невесёлой. Скорее — понимающей.

— У меня, как и у вас, есть хобби.

Джон перевёл взгляд с Кросса на доспех, потом снова на Кросса. В воздухе повисло что-то невысказанное. Слишком много совпадений для одного дня: музей, древний доспех, имя, которое Джон знал, не зная, — и теперь Кросс, стоящий в дверях, как будто он был здесь всегда.

— И какое же у вас хобби? — спросил Джон. — Следить за трудными подростками?

Он отлепился от косяка и сделал шаг в зал. Свет от витрины упал на его лицо, и Джон вдруг заметил то, чего не видел раньше: глаза Кросса были не просто цепкими. Они были голодными.

— Ты ведь знаешь это слово, Джон? — Кросс кивнул на надпись на доспехе. — Ты видел его раньше.

— Я не...

— Не лги. — Голос Кросса прозвучал негромко, но твёрдо, как лезвие, вошедшее в ножны. — Я видел твои рисунки. Ты написал его на пяти языках, хотя не знаешь ни одного, кроме английского. Ты знаешь его вкус. Ты чувствуешь его вес. — Он помолчал. — Демон ярости. Это его имя.

Джон усмехнулся. Усмешка вышла почти искренней — он и правда не знал, как ещё реагировать.

— Какие ещё демоны? Вы меня за сатаниста принимаете?

Кросс не улыбнулся в ответ. Его лицо осталось серьёзным, даже мрачным. Расслабленность Джона ему не понравилась — или, может быть, встревожила.

— Ты сам прекрасно знаешь, что мир не таков, каким тебе его рассказывают. — Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось точно в цель. — Ты так и не понял, как управляешь током из кончиков своих пальцев. Ты читал книги, ты искал ответ — и ничего не нашёл. Потому что ответ не в книгах. Он в тебе.

Джон открыл рот, чтобы возразить, — но в этот момент в зал быстрым шагом вошла миссис Харрис. Бант на её голове подпрыгивал в такт шагам.

— О, мистер Кросс! — Она всплеснула руками. — Вы тоже здесь? Какая неожиданная встреча. Вам, наверное, сообщили о поездке? Надеюсь, сеанса сегодня не будет — у нас плотная программа, дети устали, да и Джон сегодня, кажется, вёл себя прилично. Почти.

Кросс мгновенно переменился. Напряжение исчезло с его лица, сменившись вежливой, чуть рассеянной улыбкой. Он слегка поклонился — не как психолог учительнице, а как человек, привыкший к хорошим манерам.

— Не беспокойтесь, миссис Харрис. Мне всё сообщили. Никакого сеанса. Я просто решил отдельно посетить этот чудесный музей. Давно хотел взглянуть на экспозицию древнего оружия. И, как видите, встретил здесь Джона. Совершенно случайно.

— Ну надо же, — миссис Харрис покачала головой. — Мир тесен. Особенно для тех, кто работает с детьми. Джон, ты идёшь? Автобус ждёт.

Джон перевёл взгляд с Кросса на миссис Харрис, потом обратно. Кросс смотрел на него — и в этом взгляде было что-то, чего миссис Харрис не видела. Что-то, предназначенное только ему одному.

— Иду, — сказал Джон.

Он пошёл к выходу. Проходя мимо Кросса, он на мгновение замедлил шаг.

— Демон ярости, — повторил он тихо, так, чтобы слышал только Кросс. — Звучит как имя для рок-группы.

Кросс не ответил. Только проводил его взглядом.

В автобусе Джон сел на свободное место у окна. Бетти была где-то впереди, с подругами. Он не искал её. Он смотрел на проплывающий за окном Лондон — и думал, л том, что Кросс знал, про его секрет.

Они ехали домой. Автобус мягко покачивался на неровностях дороги. За окнами сгущались сумерки — осенний вечер быстро переходил в ночь. Лондон остался позади: огни, шум, величие Британского музея — всё это казалось теперь далёким, как сон. Джон сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на тёмные поля.

В автобусе было тихо. Дети устали. Младшие спали, привалившись друг к другу. Старшие вполголоса переговаривались о чём-то своём. Миссис Харрис дремала на переднем сиденье, бант её чуть съехал набок. За рулём сидел мистер Грейвз — широкоплечий, с красным лицом, он вёл автобус уверенно, но расслабленно, одной рукой держа руль, другой потирая уставшие глаза.

Дорога петляла между холмов. Потом начался подъём. Автобус загудел напряжённее, забираясь всё выше. Джон знал это место — старый мост через овраг. Глубокий обрыв, поросший лесом. Днём здесь было красиво. Ночью — темно и пусто. Фонари вдоль дороги горели через один, и свет их был жидким, ненадёжным.

Автобус выехал на мост.

Он не заметил, с чего всё началось. Резкий визг тормозов. Крик мистера Грейвза — низкий, полный ужаса. Автобус дёрнулся, как живое существо. Джона швырнуло вперёд — ремень безопасности впился в грудь. Кто-то закричал. Сумки и рюкзаки полетели с полок.

На мгновение — долю секунды — всё замерло.

Потом автобус накренился.

Джон увидел, как за окном поплыли вверх деревья — или это автобус уходил вниз? Стекло треснуло. Холодный воздух ворвался в салон. Крики смешались в один сплошной вой. Соседний мальчик вцепился в его руку.

Автобус ударился о склон, а потом наступила тьма.

Глава 3. Столкновение, лес и огонь

«Нам, гномам, была ясна суть магии — почти как эльфам. И когда эльфы впервые заговорили о её святости, наши потомки впервые заговорили о её охране. Так и был создан Вездесущий Орден Хранителей».

Архимаг Диэнэ из Прагон, «История главного ордена

Он сделал глубокий вдох — и тут же пожалел. Боль пришла не сразу. Сначала была тишина. Густая, ватная, как под водой. Потом — запах. Бензин. Кровь. Холодная сырая земля. И только потом, волной, — боль. Она пронизывала всё тело, от затылка до пяток, острая и тупая одновременно. Джон застонал, не узнав собственный голос.

Он лежал на боку, втиснутый между смятыми сиденьями. Вокруг было темно — только где-то сверху, сквозь пролом в крыше, сочился лунный свет. Он падал лучом на разбросанные рюкзаки, на выбитые стёкла, на чьи-то неподвижные ноги. Автобус лежал на дне оврага. Застыл под углом, уткнувшись носом в ствол старого дуба. Дерево удержало его от полного падения — но не спасло. Джон пошевелил пальцами. Получилось. Потом ногой. Тоже. Он осторожно повернул голову — и боль снова прострелила шею. Но он был жив.

И только после этого он заметил остальных. Кто-то лежал без сознания. Кто-то уже нет. Джон не стал всматриваться в лица — боялся увидеть то, что не сможет развидеть. Салон был полон тишины, и только где-то сзади, очень тихо, кто-то всхлипывал — или это просто капало.

Надо было выбираться. Он приподнялся на локтях. Тело отозвалось болью в рёбрах, но слушалось. Джон навалился плечом на спинку переднего кресла, подтянулся. Мир качнулся, поплыл — и снова встал на место. Он двинулся к ближайшему окну. Стекло было выбито — в проёме темнела ночь, пахло лесом и сыростью. Джон просунул руки, подтянулся, на мгновение замер, приходя в себя, и выбрался наружу.

Он сполз по искореженному боку автобуса на землю. Холодную, мокрую, пахнущую прелой листвой. Встал на ноги — не сразу, держась за металл. Вокруг был лес. Чёрные стволы уходили вверх. Луна висела над обрывом, с которого они упали.

Джон сделал шаг. Потом ещё один. Ноги держали. Он оглянулся на автобус — покорёженный, разбитый, с проломленной крышей. Внутри, в темноте, были ещё живые, и он должен был действовать. Он боялся, и с этим страхом пошёл обратно.

Сначала он вытащил тех, кого слышал. Их плач, стоны, обрывки голосов вели его в темноте, как нити. Лиц он почти не видел — только силуэты, бледные пятна в лунном свете. Руки дрожали. Тело не слушалось. Но он вытаскивал. Одного за другим. Сначала девочек, которые плакали. Кто-то вцепился в него и не отпускал, пока он не усадил её на холодную траву. Кто-то молчал, и Джон надеялся, что это от шока, а не от чего-то худшего. Он искал среди них Бетти, но не находил. Лица расплывались перед глазами, и он уговаривал себя не паниковать. Может, она в другом конце салона. Может, её уже вытащил кто-то другой. Может.

Миссис Харрис появилась неожиданно, словно из ниоткуда. Он не заметил, как она вышла — то ли выползла сама, то ли её вынес кто-то из старших. Она стояла, покачиваясь, в нескольких шагах от автобуса. На лбу у неё была кровь. Тёмная, густая, она текла по виску, но Харрис этого не замечала. Взгляд у неё был странный — не испуганный, а какой-то отрешённый, как у человека, который ещё не понял, что случилось.

— Дети, — прошептала она. — Где дети?

Джон выпрямился. Боль в боку накатила снова, но он заставил себя стоять.

— Некоторые ещё внутри, — сказал он. — Я иду за ними.

Джон шагнул обратно к автобусу — и замер.

Где-то над головой раздался треск. Глухой, низкий, словно где-то в глубине леса сломали огромную кость. Он поднял голову. Ветви старого дуба, на котором держался автобус, дрожали. Снег? Нет, это была не снежная крошка — это сыпалась кора, мелкая труха, сухие листья.

Треск повторился. Громче. На этот раз он шёл от ствола.

— Отойдите! — крикнул Джон. — Все отойдите от автобуса!

Голос сорвался. Никто не двинулся с места. Люди стояли, оглушённые, и смотрели на него пустыми глазами. А треск всё нарастал — протяжный, жуткий, как стон умирающего дерева.

Ствол дуба, державший автобус, начал медленно крениться. Сначала — едва заметно, как старик, который хочет сесть. Потом — быстрее. Ветви, ещё недавно неподвижные, заскрипели, заходили ходуном. Кора лопнула. Из трещины брызнула влага — тёмная, как кровь.

Автобус вздрогнул.

Металл застонал, заскрежетал по дереву. Корпус начал сползать вниз, задирая искореженный зад. Джон попятился. Земля под ногами дрожала. Дуб наклонился ещё сильнее, и стало видно, как его корни выворачиваются из земли — медленно, неотвратимо, разрывая мох и дёрн.

С громким, почти человеческим стоном ствол надломился.

Автобус рухнул. Он пролетел несколько метров вниз по склону, врезался в землю, перевернулся на бок и замер. Грохот ударил по ушам, прокатился эхом по оврагу и растворился в ночи. В воздух поднялась пыль — не то земляная, не то снежная. Джон закашлялся, закрыл лицо рукой.

Когда он открыл глаза, дуб лежал поперёк оврага. Огромный, сломанный, с вывороченными корнями. А автобус, в котором ещё минуту назад были живые, лежал ниже, перевёрнутый и окончательно разбитый.

Джон смотрел на это молча. В висках стучало. В ушах звенело. Кто-то за его спиной закричал. Кто-то плакал. А он стоял и не мог отвести глаз от тёмного проёма, который когда-то был окном.

— Миссис Харрис, с вами всё в порядке?

Знакомый голос вырвал его из оцепенения. Джон обернулся. Мистер Кросс, всё в том же сером пиджаке, на который теперь налипли комья сырой земли, помогал миссис Харрис сесть. Он держал её за локоть — бережно, как сиделку, и что-то тихо говорил. Женщина кивала, не глядя на него. По её виску всё так же текла кровь, но теперь Кросс прижимал к ране белый носовой платок.

— Держите, — сказал он. — Не убирайте руку. Так кровь остановится.

Миссис Харрис что-то прошептала — Джон не расслышал. Кросс выпрямился и молча пошёл между детьми. Он двигался спокойно, почти деловито: наклонялся, осматривал каждого, щупал пульс, поправлял одежду, кому-то клал руку на плечо. В его движениях не было паники — только холодная, отточенная собранность. Джон смотрел на это и не мог понять: то ли Кросс уже видел такое десятки раз, то ли просто не умел бояться. И то, и другое пугало.

Джон снова перевёл взгляд на дно оврага. Там, внизу, в черноте, лежал автобус. Он был перевёрнут, изломан, почти неразличим. Джон пытался найти путь вниз — тропу, спуск, хоть что-нибудь, за что можно зацепиться взглядом, — но видел только тьму. Плотную, влажную, бездонную.

— Вы сообщили полиции? Скорой? — спросила миссис Харрис. Голос её звучал глухо, как из-под воды.

— Да, — ответил Кросс, не оборачиваясь. — Нам нужно подождать.

— А те, кто внизу? — Джон не узнал собственный голос. — Там остались люди.

Кросс выпрямился. Он всё ещё стоял спиной, но Джон видел, как напряглись его плечи.

— Туда уже не спуститься, Джон, — сказал он тихо. — Только не ночью. И не в этом состоянии.

Он наконец обернулся. Лунный свет упал на его лицо. Очки были разбиты — одна линза треснула. Но глаза за ней смотрели ясно. Слишком ясно. У Джона было много вопросов, но он был слишком разбит, для собирание ответов.

— Мы ждём, — повторил он. — Это всё, что мы можем сделать.

Джон сжал кулаки. Пальцы дрожали. Ему хотелось закричать, что он не согласен. Что нельзя просто сидеть на траве и ждать, пока люди внизу умирают. Но сил не было даже на крик. Только на то, чтобы стоять и смотреть в темноту.

Где-то за спиной всхлипывала девочка. Кто-то из старших обнимал её, укачивал, как младенца. Ночь была холодной. Луна висела над обрывом, белая и равнодушная. Кросс сел рядом с миссис Харрис. Он больше не смотрел на Джона. Он смотрел на дорогу, откуда должна была прийти помощь.

Джон пошёл к своим сверстникам. Те, кто выжил, сидели и лежали прямо на траве — кто-то прижимал к себе раненую руку, кто-то смотрел в никуда, кто-то тихо плакал, уткнувшись в колени. Ночь была холодной, и пар изо рта поднимался к луне, как дыхание усталых зверей. Джон переходил от одного к другому, вглядывался в лица, окликал. Он искал Бетти.

— Бетти, — звал он. — Бетти!

Никто не отвечал. Он обошёл всех. Заглянул в глаза каждому. Бетти не было. Джон почувствовал, как внутри что-то медленно опускается вниз, как камень в тёмную воду.

Он вернулся к краю оврага и встал там, где ещё недавно стоял дуб. Теперь дерева не было — только вывороченные корни, чернеющие в лунном свете, и пустота внизу. Там, на дне, лежал автобус. Смятый, перевёрнутый, почти невидимый во тьме. Джон смотрел на него и не мог дышать.

— Почему так долго едут? — недовольно бросил Джон, не глядя на Кросса.

Тот сидел на траве, чуть поодаль, и, казалось, совсем не торопился отвечать. Потом поднялся — спокойно, без спешки, будто ночь не была холодной, а воздух не пах бензином.

— Он скоро будет, — сказал Кросс.

— Он? — переспросил Джон и резко обернулся.

Кросс промолчал. Это молчание взбесило Джона сильнее, чем если бы тот начал оправдываться. Он шагнул к нему, чувствуя, как внутри поднимается злость, тугая, горячая, смешанная со страхом. Больше всего пугала неизвестность. Не авария. Не овраг. Не тела внизу. А поведение Кросса — ровное, уверенное, как будто всё шло по плану.

— Кто он? — повторил Джон, сжимая кулаки. — И как ты нас нашёл?

Кросс посмотрел на него. Сквозь треснувшую линзу очков его глаза казались разделёнными на две половины — одна видела Джона, вторая, казалось, смотрела куда-то сквозь него.

— Ты устал, Джон, — сказал он тихо. — Отдохни.

— Я не устал.

— Устал. Просто ещё не понял.

Джон не ответил. Он резко развернулся и пошёл к оврагу. Ноги несли его к краю, он опустился на колени, вцепился пальцами в холодную землю, нащупывая ногой выступ, опору, хоть что-то. Внутри билась одна мысль: они могут быть живы. Бетти может быть жива. И он должен попробовать.

— Нет, я спасу их, — выдохнул он, свешиваясь вниз.

Кросс схватил его за плечо и оттащил от края. Рывок был сильным, но не грубым — точным, как у человека, который знает, за что хватать.

— Не рискуй собой, — сказал он.

Джон вырвался.

— Не трогайте меня! — крикнул он и снова побежал к краю.

Огонь появился ниоткуда. Сначала — вспышка внизу, под брюхом перевёрнутого автобуса, потом — язык пламени, жадный, стремительный, как хищник, который наконец добрался до добычи. Он охватил корпус целиком, побежал по сиденьям, по стёклам, по тому, что ещё секунду назад было только металлом и тьмой. Распространялся неестественно быстро — так не горит даже пропитанная бензином земля. Так горит нечто другое.

Джон замер на краю. Жар ударил в лицо, высушил слёзы раньше, чем они успели скатиться. Внизу плавился металл. Настоящее, невозможное, жидкое железо стекало с каркаса, как воск со свечи. Воздух дрожал. Дышать стало невозможно.

— Нет! — кричал Джон. — Нет! Они там! Они живы!

Он кричал и не слышал собственного голоса. Глаза застилали слёзы, но он не отводил взгляда. Не мог. Внизу горело всё. И в этом пламени не могло остаться никого.

— Видишь Джон, невозможно спасти всех, — сказал Томас.

Джон посмотрел на миссис Харрис, которая лежала рядом с детьми, на её бледное лицо, на кровь, уже потемневшую у виска. Потом перевёл взгляд на Кросса.

И в этот момент снова грохнуло.

Он обернулся. Внизу, из оврага, в небо ударил столб огня — высокий, яростный, освещающий всё вокруг, как дневное солнце. Деревья отбросили длинные чёрные тени. Воздух стал горячим. Джону на мгновение показалось, что пламя изогнулось, как змея, — и одним стремительным ударом бросилось вперёд. На людей. На его близких.

Пламя охватило лес. Криков не было. Всё произошло слишком быстро. Огонь прошёл волной — и стих, оставив после себя чёрную, дымящуюся землю и тишину. Такую глубокую, что Джон услышал собственное сердце. Томас Кросс стоял с протянутой рукой. Пальцы его были раскрыты, лицо спокойно, как у человека, который только что закончил работу. Джон всё понял в одно мгновение. Он бросился на него. Он не помнил, как преодолел расстояние. Только удар — и мир перевернулся. Кросс встретил его коротким движением локтя, точным, как клинок. Джон упал на землю, захлебнувшись болью. Перед глазами вспыхнуло белое.

— Зачем? — прохрипел он, поднимаясь. Руки дрожали. Голос ломался. — Зачем ты это сделал?

— Они мне мешали, — ответил Кросс спокойно.

— Ты убил их, — сказал он. — Ты убил их всех.

Кросс опустил руку. Посмотрел на Джона — сквозь треснувшее стекло очков, сквозь дым, сквозь саму ночь.

— Я убрал лишнее, — сказал он. — Остался только ты.

У Кросса был такой же дар, как у него. Джон понял это в одно мгновение. Сегодня треск заряда в его пальцах стёр привычные черты, и он начал испускать молнию — не сдерживаясь, не думая. Но как только Джон сделал шаг, Томас коротко махнул рукой. Земля под ногами Джона дрогнула. Он не успел отскочить — почва стала рыхлой, податливой, как песок. Ноги провалились. Джон рухнул по пояс, вскинув руки. Его голова и правая рука были нацелены на Томаса, пальцы искрили, но расстояние делало его беспомощным. Искры гасли в воздухе, не долетая. От них не было пользы.

Кросс смотрел на него сверху вниз. Он не улыбался. Не злорадствовал. Просто стоял над ямой, как человек, который знает, что делать дальше.

— Не утомляй себя, — сказал он ровно. — Мы должны ждать его.

Джон попытался вырваться, но земля держала, как капкан. Руки горели. Внутри всё клокотало. А Кросс оставался спокоен — до тошноты, до бешенства.

Вдруг воздух наполнился запахом серы. Тонкий, удушливый, он проникал в лёгкие, оседал на языке, вызывая тошноту. Свет луны стал тусклым, будто кто-то накрыл небо грязной пеленой. Кроны деревьев зашевелились, хотя ветра не было, — они дрожали, скрипели, тянулись друг к другу, словно хотели спрятаться. А потом Джон увидел его.

Оно двигалось сквозь лес, и земля под ним проседала. Выше Кросса в два раза, оно шло на трёх ногах — толстых, бугристых, с вывернутыми суставами. Каждый шаг отдавался глухим, влажным чавканьем, будто существо ступало не по земле, а по чему-то живому. Вместо рук — щупальца. Длинные, гибкие, покрытые слизью. Они извивались в воздухе, как черви, слепо ощупывая пространство, и оставляли за собой мокрые следы на стволах.

Голова была маленькой — несоразмерной громадному телу, почти человеческой. Но на месте ушей зияли отверстия, широкие, рваные, как раны. А рот — огромный, занимающий пол-лица, — тянулся вниз, будто сползал к животу. Он был приоткрыт, и внутри виднелись ряды мелких, кривых зубов. Живот у существа был огромный, раздутый, туго натянутый, словно переполненный чем-то, что не могло перевариться.

Оно двигалось к Джону.

Кросс не обернулся. Он стоял всё так же спокойно, опустив руки, и ждал, пока существо подойдёт ближе. Запах серы сгустился так, что стало трудно дышать. Джон попытался отползти, но земля всё ещё держала его. А существо уже нависло над ним — и в его маленьких глазах, заплывших, как у дохлой рыбы, не было ничего, кроме ожидания. Оно смотрело на Джона. И ждало, когда его позволят съесть.

— Мой верный друг, — вырвалось из его рта тысячей разных голосов, как один. — Кто же он?

— На этот раз я привёл мага, непростого, как я и говорил, — ответил Томас. — Он Видящий.

Существо наклонилось ниже. Джон почувствовал его дыхание — горячее, гнилое, пахнущее не то падалью, не то золой. Маленькая голова качнулась, рот растянулся шире, и в этом движении было нечто, похожее на улыбку. Но глаза — заплывшие, белые, как у дохлой рыбы — оставались неподвижными.

— Вопреки рождённый маг, который при этом может видеть? — произнесло оно множеством голосов. — Не обманываешь ли ты меня?

— Нет, — ответил Кросс.

Существо замолчало. Его щупальца шевельнулись в воздухе, как змеи, почуявшие добычу.

— Я чувствую в нём запах его предков, — проговорило оно.

Джон не успел ни отшатнуться, ни закричать. Щупальца схватили его за шею — холодные, скользкие, невероятно сильные — и вытащили из земли, как выдёргивают сорняк. Ноги беспомощно загребли воздух. Джон захрипел, вцепился пальцами в мокрую плоть, но щупальца сжались сильнее. Перед глазами всё поплыло.

Существо поднесло его к своему лицу. Джон оказался так близко, что видел трещины на губах, поры на коже, белые, слепые глаза, в которых не было ничего человеческого. Рот существа приоткрылся, и из глотки пахнуло таким смрадом, что Джона вывернуло бы, если бы он мог дышать.

— Предки, — повторило существо. — Старые. Сильные. Очень сильные.

Оно смотрело на Джона, и в его голосах звучало нечто, похожее на жадность. Затем оно сделало ещё один глубокий вдох — медленный, шумный, будто пыталось насытиться запахом Джона, втянуть его в себя целиком. И вдруг его глаза расширились. Впервые в них появилось что-то живое. Не голод. Ужас.

Существо отбросило Джона, как тряпку. Он упал на землю, ударившись плечом, и откатился в сторону. А тварь уже схватила Томаса за шею и подняла над землёй. Ноги Кросса задёргались в воздухе.

— Ты привёл меня к дитю Асмоудея? — взревело существо тысячью голосов, и в этом хоре не было ничего человеческого. Только ярость. Только страх.

— Я не знал... — с трудом выговорил Кросс, задыхаясь. Его лицо побагровело, пальцы вцепились в щупальца. — Я не знал, что у него есть потомки.

— Ты привёл ко мне его кровь! — голоса резали воздух, как осколки. — Его кровь, его плоть, его род!

Оно сжало хватку. Кросс захрипел. Джон, лёжа на земле, смотрел на это широко раскрытыми глазами. Внутри у него всё оборвалось. «Дитя Асмоудея». Значит, это имя — не просто слово из сна.

— Ты не должен был выжить, — прошептало существо. — Тебя не должно было быть. Если он узнает, что я хотел съесть его кровь и плоть...

Оно попятилось. Медленно, неуклюже, как зверь, почуявший нечто большее, чем добыча.

— Ты что наделал, Томас?

Оно швырнуло Кросса на землю. Тот быстро поднялся — не отряхнувшись, не схватившись за горло. Он продолжал стоять, всё такой же холодный, собранный, будто его только что не душили. Его взгляд переместился на Джона.

— Я могу его убить, — сказал Томас.

— Это хуже! — голоса существа сорвались в визг. — Хуже!

— Господин, — Кросс говорил спокойно, словно объяснял очевидное, — он из приюта. Вряд ли он знает о его существовании.

Джон лежал на земле, переводя взгляд с одного на другого. В висках стучало. Губы дрожали. Он слышал каждое слово, но не мог ухватить смысл. «Дитя Асмоудея». «Его кровь». «Съесть». Всё это звучало как бред. Но страх в голосах существа был настоящим. И от этого становилось ещё страшнее.

— Ты не понимаешь, — проговорило существо, отступая всё дальше в тень. — Если он узнает...

— Он не узнает, — перебил Кросс. — Если мы не оставим следов.

Он снова посмотрел на Джона. В его треснувших очках отразился далёкий свет луны. Джон вдруг понял: Кросс не сомневается. Он уже всё решил.

— Его нужно убрать, — сказал Томас. — Тихо и навсегда.

Существо молчало. Его щупальца медленно покачивались, как водоросли в тёмной воде. Потом оно заговорило — уже тише, собраннее, словно страх уступил место холодному расчёту.

— Убери его, — произнесло оно.

Кросс пошёл в сторону Джона. Джон вскочил с земли, чтобы бежать. Почва под ним снова стала рыхлой, ноги проваливались, но он успел прыгнуть — вцепился в ветку дерева на самом краю оврага. Ветка заскрипела, но выдержала.

Из рук Томаса начали срываться искры. Молнии ударили рядом — одна, вторая, так близко, что воздух зазвенел. Джон прижался к стволу, чувствуя, как дрожит дерево. И вдруг между кронами вспыхнул сияющий круг.

Он развернулся в воздухе — ровный, ослепительный, как дыра в саму ночь. Из портала вылетел мужчина. Металлические крылья лязгнули за его спиной, отразив свет. Он рухнул вниз, сшиб Томаса с ног и впечатал его в землю. Удар был такой силы, что земля под Кроссом просела. Из портала выбежали другие. Они двигались быстро, слаженно, как воины. Они бежали в сторону существа.

Тварь взревела. Её щупальца взвились, но люди в плащах уже окружили её. Джон видел вспышки, слышал треск и чьи-то крики. Существо отбивалось, но их было больше. Гораздо больше. И существо отбросило всех и исчезло все. Человек с металлическими крыльями поднялся. Он стоял над Томасом, прижимая его к земле одной рукой. Второй — выбросил вперёд ладонь, и с неё сорвался заряд, ударивший в грудь Кросса. Тот закричал.

— Лежи, — сказал незнакомец.

Голос был спокойный. Как у человека, который делал это сотни раз.Он обернулся к Джону. Металлические крылья за его спиной шевельнулись, ловя лунный свет.

— Ты в порядке? — спросил он.

Джон висел на ветке, вцепившись в кору, и смотрел во все глаза. Сердце колотилось. Внизу горел лес. Вдалеке кричало существо. А из портала всё ещё выходили люди. И где-то на границе сознания, сквозь боль и страх. Джон упал потеряв сознание.

Глава 4. Совет Эона

«Эон находится вне известного пространственно-временного континуума. У Эона нет своей звезды, и там всегда день. Единственный способ попасть в Эон — это порталы. По сути, портальная магия была изобретена, когда маги искали способ связать Эон со вселенной. Так или иначе, этот Эон, являясь частью вселенной, изолирован от неё».

Архимаг Артур Эсхерт, «История Эона»

Джон нашёл её в подсобке — маленькой, тесной комнатке, где хранили швабры, вёдра и старые коробки с бумагами. Тогда ему было девять лет. Он забрёл сюда случайно — прятался от воспитателя, который искал его, чтобы заставить мыть полы в столовой. Дверь была приоткрыта. Внутри горел ночник — единственный свет, воткнутый в розетку у самого пола. А рядом, у стены, сидела девочка. Она плакала.

Тихо. Почти беззвучно. Так плачут дети, которые уже поняли: если тебя услышат — будет хуже. Она прижимала колени к груди и смотрела в стену. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Джон стоял в дверях и не знал, что делать.

— Эй, — сказал он.

Девочка вздрогнула и обернулась. Глаза красные, нос распух. Она смотрела на него настороженно, как зверёк, которого застали в ловушке.

— Уходи, — прошептала она.

Джон не ушёл. Он сел на пол напротив — не близко, чтобы не напугать, но и не у двери, чтобы она не думала, что он сейчас сбежит.

— Я тоже иногда прячусь, — сказал он. — Только в другом месте. В подвале. Там теплее.

Девочка молчала. Смотрела на него, не понимая, чего ждать.

— Как тебя зовут? — спросил Джон с улыбкой.

— Бетти.

— А я Джон.

Он протянул ей руку — не для рукопожатия, а просто так, ладонью вверх. Она посмотрела на ладонь, потом на него. Потом, помедлив, вложила свою — маленькую, холодную.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

Бетти опустила глаза.

— Меня никто не заберёт, — сказала она. — Никогда.

— Ты ошибаешься, — ответил Джон. — Не стоит думать о плохом. Меня тоже никто не забирает, но я не унываю.

Бетти подняла на него глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но что-то дрогнуло — уголок губ, может быть. Или просто тень улыбки.

— И что ты делаешь? — спросила она.

— Читаю. Рисую. Считаю облака. — Джон пожал плечами. — А ещё я знаю, где в столовой прячут печенье. Если хочешь, покажу.

Бетти шмыгнула носом.

— Прячут?

— Ага. В нижнем ящике, за банками с крупой. Миссис Пайк думает, что никто не знает. Но я знаю.

— И ты воруешь?

— Я не ворую, — важно сказал Джон. — Я спасаю. Печенье портится, если его не есть. Я делаю доброе дело.

Бетти фыркнула. Сначала тихо, будто сама не ожидала. Потом чуть громче. И вдруг — засмеялась. Слёзы ещё блестели на щеках, но она уже улыбалась.

— А если тебя поймают?

— Не поймают. Я знаю все ходы. Миссис Пайк ходит по коридору раз в час, у неё скрипит левое колено — слышно за два поворота. А ещё там есть окно, которое открывается, если нажать на раму вот здесь. — Он показал пальцем в воздух, будто перед ним было то самое окно. — Я через него ухожу.

Бетти смотрела на него во все глаза. Слёзы высохли, но полосы на щеках остались — тонкие, блестящие.

— Ты правда всё это знаешь?

— Я здесь с пяти лет, — пожал плечами Джон. — Волей-неволей научишься.

Он поднялся и отряхнул штаны.

— Пойдём. Покажу тебе подвал.

— А если нас увидят?

— Не увидят. У нас есть время. Воспитатели сейчас на ужине, а до отбоя ещё час.

Бетти колебалась. Она ещё не привыкла к нему — к этому мальчику с улыбкой и странными глазами, который появился из ниоткуда и повёл себя так, будто они знакомы сто лет. Но что-то в нём было такое, чему хотелось верить.

— А там не страшно? — спросила она.

— Там тепло, — сказал Джон. — И там никто не плачет.

Он протянул ей руку — на этот раз для настоящего рукопожатия. Бетти посмотрела на его ладонь. Потом на него. Потом — на дверь подсобки, за которой был коридор, шум, чужие люди. Потом снова на него, и после взяла.

Джон помог ей встать. Она была ниже его на полголовы, худая, в сером платье, которое было ей велико. Нос всё ещё распух, а на щеках — следы слёз. Но она больше не плакала. И больше не смотрела в стену.

Они вышли из подсобки. Джон пошёл первым — бесшумно, мягко, как кот. Бетти — за ним, стараясь ступать в такт. Коридор был пуст. Из столовой доносился звон посуды и чей-то смех. Пахло варёной капустой.

— Пригнись, — прошептал Джон у поворота.

Они прошли под окнами библиотеки, миновали лестницу на второй этаж и свернули к неприметной двери в дальнем конце коридора — той, что вела вниз, в цокольный этаж. Дверь была тяжёлая, обитая жестью, и обычно заперта. Но Джон знал, где висит ключ — за батареей, на гвозде, который сам же и вбил прошлой осенью. Он отпер дверь и пропустил Бетти вперёд. Лестница уходила вниз, в полумрак. Пахло сыростью, углём и чем-то тёплым, живым — как будто сам камень дышал. Где-то внизу гудело, ровно и низко. Бетти спускалась осторожно, держась за стену. Джон шёл следом, прикрыв за собой дверь.

Внизу, за поворотом, открылся длинный коридор с низкими потолками. По обе стороны — пустые помещения: кладовые, старые мастерские, комнаты, где когда-то хранили инвентарь. Большинство дверей были заперты или заколочены. Но в самом конце коридора, за неприметной дверцей, начиналось то самое место. В котельную редко кто заходил.

Здесь было тепло — почти жарко. Гудели трубы, красный свет от топки дрожал на стенах. Пахло углём и железом. Вдоль стены стояла старая скамейка, а рядом — ящик, накрытый куском одеяла. Это было место Джона. Его тайник. Его дом внутри дома.

— Вот, — сказал он. — Моё место.

Бетти села на скамейку. Огляделась. Прижала ладони к дереву — тёплому. Посмотрела на огонь в топке — живой, танцующий.

— Здесь правда здорово, — прошептала она.

— Я же говорил.

Он сел рядом. Помолчал. Потом сказал:

— Если тебя кто-то обижает — приходи сюда. Я буду здесь.

Бетти посмотрела на него. Долго.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он наклонился и вытащил из-под скамьи дощечку деревянного пола — она поддалась легко, будто только и ждала, когда её тронут. В тайнике, в темноте, пахнущей пылью и старым деревом, лежала жестяная коробка от печенья — погнутая, с выцветшей картинкой на крышке.

Джон достал её и открыл. Внутри, среди крошек и обрывков бумаги, лежал браслет.

Он был сплетён из тонких полосок кожи — тёмно-коричневых, почти чёрных, но с рыжими прожилками, как будто кожа помнила огонь. Джон сам сплёл его прошлой зимой, длинными вечерами, когда в спальне выключали свет и оставалось только думать. Он не умел плести красиво — узелки вышли неровными, где-то торчали кончики, — но в этом было что-то своё. Живое. На одном конце он пробил маленькую дырочку и вставил туда медное колечко, которое нашёл в мастерской. Колечко было тусклым, но если потереть — блестело.

Он протянул браслет Бетти.

— Вот, — сказал он. — Носи. Чтобы ты не считала себя одинокой. Чтобы не забывала.

Бетти смотрела на браслет. Потом на него. Потом снова на браслет. Её пальцы дрогнули, но она не взяла.

— Я не могу, — прошептала она. — Он твой.

— Теперь твой, — сказал Джон. — Я его для тебя и сделал. Ну, не совсем для тебя — я не знал, что встречу тебя сегодня. Но он всё равно ждал. Понимаешь? Он лежал в коробке и ждал, кому его отдать. И сегодня я понял, кому.

Бетти подняла на него глаза. В них снова блеснули слёзы — но не те, прежние, горькие. Другие. Светлые.

— Правда?

— Правда, — кивнул Джон. — Я никогда не вру. Ну, почти никогда. Только когда вру, но это не считается.

Она фыркнула — тихо, сквозь слёзы. Потом взяла браслет. Осторожно, как что-то хрупкое. Надела на левое запястье. Он оказался чуть велик — но не спадал.

— Смотри, — сказала она. — Подходит.

— Ещё бы. Я мерил на свою руку, а у меня руки как у взрослого. Так что тебе в самый раз.

Бетти засмеялась. По-настоящему. И Джон засмеялся вместе с ней. В котельной гудело пламя, красный свет дрожал на стенах, и где-то наверху, сквозь толщу цокольного этажа, глухо доносились шаги — воспитатели расходились по коридорам.

— Спасибо, — сказала Бетти. Тихо. Просто.

— Не за что, — ответил Джон. — Ты теперь не одна. Запомни это. И когда тебе будет плохо — просто посмотри на браслет. И вспомни, что где-то есть чудик, который всегда будет рад тебя видеть.

Бетти сжала руку в кулак — браслет блеснул медным колечком.

— Я запомню, — сказала она.

---

Джон проснулся — и сразу пожалел. Яркий свет ударил по глазам, резкий, белый, безжалостный. Он зажмурился, попытался отвернуться, но тело не слушалось. Голова гудела. Во рту пересохло. Где-то на краю сознания ещё звенели отголоски — крики, огонь, голоса демона. Но всё это было далеко. Здесь было тихо.

Он приоткрыл глаза. Свет уже не резал так сильно — глаза привыкали медленно, как после долгого сна. Джон осмотрелся. Просторное помещение. Белые стены — не серые, не облупившиеся, а чистые, ровные, будто их только что выкрасили. Потолок высокий, с двумя длинными лампами — они и давали этот ровный, яркий свет. Плитка на полу была не треснувшей, как в приюте, а аккуратной, белой, с тонкой синей полосой по краю. Всё здесь было слишком чистым. Слишком правильным. Непохожим на приют.

К его правой руке тянулась тонкая трубка капельницы. Игла под кожей чуть тянула, но не болела. Прозрачная жидкость медленно стекала вниз, капля за каплей. Джон смотрел на неё несколько секунд, не понимая, что это и зачем. Потом перевёл взгляд дальше. Палата была маленькой. Кроме его кровати — узкой, с белым бельём и серым шерстяным одеялом, — здесь стояли только тумбочка у изголовья да деревянная дверь в дальнем конце. Дверь была белой, с простой круглой ручкой. Никаких табличек. Никаких окон. Только стены, свет и тишина.

Джон попытался сесть. Тело отозвалось болью — тупой, разлитой по всему корпусу, как будто его долго били, а потом оставили отлёживаться. Он опёрся на левую руку, приподнялся. Капельница дёрнулась, игла кольнула сильнее. Джон замер, переждал. Потом медленно, осторожно спустил ноги с кровати. Пол под босыми ступнями оказался холодным. Он нащупал пальцами гладкую плитку, пошевелил. Никаких тапочек. Никакой одежды, кроме тонкой белой рубахи, которая была ему велика. Где его вещи? Где его куртка, его ботинки?

Он встал. Пошатнулся. Схватился за край кровати. Голова закружилась, и он закрыл глаза, пережидая. Капельница натянулась, игла потянула кожу. Джон посмотрел на неё — и, помедлив, выдернул. Больно. Кровь выступила маленькой каплей на тыльной стороне ладони.

Дверь открылась раньше, чем он успел её коснуться.

В палату вошла женщина — высокая, темнокожая, в белом халате, который сидел на ней ладно, будто был сшит по мерке. В руках она держала большую стеклянную баклажку с какой-то жидкостью. Жидкость была странной — она слабо светилась, переливаясь то синим, то зелёным, как будто внутри бутыли медленно дышало что-то живое. Женщина держала её бережно, чуть наклонив, чтобы не расплескать.

Она посмотрела на Джона — на его босые ноги, на выдернутую капельницу, на кровь на ладони — и что-то сказала. Голос был мягкий, спокойный, но слова... Джон не понял ни слова. Это был не английский. Не французский. Не немецкий — хотя он знал только несколько фраз из фильмов. Язык был чужой, гортанный, с непривычными окончаниями. Или ему только казалось, что он не понимает? Может, он просто не мог сосредоточиться, и звуки расплывались, как в тумане?

— Я не понимаю, — сказал Джон. Голос сорвался, хриплый. — Я не понимаю вас. Где мои друзья?

Она не ответила. Только подняла руку — показала на кровать. Ляг. Джон шагнул назад, к двери. Рука нащупала холодную ручку.

Он не успел.

Краем глаза он уловил движение — за спиной, на кровати. Серое шерстяное одеяло, ещё секунду назад лежавшее бесформенной кучей, вдруг всколыхнулось. Ткань натянулась, затрещала — и распалась на длинные серые ленты. Они взметнулись в воздух, как живые змеи, и рванулись к нему.

Ленты обхватили его запястья — туго, до боли. Рывок — и его отбросило от двери, поволокло по полу к кровати. Он успел упереться пятками в плитку, но ленты дёрнули сильнее. Руки вывернуло, прижало к бокам. Ещё несколько лент обвили плечи, грудь, ноги — и пригвоздили его к кровати. Он изогнулся, пытаясь сбросить их, но ткань держала крепко, как канат.

— Отпусти! — закричал он, задыхаясь. — Отпусти меня!

Женщина не двинулась с места. Она смотрела. Спокойно.

Одна лента скользнула вверх — к его лицу. Джон мотнул головой, стиснул зубы, но лента обвила подбородок, потянула вниз. Он сопротивлялся, сжал челюсти так, что заныли скулы. Но ткань давила, настойчиво, неотвратимо. Рот открылся. Джон хотел крикнуть. Хотел сжать зубы. Хотел оттолкнуть её. Но ленты держали руки, ноги, голову. Он только смотрел — вверх, на свет лампы, на склонившееся над ним спокойное лицо. Жидкость полилась в рот. Вкуса не было. Только холод — ледяной, пронизывающий. Он почувствовал, как она течёт по горлу, вниз, в желудок.

— Что это было?! — пытаясь отдышаться, вымолвил Джон.

— Ты только что выпил зелье тысячи голосов, — сказала медсестра. На понятном ему языке. Чисто, без акцента.

Джон замер. Секунду назад она говорила на чужом, гортанном наречии. Теперь — на его. Он не понимал, что изменилось: то ли зелье дало такой эффект, то ли она просто ждала, пока он выпьет.

— Мастер Эрхас приказал, — добавила она.

— Где я?

— Эон. Цитадель. Корпус узников.

Джон медленно выдохнул. Узников. Значит, тюрьма.

Медсестра взяла пустую баклажку и направилась к выходу.

— Когда меня отпустят?

Она ничего не сказала. Открыла дверь, вышла и закрыла за собой. Замок щёлкнул — глухо, окончательно.

Джон встал. Подошёл к двери. Подёргал ручку — бесполезно. Приложил ладонь к холодному дереву, постоял. Потом отступил.

— Закрыто, — сказал он самому себе. — Мог бы догадаться.

Он вернулся к кровати и лёг. Одеяло — то самое, что недавно держало его, — теперь лежало серой бесформенной кучей. Джон покосился на него, но трогать не стал. Просто закрыл глаза.

Сон не шёл. Мысли крутились: Эон, Цитадель, узники, зелье, Эрхас. Имя было знакомым. Он где-то его слышал. Во сне. В бреду. В чужом голосе, который называл его «дитём Асмоудея».

Джон ворочался, смотрел в потолок, считал трещины на белом кафеле. Потом — то ли уснул, то ли провалился в серую полудрёму.

Когда сон начал им овладевать, в комнату кто-то вошёл. Дверь открылась без скрипа — он даже не услышал шагов. Но почувствовал: воздух стал другим. Прохладным. И лёгкий запах — металл, озон, что-то ещё.

«Мужчина с железными крыльями», — подумал Джон.

Он приоткрыл глаза. Мужчина стоял у тумбочки, спиной к свету. На этот раз за его спиной не было крыльев, лишь серый плащ. Он двигался бесшумно, как будто крылья ничего не весили. На тумбочку он поставил свёрток — одежду Джона. Куртку. Ботинки.

— Надеюсь, ты уже поправился? — сказал он. Голос был низкий, ровный.

— Я Эрхас.

Джон сел на кровати. Тело ещё ныло, но слушалось. Он смотрел на незнакомца — на плащ, на лицо, которое казалось смутно знакомым, хотя он не мог вспомнить, где его видел. Может, во сне. Может, в бреду.

— Почему меня тут держат?

— Для твоей же безопасности.

Джон усмехнулся. Горько. Без веселья.

— Для безопасности. В корпусе узников. С запертой дверью.

Эрхас не ответил. Он смотрел на Джона — спокойно, изучающе. Как будто ждал чего-то.

— А мистер Кросс? — спросил Джон. Голос дрогнул. Ненависть и страх смешались в нём, как масло и вода. — Он тоже здесь?

— Он тоже здесь.

Джон сжал кулаки. Одеяло под пальцами дёрнулось — он отдёрнул руку, вспомнив, как оно держало его.

— Кто вы такие?

Эрхас помолчал. Потом отошёл от тумбочки, сел на край кровати — не близко, но и не у двери. Как когда-то Джон сам садился рядом с Бетти. Может, это была случайность. Может, нет.

— Мы известны как Хранители, — сказал он.

Джон смотрел на него.

— Хранители чего?

— Миров. — Эрхас чуть повернул голову, и тусклый свет блеснул на пряжке его плаща. — От таких, как Кросс. И от того, кому он служит.

Повисла пауза. Джон слышал, как в коридоре — за дверью — кто-то прошёл. Шаги. Ровные, спокойные.

— Вы знали, что он делал? — спросил Джон тихо. — Вы знали, что он водил детей к тому... существу?

Эрхас не отвёл взгляда.

— Мы узнали. Поздно. Но узнали.

— Поздно, — повторил Джон. — Люди умерли. Дети. Мои... — Он запнулся. — Мои друзья.

Он не сказал «Бетти». Слова застряли в горле.

— Я знаю. Тебя ждут. Соберись, буду ждать тебя на выходе.

Он встал. Ноги держали лучше, чем утром. Боль почти ушла — осталась только тупая тяжесть в рёбрах, как напоминание. Он подошёл к тумбочке и начал одеваться. Рубаху — ту, больничную, белую, — снял. Своя, старая, серая, сидела как родная. Куртка пахла стиральным порошком и чем-то ещё — травяным. Ботинки были начищены. Джон не помнил, чтобы их чистили. Он вообще не помнил, как его сюда принесли.

Эрхас шёл впереди. Не оглядывался — просто шёл, уверенно, будто знал каждый камень на этом полу. Джон держался за ним, стараясь не отставать. Коридор был длинным, с высокими потолками и белыми стенами — теми же, что и в палате, но здесь они казались холоднее. Свет лился откуда-то сверху, ровный, без теней, как будто источник его был не здесь, а где-то далеко, за пределами здания.

Они миновали поворот. Потом ещё один. Джон смотрел по сторонам, пытаясь запомнить дорогу, но коридоры были слишком похожи: белый камень, гладкий пол, редкие двери без табличек. Ни окон. Ни картин. Ничего, что могло бы подсказать, где он.

Потом стены изменились.

Коридор стал шире, потолок — выше. По обе стороны выросли колонны — тёмные, отполированные, они уходили вверх и терялись в сиянии. Между ними появились люди. Не много — но достаточно, чтобы Джон почувствовал: на него смотрят. Мужчины и женщины в тёмных одеждах, с одинаково ровными спинами. Они стояли вдоль стен, молча, и провожали Джона взглядами. Никто не улыбался. Никто не хмурился. Просто смотрели. Как на что-то, что не должно здесь находиться.

Джон выпрямился. Он не хотел показывать страх. Руки он засунул в карманы, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы.

Эрхас не замедлял шага. Он шёл так, будто этих взглядов не существовало.

Коридор закончился аркой. За ней начиналась лестница — широкая, с низкими ступенями, уходящая вверх. Свет здесь был ярче, почти резал глаза. Джон поднимался, считая ступени, чтобы отвлечься. Их было сорок. Или пятьдесят. Он сбился на середине.

Наверху был ещё один коридор. Короче. И в конце его — дверь. Высокая, из тёмного дерева, с металлическими полосами. По обе стороны от неё стояли двое. Не люди — гномы. Невысокие, коренастые, с бородами, заплетёнными в косы. В руках — короткие секиры. Они посмотрели на Джона. Потом на Эрхаса. И отступили в стороны.

Эрхас остановился. Обернулся.

— Дальше я не иду, — сказал он. — Внутри — Совет. Они ждут тебя.

Джон посмотрел на дверь. Потом на Эрхаса.

— Что я должен сказать?

— Правду, — ответил Эрхас. — Только правду. Что бы они ни спрашивали.

Он отступил на шаг. Джон остался один перед дверью. Он чувствовал, как за ней — за этой дверью — что-то ждёт. Что-то большое. Что-то, что изменит всё.

Он сделал вдох. И толкнул дверь.

Она открылась без скрипа — тяжёлая, но послушная. За ней был зал. Огромный, с высоким сводом, теряющимся в полумраке. По стенам — колонны, выше и темнее, чем в коридоре. В центре — овальный стол из чёрного дерева. За ним сидели люди и гномы. Много. Они не разговаривали. Они смотрели на дверь. На него.

Дверь за его спиной закрылась. Сама. Без чьей-либо помощи.

Джон остался один. Перед Советом.

Во главе стола сидел эльф. Он был высок — даже сидя, он возвышался над остальными. Светлые волосы, длинные, стянутые в простой хвост кожаным шнурком. Острые уши, которые не скрывали ни шляпа, ни волосы. Белая кожа, почти светящаяся в полумраке. Он был именно таким, каким Джон всегда представлял эльфов — если бы когда-нибудь думал, что они существуют. Спокойный. Холодный. Взгляд — как лёд.

Джон не успел рассмотреть остальных.

Грузный мужчина вскочил с места. Стул под ним скрипнул, проехав по камню. Красное лицо, жилистые руки, тяжёлые плечи. Он смотрел на Джона так, будто видел перед собой нечто омерзительное. Джону даже показалось на миг, что тот хочет его поприветствовать — так резко он поднялся. Но нет.

— Моё мнение остаётся прежним, — сказал грузный мужчина. Голос громкий, срывающийся. — Мы должны его убить. Так будет лучше.

Никто не возразил. Никто не поддержал. Совет молчал. Джон стоял и смотрел на грузного мужчину — и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Не страх.

— Эрхас провинился, — сказал Ксандер. Голос монотонный, без эмоций. — Он должен был спрятать тебя от всех. Так или иначе, тебя нашли.

— Спрятать? — переспросил Джон. И нервно улыбнулся. — Вы знаете, откуда я и кто мои родители?

— К сожалению.

Джон замолчал. Слово повисло в воздухе. Он не знал, что оно значит. Но чувствовал: ничего хорошего.

Он обвёл взглядом стол. Люди. Гномы. Холодные лица. Никто не отводил глаз.

— Вы наказали мистера Кросса? — спросил Джон.

Ксандер чуть склонил голову.

— Нет. Он будет содержаться под стражей столько, сколько потребуется.

— Он убийца, — сказал Джон. Голос дрогнул, но не от страха. — Он убил детей. Он водил их к тому существу. Он сжёг автобус. Сжёг их всех. Моих друзей. И вы просто держите его под стражей?

Тишина стала плотнее. Грузный мужчина усмехнулся — коротко, зло. Ксандер не изменился в лице.

— Мистер Кросс предстанет перед судом, — сказал он. — Когда мы сочтём нужным. Не раньше.

— А сколько людей он убьёт, пока вы будете считать?

— Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Мы тут решаем не судьбу Кросса, а твою, — недовольно пробурчал Метьюс Роджети. — Тебя тут не должно быть. Эрхасу было велено спрятать тебя от нас.

— Не должно быть? — переспросил Джон. И нервно улыбнулся. — Вы знаете, откуда я и кто мои родители?

Ксандер не ответил. Он смотрел на Джона — ровно, без выражения. Как будто вопрос был пустым. Как будто ответа не существовало.

— Вы знаете, — сказал Джон. Улыбка сползла с лица. — Вы знаете, но не говорите. Кто мои родители?

— Это информация не для тебя, — ответил Ксандер.

— Я не понимаю, — сказал Джон тихо.

— И не должен.

Джон замолчал. Он смотрел на эльфа — на его холодное лицо, на светлые волосы, на острые уши. И чувствовал, как внутри что-то медленно опускается вниз. Как камень в тёмную воду. Обида поднималась откуда-то из груди — густая, горячая, бессильная. Он хотел крикнуть. Хотел потребовать. Хотел что-то сломать. Но вместо этого просто стоял и смотрел, как Ксандер отводит взгляд.

— Значит, вы будете решать, — сказал он. — Убить меня или нет. Оставить или выгнать. Сказать или промолчать. Всё — вы. А мне ждать.

Ксандер не ответил. Он поднял руку — короткий, сухой жест.

— Увести.

Гномы у дверей шагнули вперёд. Взяли Джона под руки — не грубо, но твёрдо. Повели к выходу. Он не сопротивлялся. Просто шёл. Перед тем как дверь закрылась, он обернулся. Ксандер смотрел ему вслед. Долго. И в его глазах — всего на мгновение — мелькнуло что-то. Что-то, что Джон не успел разглядеть.

Дверь закрылась.

Ксандер подождал, пока шаги в коридоре стихнут. Потом обвёл Совет взглядом — медленно, тяжело.

— Совет Эона решил отложить вынесение приговора, — сказал он. — Мальчик останется под наблюдением. Пока.

Метьюс открыл рот, но Ксандер не дал ему сказать.

— Но есть другое дело. Демон Гурман. Демон второго класса. Он опасен для окружающих и уже слишком долго остаётся безнаказанным. — Он помолчал. — Я хочу знать, как его найти. Как остановить. Как уничтожить.

Он перевёл взгляд на дверь, за которой только что ушёл Джон. После повернулся к Эрхасу.

— Узнай у заключённого всё об этом демоне. Ты волен добыть информацию любыми способами. Любыми, Эрхас. И поручи это новому отряду ликвидаторов.

Он выдержал паузу. Потом добавил — тише, жёстче:

— И не смей больше подводить меня. Несмотря на нашу дружбу. Я всё же Праймус этого Ордена. И я больше не могу позволить себе ошибаться. Ни в ком.

— Я понял.