Хозяин последней станции. Тридцать суток до ликвидации

ГЛАВА 1. Чужая авария

В стыке не должно было быть вибрации.

Тепловоз на соседнем пути заглушили десять минут назад. Кран стоял на аутригерах, движение по перегону закрыли, людей с поврежденной платформы сняли. Под моей ладонью рельс продолжал мелко дрожать, будто где-то за насыпью шел тяжелый состав.

Я убрал руку и посмотрел на мастера.

— Еще раз питание проверьте. Все кабели.

— Проверяли, Михаил Сергеевич. Там пусто.

— Значит, проверите третий.

Он хотел возразить, но передумал. Восемь лет назад я сам согласился на два замера вместо трех. С тех пор лишняя проверка обходилась дешевле памяти о той подписи.

Было два часа семнадцать минут. Прожектор восстановительного поезда освещал мокрый щебень, вывернутую тележку и блестевшую головку рельса. Дождь закончился, вода еще стекала по откосу в канаву. Я присел у стыка, направил фонарь под накладку и увидел тонкую голубую полосу.

На электрическую дугу она не походила. Свет шел внутри металла, вдоль проката, и двигался против уклона.

Я успел крикнуть, чтобы отошли от пути.

Полоса дошла до моей руки.

Удара не было. На мгновение пропали звук, вес и опора. Потом левое плечо встретилось с каменным полом, фонарь вылетел из пальцев, а правое колено отозвалось старой болью.

Я остался лежать, пока снова не почувствовал собственное тело.

Пахло нагретой медью и угольной пылью. Воздух сушил рот, а на камне возле щеки остались серые кристаллы, похожие на техническую соль. Дождя я больше не слышал. Вместо него за стеной равномерно стучал механизм.

Я поднялся на локоть.

Фонарь лежал в двух шагах и светил в каменную кладку. Стена была сухой. По ней шли медные полосы толщиной с палец, закрепленные фарфоровыми скобами. На поворотах полосы соединялись серебристыми накладками. Таких шин я не видел ни на одной подстанции.

Часы показывали два семнадцать. Секундная стрелка двигалась.

Я ощупал затылок, поочередно закрыл глаза и проверил, не двоится ли край светового пятна. Пошевелил пальцами. Тошноты не было. Плечо ушиб, колено выдерживало вес, если не сгибать его резко. Рабочая куртка, ботинки, складной нож, блокнот и карандаш остались при мне. Других вещей в карманах не нашлось.

Помещение оказалось круглым, около восьми метров в поперечнике. В центре стояла конструкция из трех медных обручей. Между ними на керамических опорах был закреплен темно-красный многогранник размером с вагонную буксу. По его поверхности через равные промежутки проходила бледная линия. После каждой вспышки в стенах отвечал короткий стук.

Рядом с моей левой ладонью на полу лежала медная шина. На перчатке остался прожженный след шириной в два пальца. Значит, появился я уже в контакте с этой системой.

Повторять опыт не хотелось.

Я поднял фонарь и обошел конструкцию по кругу. У дальней стены нашлась дверь с обычной нажимной рукоятью. Над ней висела табличка. Буквы я прочитал без труда:

КАМЕРА ПУТЕВОГО ЯКОРЯ

ГРАНЬ

Слово «якорь» ничего не объясняло. Зато из-за двери донесся звук, который я узнал сразу: колесные пары проходили стыки. Интервал быстро сокращался.

Вагоны шли без локомотива.

Я погасил фонарь, убрал его в карман и нажал рукоять. Дверь открылась на узкую винтовую лестницу. Сверху падал дневной свет. Пока я поднимался, грохот усилился. Кто-то кричал. Один голос требовал башмаки, другой звал Никиту.

Лестница закончилась тяжелым люком. Я толкнул его плечом и выбрался между кирпичной башней и путями.

Первое, что я увидел, — паровоз.

Черная машина стояла у низкого депо метрах в двухстах от меня. Из трубы шел слабый дым, рядом бегали люди в длинных куртках и кепках непривычного кроя. За депо поднималась водонапорная башня. Дальше стояли пакгауз, двухэтажный станционный дом и семафор с опущенным крылом. Электрических опор не было. Над путями тянулась одна телеграфная линия.

Разбираться с этим предстояло позже.

По второму пути в мою сторону катились три вагона и открытая тормозная площадка. Скорость была небольшой, километров двенадцать в час, но состав набирал ход на уклоне. На площадке молодой парень обеими руками крутил штурвал. Штурвал вращался слишком легко: исправная винтовая передача так не ходит.

Прямой путь за моей спиной уходил к мосту. На нем стояла ручная тележка, возле нее работали двое. Они еще не видели вагонов: башня закрывала обзор.

Справа от главного пути отходил короткий тупик. Рельсы заканчивались насыпью из темного песка и деревянным упором. Трава между шпалами доходила до колена, но сам путь выглядел целым. До стрелки оставалось около ста метров, до вагонов — не больше полутора сотен.

Стрелка была установлена по прямому пути.

Рядом с переводным рычагом стоял седой мужчина в форменной фуражке. Он пытался поднять рукоять, но запорная скоба не выходила из паза.

— Тупик свободен? — крикнул я.

Мужчина повернулся. Несколько секунд он смотрел на меня, затем ответил:

— Свободен. Рычаг заклинило.

— Людей там точно нет?

— Нет.

— Тогда уберите всех от пути и дайте лом.

— Вы кто такой?

— Сейчас это неважно. Лом!

Он все же махнул работнику у мастерской. Тот бросил нам стальной прут длиной около метра. Прут упал между шпалами. Я шагнул через дренажную канаву, поставил правую ногу на край и сразу понял, что выбрал не ту. Колено подломилось. Пришлось опереться ладонью о балласт и подниматься уже медленнее.

Вагоны прошли следующий стык. До стрелки оставалось секунд двадцать пять.

Седой мужчина успел подобрать лом.

— Скоба под тягой, — сказал он. — Нагрузкой держит.

Я присел у механизма. Продольная тяга от рукояти уходила к небольшой будке и была натянута. Централизация старая, механическая. Пока дальний рычаг стоял в положении прямого маршрута, местный перевод оставался заперт.

— Кто в будке?

— Никого. Дежурный побежал за башмаками.

До будки было сорок метров. Мы не успевали.

Я просунул лом под запорную скобу.

— Поднимете рукоять, когда скажу. Не раньше. Если остряк не прижмется, оставляем прямой путь.

— Там мостовая бригада.

— Поэтому проверим прижатие.

Он встал у рычага. Парень на тормозной площадке продолжал крутить штурвал. Его губы двигались, но за грохотом я не слышал слов.

Я надавил на лом. Скоба поднялась на сантиметр и остановилась. Нагрузка в тяге была слишком большой. Я поменял упор, прижал конец плечом и навалился всем весом. Правое колено пришлось держать прямым.

— Еще раз! — сказал седой.

— Вместе. Три. Два. Раз.

Скоба вышла из паза. Мужчина потянул рукоять. Та прошла половину хода и встала.

До вагонов оставалось метров сорок.

Я увидел причину. Между рамным рельсом и левым остряком застрял плоский камень. За рукоятью его не было видно.

— Держите положение!

Я выдернул нож, раскрыл лезвие и понял, что сталь здесь не поможет. Камень сидел плотно, а подсовывать пальцы к незапертому остряку было нельзя.

Рядом валялся тормозной башмак. Я взял его за рукоять и ударил боковой гранью по камню. Первый удар только сколол край. После второго камень сместился. Я выбил его третьим и отступил за рычаг.

— Переводите!

Рукоять дошла до упора. Левый остряк прижался к рамному рельсу, правый открыл желоб. Я наклонился, насколько позволяла нога. Зазора у прижатого остряка не увидел.

— Замыкайте.

Мужчина опустил фиксатор.

Первый вагон вошел на стрелку.

Мы отошли за канаву. Колеса ударили по стыку, прошли крестовину и повернули в тупик. Второй вагон качнуло на изношенной накладке, но он удержался. Парень на площадке наконец перестал крутить бесполезный штурвал и вцепился в ограждение.

Колеса первой тележки головного вагона вошли в песчаную насыпь. Скорость резко упала. Вагон дошел до деревянного упора, сломал поперечный брус и сошел передней колесной парой. Сцепки сжались одна за другой. Тормозную площадку толкнуло вперед и вернуло назад.

Состав остановился.

Сцепки еще несколько секунд скрипели под нагрузкой. Затем молодой парень перелез через борт и попытался спрыгнуть.

— Стой! — крикнул я. — Сначала закрепить вагоны.

Он оставил одну ногу на ступени и взялся за поручень обеими руками.

— Они уже в песке.

— Уклон никуда не делся. Два башмака под последний вагон. Потом сойдете.

Седой мужчина коротко указал рабочим на склад. Двое принесли башмаки и уложили их под колеса со стороны станции. Только после этого парень спустился. Лицо у него было белым, правую кисть он держал у груди.

Я подошел ближе.

— Ударился?

— Штурвалом по пальцам. Ничего.

— Пальцами двигать можете?

Он по очереди согнул каждый.

— Могу.

— Все равно покажете руку тому, кто здесь занимается травмами.

Парень хотел огрызнуться, но седой мужчина произнес:

— Покажешь, Никита.

Тот отвел взгляд и кивнул.

От депо прибежали еще трое. Один нес цепь, второй — красный флаг, третий тяжело дышал и держал в руке связку ключей. По их одежде, инструментам и паровозу можно было сделать только один надежный вывод: вокруг меня находилась действующая железная дорога, построенная по технологиям, которые в моем мире устарели больше века назад.

Это не объясняло ни перехода, ни понятных надписей, ни механизма под башней.

На моих часах было два двадцать четыре.

На фасаде станционного дома были другие часы. Они показывали без двенадцати семь.

Седой мужчина проследил за моим взглядом.

— Откуда вы вышли?

Он говорил спокойно, но встал так, чтобы между мной и станцией оставались двое работников.

— Из люка у башни.

— Этот люк заперт изнутри.

— Теперь открыт.

— Кто вас впустил в камеру?

— Никто. Я пришел в себя на полу.

Мужчина посмотрел на прожженную перчатку.

— Руку покажите.

— Сначала причину самокатки. Почему вагоны ушли?

— Я задаю вопросы на своей станции.

— Тогда задавайте их после того, как поставите цепь. Передняя пара сошла, сцепки сжаты. Если полезете между вагонами без закрепления, получите вторую аварию.

Он задержал на мне взгляд, потом повернулся к рабочим.

— Цепь на последний. Никита, в лазарет. Савельев, мостовой бригаде красный флаг и приказ не снимать тележку до осмотра.

Распоряжался он привычно. Люди пошли выполнять без споров.

— Федор Ильич Малышев, — представился мужчина. — Начальник станции Грань.

— Михаил Сергеевич Корнев. Начальник восстановительного поезда. Инженер путевого хозяйства.

— Какой дороги?

Я посмотрел на паровоз, на семафор и на темный лес за станционными постройками. Чтобы ответить правду, мне сначала нужно было самому принять ее всерьез.

— Дороги, которой здесь, судя по всему, нет.

Федор Ильич не улыбнулся.

Из станционного дома вышел высокий мужчина в серой шинели. На боку у него висела кобура, на петлице блестел знак в форме колеса. Он шел быстро, не приближаясь к рельсам.

— Стража, — сказал Федор Ильич. — Советую не делать резких движений.

— Моему колену этот совет подходит.

Федор Ильич посмотрел на мою ногу, затем на сломанный упор в тупике.

— Вы знали, куда ведет стрелка.

— Я видел песок и свободный путь. Остальное было вопросом механики.

— А якорь?

— Если вы о красном камне в обручах, я его не трогал добровольно.

Мужчина в шинели остановился в трех шагах.

— Капитан Тимур Арсенович Байров, железнодорожная стража. Оружие есть?

— Складной нож.

— Медленно положите на землю.

Я достал нож двумя пальцами, сложил лезвие и положил на шпалу. Байров поднял его, осмотрел и убрал в кожаный пакет, который снял с пояса.

— Другие вещи?

— Фонарь, часы, блокнот, карандаш.

— Покажете в конторе. С территории станции без моего разрешения не уходить.

— Пока я даже не знаю, куда уходить.

Байров не стал отвечать. Он осмотрел тупик, поврежденный вагон и переводной механизм.

— Кто изменил маршрут?

— Я, — сказал Федор Ильич. — Он освободил местный запор и заметил камень в остряке.

Капитан перевел взгляд на меня.

— Сначала камера, — решил он. — Затем контора. Все объяснения при свидетелях.

До люка я дошел медленнее, чем хотелось. Колено ныло после канавы и работы с ломом. Федор Ильич заметил это, но помощи не предложил. Байров шел сзади. Еще один страж остался наверху у открытого люка.

В камере стало жарче. Темно-красный многогранник вспыхивал чаще, чем прежде. Я не мог определить, было ли это следствием моего появления или обычным режимом. У дальней опоры на пол просыпался серый порошок.

— Не наступайте, — сказал Федор Ильич. — Это отработанный шов.

Я обошел порошок.

— Соль?

— Контурная. Откуда вы знаете?

— Кристаллы у опоры. Назначение не знаю.

Байров остался у двери, перекрыв лестницу. Федор Ильич подошел к узкому металлическому шкафу, вставил ключ и поднял крышку. Внутри находились барабаны с бумажной лентой, ряд стрелочных приборов и латунная пластина с четырьмя окошками.

Три окошка показывали цифры. В четвертом стояла надпись:

АВАРИЙНЫЙ ОТТИСК ПРИНЯТ

Ниже, в отдельной строке:

ХРАНИТЕЛЬ НЕ ВНЕСЕН

Федор Ильич проверил ленту и жестом велел мне поднять левую руку.

— Во сколько вы оказались здесь?

— По моим часам — в два семнадцать.

— Местное время.

— Я его тогда не знал. На станционных часах сейчас шесть пятьдесят семь.

Он протянул из шкафа ленту. На ней синей краской была отпечатана отметка: 06:40. Рядом шел незнакомый ряд угловатых линий.

— Что это?

— Контурный оттиск. Такого в реестре Грани нет.

— Я не управлял вашей установкой.

— Реестр не утверждает, что управляли. Он зафиксировал прямой контакт в аварийном режиме и совместимость с проводником.

Это объяснение было хотя бы проверяемым. На перчатке оставался след от шины, на ленте — время. Все остальное пока исходило от человека, которого я встретил меньше часа назад.

Байров подошел к шкафу, не касаясь приборов.

— Ошибка возможна?

— Возможна неисправность записи, — ответил Федор Ильич. — Для этого вызывают контурного инспектора. Но оттиск есть, и он появился до самокатки.

Капитан отправил второго стража за станционным лекарем и двумя свидетелями из смены. Ждать пришлось в камере. Федор Ильич вынул из нижнего ящика три предыдущие ленты и сверил на них время, расход соли и положение приборных стрелок. Чужого оттиска там не было.

Я сел на нижнюю ступень лестницы и расшнуровал правый ботинок. Колено заметно распухло с внутренней стороны, но нога выдерживала вес. Через несколько минут пришла женщина в сером переднике. Она проверила движение сустава, приложила к ушибу полотняный мешок с холодной водой и запретила бегать хотя бы до следующего осмотра. Я не стал объяснять, что бегать сегодня уже поздно запрещать.

Наверху звякали цепи. Рабочие разгружали сцепки и готовили домкраты для сошедшей колесной пары. По звуку можно было понять только порядок работ. Самого тупика из камеры я не видел.

Свидетели по очереди подтвердили время самокатки, открытый люк и мое появление у стрелки. Байров записал их слова в книжку, дал каждому прочитать запись и поставить подпись. Закончив, он сверил станционные часы с карманными. Было восемь часов десять минут.

— Что означает хранитель? — спросил я.

Федор Ильич закрыл шкаф не сразу.

— Это означает, Михаил Сергеевич, что до прибытия инспектора вы останетесь на Грани.

— По приказу капитана?

— По приказу капитана тоже.

Он опустил крышку. В последнем окошке латунной пластины по-прежнему стояли три слова:

ХРАНИТЕЛЬ НЕ ВНЕСЕН.