Холодный брод

Глава 1. Вода поднимается к полудню

Последнее, что я помню, — это лампа в читальном зале и строчка из рапорта про переправу через Березину. Лампа мигнула. Потом была вода. Холодная, с запахом торфа и железа, и она тащила меня за ноги так, будто ей очень нужен был именно я.

Меня вытащили за воротник. Кто-то матерился сквозь зубы и повторял одно и то же: «Живой, сукин ты сын, живой». Я выплюнул половину реки, открыл глаза и увидел серое небо и три небритых лица в кожаных шлемах с широкими полями.

На плаще у одного был желтый лев на красном. Я подумал, что это, наверное, какой-то музей. Потом подумал, что музеи не выставляют людей с арбалетами.

— Откуда ты, рыба? — спросил тот, что тащил меня. Голос хриплый, но не злой. — Из Нильфа небось?

— Из Москвы, — сказал я и понял, что меня не поняли. Слова выходили у меня по-русски, но в голове складывались как-то иначе, будто кто-то заранее переводил их на другой язык. Я знал, что так не бывает. Потом понял, что бывает.

— Из Мокрова, значит, — решил хриплый. — Ясинский! Тут живой!

Ясинский оказался капитаном. Седая щетина, шрам через левую бровь и такая усталость на лице, что она уже не выглядела как чувство, а стала частью лица. Смотрел он на меня долго, как смотрят на подозрительный ящик.

— Документы есть?

— Нет.

— Оружие?

— Нет.

— Ну понятно. Шпион или дурак. — Он сплюнул. — Для шпиона ты слишком мокрый.

Вокруг был брод. Широкий, с виду мелкий, с галькой на дне и камышом по берегам. Вдоль камыша тянулась темная полоса на камнях, точно след от вчерашнего уровня. Я смотрел на неё, и меня начало трясти. Не от холода.

— Капитан, — сказал я. — Вы сейчас собираетесь тут переходить?

— Тебе-то что?

— Смотрите на камни. Видите линию? Это вчерашняя вода. Сегодня уровень выше, и с каждым часом будет выше. Снег в горах тает. К полудню тут будет по грудь лошади. Если пойдете сейчас, через час половину обоза унесет.

Ясинский хмыкнул, но на камни всё же глянул. Потом на течение, которое уже тянуло камыш, будто за подол.

— Ты сказал «к полудню», — медленно произнес он. — Откуда знаешь?

— Читал про реки, — сказал я. Врать было лень и страшно.

Из-за поворота, где дорога уходила в березняк, донесся стук копыт. Ясинский вскинул руку. Два всадника с черными щитами и белым знаком выскочили к броду, увидели нас и встали. Один развернул коня. Второй уже тянул лук.

— В камыш! Все!

Стрела воткнулась в воду в полуметре от меня. Я упал лицом в грязь и вдруг очень ясно подумал, что эти двое не пойдут через брод. Они пойдут по старой мельничной дороге, где ручей уже замерз и держит, и выйдут прямо к сараю с сеном.

— Капитан! — заорал я из грязи. — Они не через брод! К мельнице! Там мост и крепкий лед. Ставьте людей у сарая!

Ясинский посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Потом рявкнул:

— Бартек, Симон! К мельнице, бегом!

Они действительно ушли к мельнице. Через полчаса Бартек прибежал назад, мокрый и довольный, и доложил, что двое нильфгаардцев спешились у сарая и даже мечи не успели вытащить.

Ясинский присел передо мной на корточки.

— Как тебя звать?

— Андрей Сомов.

— Андрей Сомм, — проговорил он, пробуя имя на зуб. — Будешь Соммом. Так тебе легче будет. А теперь скажи, писарь мокрый, какое сегодня число по твоим книжкам?

Я открыл рот. Ответа не было. Ни календаря, ни газеты, ни экрана телефона в кармане. Только серая вода, красный лев и запах торфа.

— Не знаю, — признался я.

— Вот и я не знаю, — сказал капитан. — Зато знаю, что до ночи нам нужна крыша. И что у тебя глаза такие, будто ты уже считаешь наши потери.

Глава 2. Сколько мешков в яме

Ночевали на хуторе Старое Сено, в трех лье от Сиберни. Хутор стоял на голом холме, между двумя полями, где прошлой осенью никто не собирал урожай. Дом был пустой: хозяева ушли на юг ещё до войны, и теперь в их амбарах мыши хозяйничали так, будто это их поместье. Мы поставили костры у каменной ограды, загнали лошадей в сарай и выставили дозоры на обе стороны дороги. Из тридцати человек, которые ушли со мной от брода, в строю осталось двадцать три. Лошадей девять, и две из них хромали так, что их пришлось вести в поводу. Обоз состоял из двух телег: одна сломалась на подъёме к броду и теперь лежала у дороги с выломанной осью, вторая везла бочку пива и ящик гвоздей, которые никто не знал, на что тратить.

Я сидел у огня и смотрел, как Бартек делит на ужин горсть сухих бобов. Делил он честно, но очень медленно, потому что каждый боб рассматривал на свет, словно ювелир. Губы у меня сами шевелились. Я считал не бобы, а людей. Старая привычка, которую я привёз с собой из архивов. В читальном зале, где я работал над описями полкового снабжения, нам запрещали пропускать даже одну строчку, и я так и не отучился. Каждую опись пересчитай, даже если никто не просил, и тогда хотя бы ты будешь знать, сколько на самом деле.

— Ты чего губами шлёпаешь? — спросил Бартек, не поднимая глаз от бобов.

— Считаю.

— Что считаешь?

— Сколько вас на ужин, сколько на завтрак. Сколько дней протянете на том, что есть. Если никто не потеряет ложку, бобов хватит на два дня.

Бартек поднял голову и уставился на меня с подозрением, а потом заржал так, что испугал лошадь у ограды.

— Ложку потерял Симон. В прошлом месяце. В трактире на Черной речке, когда дрался с тем рыжим. Вот так ты и попал в шпионы, да?

— Я в шпионы не просился.

— Никто не просится. Тебя вытащили из воды, и ты сразу начал командовать. Это либо шпион, либо дурак, либо тот, кому прямо сейчас нужна работа.

Симон, который сидел в стороне и чистил сапог, поднял голову и добавил:

— Или все три сразу.

Мы все засмеялись, и даже Ясинский, который стоял на вершине холма и смотрел на дорогу, хмыкнул, не оборачиваясь. Смех в тот вечер был нужен всем. Люди устали, у многих были раны, которые ещё не начали гноиться, но уже болели при каждом движении. Мне впервые за много дней захотелось просто сидеть у огня и слушать чужие глупости.

Утром Ясинский вывел меня к интенданту. Интенданта звали Ворен, он был пухлый, с винным пятном на рукаве и сиплым голосом человека, который всю жизнь кричал на подчинённых. Он сидел на перевёрнутой бочке и отчитывал солдата за сгнившее сено, которое тот принёс в мешках. Сено пахло так, что за десять шагов можно было начать кашлять.

— Господин интендант, — сказал Ясинский, — этот человек вам поможет.

— Кто? Писарь?

— Писарь, — подтвердил капитан с таким удовольствием, что я понял: у него ещё всё впереди.

Ворен смерил меня взглядом, в котором сквозило презрение человека, который привык, что его никто не проверяет. Потом открыл толстую книгу в кожаном переплёте, полистал и ткнул пальцем в строчку.

— Вот. Двести мешков зерна. Здесь написано — двести. Лучше, чем у меня, ты не найдешь. Я веду эту книгу тринадцать лет и ещё ни разу не ошибся.

Я взял книгу. Она была тяжёлая, с мокрыми от сырости углами, но почерк был ровный и аккуратный. Цифры шли столбиками, суммы сходились, итоги подчёркнуты двойной чертой. Я листал страницы и чувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. В жизни так не бывает. Ни в одном складе, ни в одном архиве за тринадцать лет не бывает, чтобы каждый месяц всё сходилось до последнего зёрнышка, если только кто-то очень старательно не подгонял цифры под нужный итог.

— Сколько выдали в прошлом месяце? — спросил я.

— Двести.

— Сколько получили от обоза из Аэдирна?

— Двести.

— А сколько сейчас лежит в яме?

Ворен помолчал. Потом махнул рукой, и в этом жесте было больше страха, чем наглости.

— Да откуда мне знать. Мыши, сырость, крысы. Ямы сырые, зерно прёт, его не удержишь…

Яма была за амбаром, прикрыта досками и брезентом, придавленным камнями. Внутри пахло прелью и гнилью. Я спустился с огарком в руке, и мне хватило одного взгляда. Зерно лежало тонким слоем у стен, уже проросшее, зелёное, как трава. Посередине, под досками, нашлось три пустых мешка и один мешок с камнями, аккуратно завязанный, чтобы казалось, будто он полный. Я нащупал у стены обрывок бумаги с подписью и номером обоза. Номер совпадал с книгой, и это было хуже всего: значит, кто-то рассчитывал, что никто не станет сверять.

Когда я вылез наверх, Ворен уже стоял у амбара и смотрел на меня, как на приговорённого.

— Здесь было двести мешков, — сказал я прямо. — Осталось меньше половины. Остальное продано на сторону, а записи выровнены под нужный итог. Кто подписывал листы?

Интендант побелел так, что пятно на рукаве стало казаться тёмнее. Ясинский молча положил руку на рукоять ножа, и я видел, как напряглись его плечи.

— Не надо, — сказал я тихо. — Если вы его зарежете, зерно не вернётся, а людей, которые будут искать виновного, станет больше. Пусть Ворен исправит книги сам. Пусть напишет правду, и мы посмотрим, что можно спасти. А потом сделаем так, чтобы больше никто не мог этого сделать.

Ясинский долго смотрел на меня, потом отпустил нож.

— Ты всегда такой мягкий, Сомм, или это только сегодня?

— Это всегда. Просто мягкость тоже считается. Один труп стоит дороже, чем двадцать мешков зерна, если на него начнут смотреть из столицы.

Так и сделали. На следующий день мешки перенесли на сухой чердак и подписали мелом: номер, дата, кто принял. Систему я придумал простую. Один считает, второй проверяет, третий смотрит, чтобы первые двое не договорились. Банально? Конечно. Но в армии банальное работает лучше всего, потому что его можно повторить, даже когда все устали и хотят спать.

Ещё я заставил всех копать нужники подальше от колодца, за оградой хутора, и сам показывал, где и как. Бартек ругался, что это глупость, и говорил, что солдат должен воевать, а не копаться в дерьме. Так продолжалось до тех пор, пока он не свалился с поносом на четыре дня и не провёл их, согнувшись над ямой за сараем. Потом он сам ходил по лагерю и требовал, чтобы все мыли руки после нужника. Симон вернулся из деревни с курицей и сказал, что в соседнем селе половина мужиков так же загнулась от живота, и только потому, что колодец стоял рядом с ямами. После этого никто уже не спорил.

Вечером я сидел у ограды один. Небо над холмом было низкое, серое, и на западе тянулась полоса закатного света, от которой мёрзли пальцы. Я вытащил из кармана монету, которую нашёл в ящике с гвоздями. Серебряный крон, потёртый, с профилем мужчины с короткой бородой и узким носом. На обороте стоял год: 1263. Я долго держал её на ладони, пока она не стала тёплой от моей кожи. Дома, в своей жизни, я знал даты только по книгам. Здесь даты были на монетах, в письмах и в словах людей, которые говорили о войне так, будто она уже пришла и села за стол.

Ясинский подошёл неслышно и сел рядом, положив рядом с собой пустую флягу.

— Думаешь о доме? — спросил он.

— Думаю о том, сколько человек вернётся домой, если я буду считать правильно.

— Это не тот вопрос, Сомм. Вопрос в том, сколько вернётся, если ты будешь неправ.

Он помолчал и добавил:

— Мой отец тоже считал. Овец. Говорил, что овцы не врут. Врут люди, которые ими торгуют.

Я посмотрел на монету, потом на Ясинского, и понял, что впервые за несколько дней кто-то говорит со мной не как с чудаком, а как с человеком, который может ошибаться. Я сунул монету в карман и решил пока никому о ней не говорить. Но в ту ночь мне впервые приснилось, что я снова в воде, и кто-то тянет меня за воротник, и голос говорит: «Живой, сукин ты сын».