Грифелем по белоснежной бумаге

Пролог

На тумбочке задребезжал телефон. Я, схватив его и нажав на кнопку ответа, направился в прихожую.

– Подъезжаю, Илюха, – Послышалось в трубке.

– Да понял я, – Я пытался натянуть н ноги зимние ботинки, держа телефон плечом. – Выхожу.

Саня мне позвонил еще с утра, тем самым разбудив меня около девяти. Старый друг детства, Саня, жил в соседнем подъезде со своей женой и маленькой дочкой, отправив своих родителей – бывших владельцев квартиры, жить на дачу. «Поближе к земле» – утверждал он и был свято уверен, что свежий воздух и копание картошки приносит им намного больше пользы, чем сидение на последнем этаже старой хрущевки. Я даже удивился, когда увидел его имя на экране телефона – не могу сказать, что мы очень часто общались в последнее время, но с днем рождения я старался поздравлять его каждый год, за что заслуживал банку пива в темном баре недалеко от дома. Оказалось, что ему нужна была помощь с диваном, который он привезет на своей машине, сэкономив на доставке и грузчиках. И так как доброе большинство соседей были пенсионерами или приближались к их возрасту, роль помощника в поднятии дивана на пятый этаж выпала мне.

Я, надевая куртку на ходу, слетел вниз, пропуская ступеньки. У соседнего подъезда уже стоял Фольксваген Саши с диваном, наполовину торчащим из не закрывающегося до конца багажника. Парень помахал мне рукой и пошел к подъезду, перекатывая ногой половину кирпича, которым он собирался придержать входную дверь.

– Рад видеть! Двести лет не виделись.

– Да все некогда. – Оправдался я. Саня был собеседником так себе – уж слишком сильно любил болтать про себя любимого.

– Тебе-то что? Я, вон, целыми днями в офисе сижу, домой прихожу никакой. – Мы вытянули темно-серый диван из багажника и понесли в подъезд. – А ты так и не пристроился?

– Не пристроился. – Сквозь зубы проговорил я, морщась от неприятной темы и от гвоздя, впивающегося мне в пальцы.

– И как на хлеб зарабатываешь? – Саня все не унимался. – Взяли, – Скомандовал он, закрыв машину с брелка.

– Да так, таксую иногда. – Я кивнул куда-то в сторону моей машины, припаркованной в двадцати метрах от Фольксвагена, – То здесь, то там работку разную иногда подкидывают.

– Ты ж, вроде, учитель по образованию. Чего не пойдешь? С учителями всегда напряженка... Старые уходят на пенсию, а из новеньких никто не приходит. – Мы развернули широкий диван на первой лестничной клетке. Я, неправильно рассчитав центр тяжести, проехался плечом куртки по побелке.

– Сань, не мое это. Тетрадки проверять, нотации читать. Еще и за копейки. Ниже давай, а то перила снесем.

– А, думаешь, мне работа очень нравится? Сижу на жопе целый день, катаю отчеты, перед начальником стелюсь.

– Чего не уходишь тогда?

– А семью кормить кто будет? Вон, – парень кивнул головой. – кредит за стиралку выплачивать надо. А садик знаешь сколько сейчас стоит? – Он на секунду замолчал, но стоило мне только обрадоваться, что разговор окончен, как с другой стороны дивана снова послышался его голос. – Вот не понимаю я тебя, школу – с медалью, институт – с медалью, а теперь маешься... Все с мамой живешь.

– Ну а что мне делать? – По подъезду разнеслось громкое эхо моего недовольного голоса.

– Да тебя с твоими мозгами с руками и ногами любой работодатель оторвет. – Тихо, будто заговорщически проговорил Саня. – Давай передохнем чуток, а то сейчас умру, – Мы поставили диван напротив девяносто пятой квартиры.

– Да говорю ж я тебе, не мое это – школа.

– Да при чем здесь школа? Свет на ней, что ли, клином сошелся? Другой работы нет? – Саня развел руками и размял плечи.

– Так я больше делать ничего не умею... – Меня уже начинал бесит этот разговор. Мало того, что согласился помочь, так еще и нравоучения выслушивать должен. – Учитель я.

–Знаешь, сколько народу не по профессии работает? Вот я, например. – Ну конечно, не по профессии. Тяжело работать по профессии, когда у тебя ее нет. В институт-то кто-то поступить так и не смог.

– И что, четыре года – коту под хвост? – Поинтересовался я.

– Да иди ты, Илюха. Я тут тебе подсказать пытаюсь. А ты...

К пятому этажу я почувствовал, как по спине под курткой стекает ручеек пота. Дверь открыла жена Сани, Алина. Мы радостно перекинулись парой фраз, диван встал на свое место в маленькой гостиной. От предложенного мне чая я отказался. Не хватало мне еще за чаем выслушивать.

Кипя от злости, я спустился обратно на улицу, выбил носком ботинка из-под двери кирпич и пошел обратно домой.

– Не за что, – Пробурчал я в морозное утро. – Чтобы я еще раз...

Глава 1, в которой спорить бесполезно

Проснулся я весь мокрый, со съехавшим на пол одеялом. Перед сном явно нужно было меньше думать о том, через что мне предстояло пройти на этой неделе.

Индикатор пропущенного вызова на телефоне мигал будто в три раза чаще обычного. Почему-то я сразу подумал, что звонила мама. Кто еще может не спать в такую рань, кроме моей мамы, которая встает до шести утра сколько она себя помнит?

На другом конце послышалось сначала какое-то шуршание, а потом бодрый мамин голос.

— Я просто хотела убедиться, что ты уже встал.

— Встал, встал, — я сел на кровати и начал тереть глаза, — Тебе тоже доброе утро.

— Поздно вчера лег, да?

— Сегодня, — усмехнулся я. Вчера идея отметить день рожденья друга в шумном клубе не казалась мне такой уж плохой. Рука потянулась к прикроватной тумбе за бутылкой воды.

— Илья, ну как ты можешь так наплевательски относиться к своим обязанностям? Я же не так часто у тебя что-то прошу! — Я все никак не мог открутить тугую пластмассовую крышку. — Илья! Ты меня слышишь?

— Слышу, мам. Не кричи так, а то всех соседок по палате распугаешь. — Я выпил пол бутылки за пять больших глотков. — Как там соседки у тебя, кстати? Подселили кого-то?

— Поселили такую женщину приятную, — мама встрепенулась, — Ириной зовут. Всю свою жизнь на предприятии проработала, так завод их на прошлой неделе закрыли, а она сразу бац — и инсульт, представляешь? А еще…

— Мам, давай ты расскажешь мне, когда я приеду? — выслушивать истории про ее новых знакомых совсем не хотелось, да еще и предстояло погладить хоть какую-нибудь рубашку.

— Хорошо, хорошо! Только ты в аптеку заехать не забудь.

— Не забуду.

— Есть на чем записать?

— Скинь смс-кой, мам.

— Что, ты не хочешь записать?

— Смс-кой, пожалуйста.

— Илья, не заставляй меня вставать за очками и печатать тебе на этих маленьких буковках. Имей совесть, возьми ручку и запиши.

Я на секунду почувствовал себя нашкодившим мальцом, а потом понял, что сопротивление бесполезно, поставил маму на громкую и записал под ее диктовку длинные названия лекарств и дозировки в заметки на телефоне.

Через четверть часа из шкафа на меня укоризненно смотрел десяток футболок, надеть которые сегодня я никак не мог себе позволить. Измятые рубашки валялись где-то в самом дальнем углу, изрядно выцвев с последнего раза, когда им выпал шанс быть ношенными. Найдя в этом беспорядке хоть какую-то более или менее приличную светлую сорочку, я поспешил как попало отутюжить измятую ткань, быстро оделся и на ходу, уже в подъезде, натягивая куртку, вылетел из дома.

Моя старенькая машина встретила меня по-декабрьски холодным салоном и не заводящимся с первого раза двигателем. Когда мотор все-таки заурчал, я, потирая ладони, чтобы совсем не окоченеть, включил радио.

«Метеорологи предвещают сильные похолодания к концу недели. Мощный антициклон движется на весь регион с берегов северного океана, обещая сильные осадки в виде снега и ураганные ветры. Бригады дорожных рабочих уже начали подготовку к приближающимся снегопадам, во второй половине недели для очищения дорог в город будет выведено несколько десятков тысяч специализированной снегоуборочной техники. Городская администрация настоятельно рекомендует набраться терпения и выезжать немного раньше обычного, чтобы не опаздывать из-за затрудненного движения.»

— Зашибись, — изо рта поднялось облачко пара, быстро рассеявшегося в ледяном воздухе.

В только что открывшейся за углом аптеке сонная кассирша продала мне целый пакет разных таблеток и ампул, о назначении которых я предпочитал не знать. Отдав ей почти все содержимое своего кошелька, я вернулся в уже немножко согретую машину и поехал по направлению к больнице.

Маму забрали еще в пятницу вечером на «скорой», на вызове которой настоял я сам. Во время нашего привычного пятничного семейного ужина (не знаю, на сколько его можно было считать семейным, потому что семья у нас состоит только из меня и мамы) она жаловалась на учащенный пульс и затруднения дыхания, а потом и вовсе потеряла сознание.

Пока я, метаясь в шоке по кухне, искал свой телефон, мама пришла в себя и начала уверять меня, что все в порядке и что такое у нее бывает, когда она перенервничает в школе. Конечно, когда я услышал, что это еще и не первый раз, она уже не смогла меня переубедить, я вызвал врачей и ее отвезли в больницу с подозрением на микроинсульт. При первом же осмотре у нее обнаружили закупоренные сосуды и еще целый список недугов, который я предпочел не запоминать. Как сказал доктор в забавном белом колпаке, похожий на повара, остаться ей пришлось хотя бы на неделю для наблюдения.

К счастью, на повара, то есть, врача, никакие уговоры не действовали и после часа пререканий, она все-таки согласилась остаться. Но только с одним условием. Что я выйду в школу вместо нее, потому что в четверг у ее выпускников полугодовая контрольная работа по математике.

Вот здесь я и совершил ошибку. Так как я был в тот момент согласен на все, только чтобы все решилось с маминым здоровьем, я бросил необдуманное «да», а вот трагичность всей ситуации осознал только когда в субботу меня разбудила мама, чтобы два часа инструктировать меня на тему того, как нужно преподавать ее классу, что им нужно подтянуть и как проводить сам тест. Тут я и понял, что отвертеться уже никак не получится.

— Ну они — хорошие дети, — уверяла она меня, — ты с ними найдешь контакт. Вы, так сказать, на одной молодежной волне. — Она махнула рукой мол, пропащее поколение.

Серое здание больницы неумолимо вырастало перед глазами, по пустующей парковке ветер гонял снежную крупу. Наполовину сонная тетенька в приемной поинтересовался, куда я намылился в такую рань.

— К Сибирской, Оксане Владимировне, — отчитался я.

— Молодой человек, у нас приемные часы с восьми начинаются. До этого никого пускать не положено. Приходите через пол часа, — она уже начала прикрывать свое маленькое окошко, когда я просунул в него ладонь с пятьюстами рублями.

— Мне в восемь в школе быть нужно, — я посмотрел на нее умоляющими глазами. Губы за стеклом искривились в ухмылке, рука с ярко-лиловыми длинными ногтями приняла бумажку из моих рук, турникет справа запищал и сменил красную лампочку на зеленую, — Спасибо! — бросил я уже когда скрывался за поворотом, ведущим к лифтам.

Когда я вошел в палату, мама непринужденно разговаривала со своей соседкой, кажется, Ириной, работницей завода.

— А вот и мой Илюша! — обрадовалась она, но быстро изменилась в лице, когда посмотрела в мою сторону, — Илья! Где твой галстук?

— Мама, я не на работу устраиваться, я тебя подменить пару дней в школе иду. — Я передал ей шуршащий пакет лекарств.

— Это не значит, что можно одеваться, как попало! Брюк у тебя тоже не оказалось? — Я посмотрел на свои штаны. Очень даже приличные черные джинсы. Спорить с мамой, как показывала практика, было вообще бесполезно.

— Мам, я ненадолго, мне в школу надо не опоздать.

— Это что, вы даже с нами не посидите? — подала голос Ирина. — А мне ваша мама столько про вас всего рассказывала…

— В другой раз. Труба зовет, — я поспешил чмокнуть маму в щеку и выбежать за дверь до того, как кто-то из них успел мне хоть что-то возразить.

Глава 2, в которой Илье приходится вспоминать старую профессию

В школу я, по какому-то счастью, умудрился не опоздать. Планеты и светофоры, слажено поработав вместе, сошлись именно в такой последовательности, что приличное расстояние по городским пробкам я преодолел за какие-то смехотворные для этого города десять минут.

Воротник рубашки был поправлен, джинсы разглажены от невидимых складок, с пиджака убраны невидимые ворсинки. Нужно было произвести хоть какое-то положительное впечатление на Тараса Андреевича, который явно помнил меня безразличным второкурсником педа. Нельзя сказать, что много с тех пор изменилось, но я был больше, чем уверен, что моя мама успела нахвалить меня перед своим начальством, так что ударить в грязь лицом в мои планы входило меньше всего.

Сразу же как-то вспомнился университет и производственная практика. Всех распределяли по школам, мне, по блату и благодаря родственным связям, досталась тридцать четвертая, где я должен был отработать две недели под чутким руководством своей мамы — Сибирской Оксаны Владимировны. Днем — работа, вечером за ужином — разборы полетов: там не так с учеником заговорил, там криво посмотрел, а по алгебре ты, вообще, полный ноль — не можешь логарифмическое уравнение третьей степени с завязанными глазами решить. Ох, университетские годы, как же я рад, что вы прошли.

Вопроса, в какой вуз я буду поступать, у нас в семье никогда не стояло. Папа — историк, мама — математичка. Сразу было понятно, что программистом или каким-нибудь юристом мне не быть. Благодаря маминым стараниям и бессонным ночам со мной под тусклой настольной лампой за подготовкой к вступительным, через месяц после окончания школы я уже числился одним из первых в списках на бюджетное место на факультете математики. Мама гордилась, отец одобряюще кивал головой и уходил на работу в академию, крепко держась за свой потертый чемоданчик.

Студенческие годы пролетели незаметно: пары почти до вечера, вечеринки и встречи с друзьями до ночи, потом — учеба и написание аттестационных работ до раннего утра. И даже несмотря на то, что учить по новой все теоремы, правила и формулы было не очень, чтобы весело, о тех годах все равно остались какие-то приятные, ностальгические воспоминания. О крепкой дружбе, о первой долгосрочной любви, о первых самостоятельных шагах в эту жизнь. К сожалению, не все те сделанные шаги были очень правильными и обдуманными, но если бы знать…

В школу, кроме меня, торопились еще десятки школьников, подтягивающихся со всех сторон с рюкзаками наперевес. Я оставил машину за углом, нагло припарковавшись в последнюю оставшуюся дырку между двумя деревьями, чуть не оставив там правое зеркало, которое и так держалось на добром слове и каким-то волшебным образом еще не отвалилось. Я попытался влиться в толпу каких-то пятиклашек, лениво перебиравших ногами в сторону входа. Кажется, затеряться не удалось, потому что как только я вошел в двери, меня окрикнул Тарас Андреевич.

— Илья, какая радость! — он схватил меня под руку, сразу ведя в сторону лестницы, — Мы все так рады, что вы согласилиси заменить Оксану Владимировну! — не то, что одного слова, даже поздороваться здоровяк мне не дал. — Оксана Владимировна сказала, что никому своих выпускников не доверит, только своей кровиночке! Так рады, так рады…- Мужчина перешагивал, казалось, сразу через три ступеньки, так что мне приходилось побыстрее шевелить ногами, чтобы не отстать. Школа выглядела, как и раньше — стены, явно не в первый слой крашенные какой-то противной голубоватой краской, истертый гранитный пол, плохо закрывающиеся двери, заклеенный на зиму деревянные окна, облупившиеся чугунные батареи под подоконниками, такого же нездорового цвета, что и стены. Дожидаясь начала уроков, школьники собирались преимущественно около широких подоконников, которые были единственной поверхностью в коридорах, где можно было хоть как-то сесть. — Еще пятнадцать минут до звонка, как раз сможете просмотреть планы в подсобке. Оксана Владимировна сказала, что вы там все найдете. Дети у нас хорошие. Не все олимпиадники, конечно, но работать есть с кем. Экзамены выпускные всем сдавать придется. — Мы тем временем вошли в один из больших кабинетов на третьем этаже, — А вот и кабинет математики. — По стенам были развешаны портреты бородатых ученых, впереди — пожелтевшая от солнца таблица квадратов, какие-то мелко напечатанные формулы, треугольники с высотами, медианами и биссектрисами. С тех пор как я был здесь в последний раз изменилось только одно — в классе стоял двадцаток новеньких парт, поблескивающих под яркими лампами.

Тарас Андреевич все продолжал рассказывать мне о детях, о школе, о своей жене, потом о еде из столовой, о надвигающемся снегопаде. Я старался очень терпеливо слушать, иногда поддакивать и кивать, но преимущественно думал о своем. Когда, казалось, все темы для разговора кончились, в класс начали заходить ученики, здороваясь, в основном, только с директором. Я выждал еще пять минут, сказал наконец, что пойду готовиться к уроку и, наконец-то оставшись один, ушел в подсобку, прикрыв за собой дверь.

Как только я узнал из маленького листочка расписания под стеклом, что первой парой уроков в понедельник идет алгебра у одиннадцатого «А», в кармане пиджака завибрировал телефон. Валя. Только его мне не хватало.

Валя был одним из тех немногих однокурсников, с которыми я продолжил общаться и после университета. Вернее, сейчас мы были что-то вроде коллегами.

— Илюха, здорова! Знаю, что ты еще спишь, но спешу обрадовать новостью! — Валик как всегда был в хорошем расположении духа, — Есть одна работка.

— Валя, я не могу на этой неделе. — Я старался говорить, как можно тише, чтобы в классе меня не было слышно. — Занят. Мама попросила подменить в школе. Не могу сейчас долго говорить.

— Мужик, слушай, я не знаю, кому еще такое доверить кроме тебя. Я согласился только потому, что хотел отдать эту работу тебе. Что за фигня? По профессии решил устроиться?

— Это временно. — Отрезал я в трубку, — Попроси Рыжего. Он как раз жаловался, что ему деньги нужны. — Свободной рукой я пытался выудить из переполненного шкафа учебные планы так, чтобы весь ворох бумаг не свалился на пол.

— Да ты не понимаешь, — Валя завелся не на шутку, — Нужно все сделать чисто. Так только ты умеешь. Красиво и аккуратно.

— Валь, прости меня, не сейчас.

Я не знал, как еще избавиться от назойливого парня, поэтому просто сбросил вызов, даже не дав ему шанса закончить. За дверью класс все больше наполнялся голосами и смехом.

Я был настроен решительно. Отработать эти пять дней, сдать маме проверенные полугодовые работы в пятницу и забыть эту неделю, как страшный сон. Где-то в коридоре пронзительно заверещал звонок, голоса за дверью на мгновение затихли, а потом продолжили с новой силой.

Я вышел в класс, чуть не задохнувшись от количества удивленных взглядов, вдруг на меня обрушившихся.

— Доброе утро. Меня зовут Илья Сергеевич. Эту неделю я буду замещать Оксану Владимировну на уроках математики. Ругаться с вами у меня нет никакого настроения, так что договоримся сразу — в четверг полугодовая контрольная работа, у нас есть три дня, чтобы как следует подготовиться. Это не только в моих, но и в ваших интересах. Так что, кого действительно интересует его оценка в году — прошу за первые парты. Кто хочет просто сдать и забыть — прошу не мешать. Свою тройку, обещаю вам, вы получите. — Голоса окончательно замолчали. Никто не двинулся с места. Кажется, я даже слышал муху, что уселась на портрет Пифагора. — Тогда начнем.

Глава 3, в которой мужчина превращается в мальчика

Все пытаясь отдышаться от вдруг навалившегося на меня внимания, я раскрыл потрепанный задачник, сверил тему с той, что была выведена аккуратным маминым почерком в журнале и вызвал какого-то парнишку со второй парты к доске. Пока он старательно выцарапывал исходные данные, я пробежался глазами по классу. Последние парты уныло пустовали, заваленные наспех сброшенными сумками, кукольные, как казалось, стулья, старательно пытались выдержать натиск великовозрастных школяров. Уставшие от жизни растения на подоконниках молили о чашке прохладной воды. Я пообещал себе выполнить их, может быть последнее желание, после этого урока.

К счастью, потому что оставалась всего неделя до окончания семестра, объяснять жаждущим знаний ученикам мне особо ничего не предстояло, нужно было только прогнать еще раз всех по задачкам, чтобы совсем не ударить в грязь лицом перед мамой. Я обернулся посмотреть на парнишу, которого, как оказалось, звали Костя.

Костя, уже умудрившись испачкать пиджак по самый локоть в меловой пыли, но так и не дописав условие задачи, все пытался выклянчить у аудитории помощь в дальнейшем ее решении, энергично жестикулируя и кривляясь. За моей спиной начался галдеж. Громким шепотом, наперебой, посыпались советы с первых парт. Костя делал вид, что тут ни при чем и вообще понятия не имеет, чего это все так расшумелись, но, встав в пол-оборота к доске, все-таки царапал какие-то отдаленно правильные цифры.

— В четверг будешь сидеть у меня за столом. — Прокомментировал я, пока парень, отосланный на свое место, телепался к своему стулу. — Молча. И остальные тоже будут сидеть молча.

Меня не на шутку разозлило отношение класса ко всему происходящему. Не мне же, в конце концов нужна эта контрольная и приличная оценка в четверти. Я уже хотел продолжить эту тираду вслух, как где-то в конце класса поднялась тонкая девичья рука, звякнув браслетом. Я требовательно, может быть даже зло, посмотрел на девушку.

— Можно, я пойду? — Тихо поинтересовалась она.

— Куда пойдешь? — Глупо переспросил я, отвлекшись от своих мыслей.

— Ну, — Она, кажется, смутилась еще больше моего и явно не ожидала, что этот разговор затянется. — Решать.

Я только кивнул и встал из-за стола, чтобы подойти ближе к окну в поисках хоть одного глотка свежего воздуха. Ворот рубашки начал настойчиво впиваться в нежную кожу на шее. Пока я безрезультатно тянул за оконную раму, класс опять загалдел. Ну что на этот раз?

Когда я обернулся, у доски стояла та самая барышня, повернувшись к классу спиной, точнее, более выпуклыми частями тела, еле прикрытыми каким-то подобием юбки. Я глубоко вздохнул, подумав, что частый контакт с такими жаждущими старшеклассницами лучше свести к минимуму, дабы не провоцировать лишние разговоры и подозрения. А то мало ли потом еще маме наплетут.

Остальной урок прошел без каких-то казусов и примечательных моментов. Я, кажется, даже начал втягиваться в уже позабытую работу, хотя практики не имел уже не один год. После одиннадцатого «А» последовала еще пара в «Б» классе, который тоже был оставлен мне на попечение. Остальные мамины классы на время взяли ее коллеги, а какие-то дети были счастливы узнать, что математика или отменена, или заменена на физкультуру.

Я решил остаться в подсобке и подготовиться на завтра, чтобы освободить себе вечер для просмотра какого-то кинца под бутылочку пива. На большее сил не оставалось. Но формулы, теоремы, доказательства, константы, логарифмы, — все смешалось в голове уже ко второму часу подготовки, поэтому я решил, что с меня, наверное, хватит и пора бы направится в сторону дома. На завтра по расписанию у меня были всего два урока с «А» классом, да и те почти в обед. Завтрашний день тешил меня какой-то призрачной надеждой на долгий утренний сон.

Закрыв скрипучую дверь на ключ, я направился к боковому входу, где с утра нашел такую удачную парковку в палисаднике. После шестого урока учеников в школе оставалось мало, задержались только те, кто ходил на дополнительные или в какие-то секции. Опустевшие коридоры утопали в жужжащей тишине, впитывая мягкий шаг моих ботинок.

Я уже почти завернул за угол к туалетам, когда услышал за поворотом какие-то голоса:

— Нинка, ну чего ты в самом деле? — допытывался взволнованный девичий голос. В ответ слышались только громкие всхлипы и неразборчивое хриплое бормотание. — Давай кончай с этим. Целый день сама не своя.

Я, опешив от сцены, которой я почти стал свидетелем, встал, как вкопанный, не дойдя двух шагов до обшарпанного угла.

— Расскажи уже хоть, что случилось-то? — продолжала девушка. — Сидишь, ревешь. Чего ревешь? — На секунду голоса замолкли, потом снова послышалось шмыганье и всхлипы. — Не расскажешь, да? — Девушка на секунду смолкла, потом резко вдохнула, — Это он сделал?!

Я инстинктивно подался вперед, чтобы посмотреть, что такого увидела девушка, но во время себя одернул, чтобы не оказаться замеченным. Я вдруг почувствовал себя мальцом, заставшим родителей за каким-то непотребством. К лицу прилила кровь, сердце вдруг забилось так громко, что я даже заволновался, не услышат ли девушки за стеной глухие удары. Изнутри меня разрывало противное чувство любопытства, за которое мне стало в какой-то мере стыдно: подслушиваю за малолетними школьницами.

Послышался тихий шепот, вперемешку со шмыганьем.

— Не понимаю, — отозвалась собеседница. — Попытайся успокоиться.

— Вова, — неожиданно громко и четко сказал новый голос.

— Я уже поняла, что это он. Чего он хотел от тебя?

— Меня, — срывающимся голосом произнесла девушка, снова начиная биться в истерике. Мне стало противно от самого себя: вместо того, чтобы вмешаться, отвести девушку в медпункт, или хоть как-то помочь, я просто прятался и подслушивал, как мальчик.

— У вас что-то было? — Другая девушка громко высморкалась в хрустящую салфетку. — Но он пытался? — Тишина. — Ты не хотела? — Снова тишина. — Когда это случилось?

— С утра, на первом уроке. — Кажется, девушка немного взяла себя в руки. — Затащил меня в мужской туалет на четвертом. — Дальше разобрать я не смог, потому что слова опять перемешались со всхлипами. Подруга принялась ее успокаивать и приговаривать, что все будет хорошо и что она знала, что от этого Вовы ничего хорошего ожидать не придется.

— Тебе еще повезло, что Оксаны нету. Стряслось что-то у нее. Молоденький какой-то сегодня был. — Я вжался в стену, пытаясь в ней раствориться. Кончики ушей запылали. Речь шла обо мне. — Пропуски не ставил. Может, нагоняя не получишь, обойдется.

В ответ послышались уже знакомые всхлипы.

— Давай, давай, успокойся. — Донеслось какое-то шевеление. — Пойдем, я тебя до остановки проведу. Или за тобой папа заедет? — Кажется, девушка энергично замотала головой, — Идем, тебе явно надо отдохнуть и успокоиться дома.

Девушки стали шуршать верхней одеждой, вставая и направляясь, как мне показалось, в мою сторону. Мне пришлось очень быстро сориентироваться, чтобы не быть заподозренным в подслушивании. Я вернулся на несколько широких шагов назад и сделал вид, что только иду в их сторону.

Из-за угла показались двое. Одна девушка пробнимала другую за плечи, ту, что была с заплаканным лицом и пыталась скрыть это, уткнувшись в объёмный шарф.

— До свидания. — Еле-слышно произнесла одна из них, в которой я узнал Люду из одиннадцатого «А», которая сегодня неплохо решала логарифмические уравнения у меня на уроке. Она всем своим видом пыталась показать, что все в порядке. Другая только на секунду подняла на меня свои заплаканные глаза, которые вдруг разбудили во мне какие-то воспоминания, заставив меня вздрогнуть, но понять, где я их уже видел я так и не смог, хотя думал об этом до самого дома.

Глава 4, в которой появляется портрет

Лучше маме не становилось. Врачи сказали, состояние стабильное. Вот только стабильность эта меня не прельщала. Когда я зашел к ней утром с очередным купленным списком лекарств, она еле двигала исколотыми от количества анализов руками, и даже не встала с кровати. Стабильно — сказал лечащий врач.

— Стабильно для кого? — переспросил я, по пути в лифт.

— Для пятидесятилетней женщины, перенесшей инсульт.

— То есть, плохо?

— Стабильно.

Больше информации я получить не мог, как бы не старался. Будто мать запретила говорить кому-либо о ее самочувствии.

Сказать, что я ехал в школу подавленным — ничего не сказать. Еще даже не доехав до своего временного места работы, я уже начал думать о том, как хорошо бы было, если бы день побыстрее закончился. Хорошо, что впереди у меня был только один единственный урок. Давненько я во вторник не чувствовал себя таким уставшим. Все плохие мысли разом навалились на мою плохо отдохнувшую голову. О маме, о школе, о предстоящих контрольных, о Вале, который, как мне показалось, остался недоволен моим отказом в помощи ему.

Как раз проезжая около места, где я закончил один из своих последних заказов, я невольно начал думать о работе. Работа — это громко сказано. Так, способ заработать денег, когда уж совсем прижмет — так я и думал, когда влез в это все полтора года назад. Вот сейчас быстренько денежек подзаработаю, отдам долги и завяжу с этим. Так говорит каждый наркоман, правда? Что в любой момент, как только захочет, сможет бросить.

Я по сей день не смог. Деньги, не могу сказать, что были легкими, но и в школе мне впахивать не приходилось. Вот тебе досье: должник, или чем-то насоливший бизнесмен, иногда — соперник, иногда — совладелец фирмы. Мой первый заказ — задолжавший банкир, которого надо было как следует припугнуть, чтобы быстренько нашел, где наскрести деньжат.

Я, два месяца, как окончивший педагогический институт, дипломированный специалист с глубокими синяками под глазами — спал плохо, все мучали картины с недавних похорон отца, и с прорисовывающимися через прозрачную кожу ребрами. Последняя папина зарплата проедена, пухленький конверт, который мама получила на похоронах от его коллег в знак соболезнования и помощи, подрагивал в серванте при любом движении воздуха. Меня, молодого специалиста, никто и видеть не хотел до начала следующего учебного года, а кушать хотелось каждый день. Маминой зарплаты хватало только на оплату счетов, проезд и совсем уж скудное пропитание. Деньги нужны были и побыстрее.

Полностью забыв о какой-либо гордости, я начал по очереди звонить по всем номерам из своей телефонной книги с одним и тем же вопросом:

— Работы для меня не найдется?

Был готов на все, что угодно: мыть машины, раздавать листовки, заниматься репетиторством, полы намывать, и то бы согласился. Но все только извинялись и соболезновали моей недавней потере.

Все, до Вали.

Большими друзьями мы никогда не были. Больше — сокурсниками. Он частенько прогуливал пары, покупал значительную часть своих экзаменов, приезжал на учебу на потрепанном, но все-таки Мерседесе. И несмотря на его постоянное отсутствие, всех профессоров он знал не только в лицо, но и по имени, а с некоторыми даже мог поддержать какой-нибудь бессмысленный разговор.

Вопрос у всех был всего один — что искал такой, как Валя, в педагогическом институте. Про дальнейшую его судьбу после выпуска я не знал, но, что он не работал по профессии, был уверен. По сей день я так и не знал, поймал ли я тогда его в хорошем расположении духа или действительно он был готов помочь всем вокруг, но на следующий день мы договорились встретиться за бутылкой пива в соседней забегаловке.

— Работа не сложная, — объяснял он мне, — Не пыльная. Хорошо оплачиваемая. Ты вроде как парень ответственный. Тебе бы только массы поднабрать, чтобы поубедительнее смотреться. — Он многозначительно посмотрел на меня исподлобья.

Так как отказываться от любой работы, как я себе пообещал, я не буду, пришлось согласиться. Работа оказалась действительно не пыльной. Разобьешь иногда кому-то нос, но это так — пустяки. С Валей в эту авантюру кроме меня ввязались еще пятеро его знакомых, с которыми я, в последствии, стал неплохо общаться и сливать неплохую часть заработка на вечерние посиделки.

Дома на столе появилась вкусная еда. Потом — красивая ажурная скатерть, купленная мамой где-то на рынке. Еще позже у меня появились настоящие часы «Касио». Потом поддержанный «Опель». А потом у мамы появились нешуточные сомнения по поводу моей новой «работы».

Конечно, чем именно я занимаюсь, я никогда ей не говорил, но, кажется, материнский инстинкт ее не подводил, и она догадывалась. Однажды я застал ее за тем, что она сидела на полу около моего открытого шкафа из которого вываливалась вся моя черная одежда и вытирала мокрые глаза стареньким платочком. Потом видел, как она тайком перед сном просматривала мои старые пожелтевшие фотографии. Мамины надежды в профессиональном плане я, кажется, совсем не оправдал.

На ее прямой вопрос, где я работаю, отвечал просто — на дядю. Что я там делаю? Да всякое. Работник широкого профиля.

После нескольких безрезультатных допросов, спрашивать она прекратила, но зато каждое утро перед моим уходом приходила в коридор, многозначительно вздыхала и обнимала меня, целуя в лоб своими сухими губами — как в последний раз.

Около школы не было ни души — мало кому вздумается прийти к пятому уроку. Пока класс наполнялся учениками, я решил отсидеться в подсобке и еще раз пересмотреть то, что вчера подготовил. Но моим планам не суждено было исполниться. Одиннадцатый «А», не переставая, кричал за стеной, из-за чего я постоянно отвлекался и нехотя слышал куски разговоров.

— Все видели, что у Марьиной сиськи ненастоящие? — слышался мальчишеский голос.

— Главное, чтобы у тебя там везде, где надо, все настоящее было, — отвечал женский высокий голос, а за ним заливалась смехом вся девичья толпа.

Резко распахнулась дверь в класс, запыхавшаяся девушка требовательно спросила:

— Васильевой опять нету?

— Нету, нету твоей Васильевой. Опять с Вовкой отношения выясняют. — Ответил кто-то с другого конца кабинета. — Если пошевелишься на четвертый этаж, может ее еще застанешь в туалете. Она там ревела, когда я проходила. А чего опять натворила-то звезда наша?

— Моль ее ищет. Вчера урок нам чуть не сорвала разборками своими. — Дверь снова хлопнула и в классе повисла тишина.

— Так вот, чего она сегодня на литру не заявилась! — объявил новый женский голос. — Придется ей теперь всю жизнь от Моли ныкаться. Она за прогулы вообще жестит.

На секунду повисла тишина, в дверь кто-то вошел, началось обсуждение кого-то из педсостава. Единственное, чего боялся я — так это случайно услышать обсуждение самого себя, которое уж точно не будет рассчитано на мои уши. Чтобы точно отбить у учеников охоту, я не придумал ничего лучше, как выйти в класс и занять свое учительское место.

Все лица на мгновение повернулись в мою сторону, голоса замолчали, а потом продолжили, но уже пониженными голосами или совсем шёпотом.

— Илья Сергеевич, — Обратился ко мне кто-то по имени, но я даже и не понял сразу, что зовут меня — и не надеялся, что мое имя кто-то запомнил. Я перестал пялиться на голые унылые деревья через стекло и резко перевел глаза на класс в поисках источника звука. Чернявая девушка стояла посередине класса и пристально смотрела на меня огромными чернющими глазищами. — А вы к нам надолго?

Я оторопел от такого вопроса и не нашел ничего лучшего ответить, чем отрезать:

— Пока Оксана Владимировна не вернется.

— А классный час в пятницу будет?

К таким сложным вопросам я точно не был готов. Немного подумав, я все-таки решил, что классному часу — быть. Будем разбирать контрольные.

Внимание, привлеченное ко мне девушкой, постепенно растаяло. Все снова вернулись к своим делам. Я, в ожидании начала урока, стал колупать нестриженными ногтями слезающее лаковое покрытие, пока не загнал себе кусочек прямо в мясо. Боль пронзила, кажется, всю руку, я зажмурился от неприятных ощущений. От этого занятия в дальнейшем мне пришлось отказаться.

Пришлось довольствоваться просто сверлением столешницы взглядом, потому что все, что я приготовил к уроку я, конечно же, забыл взять с собой, когда вышел из подсобки. Дверь все открывалась и закрывалась, принося в кабинет холодный воздух из коридора.

Перед моим носом лег классный журнал. Когда я поднял глаза, то заметил только спину с растрепанными на ней волосами, направляющуюся к третьей парте и опускающуюся на стул рядом с черненькой девочкой. Лицо показалось мне знакомым, даже больше — в голове всплыл образ и имя. Нина. Перед глазами я видел вчерашние заплаканные глаза и все еще слышал тихие всхлипы, отражающиеся от толстых коридорных стен.

В конце класса падает и разлетается на глиняные черепки большой цветочный горшок, рассыпая по выцветшему линолеуму землю вперемешку с красными цветами герани. Парни причастные к инциденту, замирают прямо там: один, почти сел на широкий подоконник, второй — завязывает длинные шнурки, задрав ногу на батарею, третий — застыл в непонятной позе, пойманный в момент, когда вставал с корточек.

В голове снова всплыли какие-то обрывки воспоминаний. Запах сдобы, громкий звонок. Лицо все той же девушки, только уже спокойное, сосредоточенное. В голове послышался удар костяшек о стену.

Когда я вернулся в реальность, на меня заинтересованно смотрели пару дюжин заинтересованных глаз, ожидая реакции.

— У уборщицы веник возьмите. — Скомандовал я спокойным голосом. — Чего замерли-то все?

Последние взгляд, который я на себе почувствовал был взгляд Нины. Она как-то изучающе осматривала мое лицо, словно измеряя его какими-то невидимыми инструментами.

В журнале первым делом глаза стали искать линию с именем «Нина». Васильева Нина. По списку — четвертая, после Ананисей Александры, Борова Виктора и Бановой Ларисы.

— Васильева, — позвал я. Девушка вскинула голову. — Вчера прогуливала — давай к доске.

— А еще звонка не было, — она сложила ручки на груди и осуждающими глазами осмотрела меня с ног до головы. На мое счастье, в следующий момент повисшую тишину разорвал звонок.

Нехотя Нина поднялась со своего места и поплелась к доске, с отвращением глядя на мокрую тряпку, которой я попросил ее вытереть доску перед тем, как решать задачи. Справилась она вроде бы неплохо, только уж как-то слишком тянула кота за хвост и всем своим видом пыталась показать, что ей абсолютно все равно на мою алгебру.

Как только девушка вернулась на свое место, я заметил, как на столе появилась маленький блокнотик. Весь урок я пытался не обращать внимание на то, что она постоянно поднимает на меня глаза, а потом что-то черкает в блокноте. Мне не надо было даже подходить, чтобы понять, что в блокноте она черкала мой портрет. Или шарж. Или карикатуру. Нет, скорее всего это просто портрет — какой-то у нее уж слишком сосредоточенный взгляд.

Когда через сорок минут прозвенел звонок и почти все вылетели из кабинета, Нина подошла к моему столу, чтобы забрать принесенный ей журнал.

— Надеюсь, я хорошо получился, — Съязвил я, кивая на ее сумку и протягивая ей заполненный классный журнал. Слова вылетели сами собой. Не знаю, чего я хотел ими добиться. То ли был оскорблен тем, что девушка не видела во мне никакого авторитета, то ли хотел показать, что знал больше, чем она представляла. Темные глаза в мгновение округлились, губы немного приоткрылись в немом вопросе. — До завтра. — Бросил я уже в быстро удаляющуюся спину в дверном проеме. Наверное, жалеть о том, что напугал ее, я начал уже в тот момент.

— Идиот. — Выдохнул я, когда дверь за ней с грохотом захлопнулась. Со стенки рядом с дверью отвалился кусок штукатурки.

Глава 5, в которой все разговаривают на повышенных тонах

Я проснулся в пять утра с одной мыслью — что не объяснил одиннадцатому «А» свойства показательных функций. Кажется, перед тем, как проснуться мне даже снились какие-то кривые графики. А вот полугодовая контрольная приближалась неумолимо быстро и была запланирована уже на следующий день.

По вчерашнему наставлению мамы, которое мне пришлось слушать вместо сказки перед сном, я сразу поехал в школу, не заезжая по пути в больницу. По радио снова трубили о надвигающихся осадках и о ветре, который должен был, предполагаемо, разбушеваться сегодня после обеда и принести не один десяток сантиметров снега к выходным.

В школу я приехал, наверное, раньше всех, потому что охранник явно еще не успел продрать глаза, когда я прошмыгнул мимо проходной. Мягкое шуршание обуви глухо отражалось от толстых школьных стен, оглушая мой еще не проснувшийся слух. Тишина, казалось, заполняла меня всего, частично вытесняя из моей воспаленной головы волнения о маме. Дверь кабинета отворилась с оглушающим, как казалось в повисшей тишине, скрипом. На столе меня все так же ждали оставленные вчера поздно вечером бумаги, о которых я думал до полночи.

Еще полночи я думал о другом. Точнее, жалел. Так и не знаю, какой черт дернул меня напугать вчера бедную девочку, но уж лучше я держал язык за зубами. Перед глазами все мелькали ее напуганные округленные глаза и темные волосы, разметанные по отглаженной белой ткани рубашки.

Очень сильно захотелось курить. Часто я этим не баловался, но наполовину пустая пачка сигарет во внутреннем кармане куртки, кажется, тоже способствовала согреванию моей исцарапанной кошками души. Коридоры уже наполнились утренним галдежом, так что действовать пришлось аккуратно.

Помятая пачка отправилась в карман черных джинсов, зажигалку я крепко зажал в кулаке и направился к мужскому туалету на четвертом этаже — туда, где появлялось меньше всего народу и где чаще всего пахло сигаретами.

– Отойди от меня, — Послышалось где-то в середине лестничного пролета между третьим и четвертым. Голос был знакомым.

— А чего это ты струсила, а? — Нахальный мальчишеский голос, кажется, совсем не боялся быть услышанным, — Так пела в начале. А теперь — отойди? — Послышался глухой удар о стену, потом короткий всхлип. Я ускорил шаг, чтобы вмешаться, но потом остановился на последней ступеньке.

У стены напротив, спиной ко мне, нависала над темной фигурой худощавая спина Вовы из одиннадцатого «Б». Из-за левого острого плеча в светлой футболке виднелось заплаканное лицо Нины, которая сразу же обратила на меня внимание.

Так мы и замерли, она — прижатая к стене этим озабоченным малолеткой, я — смотря в ее красные заплаканные глаза, не в состоянии сделать ни шага. Она будто хотела что-то сказать, почти приоткрыла губы, когда глухо отозвался голос Вовы.

— Что, молчать будешь, да? — Он даже не обратил внимание на мое появление. Нина, кажется, не моргая, смотрела в мои глаза и умоляла. Умоляла одновременно спасти ее и не вмешиваться. Я и сам не знал, что делать. Что я мог? Ударить этого ублюдка и сесть по статье за избиение малолеток? Или защитить Нину, как белый принц, пригрозить Вове пальчиком и уйти? Для этого придурка такого было слишком мало.

Темные глаза все смотрели куда-то в глубину моих, большие слезы катились по раскрасневшимся щекам. Она уже не всхлипывала, не плакала. Просто стояла и роняла из глаз немые слезы. Где-то на заднем фоне в стену орал голос Вовы. Я ловил только какие-то обрывки, в основном состоящие из оскорблений в адрес девушки. А она стояла, не произнося ни слова.

Нас обоих из транса вывел громкий удар. Я вздрогнул, Нина громко всхлипнула, около ее головы в стену ударился тяжелый костлявый кулак.

— Да кому ты нужна такая? Даже слова сказать не можешь! — Выплюнул Вова, отстраняясь от стены и, выпятив грудь вперед, быстрым шагом ушел в противоположном направлении.

Мы остались стоять — пять метров между нами, смотря друг на друга и боясь оторвать глаза. Она, кажется, держалась за мой взгляд, как за спасение, я — не знал, как помочь ей по-другому. Наконец, не в силах больше вынести повисшей тишины, я потупил взгляд и вошел в приоткрытую дверь мужского туалета.

Форточка уже была приоткрыта, я достал из видавшей виды пачки сигарету, закурил. Дым приятно заполнил мои легкие, покалывая где-то в горле приятными иголками. За спиной послышались мягкие шаги и шмыганье. Девушка, вытирая нос длинным рукавом свитера, села на подоконник почти коснувшись своим бедром моего.

— Это мужской туалет. — Заметил я, потому что не знал, как себя вести. Вел я себя, нужно сказать, как настоящий придурок.

— Мне все равно. — Девушка замялась, потом подняла на меня раздраженные глаза, — Можно и мне? — Я сначала не понял, чего она просила, а потом заметил, что она смотрит на мою зажженную сигарету.

— Я — твой учитель. Наверное, не лучшая идея тебя травить именно мне. — Я усмехнулся, но в ответ на меня посмотрели серьезные глаза. Пальцы вытянули еще одну сигарету, протянули ее девушке. Она и не знала, что с ней делать, крепко схватила ее тремя пальцами, почти как ручку и зажала между подрагивающими губами. — Дай сюда. — Я выхватил у нее сигарету, прикурил и отдал обратно. — Первый раз? — Нина легко кивнула головой, аккуратно затянулась, к моему удивлению, даже не закашлялась.

— Вы ведь никому не расскажете? — На меня снова пристально смотрели карие глаза. Я сначала подумал, что она про курение, но она добавила: — Вова, он не со зла.

— Видел я, как он не со зла. Он сделал тебе больно? — Мне стало ужасно обидно за девушку. Она энергично замотала головой. — Знаю, что сделал. Я все слышал вчера.

Не знаю, почему я опять не смог удержать язык за зубами. Кажется, все эти школьные интрижки разбудили во мне какого-то сплетника.

— Он не хотел. Случайно получилось. — Начала отнекиваться Нина, но я ее перебил.

— Что он сделал? — Я затянулся еще глубже, пытаясь вытеснить свое беспокойство дымом. Девушка замешкалась, но потом медленно задрала угол свитера, оголив бледный бок с огромной ссадиной на ребрах. У меня сперло дыхание, дым застрял где-то в горле. Я четко увидел, как Вовины худые руки с жадностью впиваются в нежную кожу, оставляя на ней ужасные, обезображивающие следы. Рука сама собой потянулась к синяку, Нина замерла с тлеющей сигаретой в зубах. Мои пальцы легко коснулись горячей кожи, заставив девушку вздрогнуть, по руке пробежали мурашки, она резко отпрянула, ударившись о деревянный подоконник. — Ты этого не стоишь. Мне жаль, что так получилось. — Послышался тихий всхлип, мое сердце больно сжалось. — Мне жаль.

Хотелось сгрести девушку в охапку и крепко обнять. Шептать ей на ухо, что все будет хорошо, что она в безопасности, что теперь ей ничего не угрожает. Прижимать ее, такую теплую, к себе и гладить по растрепанным волосам.

Я затушил сигарету о подоконник и выкинул бычок в форточку. Пока я быстрым шагом выходил из туалета, мою спину прожигал девичий взгляд. Сигареты я так и забыл на батарее.

В класс я пришел уже после звонка. Одиннадцатый «Б» уже был готов к последнему уроку перед контрольной. На четвертой парте в среднем ряду, как ни в чем не бывало, сидел Вова и отпускал пошлые шуточки.

— Желавский, к доске.

— А че я сразу? — Начал возмущаться парень.

— Так надо, — Огрызнулся я, доставая из верхнего ящика стола задачник и раскрывая его на разделе с олимпиадными задачами. Сейчас я тебе покажу, сволочь такая, что значит девушек обижать. Я разозлился не на шутку и был готов отомстить ему, как только мог. Как только Вова записал исходные, посыпались жалобы, что такого они не проходили. Я, уже готовый ответить старым добрым матом, попытался взять себя в руки. –Все равно мне, проходили или нет. А если завтра на контрольной такую дам, тоже жаловаться будешь, что не проходили? Решай молча. — Я начал заполнять журнал, боясь порвать бумагу сильным нажимом.

Вова помялся еще минут десять у доски, еще раз пожаловался, что такого он не проходил, я от души влепил ему двойку, он, обиженный, поплелся на свое место. Класс явно почувствовал мое раздражение, потому что остальную пару в классе было так тихо, что было слышно, как на внешнем подоконнике за окном ложится снег.

— Это несправедливо. — Подошел ко мне Вова после звонка, когда в классе уже никого не осталось.

— Что несправедливо? — Я даже не поднял на него глаз, показывая, что мне абсолютно наплевать на то, что он будет сейчас говорить.

— Вы мне ни за что двойку поставили. Мы такое не учили.

— Сильно ты умный что-то. — Бросил я, отрываясь от учебных планов.

— А вы на меня зуб имеете. — Повышенным тоном заявил он мне. — Я думал, мы с вами, как мужчины, понимаем друг друга.

Если честно, мне хотелось вдарить по его худощавой морде прямо в тот момент, но я решил ограничиться словами.

— Мужчины себя так, как ты, с девушками не ведут. — Парень замер на месте с приоткрытым ртом. — Думал, я не знаю ничего, что тут происходит?

— Откуда вы…

— Да слышал я, как ты с Ниной обращаешься. — Остановиться я уже не мог. Тело затрясло, бросило в холодный пот.

— А что вы ее так защищаете? — Парень пошел на попятную.

— Она хорошая девушка, а ты с ней вот так…

— Ну раз такая хорошая, то сам с ней и трахайся! — В глазах резко потемнело, я вскочил со своего места и схватил парня за грудки, готовый сломать ему нос, — Ну давай. Чего ты ждешь? — Он издевался надо мной. — Ударь. Прямо из школы тебя по статье заберут. С полицаями поедешь прямо в участок. Все лучше, чем на твоей развалюхе, на которой ты ездишь.

Мои похолодевшие пальцы разжались.

— Убирайся вон.

К одиннадцатому «А» я был совсем не готов. Хотелось курить. Шансы на то, что на батарее все еще оставались мои сигареты после двух уроков были близки к нулю. Я отсиделся в подсобке, постарался успокоиться, уже был готов выйти в класс, когда понял, что сейчас увижу Нину.

Мне было как-то неловко перед ней за то, что происходило последние пару дней. То я подслушиваю ее разговоры, то ставлю ее в неловкое положение, а сегодня почти распустил руки.

Мне было стыдно. Как будто, как только я пришел в эту школу, у нее начались проблемы.

Нины на ее месте не было. Не было ее и во всем остальном классе. Чернявая соседка по парте сказала, что та заболела. Знал я, как она заболела.

Глава 6, в которой возвращается запах сдобы

Проснулся я от шаркающего звука лопаты где-то за окном. Старенький дворник дядя Ваня изо всех своих оставшихся сил пытался расчистить проход к подъезду, который прилично завалило за ночь снегом. Под его скрипучие шаги и пластмассовый скрежет лопаты об асфальт я и поднялся из постели, лениво потирая глаза и ненавидя пургу, которая занесла мне на кухне почти пол окна.

День должен был начаться с такой долгожданной контрольной у одиннадцатого «А», так что свою маленькую чашку кофе за пошарпанным кухонным столом я пытался растянуть на как можно дольше. Где-то внизу сонные соседи пытались выкопать из сугробов свои машины и завести за ночь продрогшие двигатели.

Моя машина встретила меня ледяными сиденьями и паром изо рта. Пока я пытался согреться сам и согреть своего железного коня, рука потянулась позвонить маме. Голос у нее был довольно-таки бодрым.

— Надеюсь, ты не забыл контрольные? — начала она с допроса.

— Не забыл, мам, не забыл. Лучше расскажи, как у тебя дела, — я выруливал на главную дорогу через заметенные узенькие улочки.

— Врачи говорят, что, если я буду так хорошо себя чувствовать, на следующей неделе меня окончательно выпишут. — Меня немного пугал энтузиазм в ее тоне. — Хочу уговорить Андрея Михалыча, чтобы он меня отпустил домой на выходные.

— Может, не стоит? — не то, чтобы мне не хотелось, чтобы мама поскорее вернулась домой, но вот искать дежурных врачей, если что-то случится в выходные, мне совсем не хотелось.

— Илья, я сама решу, когда стоит, а когда нет. — В голосе послышался ее учительский металл. — Ты что, за рулем? — я промолчал. Где-то за окном предательски послышался чей-то пронзительный гудок. — Сколько раз я тебе говорила не болтать по телефону за рулем?! Илья! Это опасно!

— Мам, я в школу опаздываю, — закончил я, перебив ее, и сбросил звонок.

Мама всегда была такой — слишком заботливой и пыталась контролировать все на этом свете, даже если на исход этого чего-то повлиять она никак не могла. В какой-то момент к этому мне пришлось привыкнуть, чтобы совсем не сойти с ней с ума.

Одиннадцатый «А» на урок собирался неохотно. Я уже решил раздавать задачи для теста, а в классе не было и тридцати процентов класса. Та же часть, которая все-таки изъявила прийти вовремя, окидывала меня каким-то недоверчивым и презрительным взглядом. Максимально стараясь не обращать внимание на враждебность сложившейся ситуации, я ходил между рядами и оставлял на каждой парте по два тонких листа белой стороной кверху.

Когда до звонка оставалось совсем немного и в класс ввалились все остальные ученики, кабинет наполнился прогорклым запахом дешевого табака. Я оставил без замечания факт того, что свои перемены дети проводят за сигаретой в курилке, потому что своя пачка лежала в переднем кармане штанов, согревая мои мысли о предстоящем перекуре.

— А пересдать можно будет? — сразу после начала урока спросил кто-то с последней парты.

— Ты ж еще писать не начал? Что пересдать? — не понял я.

— Ну я так, на будущее интересуюсь. Как-то слишком много задач тут. — Класс наполнился тихими ухмылками.

— Нельзя пересдать будет. Учитесь жить с последствиями. — Отрезал я и сел на свой скрипучий стул надзирать списывальщиков.

Час пролетел незаметно, на стол ложились сначала почти не исписанные листы в клетку, потом уже написанные аккуратным почерком разного цвета ручками, а потом поверх лег лист, исписанный между строк до самых полей. Я отдал нетронутый классный журнал старосте и ждал, пока шумный класс опустеет, и я смогу остаться сам с собой на еще три урока, пока не придет «Б» класс писать свои контрольные.

Решив освободить себе вечер и проверить хотя бы часть работ в свои свободные уроки, я раздобыл в ящике почти что закончившуюся красную ручку и стал проверять мятые листочки, перекладывая их из одной стопки в другую.

Удивили меня двое: троешник, исписавший три листа и не сделавший ни одной ошибки в решениях, и Нина, которая выдавила из себя еле-еле одну страницу, из которой половину занимал какой-то график, имевший мало отношения к условиям задачи. И если в первом случае никаких действий предпринимать я не собирался, не пойман — не вор, то вот с Ниной что делать я не знал.

Вроде как училась она прилично, судя по оценкам в журнале, глупости не творила, а вот ее влюбленность на пользу ей явно не пошла.

Когда между третьим и четвертым уроком я шел на свой долгожданный перекур в облюбленный туалет, на четвертом этаже на меня налетела черненькая Аня с расспросами.

— Илья Сергеич, а вы работу мою проверили?

— Проверил, — ответил я, не сбавляя ход. Девушка увязалась за мной.

— И как?

— Закончил, — специально тянул я, находя какой-то азарт в увивании от сути вопроса.

— А моя работа как?

— Интересная, — не унимался я.

— А оценка? — казалось, еще чуть-чуть и девушка схватит меня за полы пиджака.

— Да хорошая, хорошая у тебя оценка. Не боись. — Мы уже дошли вместе до туалета, а девушка все стояла рядом со мной, — Подружке своей скажи, что зря она не учила ничего.

— Кто? — встрепенулась Аня, — Нинка? — я только кивнул и, широким шагом вошел в мужской туалет.

После контрольной в одиннадцатом «Б», во время которой Вова, причина печали Нины, как-то уж слишком показывал свое недовольство моим поведением, пристально пялясь на меня половину урока, в кабинет залетела растрепанная и задыхающаяся Нина.

— Илья Сергеич, — начала она, жадно глотая воздух, — Дайте пересдать.

— Передала тебе подружка твоя новость, смотрю. — Я достал из пачки проверенных работ ее листок, — Как это тебя угораздило?

— Не знаю, Илья Сергеич, само получилось. Я не хотела.

— Я, конечно, не хочу вмешиваться, но кажется, твой приятель не лучшим образом на тебя влияет, — подытожил я.

— Дайте пересдать. Пожалуйста. Я все, что угодно сделаю. — Затараторила она, ломая пальцы.

— Знаешь, что сделай? — она распахнула темные глаза, — Не растрачивай себя на всяких идиотов, — девушка потупила взгляд, тихо признавая свою неправоту. — И приходи после шестого урока переписывать. Только чтобы никто не знал, а то попрут все, — добавил я, когда она уже вылетела в распахнутую дверь.

Дверь закрылась, я только собирался вздохнуть, когда она снова распахнулась.

— Илья Сергеич, — послышался тот же голос, — А я потом домой не знаю, как доеду. Автобусы в мою сторону совсем плохо ходят. А под вечер — так вообще вряд ли будут, смотрите, снег какой на улице.

Я узнал, что Нина живет в коттеджном поселке на окраине городе, а папа, который мог бы ее забрать, в отъезде. Так что, мне пришлось обещать, что я подброшу ее до дома, после чего она, успокоившаяся, снова выбежала в коридор. Неужели нельзя нормальным шагом идти?

Сидеть в школе после контрольной одиннадцатого «Б» смысла у меня не было, но так как я обещал Нине еще один шанс, пришлось просидеть еще два урока, в которые я решил проверить оставшиеся контрольные.

Около двух дверь открылась и в нее вошла уставшая Нина, с тяжелой сумкой на плече.

— Садись за первую парту, — бросил я ей, протягивая листок со все теми же задачами.

Пока девушка шкрябала что-то на мятом листке, я закончил проверять работы, откинулся на спинку стула и стал наблюдать за ней. Темные глаза все бегали по исписанному листку, нога в легких сменных туфельках дергалась с такт с быстрыми мыслями в девичьей голове.

В глубине кармана настойчиво завибрировал телефон. Номер был мне незнаком.

— Сибирский Илья Сергеевич? — послышался севший голос в трубке.

— Это я, — Нина оторвалась от своей работы и посмотрела на меня, встретясь с моими глазами, которые все так же были направлены на нее.

— Меня зовут Петренко Андрей Михайлович. Я был лечащим врачом вашей матери. — В этот момент мое сердце с грохотом упало где-то в пятки и в глазах резко потемнело. Был. Произошло то, о чем я не позволял себе думать с того момента, как маму забрали в больницу, — Ваша мать перенесла еще один обширный инсульт. К сожалению, мы не смогли ее спасти. — Сердце билось теперь где-то около горла, все звуки, кроме глухих ударов затихли. Нина, заметив мое исказившееся лицо, привстала, уронив ручку на пол. — Мы ждем вас как можно скорее для подписания некоторых документов и решения юридических вопросов. Моя смена заканчивается в четыре.

В трубке послышались оглушающие короткие гудки, словно смеющиеся надо мной.

Я понял, что плачу, только когда услышал, как слеза капает на выглаженную рубашку. Почти до крови закусив костяшку указательного пальца. Я не мог поверить. Этого не может быть. Это происходит не со мной. Это чья-то злая шутка.

В реальность меня вернул какой-то посторонний звук. Нина стояла в проходе около своей парты, закусив нижнюю губу и не зная, что делать. Ее испуганные глаза впились в мои в немом вопросе.

— Мама, — мой дрожащий голос вдруг осекся, — Оксана Владимировна. Ее больше нет, — прошептал я, скорее больше для себя, чем для нее, надеясь, что я приму это, если произнесу вслух.

— Я… Мне очень жаль, — таким же тихим голосом ответила девушка, будто боясь кого-то потревожить.

— Нужно ехать, — встрепенулся я, будто проснувшись и, схватив со стола телефон, снял с крючка в шкафу свою куртку и уже почти вылетел за дверь, когда послышался тихий голос за спиной.

— Илья Сергеич, — я обернулся, — вы обещали меня подвезти.

— Поехали, — отрезал я.

— А как же контрольная?

— К черту контрольную, — я зашагал по коридору, слыша, как где-то за мной семенили лакированные черные туфельки.

Машину завел без прогрева. Еле выехал на заснеженную дорогу, не давая девушке даже пристегнуться. Дорогу я почти не видел из-за слез, заливавших мне все глаза.

— Мне нужно срочно в больницу, — голос дрожал, не давая мне говорить связно, — Я отвезу тебя после этого.

Кажется, девушка рядом со мной кивнула, хотя выбора у нее особо не было. Никакого общественного транспорта на дорогах и в помине не было. А случайно появляющиеся машины ехали так медленно, что, казалось, пешком дойти было бы быстрее.

Я гнал, как ненормальный, зная наизусть дорогу и часто моргая, чтобы хоть как-то смахнуть слезы и видеть хотя бы что-то. Девушка вжалась в кресло, кажется, молча молясь, чтобы доехать до дома.

В какой-то момент я даже подумал, что брать с собой девушку было плохой идеей, потому что держать себя в руках с приближением к больнице мне было все труднее. Машину заносило на перекрестках так, что я и сам не знал, не задену ли какой-нибудь столб или соседнюю машину. Мне было все равно. Я остался один. Один, без самого близкого мне человека. Руки сжали руль так, что, кажется, он жалостно застонал, костяшки стали мертвенно белыми.

Я вздрогнул, когда тыльной стороны моей ладони коснулись холодные тонкие пальцы, обжигая напряженную кожу. Нина еле коснулась моей руки, я отвлекся от дороги, резко повернув на нее взгляд.

— Мне страшно, — прошептала она, кажется, пытаясь побороть слезы, подступившие к горлу, — и я хочу вам как-то помочь.

Я, сам не зная, что делаю, нежно взял нежное девичье запястье и прижал ее руку к своим дрожащим губам, оставляя на ней соленый след. Нина недоуменно на меня посмотрела, но руки не отняла.

— Мне не хочется, чтобы ты об этом волновалась, — она потупила взгляд, я снова прижался губами ее кожи, пытаясь утонуть в легком, едва уловимом аромате сдобы.

За весь оставшийся вечер мы не сказали друг другу ни слова, я летал, как угорелый, по больнице, потом вез Нину домой, люто ненавидя коммунальные службы и буксуя на каждом светофоре.

Дома в тумбочке нашелся какой-то дешевый коньяк. Им я и попытался залить зияющую дыру, что чувствовал где-то между ребрами.

Глава 7, в которой один звонок меняет все

Моя жизнь закончилась. Тело чувствовалось, как набитый соломой мешок. Пальцы тяжело находили где-то на полу около кровати недопитую бутылку воды, а потом с трудом справлялись с непосильной задачей раскрутить неподдающуюся крышку. В пустой голове бушевала пульсирующая боль, отдававшаяся в, кажется, поседевших за ночь, висках. Колючая простынь впивалась в лопатки, не давая мне заснуть почти всю ночь. В комнате стоял кисловатый запах какой-то выпивки. На потолке или у меня в глазах, — трудно было различить — в хаотичном порядке двигались назойливые точки.

Моя жизнь ушла от меня так же, как ушли от меня близкие мне люди. В окно были видны белоснежные хлопья снега на фоне уныло-серого неба. Я перевернулся на другой бок, спиной к окну, чтобы защитить слезящиеся глаза. К горлу подступала предательская тошнота.

Следующий час я провел на холодном кафельном полу в ванной, не удосужившись даже включить свет. Не то, чтобы он как-то мог мне помочь. Помочь мне, возможно, могло какое-нибудь промывание желудка, но ничего лучше, чем заливать в себя выдохшуюся минералку, я не нашел.

Не думать о вчерашнем дне я пытался изо всех сил. Спасибо моему крайне паршивому состоянию, что помогало мне отвлекаться на более земные проблемы, чем вопросы моего существования, которые усердно пытались забраться в мою хмельную голову.

Когда мне полегчало хотя бы немного, что я смог передвигаться по квартире не только ползком и вдоль стеночки, пришло осознание.

Осознание того, что за случившимся должны последовать какие действия: какие-то церкви, какие-то гробы, какие-то непонятно что мычащие деды в черных рясах и слезы в надушенные платочки. Не то, чтобы я видел какой-то толк в похоронах, но так как мама крутилась в довольно-таки старомодных кругах, ценящих традиции, обойтись без них вряд ли как-то можно было. Да и становиться тем, кому еще долго будут перемывать кости за то, что не почтил память своей матери, мне уж совсем не хотелось. И так слишком много внимания с этими событиями.

Голова вдруг заболела от таких напряженных рассуждений. Хотелось пить. Вода из-под крана отдавала хлоркой, поднимающейся белой дымкой в стакане, но мой желудок против совсем не был. Выпивки дома не осталось. На полу в спальне валялась пустая бутылка из-под коньяка, в наполовину выпитой бутылке водки плавали скуренные до самого фильтра бычки. Пачки полторы точно. В горле что-то защекотало, требуя новой дозы никотинового дыма. В измятой пачке под подушкой оставалось три сигареты.

В кухонную форточку залетали потерявшиеся снежинки и таяли, попадая на раскалённый пепел на кончике сигареты. Выкурил две, пока окончательно не замерз, стоя босиком на потертом линолеуме.

Нужно было выйти в магазин. Холодильник был почти пуст, запас алкоголя оставлял желать лучшего, последняя сигарета оказалась переломана напополам. До ближайшего магазина пешком — пятнадцать минут. Подумал, может протрезвею хоть немножко по пути.

Протрезвел, как только за шиворот упал сугроб снега с первого же дерева.

Шел и думал: вот — скверик, где мама со мной гуляла, когда я был совсем маленький, вот — школа, в которую меня водила мама за ручку до третьего класса, вот — замёрзший сосед дядя Ваня, который всегда помогал нам с хозяйством после того, как папы не стало. Вот –вся моя жизнь, которой больше не было никого, с кем бы я мог поговорить, разделить холодный зимний вечер, на которого я мог бы положиться. Жизнь, в которой я перестал чувствовать себя ребенком. Вот так вот в одно мгновение.

На обратном пути я зашел к тете Наде — хорошей подруге моей матери из квартиры напротив. Открыла она не сразу, и пока я ждал, повиснув на дряхлом косяке ее двери, в голову лезли вопросы: зачем я пришел? Что я скажу ей? Смогу ли я повторить это вслух? .

— Илюша, — как только дверь открылась, ее лицо будто изменилось, в глазах встали немые слезы. Я сразу понял — она знала. Не знаю, откуда, но она, как всегда, все знала. Какой-то тяжелый камень упал с души, когда я понял, что я — не вестник этой ужасной новости.

— Здрасте, тетя Надь. — Я не знал, что говорить. Не знал, как объяснить, зачем я пришел, потому что я и сам вряд ли понимал, почему стоял сейчас перед этой низенькой женщиной в ярких домашних тапочках.

Где-то наверху на лестничной клетке послышались какие-то мелкие шаги, мимо меня пронеслись два малолетних оборванца в полной экипировке — и вправду, снег был как раз такой, из которого можно лепить снежки, по которому хорошо скользит украденная за гаражами потрепанная картонка и который так напоминал мне детство.

— Илюша, как ты? Хочешь зайти, чаю выпить? — тетя Надя обратила внимание на мои пакеты и красный нос, — Замерз, поди.

— Я совсем ненадолго, — отнекивался я, не зная, зачем пришел за это «ненадолго».

— Тебе нужна какая-то помощь, сынок? — наконец спросила она, озвучив то, что я так и не мог из себя выдавить. — Я, чем смогу, помогу.

Я только кивнул. Бесстыдно, беспомощно и вот так сразу согласился на ее помощь. Она больше ничего не спросила. Она знала меня слишком хорошо. Когда-то и я бегал по этим лестницам, чуть ли, не снося ее с ног. Она выросла рядом с моей матерью, поддерживала ее всегда, даже теперь, когда ее уже не было.

— Только, сынок, — женщина замялась, — Ты же понимаешь, что нужны деньги, — голос превратился в шепот, которым говорят то, о чем нельзя говорить. Я только спросил, сколько, — Тысяч пятьдесят, как минимум.

Сердце остановилось. Где взять такие деньги, я не знал. На мне остановился сочувствующий взгляд, на запястье легла теплая ладонь.

Домой я зашел в каком-то трансе. Сигарету зажег еще в коридоре, как только снял тяжелую куртку. Распихав колбасу, хлеб и пельмени по местам, я вскрыл холодную бутылку с коньяком, налил себе полкружки, за неимением чистых стаканов и уставился в окно, открыв поскрипывающую форточку.

При маме дома я никогда не курил. Да я вообще не курил никогда при ней. Конечно, я не сомневался, что она знала о моей привычке, но мы никогда не говорили об этом. Какое-то у нас было негласное соглашение: она не лезет в мою жизнь, я — пытаюсь изо всех сил делать вид, что я все тот же десятилетний Илюша, которого она так любила. И курение никак не вписывалось в этот образ.

Когда я вчера увидел ее в морге, такую бледную и такую безжизненную, мне повезло, что я стоял рядом с какой-то тумбочкой, на которую можно было опереться. Она, всегда такая живая, одна из тех женщин, которые никогда не сидят без дела, всегда хорошо выглядят и которые, кажется, готовы свернуть горы прямо так, в стареньком домашнем халате, лежала на стерильной простыне, сливаясь с ней своей белоснежной кожей.

Я подписывал все, что мне пихали. Подписывал не глядя, с непреодолимым желанием выбраться из этих тошнотно-зеленых стен. Да еще и эта девчонка. Сидела в коридоре, потому что наотрез отказалась оставаться в машине, подобрав под себя ноги, и что-то черкала в своем блокнотике.

Она хотела мне как-то помочь. Я видел это. То, как она коснулась меня тогда в машине. Я думал, я сойду с ума. Моя злость, переваливающая через край, пропала. Были только ее холодные, дрожащие пальцы с обкусанным розовеньким лаком и мои побелевшие от напряжения костяшки. Прокручивая этот момент снова и снова у себя в голове, я понял, что больше не смогу смотреть ей в глаза в классе. Особенно после того, что случилось позже в больнице.

Когда я ждал какого-то очередного заведующего, чтобы подписать очередную бумажку, маяча туда-сюда по пустому коридору, моей руки снова коснулись холодные пальцы.

У нее в глазах стояли слезы. Ей было страшно. Я тоже еле сдерживал ком в горле и не знал, куда деться. Не знал, правильно ли сделал, что вообще взял ее сюда. Не знал, должна ли она видеть меня в таком состоянии.

Только в тот момент нам обоим нужен был кто-то рядом. Слеза скатилась по ее розовой щеке, капнув на белую рубашку. Я вздрогнул, сжал ее ладонь в своей. Она смотрела на меня с какой-то мольбой во взгляде, я все пытался успокоиться и не совсем уж упасть в ее глазах. Мне хотелось показать ей своим примером, что нужно быть сильным, что нельзя дать ситуации и эмоциям взять верх над собой.

Я и не успел вдохнуть, чтобы произнести что-то ободряющее. Нина резко вжалась в мою грудь. Я почувствовал, как натянулся темный пиджак на моих плечах, когда она крепко обняла меня, почти повиснув на моей талии. Маленькие плечи затряслись, девушка всхлипнула, прижимаясь к моей рубашке.

Не знаю, что случилось дальше. Во мне вдруг что-то оборвалось. Я, крепко обняв ее за дрожащие плечи, зарыдал. Зарыдал истерично, во весь голос, так, как, кажется, не плакал еще никогда в жизни. Непослушные пальцы зарылись в темных волосах, прижимая голову Нины к уже намокшей от ее слез рубашке. Ее волосы уже тоже были мокрыми от льющихся по моим щекам горьких слез. Мы просто стояли посередине коридора и, обнимая друг друга до хруста в костях, разрывали тишину истошными рыданиями наполненными болью и страхом.

Со стороны мы, наверное, выглядели как папа и дочь, которые потеряли кого-то очень близкого. Вот только родственниками мы не были. Все было намного сложнее, и я не знал, как буду это распутывать.

После этого ком в горле пропал. Я больше не плакал. Не проронил ни слезинки. Глаза больше не щипало каждый раз, когда я думал о матери. Стоя там, в больничном коридоре, прижимая к себе Нину из одиннадцатого «А» и истошно рыдая вместе с ней, я принял все, что случилось.

***

Вечером мне все-таки пришлось сделать то, что я с самого начала понимал, что сделать мне придется, но принимать отказывался.

— Я согласен, — сразу выпалил я, как только сняли трубку, боясь, что все-таки передумаю.

Валя удивленно замолчал на несколько мгновений.

— Что-то случилось? — поинтересовался он, почувствовав что-то неладное. Я не хотел говорить ему о произошедшем, только сказал, что деньги нужны срочно, авансом.

Не знаю, как, но Валя согласился, сказал, что за деньгами приехать могу хоть в тот же самый вечер, что я и сделал. Работу, сказал, даст на следующей неделе, как только его ребята закончат собирать досье.

В десять двадцать я стоял перед дверью тети Нади и упорно жал на звонок. Она открыла в халате поверх длинной ночной сорочки, напяливая на сонные глаза тонкие очки. Я ничего не сказал, никак не объяснил свой поздний визит, только протянул ей пухлый конверт и, развернувшись, в три шага преодолел лестничную площадку и зашел домой.

Глава 8, в которой совершаются непоправимые ошибки

Пуговицы на манжетах черной рубашки, казалось, стали слишком большими, чтобы поместиться в петли, пальцы, ранее никогда не доставляющие мне проблем, совсем не слушались, утратив всю мелкую моторику. Голова болела после вчерашних неудачных попыток залить свой организм алкоголем до беспамятства и полного отупения.

Тетя Надя решила все проблемы, не забывая приносить мне чеки, чтобы я ни в коем случае не подумал, что она хочет меня обмануть и долго извинялась, что никакого чека в церкви ей не дали. Сделано было все, даже все знакомые моей мамы из ее старенькой телефонной книжечки были обзвонены — вчера до поздней ночи я слышал, как у тети Нади разрывался громкими трелями телефон. Мне оставалось только явиться, чтобы не сказали, что я уж совсем плохой сын. Хотя, наверняка, и так скажут.

Честно, мне было абсолютно все равно. Пусть скажут. Пусть обсуждают всю эту историю, пока не останутся одни обглоданные кости. Как я буду входить ближайший месяц в подъезд под взглядом сожалеющих старушечьих глаз, я не знал. Когда я был маленьким, мама всегда говорила, что никто не в праве осуждать меня или в чем-то обвинять. Жаль только, что не все окружающие об этом знали.

Над головой снова висели оловянные тучи, вот-вот готовые разверзнуться очередным снегопадом. Катафалк опаздывал. Перед подъездом утоптанный снег превратится в лед. Собравшиеся мерзнущие люди жались к друг другу чтобы хоть как-то согреться. Меня еле грела рюмка коньяка, которую я успел опрокинуть перед выходом вместо завтрака. В глазах мельтешили красные гвоздики, заплаканные лица и дубовый гроб, который так не вписывался своими почти черными лакированными боками в фон белоснежного снега. На секунду мне даже показалось, что у мамы покраснел кончик носа. Только потом я вспомнил, что, вероятно, холода она уже не чувствует. Как и тяжести цветов в ее ногах.

Немного поодаль стояли несколько женщин, в которых я узнал маминых коллег из школы, они стояли, как-то постыдно прячась за статную фигуру директора. Рядом с ними стояло и несколько учеников, явно приведенных сюда насильно родителями. Стояла, укутавшись в теплый пушистый шарф и Нина, прижимаясь к какой-то высокой худощавой женщине, которая видимо, была ее мамой.

Временами я ничего не видел и не слышал. Как-то уходил в себя, все расплывалось, всхлипы и шмыганья сливались в какой-то белый шум. Ни о чем конкретном я не думал, в голове появлялись иногда какие-то мысли, но не задерживались очень надолго, улетая через противоположное ухо обратно на мороз. Мой транс прерывали только какие-то подбадривания и вялые похлопывания по плечу. «Ты держись», — голоса я уже не распознавал, просто кивал, делая лицо кирпичом.

Периодически какой-то особо настырный взгляд вырывал меня из моих больных мыслей. Вот только каждый раз, как я поднимал голову, взгляд этот терялся где-то в толпе, растворяясь во всеобщих соленых слезах. Священник что-то заунывно то ли пел, то ли читал из маленькой замусоленной книжечки. Еще несколько бабулек из церкви все причитали вслед за толстяком в рясе, казалось, чуть не плача. Снова отвлек настырный взгляд. И снова исчез, как только я повернулся.

Я начал сам себя ругать за то, что вместо того, чтобы на похоронах собственной матери скорбеть и плакать в унисон со всеми, я пытаюсь, как тринадцатилетний малец, поймать непонятно кому принадлежащий взгляд. Увы, сделать я этим ничего не мог. Слезы из глаз не лились, будто плакать было уже нечем, да и не хотелось. Просто чувствовалась какая-то горечь, непонятно, то ли от коньяка, то ли — от событий.

К гробу снова кто-то подошел. Не по погоде тоненькое пальтишко, растрепанные темные волосы, дрожащие замерзшие пальцы. Лицо было знакомым. Знакомым когда-то давно. Как будто в другой жизни. Катя. Это была Катя. С раскрасневшимися щеками и носом, в каком-то старушечьем платке, явно из закромов тети Нади, она крестилась, что-то неслышно шепча.

Катя. Как давно я не произносил этого имени, пусть даже и про себя. Я думал, уже никогда тебя не увижу. Катюха. Сколько я тебя не видел? Пять лет? Больше? Сколько воды с тех пор утекло.

Катя была для меня той девушкой, которая, наверное, была у каждого подростка. Первая серьезная, но в то же время, несерьезная любовь. Вроде, и целовались и обнимались и в любви клялись, но кровать разделить не пришлось. С Катей мы выросли на одной лестничной площадке. Из начальной школы мамы забирали на по очереди: один день — моя мама, другой — тетя Надя. В одном классе мы учились класса до седьмого, потом Катю перевели родители в какую-то другую, якобы, более приличную, школу. Вот тогда-то я и понял, что Катя, которую я всегда брал в свою команду в Казаках-Разбойниках, потому что она бегает быстрее всех девчонок во дворе, теперь превратилась в Катю, которая будит во мне какие-то странные, неизвестные мне чувства.

Так мы и начали встречаться. Я просто наивно предложил, она — просто наивно согласилась. Вместе мы были до тех пор, пока Катя не уехала в столицу, чтобы поступать там в старшую школу. Поселили ее у какой-то ее тетки, сначала мы еще хоть как-то поддерживали связь, клались друг другу в трубку, что обязательно, как только станем совершеннолетними, поженимся и никто не помешает быть нам вместе. Общение это довольно-таки быстро сошли на «нет», у каждого нашлись более серьезные проблемы, чем подростковая любовь.

И хоть девушка, дрожащая у маминого гроба, больше не собирала волосы в две косички и не воровала косметику у мамы, сомнений не было — это была она. Это была моя Катя, которую я так клялся никогда не забывать и на которой собирался жениться.

Она подняла глаза. Я почувствовал тот самый, так отвлекавший меня, взгляд.

— Привет, — одними губами произнесла она. Изо рта вырвалось облачко пара.

— Привет, — не уверен, смог ли я достаточно разлепить замерзшие губы, чтобы ей ответить. Катя развернулась и снова утонула в темной толпе.

Гроб больно впивался в левое плечо. Я и еще несколько мужиков из нашего подъезда тащили через весь двор тяжеленную коробку с моей мамой. Сзади хрустела снегом остальная процессия, слышались тихие всхлипы, кто-то перебрасывался короткими фразами в полголоса. Старенький переделанный в катафалк мерседес терпеливо ждал у въезда во двор. Мы загрузили гроб в открытый багажник, я пошел обратно к своей машине. У подъезда все еще оставались некоторые люди, договариваясь, с кем поедут на кладбище или прощаясь со знакомыми и растягиваясь обратно по своим теплым квартиркам в соседних домах.

Недалеко от моей машины стоял Тарас Андреевич, разговаривая с несколькими, предположительно, родителями.

— Ты как, Илья? — окрикнул он меня, когда я проходил рядом.

— Нормально, — буркнул я, стараясь побыстрее от него отделаться, но как только начал выуживать из глубокого кармана пальто ключи от машины, сзади послышались настойчивые шаги. Тяжелая рука по-дружески легла мне на плечо.

— Илья, мне очень жаль, — тихо начал директор, — Но, мой тебе совет — приходи в понедельник. Дети без учителя остались, кто-то — без классного руководителя. Всем нам сложно. Мы все Оксану Владимировну любили. Да и лучший способ забыться — в работе. Приходи.

Я ничего не ответил, кивнул как-то невнятно, то ли соглашаясь, то ли нет и поспешил сесть за руль. Снег на тяжелых ботинках растаял, просочившись внутрь. Я, знатно матернувшись в никуда, выехал из двора, следуя за пошарпанным катафалком.

***

В дверь позвонили. За порогом стояла Катя. Я молча открыл дверь и впустил ее внутрь. Без единого слова. Так, словно она каждый день приходит ко мне в гости.

— Ты где платок такой модный взяла? — я прислонился к пошарпанному дверному косяку между коридорчиком и залом, скрестил руки на груди. Я понятия не имел, как вести себя с ней. Кажется, это было взаимно, потому что она застеснялась и начала стягивать пуховый платок с головы непослушными пальцами.

— У мамы взяла. Тебе не нравится? — голос у нее словно сделался мягче с тех пор, как я последний раз его слышал.

Я молчал. Нравился ли мне платок? На ней, замёрзшей, с мокрыми от снега ресницами и заспанными глазами, на ней, такой милой и красивой, ничего не могло некрасиво смотреться. Нравился ли мне этот чертов поеденный молью платок? Не знаю.

В следующий момент я уже целовал ее холодные искусанные губы. Не знаю, кто кого начал целовать, кажется, мы встретились где-то в середине тесного коридора. Целовались мы жадно, нехотя периодически отрываясь, чтобы набрать воздуха. Я чувствовал ее ледяные руки сквозь тонкую ткань своей мятой рубашки, ее холодный нос периодически касался моей щеки. Я прижимал ее к себе так сильно, что боялся сломать это хрупкое тельце под черненьким пальтишком. Она жадно впивалась в мои уставшие плечи коротенькими ноготками.

Катя. Такая моя и, одновременно, такая чужая. Мы еще никогда так не целовались. Тогда, в пятнадцать лет, не было в этих никакой похоти и несдерживаемого желания. Не было скручивающегося узла внизу живота. Кажется, поцеловав ее, я надеялся вернуться в те свои пятнадцать лет, где моя самая главная проблема — плохие оценки в школе, и где я аккуратно целую свою Катю, чтобы мама не услышала с кухни. А теперь было по-другому.

Я стянул с ее плеч тяжелое пальто, на секунду выпустил ее из объятий, дав ей снять высокие сапоги. Потом она снова была прижата к моей груди, я медленно вел ее в гостиную, не выпуская ее губ. Мы чуть не опрокинули открытую бутылку пятизвездочного коньяка, которую я оставил на ковре возле дивана, когда пошел открывать ей дверь.

— Ты пил, — заключила она, когда мы медленно опустились на диван. Я еле-заметно кивнул. Отпираться было нечего, скорее всего она почувствовала это как только коснулась моих губ. Я не знал, что пьянило меня больше — выпитый алкоголь или такие родные губы Кати. Мои руки жадно обнимали ее, держа за талию, обтянутую черным строгим платьем. Я чувствовал ее руки на моей спине, через тонкую ткань моей выстиранной рубашки, как они впивалась в мою уставшую спину своими пальчиками. Ее язык осторожно изучал мой, мы будто по-новому знакомились друг с другом. Хотели узнать каково это, быть взрослыми. Хотели узнать, как это, обладать телом кого-то, кого ты так давно любил всем своим сердцем и даже не мог помыслить ничего пошлого.

Я гладил ее аккуратные ноги, немного заходя пальцами под край платья, гладил ее внутреннюю сторону бедра большим пальцем. Она томно выдохнула мне в губы. Тогда, столько лет назад, мне даже и в голову не приходило, что я могу делать с ней все это. Я не мог даже и представить, что могу заставить ее так часто дышать одним прикосновением. Другая рука потянулась к молнии на ее платье. Катя резко остановилась и отпрянула.

— Ты уверен, что хочешь этого? — она внимательно посмотрела в мои помутненные глаза. Я непонимающе кивнул. — В смысле, твоя мама…

— Пошло оно все… — я снова приблизился к ней — Я всегда хотел узнать, какого это — быть с тобой по-настоящему, — шептал я ей прямо в губы.

Она снова начала целовать меня и потянулась к верхней пуговице на моей рубашке. Я медленно начал тянуть вниз бегунок змейки. Я, насколько мог аккуратно коснулся ее разгоряченной спины. Мне не хотелось пугать ее, не хотелось схватить ее слишком грубо, хотя это и было то, чего требовало мое вот-вот готовое разорваться желание. Ее маленькие ладошки нежно коснулись моей груди, будто изучая ее.

Тогда, когда нам было по пятнадцать лет, мы не позволяли себе ничего из ряда вот выходящего. Я чувствовал какую-то ответственность — Катя была дочкой маминой подруги, и только потом моей девушкой. Я мог осторожно положить руку ей на колено, медленно и нежно целовать, проводя по ее разгоряченным щекам и держать ее за руку, закинув ее портфель себе на плечо по пути домой. Мог купить ей мороженое, когда мама давала немного денег перед выходом из дома. Мог пригласить ее к нам домой, где мы сидели на кухне и пили чай, вырывая моменты, когда мама стояла спиной, чтобы погладить друг друга под столом или на секунду схватить ее руку.

Моя рука скользнула под ее платье, поднимая его выше и жадно сминая ее бедро. Я потянул ее к себе, еще сильнее задирая ей платье и сажая ее себе на колени. Она, кажется, почувствовала оголенным бедром, как сильно я хотел ее. Она наконец-то полностью расстегнула мою рубашку и попыталась стянуть ее с меня. Мне пришлось немного привстать, чтобы дать ей раздеть меня.

Ее руки были на всем моем торсе. Ее длинные волосы разметались по моим плечам и груди. Я не мог больше. Посильнее прижав ее к себе, я встал и понес ее к себе в комнату. Она крепко обхватила мои бедра ногами и жадно целовала мою шею.

Я, возможно, не очень аккуратно, положил ее на кровать, нависнув над ней на локтях. На пол полетело ее платье. За ним — колготки. Я задержался, чтобы насладиться тем, какая она красивая. Какая она стала. Катя притянула меня к себе, схватившись за мой ремень. Мои губы начали покрывать ее шею и плечи горячими поцелуями. Она хватала дрожащими пальцами простынь и выгибалась мне навстречу. Ее руки как-то оказались снова на моем ремне, я услышал, как звякнула пряжка, расстегнувшись. Потом были ее руки на моей коже, когда она судорожно расстегивала пуговицу и молнию на моих брюках.

Я взял ее. Жадно, кажется, немного грубо. В какой-то момент я больше не смог смотреть ей в лицо. Такая милая, красивая Катя не заслуживала такого секса. Она заслуживала нежных прикосновений при свечах, медленных движений и тихих стонов, а не пьяного меня с непомерным голодом. Но остановиться я уже не мог. Я брал ее жестко, сзади, чтобы не видеть ее лица. Хватал ее за горло, чувствуя под пальцами ее рваные стоны, тянул за волосы, резко врезаясь своими бедрами в ее. Я имел ее, как шлюху, которая, получив бы свою пачку купюр, собрала свои вещи и ушла бы. Я не смогу больше смотреть ей в глаза.

Я понял, что совершил ужасную ошибку.

Глава 9, в которой разумом правит никотин

Понедельник подкрался незаметно. Будильник вытащил меня из глубокого сна после вчерашнего позднего заседания с бутылкой чего-то, от чего сегодня больно пульсировала голова. Перебираясь через бардак в ванную и чуть не угробив мизинчик правой ноги о дверной проем, я пытался проснуться. Не особо помогла и ледяная вода, которую я плескал и плескал себе на лицо. Помочь мне могла только еще пара-тройка часов сна.

Медленно и аккуратно побрившись затупившейся бритвой, которую, конечно же, никто не сменил, я пошел в кухню сварить себе немного кофе. Турка все никак не хотела сотрудничать в такой ранний час, так что, придерживая рукой ватный диск, смоченный в спирте, под кадыком, где я прилично порезался пока брился, я чуть не разлил кипящий кофе на свои голые ноги. Когда я все-таки оказался за столом с кружкой почти до краев наполненной живительным напитком, в голову ворвались рваные воспоминания из выходных.

Вот я несу мамин гроб, вот — смотрю, как какой-то мужик лопатой сталкивает землю в яму, вот — Катя, ее вещи на полу, она у меня в постели. Лучше бы я об этом не вспоминал.

— Я всегда думала, какого это, — шепчет она спокойным голосом, когда наконец-то откидывается на подушку рядом со мной.

— Прости, — я чувствую себя ужасно виноватым, потому что понимаю, что это — не совсем то, чего она ожидала. — Не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке. — На секунду она затихает, потом как-то нервно ерзает на хрустящих простынях. — Мне пора идти. — Я остаюсь без слов, потому что не знаю, что и сказать. Кажется, одобрение ей и не нужно, потому что она встает и начинает собирать свои вещи по полу. Она пытается оправдываться, но говорит очень тихо, так, что мне слышно только тихое бормотание. Все равно, мне ее оправдания не нужны. Просто нужно признать — я, как последний ублюдок, воспользовался ситуацией.

Жаль ли мне, что это все-таки произошло? Жаль. Повторил бы ли я это снова? Скорее да, чем нет. Но одно я знал точно — смотреть Кате в глаза, как прежде, я уж точно не смогу.

Внизу машина завелась с третьей попытки. Я, кутаясь в толстую куртку, все пытался сдержать неконтролируемый порыв курить. В последние дни я курил уж слишком много: по поводу и без, и дома, и на улице, зажигая сигарету еще в подъезде, потому что терпеть уже не мог. Если так и буду продолжать — большая часть моей учительской зарплаты будет уходить на дурные привычки.

По дороге мне чуть не снес правое зеркало какой-то мудак на «мерседесе». Я ему прилично так посигналил и поматерился вдогонку, но на душе легче не стало. Пока доехал до школы, хотелось рвать и метать. Решил — завтра поеду на троллейбусе, чтобы не нервничать.

Первым уроком стояла пара у одиннадцатого «А». В классе было не особо густо. Я начал доставать задачники из глубокого маминого шкафа, где все книги, как в библиотеке, были отмечены номерком на корешке и стояли в алфавитном порядке. Было как-то странно рыться в маминых вещах. Кажется, они даже пахли мамиными духами. Неудивительно, учитывая сколько времени она здесь проводила. В верхнем ящике стола в подсобке нашел почти закончившуюся помаду, россыпь черных потертых шпилек для волос и запасную пару капроновых колготок в целлофановом пакете. Кажется, школа напоминала о маме еще сильнее, чем квартира, в которой я продолжал жить.

В коридоре прямо над дверью заверещал звонок. В классе послышалось шевеление, все растекались по своим местам, надеясь еще немного доспать на холодных партах. Я в который оттянул ворот удушающей меня темной рубашки и вышел в класс.

Гомон никак не утих, кажется никто даже и не заметил, что в классе кто-то появился. Мне в грудь прилетел скомканный тетрадный лист в клетку, явно предназначавшийся не мне.

— Ой, простите, — тихо пробормотала светленькая девушка с третьей парты. Тогда-то все ко мне и обернулись.

— Давайте, одиннадцатый «А», собирайте свои игрушки, — я отправил комок бумаги в мусорку в углу класса, — и будет разбирать ваши полеты. Пол класса написали контрольную просто отвратно.

Церемониться я не собирался. Как написали, так и написали. Оценивал честно, строго и замечания писал по делу. Утренняя злость все еще бурлила где-то внутри, так что я вызвал первого попавшегося двухметрового лоботряса к доске решать задания из контрольной. Пока он что-то царапал дешевым скрипучим мелом за моей спиной, я как можно аккуратнее заполнил журнал, чтобы в моих каракулях было хоть что-то понятно. Разбор к.р. и решение доп. зад. Хорошая тема урока. Я уже почти закончил ставить пропуски, когда в дверь ввалились двое.

— Илья Сергеич, извините пожалуйста, — запыхавшись, начал один. Я встал, облокотился на стол, сложив руки на груди и приготовился слушать. Сейчас кто-то получит по заслугам.

— Очень не хотели опаздывать, — подержал его второй, захватывая полной грудью воздух. Он обоих за километр разило сигаретами. Я даже почувствовал какой-то укол зависти. Курить хотелось ужасно.

— Мы так торопились, Илья Сергеич, чуть бабу Любу не сбили. — Оба начали наперебой оправдываться. Оправданий было много. Когда один из них выпалил, что их задержали на предыдущем уроке и по классу прокатилась волна смешков, я остановил представление.

— Костенко, у тебя во сколько в понедельник уроки начинаются? — спросил я у того парня, что совсем запутался в показаниях. Он замолчал и уставился на меня испуганным взглядом, кажется, осознав, что только что сказал, — Сигареты мне на стол и за последнюю парту писать объяснительные. Там и расскажете, на каком вас уроке задержали.

— Какие сигареты? — тупо переспросил друг Костенко, которого я еще не успел запомнить, как звали.

— Те, которые вы на прошлом уроке курили. — бросил я и продолжил урок.

Мне на стол легли две потрепанные пачки сигарет. В нос ударил мягкий запах табака. Я, собрав всю волю в кулак, пытался сдержать неконтролируемое желание закурить прямо здесь, при всем классе.

Пока за последними партами шла упорная коллективная работа по написанию объяснительных, я начал разбирать задания из прошедшей контрольной работы, чтобы отвлечься. Вот только отвлекаться мне предстояло недолго.

Дверь снова со скрипом открылась. На часах было полдевятого. Я даже, не осознав, что делаю, привстал, уперся руками в стол и рыкнул:

— Неужели вовремя нельзя прийти?! Объяснительную мне на стол! — только когда мой взгляд упал на дверной проем я увидел, кто вошел.

Медленно закрывая за собой дверь дрожащими руками и шмыгая раскрасневшимся на морозе носом, на пороге стояла растрепанная Нина, потупив взгляд.

— Простите, Илья Сергеевич. — Почти прошептала она, проходя мимо моего стола к своему месту.

Я не хотел на нее срываться. Это все эти придурки которые опоздали до нее и разозлили меня своими сигаретами.

— Котова к доске и решаем следующую задачу. И чтобы тихо, — я, сдавшись под напором своего желания, направился в подсобку, хлопнув дверью. Конечно же, в классе поднялся галдеж. Мне было все равно. Я уже зажигал сигарету, упершись бедром в обшарпанный подоконник.

Вдох. Выдох. Гладкая бумага под пальцами, красный уголек на конце, сизоватый дымок, уплывающий через форточку в морозное утро. Как же хорошо. Я даже закрыл глаза, чтобы лучше прочувствовать, как дым наполняет мои легкие. Вдох. Выдох. В классе что-то с грохотом падает. Я слышу это через какую-то плотную пелену. Мне все равно. Так же мне сейчас хорошо.

В дверь подсобки начали стучать упрямые кулаки.

— Илья Сергеевич, Илья Сергеевич, Котова в обморок упала.

Вот тут мой временный идеальный мир и был разрушен. Я быстро затушил недокуренную сигарету о какой-то горшок с увядшим цветком и рванул дверь возвращаясь в класс.

У доски на полу лежала сине-зеленая Алина Котова, а над ней столпился весь одиннадцатый «А».

— Медсестру позовите, — рявкнул я и подбежал к поникшей девушке, пытаясь привести ее в чувство легкими шлепками по щекам. Кто-то из толпы ринулся за медсестрой. Губы Котовой медленно начали снова окрашиваться в розоватый цвет. Ресницы затрепетали. — Воды и сладкого чего-то дайте, — скомандовал я. Через мгновение мне через плечо передали бутылку воды и маленькую шоколадку. Пока девушка, облокотившись о холодную стену, медленно жевала предложенный ей батончик, вернулся кто-то из учеников с медсестрой.

Так я и познакомился с Верой Павловной. Она уверенно перешагнула порог моего класса, решительно пройдя через толпу и опустилась на колени перед девушкой.

— Кажется, я здесь уже не понадоблюсь, — мягким голосом заключила она, убедившись в том, что девушка практически пришла в себя. — Кто твой спаситель? — смеясь поинтересовалась она, Котова только посмотрела на меня благодарным взглядом.

Там мы и познакомились. Оба, стоя в меловой пыли над Котовой, меньше чем в метре друг от друга,

— Илья. — Представился я, но потом, вспомнив, что мы в школе, добавил, — Сергеевич. — Губы девушки растянулись в улыбке.

— Вера. Павловна. — Мы на секунду замерли, смотря друг другу в глаза, но я понимал, что давать поводы для сплетен с первого дня не стоит, так что отвел взгляд первым. — Идем, звезда. — сказала она Котовой, — Давление тебе померяю, полежишь у меня немножко. Если тебя, конечно, Илья Сергеевич отпустит. — Мне показалось, она кинула на меня заигрывающий взгляд. Я только кивнул и встал с колен, отряхивая брюки.

Девушки медленно вышли из класса, я скомандовал всем расходиться по своим местам.

— Представление закончилось. Кто пойдет к доске сменить Котову? — поинтересовался я, садясь за стол. Конечно же, две пачки сигарет с моего стола пропали. Я решил сделать вид, что не заметил пропажи.

Пара прошла тихо. На второй урок вернулась Котова, я вызвал еще пару человек к доске, мы заканчивали решать последнюю задачу, когда звонок заставил всех подскочить.

— Объяснительные мне оставить не забудьте, — напомнил я, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги под столом.

Про объяснительные, которые я закинул в ящик стола, я, конечно, забыл. Написал контрольную с девятым «Б», потом еще одну с восьмым «А». Пообедал в школе отвратной склизкой кашей с котлетой под гул пятидесяти первоклашек. Я уже возвращался проверять контрольные девятого класса, когда за пятьдесят метров до моего кабинета меня поймал Тарас Андреевич.

— Илья! — окликнул он меня, завернув за угол.

— Тарас Андреич, — я постарался выдавить приятную улыбку, но кажется, смог только скривиться. Работы у меня было столько, что точить лясы с директором мне точно не хотелось.

— Давай-ка мы с тобой поговорим, Илья, — предложил он мне, заводя меня за локоть в кабинет математики. Я развернул один из стульев с первой парты, и мы сели по разные стороны стола. — Слышал, тут из-за тебя старшеклассницы в обмороки падают, — усмехнулся он, я только пожал плечами, — Как ты? — вдруг сменил он тему. Мое самочувствие было последней темой на которую мне хотелось говорить.

— Держусь. — Сухо ответил я.

— Я тут подумал, Илья, а оставайся-ка ты на подольше. На постоянку. Нам учителей не хватает. Ты, вроде как, с детьми ладишь. Классное руководство тебе дадим. Зарплату обещаю достойную.

Конечно, я попрекался сначала, что не знаю, мое ли это, что у меня нет опыта, но где-то в глубине души я с самого начала знал — соглашусь. Приличная работа мне нужна была, деньги бы абсолютно не помешали, да и чувствовал я себя как-то странно хорошо здесь. Даже когда ученицы падали в обморок и нужно было проверять кипы контрольных работ в выходные.

Договорились мы на довольно-таки хорошем для начинающего учителя окладе, вот только с несколькими условиями — я беру на себя классное руководство одиннадцатого «А» и, как один из самых молодых учителей, должен буду участвовать в социальной жизни школы. В свободное время, заверил меня директор, я смогу использовать свой кабинет для дополнительных занятий, на что он закроет глаза. Мне все устраивало. Я согласился, вызвав у директора уж слишком широкую какую-то улыбку.

— Очень будем рады видеть тебя в своих рядах, — мы пожали руки, его морщинистая полная ладонь крепко сжала мою, — Разбавишь наш стареющий коллектив. На завтра попрошу Олечку подготовить все документы. Завтра сможешь зайти на любой перемене, чтобы все подписать. — Мужчина поднялся со стула и уже направлялся к двери, когда резко развернулся, что-то вспомнив. — И, Илья, у нас тут в пятницу день профессиональной ориентации намечается. Нужно что-то для классного часа организовать. Придумай: тесты какие-нибудь детям дай или, если знакомые где есть, на предприятие их какое поведи. Бюджет, к сожалению, мизерный.

Так он и вышел за дверь, оставив висеть в кабинете мое молчаливое согласие.

Я сел проверять работы. Красная ручка кончилась немного раньше, чем ожидалось. Я, пошарив по столу и не найдя ничего подходящего, чем черкать в исписанных листах, начал копаться в ящиках. Тут-то и попали мне на глаза объяснительные из одиннадцатого «А».

-Ну что, раз теперь вы — мой класс, можно и почитать, чего вы там понаписали, — сказал я в пустоту кабинета и достал несколько листов в клеточку.

Первые два меня абсолютно не заинтересовали. Простите. Не повторится. Очень жаль. Спешили. Снимали кошку с дерева. Третий листок был исписан мелким аккуратным почерком. На двойном тетрадном листе оставалось только пол задней страницы.

«Простите. У меня нет никакого оправдания. Я просто проспала.

Вчера учила допоздна конспекты для контрольной по биологии. Потом, как только легла спать, пришел папа. Он последнее время часто приходит среди ночи. Мама от этого очень сильно психует, плачет, закрывшись в ванной и срывается потом с утра на мне. В такие дни я не хочу просыпаться. В гостиной обычно спит, сняв галстук, папа. Мама громко шумит на кухне кастрюлями, будто специально чтобы его разбудить, потому что для бутербродов никакие кастрюли не нужны. Обычно за молчаливым завтраком она заявляет, что разочарована во мне, что я — вся в своего папу, что никакого экономического мне с такими оценками не видать. Но у меня хорошие оценки. В прошлом полугодии, правда, биология хромала. Так что, исправляю в этом. Еще, теперь нужно будет исправить ту двойку по математике.

Наверное, это не мое дело, но я видела, что ее нет в журнале. Вы же ее поставите, правда? Я это заслужила. Нужно было готовиться, а я, с тех пор, как Оксана Владимировна отменила месяц назад наши дополнительные, которые у нас всегда были три раза в неделю, начиная с пятого класса, мне вообще никак не запихать в голову все эти формулы.

Мне не хватает ее. Особенно, как мы занимались у нее на кухне. Она поила меня крепким черным чаем с домашним пирогом. Я его в один момент даже так нахваливала дома, что моей маме пришлось попросить рецепт. У нее никогда не получалось так вкусно, как у Оксаны Владимировны. А еще однажды на мой день рождения подарила мне музыкальную шкатулку. Мама сказала, что она, наверняка, дорогая и что нужно ее вернуть, но Оксана Владимировна и слышать ничего не хотела.

Простите. Простите, что поднимаю эту тему. Вам, конечно, в тысячу раз труднее пережить ее потерю, чем мне.»

В сердце где-то больно екнуло. В голове появились какие-то расплывчатые воспоминания из школьных времен, когда я готовился к выпускным экзаменам, а на кухне мама, склонившись с маленькой девочкой над ее тетрадкой, тихо объясняла ей решение уравнений, ласково называя ее Ниночкой.

Зря я тогда взял Нину с собой. Нужно было оставить ее добираться самой до дома. Не знаю, какой черт меня дернул взять ее с собой. Наверное, мне было страшно оставаться самому.

Где-то внизу живота завязался тугой узел, когда я вспомнил ощущение ее тонкой кожи под своими губами.

Глава 10, в которой Илья выходит на слежку

Сегодня, когда я спустился с утра на улицу, в машине на переднем сидении меня ждал конверт. Конверт, в котором обычно держишь скучные документы, которые не нужны никому, кроме тебя и ещё какой-то инстанции, где, конечно, нужно будет отстоять приличную очередь, чтобы тебе сказали, что не хватает какой-то глупой бумажки. Вот только конверт был не мой. Я не задавался вопросом, как он там появился — они всегда находили методы. Я знал, что в нем, как только его увидел. Человек, за которым мне придется в наглую следить, в жизнь которого мне придётся влезть, что бы мне этого не стоило, и принести доказательства чего-то грязного и непотребного. Нужно сказать, не самая грязная работенка в моем портфолио.

Где-то в глубине души мне пришлось признать, что я соскучился по таким вечерам: стаканчик коньяка из старых папиных запасов, ноутбук на коленях, я — в удобном кресле в зале засиживаюсь допоздна, просматривая статьи и ссылки на какого-то человека. Это была моя самая любимая «работа» из всех. Мне нравилось узнавать людей, когда они даже не подозревали о моем существовании. Нравилось, когда приходилось греться темными вечерами чаем из термоса, чтобы окончательно не закоченеть в своем «Опеле» под каким-то обшарпанным подъездом на окраине города.

За все то время, что я работал на Валика, мне даже как-то полюбились черные теплые батники с большими капюшонами, которые были неотъемлемой частью слежки. И да, я скучал. Хотя и понимал, что все это неправильно.

Руки сами потянулись к ледяному конверту. Бумага с хрустом разорвалась, я достал из него маленькую стопку бумаг. Все в лучших традициях Валика — аккуратные листы, приложенные фотографии, какие-то отсканированные документы. С фотографии на первой странице на меня смотрел мужчина средних лет, немного полноватый, с хорошо наметившимся вторым подбородком, поддерживаемым тугим узлом широкого галстука.

Фотография была не совсем документная — как-будто для какого-то журнала или для раздела «Совет директоров» на сайте какой-то большой компании. Небольшие глаза смотрели прямо, немного прищурены, один уголок рта подернут еле-заметной ухмылкой.

Имя справа от фотографии — Васильев Алексей Николаевич. Васильев — прямо как Васильева у меня в классе — подумалось мне. Я хмыкнул. Глаза побежали немного вниз по ровным строчкам. Семейное положение — женат. Жена — Васильева Ольга Викторовна. Дети — Васильева Нина Александровна.

Мое сердце поднялось к самому горлу, принеся с собой какую-то тошнотворную горечь.

***

Школа медленно утопала в криках детей, ожидающих приближающиеся каникулы. Первые два урока у меня были с пятыми классами, которые я решил не сильно напрягать в последнюю учебную неделю и дал решать какие-то уравнения на повторение пройденного, вызвав к доске того, кто точно знал, что справится с заданием. Пока низенькая отличница из пятого «Б» пыталась дотянуться хотя бы до середины доски, чтобы поместить на ней весь пример, я лениво заполнял исписанный журнал, думая о человеке, за которым мне предстоит следить следующие несколько недель, а может быть, и месяцев. Интересно, какой он, отец Нины? Из быстрого просмотра досье, я узнал, что слежку закала его жена, Ольга. Та подозревала своего муженька в изменах, потому что тот постоянно пропадал на «работе» и зачастил последнее время с командировками. По брачному договору, при измене она должна была получить около восьмидесяти процентов всего семейного капитала, и все имущество, принадлежащее ее супругу. И конечно же, полную опеку над единственным ребенком, который в этот момент где-то на первом этаже грыз очередные гранитные законы физики.

Интересно, знает ли Нина о происходящем? По ней и не скажешь, что у нее дома какие-то проблемы. Обычный ребенок из семьи с достатком более среднего. Домик на окраине города, папаша с каким-то своим бизнесом, о котором никто ничего не знает, и мама, которая, по-видимости, не трудоустроена и наслаждается плодами работы своего мужа, не задавая лишних вопросов. А теперь, вот, хочет забрать почти все вместе нажитое и дочку, и жить дальше припеваючи в большом доме на мешке денег.

Под противное поскрипывание мела о доску я глубоко ушел в размышления о последующем плане действий. Решив воспользоваться пятничным классным часом для того, чтобы узнать, что делает папа Нины поподробнее, я решил объявить детям, что те должны пригласить в школу своих родителей, чтобы те рассказали про свою работу с целью просвещения темных детских умов.

Когда я объявил об этой идее на четвертом уроке, по классу прошелся недовольный гул.

— Илья Сергеевич, ну как мы родителей пригласим, они же работают? — послышалось откуда-то с задних парт.

— Еще и в день вечеринки… Ну Илья Сергеевич.

— А вы им про работы полугодовые говорить будете?

То, что казалось мне хорошей затеей, детям показалось сравни родительскому собранию.

— Единственная цель этого классного часа — это показать вам, какие бывают профессии, чтобы помочь вам с их выбором в ближайшем будущем. — Я приподнялся за столом, опершись на поцарапанное стекло, под которым было похоронено расписание. — Не чтобы рассказывать вашим родителям о ваших оценках и не для того, чтобы вам испортить вечеринку. От каждого родителя, кто не сможет прийти, прошу принести записку. Все свободны, — моим словам вторил длинный звонок на большую перемену.

Мой урчащий живот, оставшийся сегодня без приличного человеческого завтрака, потянул меня в столовую. Взяв себе с раздачи какую-то не очень приятно выглядящую запеканку, я схватил первый же попавшийся прибор — им оказалась столовая ложка, и побрел к самому заднему столу, сев лицом к разрисованной стене. Запеканка была очень даже ничего по меркам школьного буфета, вот только стол впивался какой-то перекладиной мне прямо в колени.

— Можно к вам подсесть? — за спиной послышался чей-то голос, вырвав меня из созерцания того места, где кто-то отколупал кусок синей краски со стены. Это была Вера Павловна.

— Садитесь, — одними губами сказал я. Девушка села напротив меня, выложив на стол стаканчик йогурта и большое яблоко.

— Не люблю кушать там, где работаю, — начала она, — всегда прихожу сюда с едой. Вот, еще и поговорить бывает с кем. А то сижу там в четырех стенах. Как у вас последняя неделя перед каникулами проходит? — она зашуршала фольгой, снимая с йогурта крышечку.

— Потихонечку. Вот готовимся к классному часу в пятницу. — Я не знал, что такого ей рассказать.

— А мне полугодовых ведомостей по состоянию здоровья столько нужно заполнить, что думаю, буду на этой неделе ночевать в медкабинете, — девушка подперла подбородок одной ладонью, второй медленно мешая йогурт алюминиевой ложечкой. — Хорошо, что вы к нам пришли. Теперь хоть кто-то примерно моего возраста есть. А то вечно себя тут самой младшей считала.Думала, не вписываюсь. У меня всегда так в жизни было. В «меде» я тоже самой младшей была. Потом на практике…

— Не знал, что школьным медсестрам высшее образование нужно… Могли бы со своим высшим хорошие деньги зарабатывать.

— А оно и не нужно. Я просто детей люблю. Спокойствие люблю. А деньги… Ну сколько денег для жизни нужно?

— Может быть, вы и правы, — я ковырял ложкой оставшиеся на тарелке крошки и думал о том, как из-за этих самых денег влип во всю эту историю с отцом своей ученицы. Над головами заверещал звонок, послышался удаляющийся топот и крики.

— Вам идти пора? У вас урок наверное…

— У меня окно.

Так я узнал, что на самом деле Вера — врач-психотерапевт, но как только она начала работать по специальности, поняла, что дежурства и вечная нервотрепка на работе — это совсем не ее, поэтому она и пришла в школу раздавать детям уголь и парацетамол.

— Иногда очень пригождается специальность. — Прожевывая яблоко рассказывала девушка, — У нас в прошлом году у одной девочки нервный срыв был. Какие-то там с родителями проблемы, экзамены на носу, короче, все сразу и на неокрепшую детскую психику. Потом у нее депрессия глубочайшая началась. Так мне было жалко девочку. Сама к ней домой ездила, добровольно, разговаривали часами в спальне у нее. Ничего, вытащили девчонку. Сдала с отличием, в университет поступила. Не знаю, как сейчас у нее дела…

Еще пару минут мы говорили ни о чем. Об учениках, о предстоящих каникулах, о слишком снежной зиме в этом году.

— Блин, — девушка заерзала, — Кажется, опять колготки порвала об эту скамейку. — чтобы проверить, девушка привстала и провела ладонями по задней поверхности бедер, неодобрительно кивнув, и стянула строгую юбку-карандаш немного ниже. У меня появилось такое впечатление, что вот это ее короткое «блин» после вежливого разговора будто стерло какую-то невидимую границу, словно сделало Веру немного более живой, немного более девушкой, чем школьной медсестрой. Как-то мне так спокойно стало после этого разговора ни о чем. Как будто на мгновение даже забылись все существующие заботы.

Когда она уходила, я обернулся и увидел стрелку на ее правой ноге, которая нагло залезла ей под юбку, плотно обтягивающую немного полноватые бедра. Взгляд я отвести смог только когда ее силуэт затерялся в толпе учеников.

Я отнес грязную тарелку на мойку, медленно поковылял обратно в свой класс. Вспомнились колготки, которые я в один из первых дней нашел в мамином столе. Они, нетронутые, лежали на своем месте.

— Держите, — протягивая Вере в медкабинете новые колготки через стол, заваленный бумагами, сказал я.

— Ой, — она смутилась, — Спасибо. — Ситуация была действительно немного странной. — Будете кофе?

Мои губы как-то невольно расплылись в соглашающейся улыбке и я присел на высокую кушетку около ее стола, застеленную выглаженной белой простынью.

***

Вечером мне не пришло в голову ничего лучше, чем сесть в машину и поехать к дому Нины. Дорогу я не очень хорошо запомнил в тот вечер, что подвозил ее после больницы, но, предварительно проверив адрес в классном журнале, я, переодевшись дома, спустился в еще не остывшую машину. Дорога заняла около двадцати минут. Окраина города встретила меня чистыми от снега улочками и непонятной крупой, сыплющейся с неба. Мне подумалось - хорошо, что зимой рано темнеет, потому что уже в шесть вечера на улице можно было с большой вероятностью выколоть себе глаза.

Узенькая улочка вела прямо к порогу дома, который был мне нужен, поэтому я остановился где-то в двух домах от него, заглушил двигатель и откинулся на сидении, проверяя свой верный фотоаппарат на работоспособность.

Из машины мне было прекрасно видно второй этаж и с десяток сантиметров окон первого этажа — в одном из них горел теплый свет. На втором этаже в большом окне почти до самого пола тоже горел свет. Легкая тюль закрывала только треть окна, хотя сама была такой прозрачной, что абсолютно не закрывала то, что находилось внутри. В окне был виден край стола, стул на колесиках, на спинку которого было что-то накинуто — то ли плед, то ли одежда.

Через полчаса к дому подъехала большая черная машина. Я узнал ее по приложенным к досье фотографиям- это был глава семейства. Из джипа вышел немного грузный мужчина. Я сделал несколько близких снимков — скорее, чтобы руки вспомнили, что это такое, чем чтобы их где-то использовать. Высокая калитка открылась, широкая спина скрылась за высоким забором.

Минут через пять погас свет в верхнем окне. К моей машине тепло мотора привлекло нескольких замерзших кошек. В доме продолжало гореть окно на первом этаже — ужинают, подумалось мне и даже как-то захотелось самому поесть. Я взял с соседнего сиденья термос с чаем и бутерброд, купленный по пути сюда на заправке. На вкус был он такой себе, но мой желудок устроило.

Через минут тридцать-сорок калитка открылась. Из-за нее показалась девушка, закутанная в длинный пуховик, с накинутым наспех капюшоном. Она несла два мусорных мешка, то и дело волоча один из них, видимо, тот, что был тяжелее, по снегу. Девушка, конечно, оказалась Ниной. Мое сердце на секунду замерло, когда я понял, что она идет по направлению ко мне. Еще один удар оно пропустило, когда я увидел мусорные баки всего где-то в сотне метрах от своей машины.

Уж точно не ожидал я, что кому-то из семьи придет на ум выбрасывать сегодня мусор на ночь глядя. Один из мешков Нина забросила в большой контейнер. Второй, который был слишком тяжелым, аккуратно оставила подле него. Засунув руки в карманы пуховика и немного отойдя, она встретилась со мной взглядом.

Увидеть меня внутри она не могла — я стоял под неработающим фонарем. На стекле скорее всего отражается свет от соседних окон и фонарей. А вот машину можно было с близкого расстояния рассмотреть. Если она, конечно, запомнила мою машину. Хотя таких миллион ездит по городу. Мало ли, кто машину припарковал.

Секунд десять мы будто смотрели друг на друга. Я — на нее, она — на зеркалящее лобовое стекло. Наконец, ее взгляд скрылся за большим капюшоном и она побрела обратно домой.

Тем временем в доме зажглось еще одно окно наверху. Я увидел силуэт женщины. Через фотоаппарат посмотрел ближе — это была мама Нины. Красивая женщина средних лет, ухоженная, подтянутая. Она стала складывать в шкаф какое-то белье, расставляя его по полкам.

Загорелось еще одно окно — то, что горело раньше. За стол сел силуэт, в котором я узнал Нину. Она залезла на стул с ногами и стала раскрывать какие-то книги и тетради. Ее короткие шорты открывали почти полностью ее ноги, футболка задралась сбоку, открывая часть светлой кожи немного выше пояса шорт. Я смотрел на то, как она сосредоточенно грызет ручку, читая что-то в книге и записывая что-то быстро в тетрадь.

В соседнем окне теперь мелькали две фигуры — к женщине присоединился отец Нины. Я быстро понял, что они ругаются. Не знаю, было ли слышно в соседней комнате или это происходило на пониженных тонах. Мне было видно, как Ольга плескает руками, как ее муж тычет в нее своим пухлым пальцем, пытаясь ей что-то доказать, как та отвечает ему, зло скрестив руки на груди. Я все пытался понять, ссора ли это или один обвиняет другого в чем-то. По виду, женщина была явно более заведена, чем мужчина.

Я снова обратил внимание на Нину. Она сидела, уронив голову на сложенные на столе руки. Ее спина несколько раз дернулась, потом она стала вытирать ладонями лицо. Я понял, что она плачет. Причем плачет тихо, беззвучно, чтобы ничего больше никому не было слышно. Она повернулась вполоборота к окну, обняла задранную на стул коленку и, снова смахнув слезы посмотрела прямо на меня.

Я, с замершим сердцем, сделал несколько фотографий.

Глава 11, где главный герой находит логово злодея

Утро началось с того, что половина одиннадцатого «А» решили не явиться на урок математики. Я, как следует пригрозил детям походом к директору, после чего откуда ни возьмись, в классе прибавилось еще на шесть человек.

Дальнейшие угрозы действовали плохо.

На перемене между смежными уроками в классе стоял балаган. Обсуждалось, кто что наденет на пятничную вечеринку, у кого какие планы на зимние каникулы и кого родители отпустили справлять Новый Год с друзьями. Я слушал одним ухом перебивчатые разговоры и, в то же время, заполнял классный журнал. Завтра предстояло считать полугодовые баллы, так что нужно было выставить все невыставленные до этого оценки, например, за недавно прошедшую полугодовую работу.

Когда пришла очередь Васильевой получать свои оценки, мои глаза невольно поднялись на нее. Она сидела сама, немного заспанная и уставшая.

Вчера я просидел в машине под ее окнами, пока во всем доме не потух свет. Оставалось гореть только правое окно на втором этаже. Нина еще долго сидела над учебниками и периодически бесцельно и грустно смотрела в темное окно. Легла она только около часу ночи, потушив свет. Только тогда я, замерзший и голодный, смог завести машину и тронуться домой. Так что я был сегодня такой же невыспавшийся.

На столе уже начали собираться записки от родителей о том, что те не смогут прийти на классный час. В какой-то момент я даже начал побаиваться, что не придет никто, но потом услышал, как в разговоре несколько учеников упоминают, что их мамы-папы согласились и будут в пятницу. Хоть эта проблема решилась.

Краем глаза я заметил, как Нина встала из-за парты и, проходя мимо моего стола, направляется к выходу из класса.

— Васильева! — окрикнул ее я. Девушка обернулась, непослушные волосы разметались по плечам, — Папа в пятницу в школу придет?

— Он не может. — Отрезала она. — Завтра записку принесу. — Резко открывшаяся дверь принесла запах свежих булочек из столовой. За этот короткий разговор в глаза она мне так и не посмотрела.

На втором уроке я вызвал Васильеву к доске. Молчала она куда больше чем обычно, явно избегала моего взгляда, решала, тупо смотря в доску и даже не реагируя на комментарии о ее новых брюках, доносившиеся с последних парт.

— Чего такая тихая сегодня, Васильева? — Я не знаю, что меня черт дернул придраться к ней. Ну плохое настроение у человека. Но как-то картинки из прошлого вечера все лезли ко мне в голову.

Я не ждал, что она скажет, что плохо спала, что у нее проблемы дома, что она вчера проплакала пол вечера. Но факт того, что я знаю все это, хотя и не должен, не давали мне покоя. Наверное, мне хотелось услышать, какое вранье она придумает, чтобы ответить.

Я чувствовал себя немного странно, стоя у своего стола и смотря на девушку, которую вчера видел такой хрупкой и такой настоящей, в растянутых домашних шортах, за книжками и со слезами на глазах. Я чувствовал, что влез в то, чего знать не должен, чего нормальный учитель никогда не захочет знать. Но пути назад уже не было. Я попытался вести себя с ней так, словно она абсолютно любая другая одиннадцатиклассница, словно я ничего не знаю о ей, словно мне все равно.

Словно это не мы стояли, прижавшись к друг другу в пустом больничном коридоре и задыхались слезами. Словно это не я тянул дрожащие пальцы к ее синяку на животе в мужском туалете. Словно нее ее ладонь оказалась под моими мокрыми губами, когда я, как безмозглый, давил педаль газа в пол.

На мой вопрос она так и не ответила.

После второго урока пришлось идти в учительскую, чтобы взять журнал седьмого «В». Их классная ввалилась ко мне за полчаса до этого, чуть не сорвав мне мой собственный урок, и потребовала немедленного выставления оценок. Я только начал говорить, что у меня на это еще три дня, а та, не дав мне закончить, выдала:

— Оксана Владимировна всегда заранее выставляла, — и вылетела так же стремительно, как и появилась, хлопнув дверью так, что я услышал, как дребезжит стекло у Пифагора.

В учительской заседала половина педсостава. Когда моя фигура показалась в дверном проеме, мне сразу же был предложен кофе и место на просиженном когда-то пестром диванчике.

— И как вам у нас нравится, Илья Сергеич? — на правах старшей начала меня выспрашивать историчка преклонного возраста.

— Нравится, нравится, — заверил ее я, не зная, как теперь сказать, что я просто пришел за журналом.

— Не скучно вам, одному такому молодому, в коллективе? — продолжала допрос женщина, — Вы ведь с Верочкой нашей знакомы уже? Чудо, а не девушка! — я только кивал в ответ, не утруждая себя более развернутыми ответами.

— Говорят, к нам со следующего года физрук новый придет, — начала одна из учителей математики, — Такой же молодой, как и вы. Так что, скучно вам точно не будет.

— Вот когда нам всем скучно не будет, так это в пятницу, — снова начала историчка.

— А что в пятницу? — поинтересовался я.

— Так как же вы, не знаете? Балл ведь зимний.

— Валентина Григорьевна, это сейчас у детей вечеринкой называется, — исправила ее математичка. — Каждый год что-то новое выдумывают. Эти дети… В прошлом году сказали, что хотят костюмированную вечеринку. Ну мы думали, будет красиво: девочки в бальных платьях, мальчики в костюмах. А они все переоделись в, Господи спаси, вампиров, — женщина закатила глаза, — Пришли все бледные такие, в муке вымазанные. Еще и кровь бутафорскую притащили. Кровь-то бутафорская, а пятна от нее на паркете еще как настоящие. Баба Галя потом месяц их оттирала.

По учительской разнеслись возгласы неодобрения.

— А в позапрошлом, откуда-то водку достали, сидели, за сценой пили. Так мы как увидели, ее изъяли и Верочке сдали, чтобы в целях дезинфекции использовала.

Я покивал-покивал, кружку поставил на низкий кофейный столик и, бочком, медленно, двинулся к полке с журналами.

Возвращался в класс я уже после звонка, широкие коридоры успели опустеть. Я не торопился — знал, что как только вернусь, придется считать следующий час оценки. Из-за угла послышался голос. Я замер. Голос явно принадлежал Васильевой. Не знаю, какой черт меня дернул остановиться столбом, но когда я понял, что говорит она по телефону и того, кто на другом конце называет папой, я все-таки решил задержаться.

— Ну я не хочу три часа в школе торчать, — ныла она, — Точно не сможешь? Автобусы сейчас вообще плохо ходят… Вообще никак? А мама? … А может я к тебе на работу приеду? Посижу немножко и вместе домой поедем? — кажется, собеседник обдумал предложение и согласился, — Договорились. Я тогда позвоню как приеду.

Меня словно током прошибло. Вот так я и узнаю, где папаша ее работает. Поеду за ней, аккуратненько, не вызывая подозрений. Посижу там, понаблюдаю. Может чего и узнается.

От предоставившейся возможности я не мог усидеть на месте до самого момента, пока не сел в машину. Класс я отпустил пораньше, сам спустился бегом по лестнице, завел машину, поставил ее так, чтобы просматривался вход и стал ждать.

Через пять минут после звонка из дверей вышла Васильева, окруженная одноклассниками и, попрощавшись, с несколькими подругами пошла в сторону трамвайной остановки. Трамвай — это хорошо, — подумалось мне — и едет медленно, и с рельсов не съедет, и на обгон в перекрестке не пойдет.

Нина села в пустой сорок седьмой с одной из подруг. Вторая осталась ждать на станции. Тащился трамвай ну уж слишком медленно. Я старался держать расстояние в квартал, чтобы не было слишком заметно, что еду я прямо за ним.

Там, где я знал, что пути ведут только вперед, я то и дело съезжал на соседние улочки, встречаясь потом с этим же трамваем через пару кварталов.

Неудобно было только то, что когда трамвай останавливался на станциях или стоял на светофоре, мне тоже приходилось, либо останавливаться, либо ну очень медленно плестись, за что я получил пару раз гудок и средний палец от других водителей.

Нина вышла на Проспекте Космонавтов, закинула сумку на плечо и двинула через дворы. Я не знал, как лучше: ехать за ней на машине или оставить машину и идти пешком, но в конце концов увидел, что Нина достала телефон и кому-то звонит, остановившись у непримечательного двухэтажного здания. Перед крыльцом стоял знакомый черный внедорожник.

Вот и пришли, — подумал я, нашел парковочное место в переулке недалеко и, заглушив мотор, стал ждать. В принципе, можно было сразу же ехать домой, вряд ли произойдет что-то из ряда вон, пока рядом находится ребенок. Но я остался.

Через два часа и три выкуренные сигареты, я увидел, как дверь открылась, оттуда вышел сначала отец Нины, а затем и сама Нина. Они подошли к припаркованной машине, девушка потянула на себя ручку двери и, я, кажется, поймал на себе ее раздраженный взгляд из-за высокой блестящей крыши. У меня точно паранойя. Интересно, лечит ли Вера Павловна такое?

Глава 12, в которой вовсю идет подготовка

Утро началось с шумной планерки, которую я всеми силами пытался проспать, но моя всегда бодрствующая совесть разбудила меня еще до будильника. Когда я пришел, в приемной Тараса Андреевича воздух уже превратился в густой кисель, сдобренный пикантными нотками последних сплетен и баек. Я, как только мог своим зеленющим невыспавшимся лицом, пытался слиться со стеной.

— Илья Сергеевич, а что это вы так стоите в сторонке? — меня под руку взяла математичка Полина Семеновна, — Как не родной, честное слово.

— Не выспался, — процедил я сквозь зубы, высвобождая свой локоть из крепкой хватки красных ногтей.

С тихим скрипом открылась директорская дверь, педсостав вылился из приемной в следующее помещение. Места за большим круглым столом хватило не всем — кому-то, включая меня, пришлось подпирать свежевыкрашенные стены директорского кабинета.

— Сегодня постараемся быстро, — начал Бульба, — На повестке дня организация завтрашнего зимнего праздника. — По комнате прокатилась тихая волна шепотков. — Есть предложения по поводу наблюдателей?

— Предлагаю Арину Федоровну, — послышался твердый голос Валентины Григорьевны, исторички преклонного возраста. На сколько я понял, право первого слова она имела здесь во всем — начиная от меню в столовой и заканчивая цветом новых штор в актовом зале.

— А чего это снова я? — от стены напротив темным силуэтом отлепилась одна из женщин. Видел я ее первый раз. — Я в прошлом году была.

— Вот значит у вас и опыт есть, — возразила ей историчка.

— Так если в опыте дело, чего ж вы сами не идете? У вас опыта больше чем тут у многих вместе взятых, — Арина Федоровна сложила руки на груди и недовольно скривила губы.

— Так ведь мне уже и не двадцать лет, как некоторым здесь…- не унималась женщина.

— Давайте, вот, молодой человек пойдет, — предложила Арина Федоровна, кивая в мою сторону, — Выглядит очень даже надежно. Да и с детьми он общий язык найдет — разница-то в возрасте небольшая.

Я промолчал и только ухмыльнулся из-за чужой наглости. Вот оно значит как — разница у нас небольшая.

— Сможете помочь, Илья Сергеич? — для приличия спросил у меня директор. Сказать мне было нечего, я только кивнул. — Верочка, составите Илье Сергеичу компанию? Вы вроде как тоже с детьми ладите.

Только после имени, услышанного из уст Тараса Андреевича, я узнал у противоположной стены медсестру, с которой на днях познакомился. Девушка едва видно кивнула на поручение директора. Наши взгляды на секунду встретились, мне показалось, что она немного закатила глаза, мол: «Только этого мне еще не хватало».

— Вот и славно, — директор хлопнул в ладоши, — Перейдем теперь к важному. Знаю, что многие хотели бы поговорить по поводу годовой премии…

Педсовет продлился еще какое-то время, по истечению которого я узнал, что премия мне в этом году не полагается, что у нужно собирать деньги на какой-то ремонт и что с начала нового года в школу придет новый физрук. Мой класс встретил меня затхлым запахом мокрых тряпок, которые кто-то не удосужился как следует выжать, поэтому под доской с них накапало на приличную мутно-белую лужу. Пришлось идти искать дежурную уборщицу и вежливо просить придти убраться, на что та недовольно цокнула языком и, держась за поясницу, еле встала со стула.

Приоткрыв окно в морозное утро я сел за стол, вывалив на стол принесенные из подсобки методички. Не найдя в шкафу ни одного карандаша я, лелея последнюю надежду, потянул на себя первый ящик стола. Карандаша там тоже не оказалось, зато нашелся листок в клетку, вырванный из какой-то тетрадки и исписанный аккуратным почерком. Я сначала не придал этому значения, но как только задвинул ящик, понял, что листок был похож на письмо.

Я достал мятую страницу из темноты ящика.

«Илья Сергеевич,

Я знаю, что вы за мной следите. Сначала мне показалось, что я видела вас возле около работы отца, а потом заметила вашу машину около нашего дома. Мне всегда очень помогала Оксана Владимировна и мои родители очень уважали ее. Мне не хотелось бы разочаровывать их плохими новостями о вас, но мне придется, если я еще раз замечу вас, следящим за мной.

Пожалуйста, не заставляйте меня делать этого.»

Подписи не было. Она и не нужна была — этот почерк я знал и так по контрольным работам.

— Зараза, — выдохнул я, надеясь, что никаким чужим глазам эта бумажка не попалась. Этого мне только не хватало — спалиться как пацан. Мне даже и в голову не могло придти, что эта девчонка окажется такой наблюдательной. Кажется, план нужно было изменять так, чтобы Нина меня больше даже и заподозрить не могла — уж наверняка теперь будет мотать головой по сторонам в поисках моей машины.

— Илья Сергеевич, — я резко прикрыл листок первым попавшемся задачником. Занятый своими мыслями я даже не заметил, как в дверь вошла математичка из соседнего кабинета, — Есть у вас минутка?

— Конечно есть, Юлия Александровна, — я покашлял в кулак, пытаясь скрыть свое замешательство.

— В начале года планируется олимпиада по математике. Районная. От каждого класса по двое человек нужно. Подумайте, кого можете отправить из своих. — Женщина в дверном проеме тряхнула своей неестественно рыжей копной волос,

— Завтра нужно Тарасу Андреевичу списки сдать. — Я только кивал, словно проглотил собственный язык, — Спасибо. У вас бумажка какая-то упала. — Рыжая голова исчезла за дверью. Под моими ногами лежал листок, исписанный почерком Васильевой.

Сидя за проверкой последних контрольных работ в этом семестре, я думал, что из двадцати пяти человек в моем классе, двоих, которые шарили бы в математике найти будет не так уж и трудно. После длительного изучения классного журнала в дежурке я сделал вывод, что из всех, кажется Васильева по математике может лучше всех. Никуда от этой заразы не денешься. Запомнив еще одну фамилию — Матвея Прокофьева — я решил найти их обоих, чтобы сообщить им «радостную» новость.

Между третьим и четвертым уроком я поймал в коридоре Костю из одиннадцатого «А»

— Прокофьева и Васильеву ко мне зайти попросишь?

— Прокофьева сегодня в школе нет. Заболел. — Отозвался парень, не сбивая шага. Оставив меня без должного ответа, парень скрылся за поворотом в направлении столовой.

Как я и подумал, Васильева оттягивала до последнего визит ко мне в кабинет. После шестого урока из подсобки я услышал глухой стук в классную дверь. Дверь уже была закрыта на ключ уборщицей, которая сразу после пятого урока пришла мыть полные полы.

Я подошел, чтобы открыть дверь подсобки и услышал из коридора девичий голос:

— Да ладно, скажешь, что не нашла его. Я свидетель, — Я распахнул дверь, чуть не сбив с ног Аню.

— Заходи, Васильева. — Я придержал тяжелую дверь, пока девушка проходила внутрь. — Я, кажется, звал только Васильеву, — заметил я, когда ее подруга тоже решила войти. Она, не сказав не слова, потупила взгляд и, закинув сумку на плечо, медленно поплелась, удаляясь, по коридору.

Я тихо прикрыл дверь, предательски скрипнувшую в самом конце. Нина, стоящая совсем рядом с входом, вздрогнула от неожиданности. Будто боясь напугать ее я, стараясь делать как можно меньше лишних движений, прошел к тяжелому столу и посмотрел на нее, облокотившись бедром о столешницу.

— Чего молчим? — услышал я собственный голос. Не знаю, что нашло на меня в тот момент, но начал я говорить таким голосом, будто вызвал отчитывать ее.

— А что говорить? — ее губы легко дрогнули, еле приоткрывшись. — Это вы меня вызвали.

— На олимпиаду в январе пойдешь? — Я постарался смягчить тон на более дружественный.

— А у меня есть выбор? — Снова еле слышный голос, не столько для меня, сколько для носков ее ботинок.

Сказать мне было нечего. И в то же время меня просто распирала злость по поводу утренней записки. Девушка тоже переминалась с ноги на ногу. Мне хотелось подойти к ней, крепко схватить за плечи и трясти ее до тех пор, пока не вытрушу из ее тельца все до последней мысли.

Меня передернуло. А чего это я, на самом деле, бешусь? Сам виноват. Напугал ни в чем неповинную девочку, теперь еще и злюсь на нее из-за вежливого предупреждения. Но губы уже разомкнулись и остановить свой язык я уже не мог:

— Как угрожать, так ты — первая, значит, а как на олимпиаду идти, так голос потеряла.

— Не потеряла, — чуть громче сказала она, так и не поднимая голову.

— Записки писать такая смелая, а даже глаза поднять не можешь. — Меня самого удивлял мой заносчивый тон, которым я бросал ей абсолютно незаслуженные упреки. Не нужно было всего этого говорить. Но было уже поздно. Нина резко подняла глаза и уставилась прямо на меня.

— А зачем вы тогда за мной следите?!

— Я не следил за тобой. — Полуправда. Я попытался сделать шаг назад, стол больно впился мне в бедро.

— Я видела вас! Вашу машину видела! Вы мне врете! — Лицо девушки набрало краски. Я побоялся, что кто-то услышит ее, проходя мимо по коридору. Только этого мне не хватало.

— Тише, давай просто поговорим. Дай мне объяснить, — Я видел, что если не успокою ее и не объясню хотя бы часть происходящего, на ее крики сбежится пол школы. Повезло, что хотя бы большинство учеников уже ушли домой. — Мне очень жаль, что я напугал тебя. Ты не должна была меня заметить.

— Не должна была заметить? — Глаза напротив расширились в ярости, — Да вы вообще представляете, что вам за такое может быть? Я несовершеннолетняя! Извращенец! — Плюнула она. — Не нужно было писать вам эту записку. Нужно было сразу пойти в полицию! — Я выставил руки, пытаясь жестами показать ей немного снизить голос. — Нужно было сразу рассказать обо всем. Что я и сделаю!

Я опешил. Воспользовавшись моим замешательством, девушка быстро развернулась к двери, чтобы уйти.

— Нина, — из моих губ вырвался почти шепот. Спина в синем пальтишке замерла. — Дай мне все объяснить. — Она не развернулась, но опустила руку, тянущуюся к ручке двери. Я сам удивился тому, что говорю таким вот оправдывающимся тоном. Как провинившийся любовник, честное слово. Мне на самом деле было жаль, что я так накинулся на нее, что испугал ее. Представляю, как ей было страшно — непонятный мужик, ее новый учитель, следит за ней из темноты у ее дома. — Я не хотел тебя напугать. Мне нужно было… — Я все пытался подобрать слова. — Я следил не за тобой.

Девушка резко развернулась и уставилась на меня своими воспаленными глазами. Казалось, она вот-вот расплачется. Она замерла, смотря мне прямо в глаза, хотя, казалось, совсем меня не замечала и была погружена в свои мысли.

— Мой папа, — Прошептала она. — Вы следили за моим папой, да? — Я только отвел глаза, не в силах больше терпеть ее испепеляющего взгляда. — Я должна была догадаться — все спрашивали про него, интересовались, будет ли он на классном часу. Зачем он вам?!

Сначала я подумал промолчать, но потом побоялся, что она разболтает все родителям.

— Есть основания думать, что он вам врет. — Тихо сказал я, все так же изучая корешки учебников через стеклянную дверцу шкафа.

— Как вы смеете его в таком обвинять? — Нина снова подняла голос. — Вы его совсем не знаете! Вы… Вы… — Кажется, она хотела выдать пару грубых слов, но потом все-таки вспомнила, что я все еще ее учитель и, прижав к себе сумку, вырвалась из подсобки в пустой коридор.

Закончил проверять начатые утром контрольные я только после трех. Мне еще предстояло подняться в актовый зал, чтобы посмотреть, как идет подготовка к завтрашнему мероприятию. По несколько человек из одиннадцатых классов вызвались остаться после уроков, чтобы все украсить и наладить технику. Когда я распахнул двойную дверь актового зала, меня чуть не снесло орущей из колонок музыкой. Меня вдруг заметил паренек, сидящий за пультом и резко выкрутил звук до минимума.

— Смотрю, с колонками вы справились. — Сказал я, облокотившись о дверной косяк. Все были чем-то заняты. Пара ребят с раскрасневшимися лицами надували шары, за кулисами перетаскивали какой-то реквизит, шевеля тяжелые занавески, пару девочек, стоя на подоконниках крепили к стеклам бумажные снежинки.

— Еще как, и свет настроили, — гордо ответил белобрысый «звукарь».

— А это правда, что вы завтра с нами останетесь наблюдателем? — послышался девичий голос откуда-то с заднего подоконника.

— Правда, правда, — телефон в кармане брюк требовательно завибрировал. Я извинился и вышел обратно в фойе, чтобы ответить. За дверью послышались приглушенные смешки. Номер на экране был мне не знаком.

— Да? — ответил я, прислонившись к теплой отопительной трубе.

— Илья Сергеевич, добрый день. — В трубке послышался женский голос и какой-то шорох на заднем плане. — Это мама Нины Васильевой. — Мое сердце подкатило к самому горлу, пальцы крепко сжали горячую трубу.

— Я слушаю. — Я пытался сохранить твердость в голосе. Из-за дверей снова послышалась глухая музыка и крики.

— Мне Ниночка сказала, что пойдет на олимпиаду в следующем месяце. Видите ли, она всегда занималась с Оксаной Владимировной перед этим, та ей помогала с дополнительным материалом, с задачами сложными. Я хотела узнать, сможете ли вы нам помочь с подготовкой? — Последовала секундная заминка, — За дополнительную плату, конечно же.

Я, если честно, немного опешил. Согласившись на просьбу женщины, я уже начал было прощаться, но она продолжала

— И еще, я так поняла в период каникул нельзя заниматься с детьми в школе. Знаю, у нас были с этим проблемы в какой-то год. Нина приходила домой к Оксане Владимировне. Вас не затруднит заниматься с ней на дому во время каникул?

Из каких-то глубин ко мне снова вернулись воспоминания о более молодой маме и девочке с косичками у нас на кухне.

— Нет проблем.

— Я рассчитываю на вашу порядочность. — Тихо, словно заговорщически произнесла женщина и, попрощавшись, отключилась.

Только когда я почувствовал, что почти обжег себе руку, которой держался за трубу батареи.

Глава 13, в которой Илью застают в неподходящий момент

Пятница обещала быть насыщенной — после уроков мне предстояло провести классный час, а потом как-то удержать глаза открытыми до позднего вечера, наблюдая за веселящимися подростками.

Пока я смаковал последнюю на последующую половину дня сигарету за углом школы, я невольно успел подслушать разговор небольшой компании одиннадцатиклассников о предстоящем мероприятии. Ребята были не мои, явно из какого-то из параллельных классов.

— Как думаете, математик этот новенький норм? Говорят, сегодня он сторожем останется. — Послышался из-за угла тихий голос, прервавшийся на длинную затяжку.

— Да по-любому обломает нам все. — Другой голос, более сиплый. — Это всегда так — на вид вроде как норм, а гавкать будет по любому поводу.

— Слышал еще Верка будет. — Сказал первый, после чего грянуло общее «ооо» и ухмылки.

— А тебе лишь бы бабу постарше.

Я решил, что знать окончание этого разговора мне необязательно. Воспользовавшись боковым входом вместо центрального, чтобы не смутить своим присутствием свое недавнее обмывание костей, я поднялся в свой кабинет, где уже подтягивались самые ранние ученики. Слишком мятная жвачка, которую я предварительно нашел в заначке бардачка, дико щипала небо, кажется сжигая всю мою слизистую.

После звонка народу в кабинете не очень-то значительно прибавилось. Одиннадцатый «А» был сегодня не в самом полном составе. Когда я прошелся по журналу, оказалось, что почти половина класса где-то отсутствует. Кто-то помогает считать оценки какой-то учительнице, кого-то позвали украшать спортзал. Зачем украшать в последний учебный день спортзал я решил не уточнять.

— А Кравченко где? Литвинов? — На меня уставились с десяток стеклянных взглядов, которые явно сейчас им завидовали. Я только вздохнул и захлопнул журнал, так и не поставив пропуски. — Когда кто-нибудь из них явится к третьему уроку, — первыми двумя у одиннадцатого «А» стояла математика, а каждый уважающий себя прогульщик знает, что нельзя соваться на второй урок пары, если ты пропустил первый, — скажите, чтобы зашли ко мне.

Делать с десятью учениками да еще и в последний учебный день мне было нечего. У доски для вида порешали несколько задач, рассказал детям, что их ждет в следующем полугодии (мало что нового, кроме подготовки к ЕГЭ).

— А на родительском собрании сегодня что будет? — послышался вопрос с последних парт.

— Анекдоты травить будем, — съязвил я, — Про то, как одиннадцатый «А» идет работать в Макдональдс после школы, потому что завалил математику.

— А Толику бы пошла кепочка. — Прокомментировал Костя. — Соус к картошке желаете? — Класс наполнился смехом. Особо угомонять я их не собирался. Только попросил быть немного потише, чтобы нас не было слышно из коридора.

— Классный час сегодня будет, а не родительское собрание, — вставил я. Из класса послышались ухмылки.

Я все думал о том, что нужно бы оставить Васильеву после урока, чтобы договориться по поводу дополнительных, о которых ее мама так меня просила, но как только прозвенел звонок, она вылетела пулей из кабинета, словно чувствуя, что я хотел поговорить. Я очнулся только когда услышал, как кто-то в коридоре звал ее по имени.

***

Между третьим и четвертым уроками ко мне в подсобку после требовательного стука завалились четверо одиннадцеклассников.

— Вы нас хотели видеть, Илья Сергеевич. — Один из них, впопыхах стягивая шапку начал тихим голосом. Я встал из-за стола, облокотился о шкаф, полный советской макулатуры.

— Хотел. В восемь утра. На математике.

— Мы проспали. — Так же тихо отозвался другой, выглядывая из-за плеча первого. Честно говоря, зрелище было такое себе — смотреть как четверо почти восемнадцатилетних парней оправдываются перед учителем, который ближе по возрасту к ним, чем к их родителям.

— Проспали, значит. — Отговорка была плохая. От всех четверых понесло дешевым табаком, как только они вошли в подсобку, — Хороший день вы выбрали, чтобы коллективно проспать. Получите сегодня от родителей.

— Илья Сергеевич, не говорите им, пожалуйста. — Снова подал голос коротышка, — Мы обещаем во втором полугодии ваши уроки не прогуливать. — Все энергично закивали пустыми головами.

— Вы обещаете вообще уроки не прогуливать в следующем полугодии. — Я махнул рукой в сторону двери. — Свободны. Васильеву ко мне позовите, если увидите.

***

День тянулся уж слишком долго. На четвертом уроке я поймал себя на том, что рассказываю уже вот пять минут шестиклашкам какие-то житейские истины, уставившись на медленно падающий за окном снег. Старые облупленные батареи под окном кочегарили так, что половина окна запотело и по стеклу медленно стекали блестящие в белых лампах капли.

По коридору иногда проносились табуны детей, которых пораньше отпустили с какого-то урока. Школьный двор был заполнен смеющимися цветными курточками. Где-то в глубине двора лепили снеговика, больше похожего на вставшего на задние лапы медведя, около входа раскатали лед, который завхоз пришла засыпать песком из ржавого ведра.

Кажется, в половину третьего, когда начали подтягиваться первые ранние родители одиннадцатого «А», я все так же прожигал взглядом сосульки на козырьке над выходом во двор. Кажется, это уже был третий раз за то время, что я наблюдал, когда завхоз вышла ругаться на каких-то детей за раскатанный лед. Ведро с песком заметно опустело. Кажется, будем скидываться на песок…

Через час, после последнего рассказа о том, как маме Котовой нравится работать бухгалтером, кто-то из родителей предложил поговорить об успеваемости детей без присутствия детей. Те, которые и так уже не знали куда деться под пристальным взглядом своих родителей, вылетели в два счета из кабинета. Мне вспомнилось, как никто из класса мне не верил, когда я говорил, что это будет простой классный час. И они были правы.

Родителей интересовало одно — как их дети закончат школу. Честное слово, как будто свет клином на этом аттестате сошелся. Вот и мои родители всегда меня по этому поводу донимали.

«Пойдешь работать дворником», — всплыл откуда-то из глубин памяти голос мамы, — «Нужно образование хорошее получить, тогда будешь, как и мы с папой — уважаемым человеком».

Ну вот, мам. Все так, как ты и хотела. Закончил школу с золотой медалью, потом университет с отличием, теперь сижу за тем же столом, что ты сидела последние двадцать лет. Уважаемый человек… Даже распинаюсь перед теми же родителями, что и ты.

Мысли о маме навели на меня какую-то уж слишком тяжелую тоску, которая все никак не отпускала. Кажется, первое впечатление у этих родителей я создал такое-себе — стоял перед ними с грустной миной и просил сдать деньги на новые шторы в актовый зал и оправдывался за неважные оценки некоторых детей.

Через десять минут после того, как закончилось «родительское собрание» в класс заглянул Костя — видать, отправили остальные, узнать ушли ли родители. В кабинете я сидел один. За окном уже темнело, детский смех потихоньку утихал.

— Уже можно, Илья Сергеевич?

— Можно, можно. Свет только включи. — Парень подал остальным знак, мол, можно. Воспользовавшись тем, что в класс мой оказался в одном месте почти полным составом, я решил провести инструктаж: с алкоголем не борзеть, гормоны свои поутихомирить, в девять музыка кончится, сразу идти домой. Все покивали, покивали, и разошлись, кто — докрашивать глаза, кто — раскладывать еду на фуршетном столе.

Часы перевалили за пять, класс снова опустел, откуда-то сверху уже началась громкая музыка и поскрипывание микрофонов. На начало была запланирована какая-то маленькая постановка.

В дверь постучали. Вера Павловна, в простых джинсах и пушистом свитере, заглянула ко мне в кабинет.

— Идете наверх, Илья Сергеевич? Кажется, там уже начинается.

Я, не сказав ни слова, только кивнул и встал, направляясь к двери. Молча мы поднялись два этажа, музыка становилась все громче, стекла на лестнице дребезжали от низких басов. Я вопросительно посмотрел на девушку, когда та, вместо того, чтобы воспользоваться центральным входом в актовый зал, дернула на себя маленькую неприметную дверь в стене. Та со скрипом поддалась.

Темное помещение с висящей на проводе лампочкой в середине потолка оказалось закулисьем. Пыльный спертый воздух окутывал, словно старая шаль, щекоча горло при каждом вдохе. Здесь музыка была еще громче. На сцене все еще происходило какое-то представление — то ли какие-то сценки, то ли не очень удачная постановка.

— Нет смысла сейчас туда лезть, — начала Вера Павловна, притягивая к шатающемуся столу низенький стул. , — Там сейчас и без нас надзирателей хватает. — Я непонимающе на нее посмотрел. — Представление для учителей. — Пояснила она, указывая мне на второй стул.

— А мы здесь мешать никому не будем? Переодеваться или еще что? — Я принес из противоположного угла комнатушки еще один кособокий стул. Руки сразу покрылись слоем пыли.

— Этой комнатой никто уже не пользуется. Тут их две; в соседней в прошлом году ремонт сделали, а тут — не судьба. — Вера Павловна забавно дернула плечами и закинула ногу на ногу, откинувшись назад на стуле. –Не мозолить же детям глаза весь вечер. Пусть отдохнут.

— Смотрю, у вас уже опыт есть.

— Есть… Пару лет назад уже дежурила. С историком. — Девушка закатила глаза. Музыка стихла, из-за стены послышались аплодисменты. — Весь вечер слушала про то, кто виноват в развале Советского Союза и кому это было надо. Хорошо, что его на пенсию в прошлом году спровадили.

— Ну не думаю, что я самый лучший собеседник. — Я подавил приступ зевоты. В зале, кажется, все начали вставать со своих мест, мимо двери стали слышны шаги и голоса уходящих учителей. — Тем более, что я бы сейчас с большей радостью отсыпался. С таким светом так вообще тяжело глаза открытыми держать.

— Давайте я кофе принесу? — Спохватившись, предложила Вера Павловна, — Что-то я не подумала с собой сразу сделать. — Не дождавшись моего ответа, девушка вылетела из двери. В свете ламп, ворвавшемся из коридора, было видно, как за ее шагами всполошились пылинки.

Пока ее не было, я решил выйти в зал, чтобы напомнить о своем присутствии. Под высокими потолками одиннадцеклассники слаженно копошились — стулья раздвигались по краям помещения, окна закрывались плотными шторами. Мимо меня прошмыгнули несколько ребят, пряча что-то под куртками — пиво, понял я по блеснувшим в один момент жестянкам. На это я решил закрыть глаза — вряд ли сильно понапиваются с литра пива на всех.

Когда я вернулся в наш «выжидательный пункт», Вера Павловна уже разливала кофе из небольшого термоса.

— Илья Сергеевич, знаете, что я тут подумала? — Она плотно закрутила колпачок и протянула ко мне маленькую зеленую чашку. — Может, будем на «ты»? А то как-то мы совсем официально с вами. А нам тут еще весь вечер сидеть.

— Давайте на «ты»… — Я замялся. — Давай.

Сейчас в тусклом свете сорокаваттной лампочки девушка казалась не намного старше меня — максимум на пару лет, хотя я и подразумевал, что ей должно быть около тридцати, если она успела закончить «мед», поработать в больнице и уже несколько лет работает в школе. Но как-то эта разница стиралась — мы были одинаково слишком молодыми для этого коллектива.

Из зала начали доноситься громкие басы, вечеринка явно начиналась. Я отхлебнул немного кофе, обжигая язык. Кофе был такой себе — явно из тех, что нужно просто залить кипятком, но приглушенный свет, висящая на стене гитара без нескольких струн, качающийся стол и сладковатый запах дерева в каморке добавляли ему какого-то непонятного шарма.

Вера Павловна, держа чашку в обеих руках, усмехнулась, словно что-то вспомнив. Я вопросительно на нее посмотрел.

— Вот уж не поверила бы, что буду вот так вот сидеть с сыном Оксаны Владимировны и пить кофе. — Она вдруг вздрогнула и испуганными глазами посмотрела на меня. — Ничего, что я про нее…

— Ничего. — Мне даже захотелось услышать какие-то воспоминания о своей маме. Та волна раздражения, что накатила на меня несколько часов назад сменилась тянущей за душу ностальгией.

— Она ко мне приходила на большой перемене кофе пить. И после педсовета. — Девушка закрыла глаза. — Говорила, что ей приятно со мной разговаривать. Что не хватает ей этого.

Где-то в сердце екнуло. Я вспомнил все те моменты, когда я оправдывался, что у меня нет времени на вечерние посиделки на кухне, когда убегал пораньше утром в выходные, хотя никакого повода для этого у меня не было, просто я знал, что у мамы выходной и что она будет пытаться накормить меня своими фирменными оладьями. А потом она шла пить кофе к школьной медсестре… Интересно, сколько раз она представляла, что вместо меня — сына который никогда с ней не согласен и у которого никогда на нее нет времени, она вырастила хорошенькую девочку, которая пошла учиться на медика и теперь работает вместе с ней в школе? Каким же я все-таки был мудаком.

— Илья? — Меня из мыслей вытащил тихий голос Веры. — Так и знала. Не надо было начинать.

— Все хорошо. Просто… воспоминания нахлынули.

— Хорошая она была женщина. — Продолжила девушка. — Из всего педсостава я с ней лучше всего общалась. Представляю, как было хорошо иметь такую маму, — она прикрыла глаза, хлебнув еще кофе.

— Наверное, — почти шепотом сказал я, кажется, озадачив собеседницу.

За разговорами на отстраненные темы незаметно прошел час. Я предложил выйти и посмотреть, чем там занимаются дети. Вера пошла проверить в самом зале, я взял на себя фойе и всякие подсобки, в которых, как сказала медсестра, происходит самое веселье.

В прилегающем к актовому залу туалете я нашел Васильеву. Она даже не заметила, когда я вошел — стояла перед открытым окном, дрожа плечами и курила в морозное небо. Мне эта картина напомнила одну из наших первых встреч, когда она зашла за мной в мужской туалет и попросила сигарету.

Девушка, не ожидав меня увидеть, подскочила на месте. Мокрые от слез глаза с растекшейся тушью блестели в синюшном свете.

— Что вам от меня надо? — Спросила она, немного гнусавя из-за заложенного носа. Кажется, плакала она тут уже давно. Много ума не нужно было, чтобы угадать, что ее отношения с Желавским из одиннадцатого «Б» развивались не в лучшем направлении.

Я ничего не ответил, достал из брюк пачку сигарет, тоже зажег одну. Мы стояли молча, глядя в зимнюю темноту и выпуская дым вместе с облачками пара в открытое окно.

— Дополнительный в понедельник. — В какой-то момент нарушил я тишину, вспомнив о том, что она ко мне так и не зашла.

— Угу. — Девушка затушила окурок о стекло и выбросила на улицу. Когда она пошла в сторону выхода, я не выдержал:

— Нин, — я сам не ожидал, что назову ее коротким именем, — Завязывай ты с этим, а? С Вовой своим. И с сигаретами.

Она, даже не повернувшись, молча вышла из туалета.

На небольшом складе меня ждал улов побольше. Несколько незнакомых мне ребят как раз распечатывали бутылку коньяка. Получив от меня по первое число, малолетняя шпана вернулась в актовый зал. Я забрал бутылку и, довольный тем, что дежурство прошло не зря, вернулся в комнатушку за сценой.

Вера уже ждала меня, уронив голову на сложенные на столе руки.

— Ты, смотрю, с трофеем. — Кивнула она на бутылку у меня подмышкой. Я поставил ее между нами на стол, оторванная акцизная марка болталась на последних остатках клея. — Хороший коньяк. — Грустно сказала девушка. — Где они его взяли, интересно?

Мы сидели молча. Термос был уже пуст, глаза закрывались у обоих. Вера была немного грустной после разговора о моей матери, я был немного расстроен после встречи с Ниной. Басы из-за стены словно становились все громче и громче. Вера потерла виски, зажмурившись.

— А давай выпьем? — Вдруг предложила она, придвигая грязные из-под кофе чашки. — Понемножку. За твою маму.

— Вера, я не думаю, что это хорошая идея. — Я убрал свою чашку в сторону и, когда потянулся, чтобы забрать ее, девушка прижала кружечку к груди, словно это было ее самое большое сокровище.

— По пятьдесят грамулечек. — Взмолилась она, отмеряя на чашке ногтем пятьдесят грамм.

— Я за рулем.

— Вызовешь такси. — Отрезала она и схватила коньяк, откручивая крышку. В чашки полилась карамельная жидкость. Запах был хороший. Голове словно немного полегчало, когда я поднес чашку к носу. Пахло древесиной от коньяка и кофе от грязной чашки. Мне от пятидесяти граммов уж точно ничего не будет, даже запаха не останется. Вера уже поднимала тост за мою маму. Я, следуя ее примеру, в один глоток осушил чашку.

Мы разговорились, девушка напротив меня немного ожила. Через пять минут она предложила еще один тост, потом еще один. Я, пересиливая хмелевший организм, старался держаться за свой рассудок, видя, что взгляд Веры стал уже не таким твердым. Кому-то еще нужно разогнать детей по домам.

Заволновался я, когда увидел, что Вера продолжает себе наливать, даже несмотря на то, что я уже перестал соглашаться ее поддерживать.

— Вера, — начал я, — может, хватит? — Неожиданно девушка вскочила с места и, сделав несколько неуверенных шагов в мою сторону, запуталась в собственных ногах и начала падать. Я попытался поймать ее за талию, но она, вывернувшись, рухнула мне на колени. В ее дыхании чувствовался алкоголь, в глазах танцевали бесята.

— Не хватит. — Произнесла она мне прямо в лицо, пытаясь сделать серьезный голос. — Маменькин мальчик испугался?

Я ударился затылком о стену, пытаясь отдалиться от ее лица. Ее губы, пропитанные коньяком вдруг накрыли мои, руки крепко обвили шею.

— Вера…– Я все пытался увернуться от ее губ, оттолкнуть ее, но она надавила всем своим весом на мою грудь.

За спиной девушки послышался скрип открывающейся двери. Она резко отпрянула, обернувшись. Из-за яркого света снаружи в проеме были видны только два темных силуэта — парня и девушки, держащихся за руки. Они, так же, как и мы, замерли.

— Простите, — наконец послышалось из двери, после чего она резко захлопнулась.

Вера, словно в один момент отрезвев и осознав, что происходит, уставилась на меня.

— Илья… — произнесла она дрожащими губами, — Прости, я не хотела…

Глава 14, в которой просыпается благородный рыцарь

В десять я закрыл на ключ актовый зал, и вернулся в темную комнатушку за Верой. Девушка сидела тихо-тихо, обняв руками колени и медленно качалась на стуле. Каждый раз, когда я возвращался после обхода территории, в бутылке оставалось все меньше и меньше коньяка. Вера все отрицала с каждым разом все более и более ватным языком, щеки становились все более красными.

Я предложил идти, она встала, пошатываясь, и чуть не рухнула на хлипкий столик. Я успел ухватить ее за талию и удержать. Сказать, что шаг у нее был неуверенный — было ничего не сказать. Идти она могла только со мной под руку. Я забрал следы нашего присутствия — пустой термос, почти выпитую бутылку коньяка, две грязные чашки. Термос вручил Вере, понадеялся, что с ним ее непослушные руки смогут справиться. Девушка прижала колбу к груди, обнимая ее обеими руками.

В школе почти нигде не горел свет. Ступеньки на лестнице были еле-различимы, за окнами завывал ветер. Вера что-то бормотала себе под нос, из чего я не мог понять ровным счетом ничего. Оставив ее сидеть в подсобке своего кабинета, я взял у нее ключ от медпункта, чтобы забрать ее пальто и сумку. По пути, нащупывая одной рукой стену, чтобы в темноте не вписаться в какой-нибудь угол, я вызвал такси. Хоть пьяным я себя и не чувствовал, за руль садиться, да еще и сажать к себе в машину кого-то мне совсем не хотелось. Машина должна была быть через пять минут.

Я вернулся с тяжелым пальто в руках, помог Вере одеться — ее негнущиеся руки все никак не попадали в рукава. Накинув свое пальто и, ведя девушку под руку, пошел к боковому выходу, чтобы обойти стороной охранника. Вера не прошла и двух ступенек, когда ее ноги подкосились и она начала падать. Я снова удержал ее, и, не в настроении сюсюкаться с ней, поднял ее на руки и быстро снес по лестнице. На перекрестке нас уже ждала машина. Вера, кажется, заклевала носом, положив мне голову на плечо, пока я нес ее по хрустящему снегу.

Я с трудом усадил ее на заднее сидение, сел рядом и понял, что не знаю адреса. Я легонько потряс девушку за плечо.

— Вера, адрес какой у тебя? — Вера продиктовала заплетающимся языком адрес, даже не открывая глаз.

Город был пустым, вокруг спертой теплоты машины кружились большие снежинки, подгоняемые ветром. Девушка снова уснула, прижавшись к моему боку. Мы выехали на Космонавтов, потом свернули в кварталы. Мимо машины пролетали зажженные окна с разноцветными гирляндами, мелькали цветные экраны включенных телевизоров. Водитель остановил у какого-то подъезда с потухшей лампочкой. Я расплатился, помог Вере выйти из машины (скорее, вытащил ее) и поддержал за локоть до двери подъезда. Лифт стоял на первом этаже, двери с неприятным скрежетом открылись. Вера ткнула на один из верхних этажей и посмотрела на меня затуманенным взглядом.

— А ты зачем со мной поднимаешься?

— А ты разве смогла бы сама? — Спросил я, прислоняясь плечом к стенке лифта. — Я уже видел, как ты по ступенькам спускалась. Доведу тебя уже до квартиры.

Вера ничего не ответила. Двери разъехались на восьмом этаже уже с другим звуком. Еще два этажа мы прошли пешком — лифт выше не поднимался. Выйдя на лестничную площадку десятого этажа, девушка еще долго рылась то в сумке, то по карманам в поисках ключей. Справляться с замком пришлось мне — ее пальцы все никак не слушались.

Из темноты квартиры повеяло теплом и запахом апельсинов. Вера щелкнула где-то включателем, над ее головой зажглась одинокая лампочка без плафона. Коридор был крохотным — места хватало только для того, чтобы оставить обувь, шкаф отсутствовал — вся верхняя одежда висела на нескольких крючках на стене.

— Заходи, чего стоишь? — услышал я от Веры, когда та скинула сапоги и потянулась к вешалке, чтобы повесить пальто.

— Я пойду, Вер. — Я уже было развернулся, чтобы уходить, но почувствовал, как ее рука схватила меня за пальто.

— Побудь со мной еще немножечко, — Послышалось за спиной. Рука требовательно затягивала меня в квартиру. Я поддался. Вера начала помогать мне снять пальто.

Я огляделся. Маленькая однушка с выцветшими обоями укутывала меня спокойствием и уютом. Подождав, пока я сниму ботинки, Вера схватила меня за руку и потянула в комнату. В комнате больше всего места занимал огромный сервант со стеклянными дверями, наполненный книгами. По большей части учебниками. По большей части медицинскими. Книги стояли и в ряд, и в стопках, и в два ряда, и даже на самом серванте, почти касаясь потолка. Кроме этого кладезя знаний в комнате стояла небольшая кровать, диван и большой письменный стол.

Неожиданно появившееся лицо Веры в нескольких сантиметрах от моего заставило меня вздрогнуть. Ее лицо успело еще сильнее раскраснеться, щеки горели нездоровым румянцем. Я почувствовал ее руки сквозь ткань свитера. Затуманенные алкоголем глаза смотрели прямо в мои.

— Вера… — Укоризненно начал я. Меня оборвали горячие губы, накрывшие мои. Пальцы Веры отчаянно впились в мои бока. На ее губах еще чувствовался привкус коньяка. Мои пальцы потерялись где-то в ее растрепанных волосах. Внизу живота завязался предательский узел. Мои губы безжалостно сминали ее. Девушка прижалась ко мне всем телом, словно пытаясь вжаться в меня без остатка. Непослушные руки залезли мне под свитер.

Нельзя так. Нельзя. Нам еще работать вместе.

Включился предательский мозг. Кажется, выпил я все-таки недостаточно. Тем не менее, я поймал себя на том, что нависаю над ней, полулежащей на диване. Рваные поцелуи то в губы, то в шею сбивали мое и так неровное дыхание. Под моими пальцами горела нежная кожа ее живота.

Я резко отстранился, сел рядом с ней. Ладони потянулись закрыть лицо. Я боролся с самим собой, с животными инстинктами и здравым смыслом одновременно. Слева от меня зашевелилась Вера, поправляя задранный свитер. Ничего не говоря, она встала и подошла к окну. Я отнял руки от лица только когда услышал, что она тихо всхлипывает.

— Вера, — Я поднялся с дивана и остановился в нескольких шагах позади нее. Округлые плечи подрагивали. — Не плачь, пожалуйста.

— Не плакать?! — Она повернулась ко мне своим заплаканным лицом. — Не плакать!

— Нервный смешок мне прямо в лицо. — Я бы посмотрела на тебя, если бы от тебя вот так отвернулись! Что со мной не так?! Что не так?! — Она отчаянно кричала мне прямо в лицо, из-под ресниц текли слезы.

— Да все нормально с тобой… — Начал я.

— Поэтому меня все мужики кидают, да?! Потому что все нормально? Пользуются, а потом сливаются! Я что, недостаточно сексуальная?

— Вера…

— Мне просто хочется счастья, понимаешь?! Простого такого. Мужчину рядом. Любви. — Истерика Вера набирала обороты. Ее кулаки забарабанили по моей груди. — А вы все только делаете мне больно! — Я перехватил ее запястья и прижал ее к себе. Тело девушки содрогалось от всхлипываний, она обмякла, прильнула ко мне. Я гладил ее по дрожащей спине, смотря через окно в окна соседнего дома.

— Хорошо с тобой все, слышишь. — Она наконец-то дала мне сказать, не перебивая.

— Ты — красивая девушка, умная, я просто не хочу, чтобы ты пожалела об этом завтра утром. Тебе нужно проспаться. Давай вернемся к этому разговору потом. — Конечно же, я надеялся, что об этом моем обещании она забудет, и к разговору об этом мы никогда не вернемся. Всхлипы прекратились, девушка только часто шмыгала и размазывала слезы по щекам трясущимися руками. — Давай, тебе надо выспаться. И мне пори идти. — Я попытался отстраниться.

— Останься со мной. — Вера крепко обняла меня, не давая отойти. Тон у нее был совсем детский.

— Я не могу.

— Тебя дома кто-то ждет? — Проговорила она мне в свитер, все так же прижимая к себе.

— Нет. — Признался я.

— Тогда останься. — Девушка подняла на меня свое лицо, смотря таким грустным взглядом, что у меня внутри то-то больно сжалось. — Пожалуйста. — Одними губами проговорила она.

На уговоры, что я буду спать на диване, она не поддалась. Вера потащила меня к заправленной кровати, залезла на нее прямо в одежде и, прильнув ко мне, мирно уснула, дыша мне в плечо, как будто пять минут назад не билась передо мной в истерике.

Ко мне сон все никак не шел. Настойчивое дыхание справа очень отвлекало. Я не мог поверить в то, что мне только что открылось об этой милой девушке. Не верилось в то, как отчаянно она несчастна и как прячет это за каждодневным спокойствием.

***

Меня разбудили яркие солнечные лучи, пробирающиеся в комнату через тонкую тюль. Вера, укутанная в одеяло, размеренно сопела, повернувшись к стенке. Я начал рассматривать небольшую комнату уже при свете дня. В комнате царил идеальный порядок, будто ее готовили для гостей, отполированные стекла шкафа ослепляюще бликовали в лучах света.

Я аккуратно, чтобы не разбудить Веру, встал с кровати, утонув в пушистом ковре. Отодвинул тонкую шторку на небольшом окне. От вчерашней непогоды остались только заметенные дворы, воздух был кристально чистым, таким, как он бывает только после снегопада. Казалось, если бы не соседняя многоэтажка, которая закрывала почти весь обзор, было бы видно засыпанный город до самого горизонта.

Во рту стоял неприятный привкус прогорклого коньяка. Надеясь, что хозяйка не обидится, я пошел на кухню, чтобы добыть хоть какой-то стакан воды.

Маленькая кухонька, на которой и одному было тесно, встретила меня нежным запахом цитрусовых — на батарее под окном лежали засохшие апельсиновые шкурки. Со второй попытки я нашел одном из шкафчиков кружку и налил себе немного воды из-под крана. Вода была приятной — с легким привкусом хлорки. Я понадеялся, что, может, хоть она прочистит мой организм от вчерашнего алкоголя. Голова, кстати, совсем не болела — хороший коньяк одиннадцатеклашки раздобыли. Хотя, не то, чтобы я много выпил…

Первой мыслью было уйти. Улизнуть, пока Вера не проснулась и больше не поднимать эту тему. Забыть, как сон. По крайней мере, я надеялся, что у Веры именно так и случится — вряд ли она много вспомнит, учитывая ее вчерашнее состояние. В то же время, я подумал, как давно я не сидел с кем-то на кухне с утра. Когда еще мама была… жива… мы каждое утро пили вместе кофе, что меня тогда ужасно раздражало. Мне нужно было быстрее бежать, быстрее смываться, пока не начались мамины расспросы о том, как у меня дела. А теперь мне так хотелось просто посидеть с утра за кухонным столом с кем-то.

В груди защемило от нахлынувшей тоски. Я решил дождаться, пока Вера проснется.

Она нашла меня через каких-то полчаса сидящим на стуле у окна и разглядывающим местность с десятого этажа. Мне с моего четвертого были видны только деревья и соседние окна, так что я разглядывал открывающийся пейзаж с непременным интересом.

— Доброе утро, — подала она слабый голос из коридора. Мятый вчерашний свитер и заспанное лицо с потускневшей косметикой делали из нее совсем молодую девушку.

— Привет, — я поднялся со стула, оправдываясь, — Надеюсь, ты не против, что я тут…

Вера только махнула рукой, мол, делай, что хочешь, и скрылась за дверью ванной. Через пару минут она вернулась уже в широких домашних штанах и с небрежным пучком на голове.

— А, мы… что вчера, не… — Она уперлась о кухонную столешницу и виновато подняла на меня глаза. Я только покачал головой. — Кофе будешь? — Я согласился.

Повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением газовой конфорки. Кухню наполнил аромат кофе. Вера так ни разу и не обернулась.

Передо мной на столе появилась чашка, наполненная до краев, и сахарница. Девушка села на второй стул, разложив перед собой чашку чая, банку меда и блистер каких-то таблеток. Выковыряв пару ложек засахарившегося меда из банки, она растворила его в чае и стала пить, морщась при каждом глотке.

— Я вчера много выпила, да? — Наконец нарушила она молчание. Я кивнул. — И у нас ничего не было?

— Не было.

— Но я пыталась? — Поинтересовалась она, выдавливая на ладонь одну таблетку из пачки. Я снова кивнул. То, что она пыталась не один раз, я решил опустить. — И ты остался? — Она посмотрела на меня удивленным взглядом.

— Остался. — Что-то в ее взгляде вдруг изменилось. Испуганные глаза смотрели прямо в мои.

— Я тебе рассказала, да?

— Смотря что.

— Видимо, достаточно, учитывая то, что ты все еще здесь. — Вера поморщилась, потирая пальцами переносицу. — Голова разрывается, зараза.

Мы просидели несколько минут в тишине. Кажется, Вера хотела что-то сказать, но потом передумала. Я не хотел нарушать молчания, все надеялся, что она заговорит.

— Я не знаю, что делать. Не знаю. — Она зажмурилась и спрятала лицо в ладонях. — Каждый раз обещаю себе, что больше не буду искать успокоения в алкоголе и мужчинах. Прости за вчера. Если я тебя как-то обидела…

— Обидела? — Не понял я. Я-то думал, это я тут ее обидел, а не наоборот.

— Если вела себя как-то совсем неприлично… Надеюсь, нет.

— Тебе не о чем волноваться.

— Спасибо, что не воспользовался…. моим состоянием.

— Я не такой.

— Я так и думала.

Меня не на шутку взволновало то, как Вера вела себя вчера, а сегодня этому даже не удивилась. Я понял, что это мой шанс поговорить с ней об этом. От нежелания больше поднимать эту тему не осталось и следа, внутри поднялось какое-то беспокойство.

— Вера, я не знаю, как об этом с тобой поговорить. Ты вчера сказала, что все тобой пользуются и бросают… Я так понимаю, я не первый, кого ты пытаешься… ну, ты знаешь. — Вера только горько вздохнула и допила чай, запрокинув кружку. — Может быть, я могу тебе как-то помочь?

— Я сама себе помочь не могу. — Девушка сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула и обнимая прижатые к груди колени. — Я ведь из-за этого психологом стать решила. Сама в себе разобраться хотела. И теперь как сапожник без сапог.

Вера горько усмехнулась и замолчала. Я понял, что ковырять только что открывшуюся мне рану не стоит — боялся ее спугнуть. Наслаждаясь повисшей тишиной я допил горьковатый кофе и, попрощавшись с Верой и снова заверив ее, что ничего страшного вчера не произошло, поехал на трамвае за машиной, брошенной вчера у школы. Мысли о девушке никак не покидали меня.

Глава 15, в которой юношеский максимализм принимает опасные обороты

Тяжелая голова все никак не давала мне сосредоточиться на дороге. Предновогодняя суета чувствовалась даже в субботнем еще сонном городе. В магазине по пути домой пришлось отстоять приличную очередь — все как с цепи сорвались и решили закупиться продуктами перед праздниками. Мне со своей небольшой корзинкой еды на выходные пришлось стоять за вереницей переполненных тележек, толкаемых недовольными мужьями под тихий говор их надоедливых жен.

Дома я забросил в стирку все свои приличные вещи, сношенные за длинную рабочую неделю и загрузил купленные продукты в холодильник. Поставил на огонь турку с будущим кофе. Глаза закрывались.

На часах была половина двенадцатого. Через полчаса должна была придти Васильева. Вот только что-то я сомневался, что после того разговора в у меня в подсобке она почтит меня своим вниманием. Но джинсы и футболку перед тем, как идти сделать себе два бутерброда, я потрудился надеть. А то мало ли.

Дверной звонок застал меня за последним глотком кофе. До назначенного часа еще оставалось около пяти минут. Пока я не увидел в глазок переминающуюся с ноги на ногу Нину, я так и не поверил, что у нее хватило смелости.

— Здрасте, — Поздоровалась она. Глаза на меня она не подняла, продолжала сверлить взглядом место, где только что была закрытая дверь.

— Привет, — Я пропустил ее в квартиру. Девушка сама скинула куртку и повесила ее на крючок около двери. Я решил не дожидаться пока она разуется — повисшее молчание было каким-то неловким, и ушел в комнату для того, чтобы выудить из маминых шкафов какой-нибудь задачник по математике. Из коридора донесся тихий скрип открывающейся дверцы шкафа, потом шуршание. Когда я обернулся с учебником в руке, Нина уже ждала меня в дверном проеме, шевеля замерзшими пальцами и теплых домашних тапочках.

— Здесь ничего не изменилось. — Произнесла она по пути в кухню, разглядывая узкий коридор.

— Не успело еще. — Бросил я, указывая девушке на один из стульев и вываливая на стол стопку книг.

Нина опустилась на стул, начала доставать из сумки какие-то тетрадки. Я судорожно начал листать принесенные материалы, надеясь, что девушка не заметит, что к уроку я не готовился.

— Пройдемся по материалу из первого семестра. — Протянул я, чтобы выиграть немного больше времени на перелистывание страниц.

— Мы с Оксаной Владимировной весь первый семестр прошли. — Перед Ниной открылась толстая, почти полностью исписанная тетрадь с потертыми котиками на обложке. — И задачи со звездочками.

— Я думал, ты только вы только перед олимпиадами занимались. — Я вдруг понял, что просто так порешать задачки не получится.

— Ну да… — Девушка пыталась справиться с неподдающимся колпачком на ручке. — Но мы постоянно занимались. Мои родители спят и видят, как я поступаю на экономику.

— Чего ж ты контрольную завалила, раз занимались-то?

— Это было другое. — Она потупила взгляд, разглядывая потертую шариковую ручку в своих пальцах. Я вспомнил мудака Вову, который, по-видимому, и стал главной причиной заваленной работы. Меня все подмывало спросить, чем там у них все закончилось, но решил не лезть не в свое дело.

Нина окинула мою мятую футболку осуждающим взглядом, избегая смотреть мне в глаза. Не говоря ни слова я встал и пошел искать где-то в глубине старого шифоньера свой потертый задачник, который был мною не раз решен перед поступлением в университет. Отыскался он у меня за ящиками стола, разделяя узкое место между задней стенкой и ящиками с какими-то выцветшими обертками.

По заинтересованному взгляду Нины на него я понял — из него она точно еще ничего решить не успела.

Девушка нервно крутила в пальцах ручку, постоянно намереваясь засунуть ее уже и так погрызенный колпачок в рот, но каждый раз отдергивала руку в нескольких сантиметрах от губ, будто вспоминая, что рядом с ней сижу я. Тригонометрия шла у Васильевой хорошо. Синусы-косинусы появлялись из-под ее уверенных пальцев, решаясь, сокращаясь и заполняя собой страницу в еле-заметную голубую клеточку.

Говорил все больше я, она только кивала и периодически мило пыхтела, когда слишком длинная дробь не влазила до конца строки. После часа решения я понял, что придется сделать перерыв — Васильева ерзала на стуле, болтала ногами и нервно теребила в пальцах и так уже пострадавшую ручку, всем видом показывая, что сконцентрироваться она уже не может ни при каком желании.

— Чаю будешь? — Предложил я, демонстративно захлопывая задачник и вставая, чтобы поставить чайник. Нина только довольно бросила ручку на тетрадь и откинулась на спинку стула, еле-заметно кивнув.

Пока я набирал в чайник воду из-под крана и искал приличную чашку, которую не было бы стыдно дать Нине, та все не могла найти себе места у меня за спиной — старый стул неумолимо скрипел под ерзающей девушкой. Меня все никак не покидало впечатление, что она хочет что-то сказать, но не знает, как к этому подступиться. Поэтому чай я делал молча и не торопясь, надеясь, что она себя некомфортно почувствует в повисшей тишине и нарушит ее первой.

— Илья Сергеич? — Наконец послышался тихий голос за спиной. Внутренний голос заликовал. Чуял же, что что-то тут нечисто.

— М? — Только выдохнул я, даже не поворачиваясь к девушке лицом и продолжая кипятить взглядом запотевший чайник.

— Я это… извиниться хотела. — Васильева запнулась. — За то, что тогда наговорила вам с подсобке.

— А что, передумала? — Слова вырвались перед тем, как голова успела их отфильтровать. Еще и хмыкнул в придачу.

Из-за спины послышался только тихий вздох. Я резко развернулся, чтобы посмотреть на выражение лица девушки.

Нина сидела, обнимая прижатые к груди колени смотря туда, где только что была моя спина. Я уж очень неловко себя почувствовал под этим прожигающим мою грудную клетку взглядом, так что руки сами собой сплелись на груди, прикрывая мятую ткань футболки.

— Я могу вам доверять? — Какой-то уж слишком серьезный голос Васильевой заставил меня встретиться с ее требовательным взглядом, который она, казалось, подняла на меня в первый раз за полтора часа. Я только кивнул. — Я нашла билеты. — Выпалила она, хватаясь за мой взгляд. Не знаю, показалось ли мне, но, кажется, в ее глазах появились слезы.

— Какие билеты? — Не понял я.

— Вы говорили, что папа врет. — За моей спиной начал шипеть чайник. Нина шмыгнула носом. — Он должен был ехать по работе в командировку, вернуться после Нового Года. Куда-то в Азию, договариваться по поводу каких-то поставок. А я случайно увидела вчера два билета у него в кармане пальто. В Колумбию. На вторник.

— Это еще ничего не значит. Подумаешь, планы поменялись. — Девушка забегала глазами по кухнному гарнитуру позади меня, обиженно сплетя руки на груди.

— Он едет с кем-то. — Нина все не унималась.

— Может, с коллегой каким-то. — Честное слово, юношеский максимализм в действии. Только кто-то из взрослых что-то сделал не по книжке, так — караул.

— Это вы сказали, что он врет. А теперь оправдания ему придумываете. Разве вам это не поможет в вашем… расследовании?

Помогло бы ли это в моем «расследовании»? Возможно. Тем более, что именно в измене его и заподозрила его жена. Может ли это оказаться какой-то простой рабочей поездкой? Еще как. Мне в одно и то же время хотелось разведать, что да как, но и не хотелось пользоваться своим положением. Конечно, я мог бы съездить и проверить, с кем он летит, вот только времени вылета я не знал, а торчать в небольшом терминале местного аэропорта целый день было бы уж точно подозрительно.

— Нина, было бы нечестно пользоваться информацией, которую я достал не сам. И, тем более, это может оказаться совсем не тем, чем кажется.

— Мы ведь никому не скажем. Нужно поехать в аэропорт и убедиться.

— Я не могу.

— Тогда я поеду сама.

— Куда поедешь?

— В аэропорт.

На плите зашипел чайник, норовя вот-вот закипеть.

— Шпионить за своим же папой?

— Значит, вам можно, а мне нельзя? С вами или без вас, я поеду.

— Ты же даже время рейса не знаешь.

— Без пятнадцати два. — По глазам было видно, насколько девушка довольна собой. Задрав нос кверху, Нина посмотрела на меня взглядом победителя. За спиной заверещал чайник. Я повернулся к плите, чтобы выключить газ под конфоркой и бросил через плечо:

— Во вторник в девять жду на дополнительный. Оденься неброско.

***

Пустые школьные коридоры эхом возвращали мои тяжелые шаги, пока я шел к секретарю, чтобы забрать какие-то отчеты на заполнение. Конечно же, на Новогодних каникулах мне предстояло заполнить кипу бумажек, начиная с того, как мой класс справился с полугодовым тестированием и заканчивая тем, какой бюджет в следующем полугодии будет выделен на каждого ученика в отдельности.

Школа казалась мертвой. Человеческий запах будто совсем выветрился за выходные из бетонных стен, оставляя только свежий запах какого-то средства для мытья полов с хлоркой. Кроме меня, казалось, за здании больше никого не было. Конечно, за закрытыми дверями кабинетов в непривычной и столь долгожданной тишине сидели уставшие учителя, заполняя все то, что мне только предстояло забрать с собой домой. Не знаю, как я умудрился уговорить Тараса Андреевича выдать мне все эти документы на заполнение на дом.

Из-за приоткрытой двери канцелярии тянулась по холодному мрамору желтая полоска света. Доносились какие-то тихие голоса, методичное шелестение бумажек и перелистывание каких-то больших каталогов. Я только было потянулся к стертой от прикосновений когда-то золотистой ручке, как дверь передо мной распахнулась, а в следующий момент в мою грудь кто-то решительно врезался, прервал прощание на полуслове.

— Простите, — Услышал я знакомый голос. Вера подняла испуганные глаза и тоже меня узнала. — Илья… Сергеич.

— Опять мужиков с ног сбиваешь, Верка? — Послышался смеющийся голос главного секретаря из кабинета, залитого теплотой лампочки. Вера, чуть не выронившая все ту кипу макулатуры, с которой она уходила, помялась с ноги на ногу, пока я не пропустил ее, и, не опустив голову, куда-то заспешила.

Главный секретарь, для своих — Лидочка, потягивала из маленькой чашечки какой-то второсортный, судя по запаху, кофе.

— Лидия Семеновна, — В круг «своих» я еще пока что не входил. — Мне бы бланки забрать. — Не говоря ни слова, девушка протянула мне кипу бумаг, и снова вернулась к своему недопитому кофе, всем своим видом показывая, что больше дела со мной она иметь не желает. — С наступающим. — Только сказал я, перед тем, как выйти из душного кабинета.

За поворотом меня подкарауливала Вера, все еще обнимая уже порядком измятые бумажки. Я улыбнулся, бросив ей тихое «Привет».

— Прости, что налетела на тебя. — Неловкость девушки каким-то непонятным образом передалась мне. — Торопишься?

Я уж точно не торопился начать писать однотипные никому не нужные отчеты, поэтому Вера предложила выпить по чашке кофе. Я согласился, понимая, что кофе — просто способ заманить меня на какой-то разговор и надеясь, что он окажется лучше чем тот, что пила Лидочка.

— Я извиниться хотела. За пятницу. — Мы оба сидели на застеленной белоснежной простынью высокой кушетке и ждали, пока закипит чайник. Вера, не доставая ногами до земли, нервно болтала ими в воздухе, схватившись за край койки.

— Тебе не за что извиняться.

— Я все равно неудобно себя чувствую. Налетела так на тебя. Я не имела никакого права.

— Все хорошо. — Я не смог устоять и потянулся к ее руке, накрывая ее ладонь своей. Вера в ту же секунду замерла, еще сильнее сжав холодными пальцами хрустящую простынь.

— Илья… — Я посмотрел на ее лицо, наполовину закрытое от меня светло-русыми волосами. Вера опустила взгляд на наши руки, зажевав внутреннюю сторону щеки. — Я не знаю, почему, но мне очень хорошо с тобой. Может быть, потому что ты не воспользовался мной так, как это делали все до этого. — Глаза девушка так и не подняла, мне показалось, что ее губы немного дрогнули.

— Я не такой. — Я подавился своими же словами, когда в голову влезли мысли о том, как я поступил с Катей. — Больше не такой.

В первый раз с того момента, как я последний раз виделся с Катей (я очень старательно избегал называть тот день днем похорон моей мамы), я задумался о том, что же привело ее тогда ко мне. Хотелось ли ей узнать, как это — оказаться со мной в постели после всех тех лет, что мы встречались в юношестве? Или она пыталась вернуть какие-то чувства?

Почему я согласился тогда? Почему просто не выставил ее за порог? Мне тогда хотелось забыться — забыть все то, что происходило не только в тот день, но еще и несколько недель до. По моим венам тогда уже не первый день текла кровь, разбавленная отцовскими запасами алкоголя. Какие еще у меня есть отговорки? Наверное, мне хотелось вернуться в то время, когда мы были просто Катя и Илья, когда я прижимал Катю к шершавой стене дома в тени старых лип, так, чтобы нас не было видно ни из ее окон, ни из моих; и целовал ее, будто не мог дышать вдали от ее губ. Наверное, мне снова хотелось жить той жизнью — беззаботной, безответственной, в которой мне не нужно было выбирать из какого же дерева будет гроб у моей мамы.

— О чем ты думаешь? — Из мыслей меня вырвал тихий голос слева. Вера гладила своим мизинцем тыльную сторону моей ладони.

— О том, какой я иногда бываю сволочью. — Честно сказал я, убирая свою руку от руки девушки.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. По крайней мере по отношению ко мне ты никогда не таким не был.

— Тебе просто повезло. Не хочу думать, что произошло бы с тобой в пятницу, если бы на моем месте оказался кто-то другой.

— Знаешь, что произошло бы? Мы бы переспали. На утро я бы чувствовала себя так паршиво, что мне было бы самой от себя противно от того, что снова наступила на те же, так любимые мною грабли. Вот что случилось бы. Я бы не могла найти себе места, потому что не знала бы, предохранялись ли мы той ночью, а потом в панике побежала бы в аптеку за таблеткой, купила бы в магазине дешевого вина и плакала под какой-нибудь глупый сериал. — Глаза девушки наполнились слезами, плечи легко дрогнули.

Мне было больно от того, что Вера, понимая свою проблему, никак не может от нее избавиться. Наверное, легко сказать: «Не делай так». Я понимал, что это здесь не поможет. В голове всплыл разговор у нее на кухне за несколько дней до этого, когда она призналась, что пошла учиться на психолога, чтобы наконец-то разобраться в себе.

Закипел чайник. Вера спрыгнула с кушетки и молча, еле-слышно шмыгая носом пошла наливать кипяток в чашки. Мы сели за ее стол, я почувствовал себя старшеклассником, который пришел в медпункт за таблеткой от живота и освобождением с остатка уроков. За дверью послышались приближающиеся, а потом удаляющиеся звонкие шаги. В приоткрытую форточку шептал декабрьский ветер, шевеля когда-то белую занавеску. Девушка напротив грела замерзшие пальцы о горячую чашку. Я, воспользовавшись тем, что она наблюдала за тем, как плавает пенка на поверхности кофе, стал рассматривать ее лицо — длинные влажные ресницы трепетали на раскрасневшихся щеках, нижняя губа зажата между зубами, чтобы не заплакать. Сейчас Вера не казалась мне взрослой девушкой на пару лет старше меня, сейчас она была обиженной девочкой, пытающейся забиться в самый дальний угол, чтобы никто не увидел ее слезы.

— Вер, — Она, словно испугавшись, резко подняла на меня глаза. — Из-за чего у тебя все это началось? — Вера еще несколько секунд молча смотрела на меня, а потом ее взгляд изменился, хотя ее глаза все еще были прикованы к моим. Но она как-будто смотрела сквозь меня. Я понял, что она с головой ушла в воспоминания.

Я уже и не надеялся услышать ответа на свой вопрос — мы все так же продолжали сидеть: я — рассматривая ее радужку цвета молочного шоколада, она — глядя на меня полностью отсутствующим взглядом. Но в какой-то момент я заметил, что ее губы приоткрылись и так и застыли, словно не в силах решить, стоит ли мне обо все рассказывать.

— Это все папа. — Начала она тихим голосом. — Мы всегда были в неплохих отношениях. Но он был рядом только когда все было хорошо. Водил меня в зоопарк, кормил мороженым, возил меня на залив на старой «Волге». Мама всегда была рада, когда папа участвовал в моей жизни. Он часто пропадал надолго — уезжал в рейсы. Иногда на месяц, иногда на неделю. Привозил мне всякую мелочевку: то камешек с берега какого-то, то шишку, такую огромную, что я не могла представить себе размеры дерева, на котором она выросла. Ничего особенного, очень редко что-то купленное — у папы денег никогда не водилось. Вряд ли мама видела что-то из его зарплаты. Мне кажется, ей не нужны были от него никакие деньги, ей просто было важно, чтобы он был занят, работал, не сходил в ума сидя целыми днями дома. Когда он возвращался домой, мама будто сникала. Как будто она была более счастливой, когда его не было. Но это я сейчас понимаю, а тогда я свято верила в то, что у моих родителей все хорошо. Папа всегда был рядом, чтобы разделить со мной какие-то счастливые моменты, а потом хвастаться перед своими друзьями моими достижениями, мол, вон, какая у меня доча молодец. Вот только заслуги его в этом не было. Он не знал, как я по ночам зубрила конспекты перед экзаменами, не знал, как сложно мне давались некоторые предметы, не был рядом, когда я попала в больницу с подозрением на нервный срыв. Его никогда не было рядом, когда он действительно нужен был. У меня никогда в жизни не было мужчины, который бы любил меня, несмотря ни на что, который принял бы меня такой, какая я есть, который подставил бы плечо, на которого я могла бы положиться. Наверное, я сейчас ищу это в каждом встречном.