Граф поневоле. Книга третья

Глава 1: Друг познается в беде

Ужинали мы дружной компанией. Я, корнет, Наум, Сенька и Агафья. Вернее, ели только мы с корнетом, остальные просто присутствовали. Наум и Арсений скромно встали по углам. Агафья молчаливой статуей замерла у буфета и смотрела на гостя так, будто прикидывала, как бы его половчее придушить, а потом прикопать, чтобы никто не нашёл. Корнет няньке не нравился, и это было видно невооружённым взглядом. Она искренне считала, что ничего хорошего гость из Петербурга не сулит.

Как выяснилось, столичный друг Аркашки объявился в Столпове ещё после обеда. Привёз его, кстати, бородач с выгона. Тот самый, с кусачей кобылой. Будто во всём уезде нет других возничих. Наум успел вызнать у дворни, что за дорогу корнет расплатился по-гусарски — целковым. Так что теперь бородач, надо думать, будет помнить этого человека до гроба.

Агафья гостя в дом пустила. Не пустить не могла: всё-таки дворянин, офицер, да ещё к барину. Но при этом всей душой возненавидела его с первых же минут. Сказала, ни один порядочный человек целковыми не разбрасывается. Подозрительно.

Знаки, которые нянька подавала мне на крыльце, тоже нашли объяснение. Сама нянька и пояснила. Шёпотом, пока гость отлучался мыть руки.

— Я ж тебе, соколик, головой показывала! — зашипела Агафья, как только мы остались вдвоём. — Чтоб ты, значит, не выходил из тарантаса. Развернулся бы да к Мухину ночевать отправился.

— На кой чёрт мне Мухин? — искренне удивился я.

— А куда ж ещё? Мухин рад будет. Он бы тебя и на неделю оставил. А этот ирод покрутился бы, покрутился да и уехал.

План у Агафьи был весьма сомнительный. Особенно та его часть, где граф Вельяминов прячется от собственного гостя в доме Никанора Ильича. О чём я няньке сообщил без всяких сглаживаний углов.

Теперь корнет сидел напротив меня и всё время что-то говорил. В перерывах между блюдами. Блюда, кстати, снова подали скромные, соответственно посту. Кашу, пироги, квас.

Помимо крайней разговорчивости у корнета обнаружилась ещё одна особенность. Он почему-то решил, что является обладателем прекрасного чувства юмора. Поэтому очень старательно и ни к месту шутил. Почти в каждой фразе.

Ужин, к слову, гостя сильно огорчил.

— Милочка! — позвал он Агафью ещё в самом начале, оглядев стол. — А мясо где?

— Пост, ваше благородие, — отрезала нянька. — Петров.

— В полку постов не держим! — попытался пошутить корнет.

— Так вы не в полку, — так же бодро сообщила Агафья. — Вы, ваше благородие, в доме у графа Вельяминова. А у них принято жить по Божьему закону и по совести.

Корнет посмотрел на бабулю с искренним восхищением. Потом на меня, но уже с сомнением. Видимо, Аркашка в понимании корнета вообще никак не вязался ни с первым, ни со вторым.

— Аркадий Петрович, где ты такую бойкую особу отыскал? Ей самое место в эскадроне. Мы с её помощью бы Персию за месяц взяли.

Гость громко рассмеялся и хлопнул себя по бедру. Очень уж ему нравились собственные шуточки.

Агафья поджала губы, но промолчала. Как ни крути, по статусу она против корнета и пикнуть не может. Нянька, конечно, бывает иногда излишне разговорчивой, однако границы знает.

Что интересно, гость упорно величал меня по имени-отчеству, но при этом «тыкал». Видимо, с графёнком они и правда были друзья.

Сам я в ответ называл корнета «брат». Других вариантов у меня не имелось. За весь вечер его имени никто вслух не произнёс. Ни разу. Агафья обращалась к нему «ваше благородие» таким голосом, каким обычно говорят «чтоб ты сдох». Сенька — «господин корнет». Наум не обращался вовсе, только смотрел. Сам корнет о себе говорил «я». Ну, иногда ещё «твой покорный слуга». Тоже, знаете, не сильно помогает.

Конечно, имелся простой способ решить проблему. Расспросить Сеньку. Слуга точно должен знать. Однако корнет не отходил от меня ни на шаг. Даже когда я поднялся сменить сюртук, он увязался следом, по дороге рассказывая про какого-то ротмистра, которого лошадь сбросила прямо в Фонтанку.

Пришлось действовать иначе.

Я дождался, пока гость отвлечётся на пирог, поймал взгляд Сеньки, который маялся в углу, и выразительно дёрнул головой в сторону коридора. Мол, выйди, есть разговор.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня, виновато вздохнул и на всякий случай подлил гостю квасу. Намёк был понят неверно.

Я дёрнул головой ещё раз. Сильнее.

— Аркадий Петрович, — корнет оторвался от пирога, с беспокойством уставился на меня, — чего это тебя так перекосило?

— Сквозняк, — ответил я. — Шею продуло.

— А-а-а, — понимающе протянул корнет и снова взялся за пирог. — Это у вас в деревне бывает. Воздух сырой.

Ладно. Чёрт с ним, с именем. Если нельзя спросить, значит, надо слушать. Тем более корнет поговорить любит до одури. Спустя полчаса картинка начала складываться. Хотя радоваться было нечему.

Перво-наперво выяснилось, как именно Аркашка уехал из Петербурга.

— Ты ж сам тогда говорил, — корнет ткнул в мою сторону пирогом, — батюшка, говорил, напишет полковнику, они под Бородином вместе стояли, всё уладится. Сел в бричку, слугу своего прихватил, — он кивнул на Сеньку, — и был таков. Даже в эскадроне никому не сказался. Мы утром на ученье, а Вельяминова нет. Ротмистр, ей-богу, полчаса бранился. Я, признаться, грешным делом решил, что тебя Печерин подстрелил где-нибудь на Каменном острове.

Вот, значит, как. Мои догадки были верны. Графёнок просто сел и уехал. А разгребать, по его гениальному замыслу, должен был папенька. Через старую дружбу и общие воспоминания о Бородине.

Какая незадача, что папеньки больше нет, разгребать Аркашкины косяки больше некому. Зато есть я, и мне теперь придётся как-то улаживать вопросы службы.

— Про батюшку твоего знаю, — будто прочитав мои мысли, сказал корнет. Посерьёзнел на секунду, перекрестился. — Нянька сказала. Царствие небесное. Человек был, говорят, кремень.

Помолчал. Ровно секунду. Затем снова оживился:

— Но ты, брат, не кисни. Мы тебя вытащим.

А я как бы не кис, я заволновался ещё больше. Корнет в качестве человека, который кого-то откуда-то вытаскивает, не внушал ни малейшего доверия. Мало того, у Аркашки просто априори не может быть стоящих друзей, так ещё сам этот «спаситель» производил впечатление полнейшего балабола.

Затем после побега со службы всплыл снова этот Печерин.

— Он тебя по всем гостиным трусом зовёт, — с удовольствием сообщил корнет. — Говорит, Вельяминов от долга чести в деревню утёк. Клялся, что сам приедет за своими восемью тысячами. Ну, или за твоей головой. Тут уж как выйдет. — Он хохотнул. — Я ему говорю: ты, Печерин, сначала Тульскую губернию на карте отыщи.

Печерин… Печерин… Это, кажется, тот тип, которому Аркашка задолжал восемь тысяч. Теперь, оказывается, штабс-ротмистр собирается приехать за ними лично. Очень надеюсь, что Тульскую губернию на карте он так и не найдёт.

Потом разговор перешёл на актрису. Ту самую, из-за которой Аркашка чуть не стрелялся с каким-то корнетом.

— А мамзель твоя утешилась, — подмигнул мне гость. — Нашла себе покровителя. Так что можешь не переживать, стреляться больше не из-за кого.

Я не переживал. Я ту мамзель в глаза не видел. Но кивнул с подходящим к случаю лицом. Мол, тяжело, но переживу.

И наконец мы перешли к самой волнительной теме.

— Полковник рвёт и мечет, — уже без смеха сказал корнет, отодвигая тарелку. — Но покуда молчит. Из уважения к батюшке твоему. Рапорта наверх не подавал. Сказал так: к Петрову дню чтоб Вельяминов стоял в строю. Не будет — бумагу пущу, и пусть потом перед Богом и государем отвечает. А там, брат, сам знаешь. Разжалуют в рядовые, без выслуги. И на Кавказ. К Паскевичу. Персиян воевать.

Я мысленно прикинул. К Петрову дню. Это вроде бы двадцать девятое июня. За недолгое пребывание в обществе Агафьи я начал разбираться в церковных праздниках.

Дорога до Петербурга — больше недели. Значит, выезжать надо в середине месяца. Зашибись, конечно, но у меня совсем иные планы.

Корнет вздохнул, тяжело и с чувством. Потом с грустью посмотрел в свой стакан, на квас.

— Аркадий Петрович, — медленно произнёс он. — А чего это мы вина не пьём? Ты ж от вина в жизни не отказывался.

— Траур, — коротко ответил я.

— Траур, — повторил корнет, разглядывая меня так, будто увидел впервые. — Ну да. Траур. — Он помолчал. — Ты вообще какой-то не такой, брат. Кашу ешь. Квас пьёшь. Сидишь, слушаешь, глазами хлопаешь. Раньше тебя перебить не представлялось возможным, а теперь ни слова не слыхать.

Я пожал плечами, мол, всякое бывает, а потом снова весомо повторил:

— Траур.

Помолчал пару секунд и уточнил у корнета:

— А ты, брат, назад-то когда? Новости все рассказал, слова полковника передал. Наверное, надо теперь в Петербург ехать? Как он там без тебя?

Корнет как раз тянулся за пирогом. Рука его на секунду замерла над блюдом.

— Так зачем торопиться, Аркадий Петрович? — легко ответил он, забирая пирог. — Время ещё есть. Отдохнём, поохотимся. Ты мне усадьбу покажешь. А там вместе и поедем.

Сказано это было весело, беззаботно. Настолько беззаботно, что у меня сразу сложилось конкретное понимание: отправляться обратно в Петербург корнету хочется ещё меньше, чем мне.

Интересно, почему?

Гость зевнул, широко, во весь рот, совершенно не стесняясь ни Агафьи, ни Наума.

— Постелила их благородию в угловой, — сухо сообщила нянька, глядя куда-то поверх гостя. — Наверху. В самом конце коридора.

Угловую я помнил. Там одна рама не закрывалась до конца, а из щели под окном тянуло так, что свеча гасла сама собой. Вчера Агафья сама жаловалась, что в этой комнате даже мыши не живут, потому как простужаются.

Корнет об этом, разумеется, не знал.

— Мамаша, — расчувствовался Аркашкин дружок, поднимаясь из-за стола, — вы ангел.

Он подошёл ко мне, хлопнул меня по плечу, пожелал доброй ночи и отправился наверх, громко напевая что-то французское. Французский, кстати, у него оказался отвратительный. Это я заметил ещё за ужином. Корнет щедро сыпал всякими «мон шер», «пардон» и «тре бьен», но, как только дело доходило до фразы длиннее трёх слов, тут же переходил на родной русский. К счастью. Потому как во французском я и сам полный профан.

Агафья начала собирать посуду. Наум стоял у двери, по-прежнему навытяжку.

Ну что ж. Подведём итоги. Беда пришла откуда не ждали. Только я начал улаживать дела в имении, как тут — получите, распишитесь — прилетели проблемы со службой. Теперь надо понять, как разобраться с ними.

Агафья унесла тарелки на кухню. Шла она медленно, гремела посудой нарочито громко. Видимо, рассчитывала, что барин проникнется её страданиями. Барин не проникся. У барина имелись дела поважнее. Сеньку я отправил помогать няньке, сам позвал Наума.

— Ты слышал, что господин корнет за ужином говорил, насчёт службы и полковника? — сразу начал с главного.

— Слышал, ваше сиятельство.

— И что думаешь?

Денщик нахмурился, почесал указательным пальцем бровь.

— Бежали вы, ваше сиятельство, не по-людски, — начал он. — Без отпускного билета. Это самовольная отлучка. Покуда день-два, за такое на гауптвахту сажают. А как неделями — уже побег. За побег разжалуют. Тут их благородие не врёт. Покуда нет нужной бумаги, вы беглый. Ежли такая бумага будет — вы задержанный по уважительной причине.

— И какая бумага нужна? — задумчиво спросил я.

— Две надобно, — сказал Наум. — Первая — от Евсея Мартыновича. Он вам сам из уезда выезжать запретил. Покуда следствие по убиению батюшки вашего не кончено. Вот пущай так и напишет. Что граф Вельяминов, юнкер, состоит свидетелем, выезд ему воспрещён. С печатью земского суда. С такой бумагой отлучка ваша уже не побег. Вас, стало быть, гражданское начальство задержало. Вторая — прошение. На имя полкового командира. Об увольнении от службы. По домашним обстоятельствам. Батюшка убит, наследник единственный, имение без хозяина, долгов на нём… — Наум помялся, потом продолжил: — Много. Такие прошения, ваше сиятельство, уважают. Особливо когда пишет сын убитого.

— А полковник подпишет?

— Его высокоблагородие сам не подпишет. Не его чин. Он прошение наверх пустит. Только тут вся соль в том, с какими словами пустит. — Денщик подумал немного. — Я его знаю. Строгий, но Петра Николаевича почитал. Ему только повод нужен, чтоб рапорт под сукно положить. Иначе вас бы не господин корнет приехал из имения звать.

— Спасибо за науку, Наум. — Я поднялся из-за стола. — Завтра с утра едем к Евсею Мартыновичу. Бумагу выправлять.

Развернулся и вышел из столовой. День был долгим, не мешало бы отдохнуть.

Поднялся к себе. Сенька, само собой, уже крутился в спальне. Увидел меня, вытянулся и сделал лицо человека, который готов охранять барина до последней капли крови. Или хотя бы до утра.

— Слушай, Арсений. — Я сел на кровать. — Расскажи-ка мне про корнета.

— Дык чего про него сказывать? — удивился слуга. — Вы ж его лучше моего знаете.

Сенька не договорил, запнулся. Посмотрел на меня.

— Аркадий Петрович… — прошептал он. — Неужто и господина корнета запамятовали? Ох, Гаврила Пантелеич, чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе твоё вино поперёк горла встало! Барина, графа, до чего довёл! Друга сердешного не признают!

— Сенька, — одёрнул я слугу. — Давай без трагедии. Рассказывай, кто такой этот корнет.

— Шумский он, барин. — Арсений шмыгнул носом. — Павел Андреич. Из вашего эскадрона.

Шумский. Павел Андреевич. Ну наконец-то. Полвечера «брат» да «брат».

Дальше Сеньку прорвало. Причём, как обычно, рассказывал он не по делу, а по порядку. То есть всё подряд.

Выяснилось, что Шумский — первый Аркашкин приятель ещё с той поры, как графёнок появился в полку. Вместе гуляли, вместе играли, вместе ездили «в гости». На слове «в гости» Сенька покраснел и закашлялся. Видимо, гости были специфические.

Деньги у корнета не водились никогда. Вернее, водились, но очень недолго, примерно до ближайшего трактира или до карточного стола. Поэтому то Аркашка занимал у него, то он у Аркашки. То они оба у кого-то ещё. Кто кому и сколько в итоге должен, не знал ни один, ни второй.

— А Печерин? — спросил я. — Его ты видел?

— Видел, — кивнул Сенька. — Павел Андреич вас к нему и привёл. Сказал, у Печерина игра верная. Знаете, барин, я вам так скажу. Как господин Шумский рядом с вами, так вы завсегда в какую-нибудь беду попадали.

Я молча посмотрел на Арсения. Выглядел мой слуга максимально серьёзным, а это, между прочим, крайне показательный факт.

Сенька ещё постоял, переминаясь с ноги на ногу. Видимо, ждал, что барин сейчас что-нибудь скажет. Похвалит за откровенность или, наоборот, отругает за длинный язык.

— Так я пойду, Аркадий Петрович? — неуверенно спросил слуга. — Караулить?

— Иди. Карауль.

Арсений кивнул и вышел. Через минуту за дверью зашуршала дерюжка, потом что-то звякнуло, потом раздался тяжёлый вздох. Караул заступил на пост.

Я лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Итак, Павел Андреевич Шумский. Корнет, балабол, весёлый человек без копейки в кармане. Именно он привёл Аркашку к Печерину, где графёнок проиграл восемь тысяч. Теперь Печерин грозится приехать за деньгами лично. А Шумский уже приехал. И почему-то совершенно не торопится обратно.

Может, совпадение. Может, корнет и правда по другу соскучился.

Только в совпадения я перестал верить очень давно А в бескорыстную гусарскую дружбу — ещё в прошлой жизни. Там, правда, гусар не водилось. Зато друзей, которые легко подставляли за три копейки, было хоть отбавляй.

Ладно. С корнетом разберёмся позже.

Завтра с утра поеду к Пряникову. Ему самому выгодно, чтобы я сидел в уезде, под присмотром, а не катался по Петербургу. С прошением тоже понятно. Писать его лучше всего попросить Гиацинтова. Он у нас, как выражается Пряников, писать привыкший. А подпись я и сам поставлю. Аркашкин росчерк, витиеватый, как поросячий хвост, у меня теперь получается вполне прилично.

За дверью раздался храп. Сначала негромкий, потом всё увереннее, с переливами. Караул, видимо, решил, что убивцы сегодня уже не придут.