Город, который забывает

Глава 1

Архив

В городе, где никто не помнит вчерашнего дня целиком, самая важная профессия — не врач, не судья, не священник. Самая важная профессия — переписчик.

Элиас Ворм был переписчиком двадцать три года. До этого он был учеником переписчика. До этого — сыном переписчицы, которая умерла, забыв, что болеет, и пропустила приём у доктора, потому что записала дату в дневник, а потом забыла, где дневник.

Он не знал, помнит ли он её смерть. В архиве хранилась копия её дневника за последний год, но Элиас никогда не читал последние страницы. Он читал только дневники других. Это было правило, которое он установил сам для себя в тридцать два года, и теперь не помнил, почему.

Архив занимал подземелья под Старой Ратушей — три уровня вниз, каждый глубже и влажнее предыдущего. Первый уровень: дневники текущего года, систематизированные по датам и районам. Второй: прошлые годы, по десятилетиям. Третий: старое, до реформы, когда система записей была другой, хаотичной, почти безумной. Элиас работал на третьем уровне. Его кабинет — комната без окон, с одной лампой, висящей на цепи так низко, что он постоянно задевал её головой, если вставал слишком резко. За тридцать лет он привык привставать медленно, как старик, хотя ему было сорок семь, и врачи, которых он не посещал, наверняка находили бы его здоровым.

На стене висел календарь. В городе не было электричества — оно мешало сну, а сон был единственным временем, когда память не уходила. Поэтому календарь был бумажный, с крупными клетками, и Элиас каждое утро вычёркивал вчерашнее число, не вчитываясь. Если вчитаться — можно было бы заметить, что некоторые даты вычеркнуты дважды, или что между числами есть пропуски, которые он не делал. Но он не вчитывался.

Того утра, когда всё началось, он встал в шесть, как всегда, сварил кофе из жареных кореньев, как всегда, и спустился в архив по винтовой лестнице, чьи ступени были стёрты в середине каждой — от десятилетий ног, идущих в одном ритме. Он спускался мимо первого уровня, где молодые переписчики уже сидели за столами, переписывая дневники, доставленные ночью. Мимо второго, где старшие переписчики проверяли, сверяли, исправляли ошибки молодых. На третьем уровне он был один. Его работа — каталогизировать старое, то, что никто не проверял. Или — находить аномалии.

Аномалии случались редко. Раз в несколько лет кто-то из старших спускался с приказом: «Найди запись за такой-то год, такой-то район». Элиас находил, передавал, не спрашивал, зачем. Спросить — значит оставить в памяти вопрос, который будет беспокоить ночью, а ночью память хрупка.

Но того утра аномалия нашла его сама.

Он сидел за столом, рассортировывая партию дневников 1847 года — год был выбран случайно, система выборки тоже случайна, это тоже было правило — когда заметил, что один из томов пуст. Не пустой-пустой: переплёт был, даты на корешке были, страницы были. Но страницы были чистыми. Все. От первой до последней.

Элиас отложил том. Такое случалось: дневник водой залило, или владелец умер в первый же день ведения, или просто решил, что нечего записывать. Правила требовали отметить в журнале: «Пустой том, причина неизвестна», и положить на полку для пустых. Он открыл журнал, записал дату находки — 12 марта, хотя он не был уверен, что сегодня 12 марта, он просто вычеркнул вчерашнее число и предположил — и тогда услышал шаги.

Шаги на третьем уровне были событием. Никто не спускался без причины.

— Ворм?

Элиас узнал голос. Мердок, старший переписчик, человек, который ходил с блокнотом в руке, потому что не доверял собственной памяти даже на пять минут.

— Здесь, — ответил Элиас, не вставая.

Мердок появился в дверях. Он был моложе Элиаса на десять лет, но выглядел старше — седина, морщины, кожа, похожая на пергамент, который он переписывал. Он не спал ночами. Элиас знал это, потому что Мердок однажды сказал, и Элиас записал в свой дневник, и теперь помнил, хотя не был уверен, что помнит правильно.

— У тебя есть журнал за 3 октября прошлого года? — спросил Мердок.

— Район?

— Все районы.

Элиас поставил перо. «Все районы» — это было ненормально. Архив работал по районам, каждый дневник имел код, система была выстроена так, чтобы можно было найти одну запись среди миллионов, но нельзя было найти все записи одного дня. Это потребовало бы поднять все тома, открыть все, проверить. Недели работы.

— Зачем? — спросил он, нарушая правило.

Мердок помолчал. Он стоял в дверях, и лампа качалась от сквозняка, который всегда был на третьем уровне, откуда-то из глубины, и тень Мердока на стене удлинялась и сокращалась, как дыхание.

— Потому что, — сказал Мердок медленно, — я проверил свои личные записи. И нашёл, что 3 октября вычеркнуто. Но в моём дневнике за тот день нет записи. И я не помню, что делал. И я спросил у жены. У неё тоже вычеркнуто. И нет записи. И она не помнит. И я спросил у соседа. И у торговца. И у всех, кого встретил с утра.

Он замолчал. Лампа качнулась сильнее.

— У всех, Ворм. У всех, кого я спросил, 3 октября вычеркнуто. И нет записи. И никто не помнит.

Элиас посмотрел на пустой том в своих руках. 1847 год. Потом на календарь. 12 марта. Потом на Мердока.

— Это невозможно, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Мердок. — Поэтому я здесь. Найди записи. Любые. Хоть одну.

Элиас встал, привычно пригнувшись под лампой, и пошёл к полкам. Он знал, где лежат дневники за прошлый год — второй уровень, секция В, стеллажи 300-450. Он знал, что Мердок мог бы спуститься сам, но не спустился, потому что боялся того, что найдёт. Или не найдёт.

Они поднялись на второй уровень. Мердок шёл позади, его шаги были тихими, почти крадущимися, что было смешно — в архиве неоткуда было красться, кроме как от собственных мыслей.

Секция В. Стеллаж 300. Элиас потянулся за первым томом, открыл на 3 октября.

Пустая страница.

Он взял второй том. Третий. Десятый. Потом перешёл на стеллаж 350. Потом 400. Он открывал, смотрел, закрывал, не говоря. Мердок стоял рядом, не помогая, просто наблюдая, как будто от этого зависело, что он запомнит.

Сто двадцать третий том. Элиас открыл его, и страница была не пустой.

На ней было написано, его почерком — он узнал свой почерк, хотя не понимал, как это возможно, — одна фраза:

«Я согласился.»

Дата в углу: 3 октября.

Элиас смотрел на страницу. Мердок смотрел на Элиаса. Внизу, на третьем уровне, где Элиас оставил пустой том 1847 года, кто-то — или что-то — шевельнулось в темноте, где ламп не было, и где никто не ходил уже сто лет.

— Что ты согласился? — спросил Мердок.

Элиас не ответил. Он не знал. И это было худшее — не знать, на что согласился, не помнить, что обещал, не понимать, почему его собственная рука написала эти слова в день, которого не существовало в памяти города.

Он закрыл том. Положил на место. И сказал то, что говорили в городе, когда не знали, что сказать:

— Запиши это. Пока помнишь.

Мердок записал. Элиас видел, как дрожит его перо — не от холода, а от того, что он писал слова, которые, возможно, завтра он сам не поймёт.

А внизу, на третьем уровне, сквозняк стих. Или кто-то перестал дышать.

Глава 2

Дневники

Элиас не спал той ночью. Он лежал в своей квартире над булочной, на улице Мельников, и слушал, как в четыре утра пекарь начинает замешивать тесто — ритмичный, убаюкивающий звук, который должен был успокаивать, но не успокаивал. Он держал в руках свой дневник. Не архивный — личный. Тот, который он вёл каждый день, кроме дней, которые забывал.

Текущая дата: 13 марта. Вчера было 12, когда Мердок спустился. Позавчера — 11, обычный день, он помнил, что записал что-то про пустой том 1847 года. Но не помнил, что именно. И не хотел перечитывать. Перечитывать свой дневник — это как заглядывать в рот мёртвому, чтобы узнать, что он ел. Можно, но зачем.

3 октября. Он листал назад, страница за страницей, и находил 2 октября — обычная запись, архив, пыль, лампа, странный запах в коридоре между стеллажами 412 и 413, который он так и не нашёл. Потом 4 октября — тоже обычная запись, архив, пыль, лампа, но запаха нет, или он не записал. А между ними — ничего. Пустая страница, без даты, без слов, только след от пера, как будто он начал писать, передумал, или рука остановилась, потому что нечего было записать.

Он не помнил, чтобы когда-либо оставлял страницы пустыми. Это было правило: писать каждый день, хоть что-то, хоть «ничего не произошло». Потому что «ничего не произошло» — тоже событие, тоже память, тоже клочок личности, который можно удержать.

Но 3 октября — пусто.

И в архиве — его почерк. «Я согласился».

Он встал, не дожидаясь рассвета, и спустился в булочную. Пекарь, мужчина с красными от мукой руками, кивнул ему, не удивляясь — Элиас иногда приходил ночью, когда не спал. Он купил хлеб, который не хотел, и кофе, который не пил, и вышел на улицу Мельников, где ещё не было ни одного фонаря, только туман, который в этом городе был не погодой, а постоянством.

Он решил опросить жителей. Не всех — это было безумие. Но тех, кого встретит по дороге. Это было нарушением правила — не лезть в чужие дневники, не спрашивать, не интересоваться. Но он уже нарушил правило, когда спросил Мердока «зачем». И теперь, похоже, нарушал его постоянно, просто не замечая.

Первая встреча — старуха, продававшая спички на углу у Канала Забытых Имён. Канал был назван так, потому что когда-то туда сбрасывали дневники, которые не помещались в архив, пока не построили подземелья. Теперь туда ничего не сбрасывали, но название осталось, и никто не помнил, почему.

— Вы помните 3 октября? — спросил Элиас.

Старуха посмотрела на него. Она была одной из тех, кто не вёл дневник — слишком бедна, слишком стара, слишком устала. Она помнила то, что помнила, и забывала всё остальное, и это было её свободой или проклятьем, она сама не знала.

— Октябрь, — сказала она. — Листья падают. Я помню листья.

— Не осень вообще. Конкретный день. Третье число.

Она помолчала. Потом покачала головой.

— Нет. Не помню. А что было?

— Я не знаю, — сказал Элиас. — Это я и пытаюсь узнать.

Она посмотрела на него так, как смотрят на безумцев, и он понял, что выглядит именно так — мужчина средних лет, в пальто, намоченном туманом, с дневником в руке, спрашивает у бабушки о дне, который она не помнит. Он дал ей монету, не взяв спичек, и пошёл дальше.

Вторая встреча — мальчик, разносивший газеты. В городе не было электричества, но газеты печатались на ручных прессах, и мальчики их разносили, потому что память о новостях уходила быстрее, чем новости становились старыми. Элиас остановил его.

— Ты помнишь 3 октября?

Мальчик был лет двенадцати, слишком молод, чтобы понимать, что в этом городе не спрашивают так. Он моргнул.

— Это был хороший день, — сказал он. — Я помню, что было хорошо. Мама пекла пирог. Или это был другой день?

— Ты записал?

— У меня нет дневника. Мама говорит, пока не вырасту.

— А она помнит?

— Она говорит, что помнит пирог. Но не помнит, когда.

Элиас дал ему монету. Мальчик побежал, и Элиас смотрел ему вслед, думая о том, что в этом городе даже дети уже учились жить с дырами в памяти, считая их нормой.

Третья встреча — доктор Вейн, шедший из больницы после ночного дежурства. Они знали друг друга мельком, из-за работы — доктор иногда запрашивал записи из архива, когда пациент не помнил, болел ли раньше, и нужно было проверить, не врал ли он, или просто забыл.

— Ворм, — сказал Вейн, не останавливаясь. — Ты выглядишь как мои пациенты после передозировки травы.

— Ты помнишь 3 октября?

Вейн остановился. Он был высоким, сухим, с руками, которые тряслись от кофеина или чего-то другого. Он смотрел на Элиаса долго, дольше, чем следовало.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что никто не помнит. И я нашёл запись в архиве. Свою запись. Но я не помню, что писал.

Вейн достал из кармана блокнот — не дневник, а медицинский, для записей на ходу. Он листал, листал, нашёл страницу.

— 3 октября, — прочитал он вслух. — «Пациентов мало. Хороший день. Закончил раньше, пошёл к реке». Это всё.

— Ты помнишь реку?

— Нет, — сказал Вейн. — Я помню, что люблю реку. Но не помню, был ли я там в тот день. Или в любой другой.

Он закрыл блокнот и посмотрел на Элиаса с тем же взглядом, что и старуха со спичками.

— Ворм. В этом городе все забывают. Это не новость. Забудь и ты.

— Не могу, — сказал Элиас.

— Почему?

— Потому что я согласился. И не знаю, на что.

Вейн не спросил, что это значит. Возможно, он понял, что не получит ответа. Возможно, он сам не хотел знать. Он пошёл дальше, и Элиас остался стоять на углу, где туман сгущался, как будто город пытался скрыть его от собственных глаз.

Он опросил ещё семерых. Торговца рыбой, который помнил запах, но не день. Учительницу, которая помнила, что учила детей чему-то важному, но не чему. Пьяницу — да, пьяницу, хотя алкоголь был запрещён, но запреты в этом городе тоже забывались, — который сказал, что 3 октября был «день, когда всё изменилось», но не смог сказать, что изменилось, и потом заплакал, и Элиас ушёл, не дожидаясь продолжения.

Вечером он вернулся в архив. Не домой — в архив. Он спустился на третий уровень, прошёл мимо своего кабинета, мимо лампы, которая всё ещё качалась, хотя сквозняк давно стих, и пошёл к дальней стене, где были полки с дневниками, которые никто не запрашивал. Дневники умерших. Дневники безымянных. Дневники, которые попали в архив случайно, потому что кто-то нашёл их на улице и принёс, не зная, чьи они.

Он взял один, открыл наугад. 3 октября.

«Сегодня я решила», — было написано. Дальше — пусто. Он взял другой. «Сегодня он наконец», — и пусто. Третий. «Я не могу больше», — и пусто. Четвёртый. «Если кто-то найдёт это», — и пусто.

Все они обрывались на 3 октября. Все они содержали начало мысли, которую никто не закончил. Или — которую закончили, но не записали, потому что случилось что-то, что остановило руку.

Элиас сидел на полу, среди разбросанных дневников, и понял, что плачет. Он не знал, когда начал. Он не знал, плакал ли он когда-либо раньше — по матери, по отцу, по той, кого любил и забыл. Он просто сидел и чувствовал, как слёзы текут по щекам, и не знал, отчего они. От страха? От облегчения? От того, что наконец нашёл что-то, что соединяло его с этим днём, даже если это соединение было дырой, а не нитью?

Внизу, за дальней стеной, где полки кончались и начиналась голая земля, он снова услышал шорох. Как вчера. Как всегда, когда он был один на третьем уровне.

— Кто там? — спросил он, и голос его был хриплым, неузнаваемым.

Шорох стих. Потом — голос. Или не голос, а эхо голоса, или память о голосе, или предчувствие.

«Ты согласился», — сказало оно, или не сказало, или Элиас сам себе сказал, не зная.

Он встал, собрал дневники, положил их на место. Вышел из архива, поднялся на улицу, где была ночь, и туман, и город, который забывал, и забывал, и забывал.

Дома он открыл свой дневник на странице 13 марта и написал:

«Опросил девять человек. Никто не помнит 3 октября. Некоторые помнят, что забыли. Некоторые помнят, что было хорошо, или плохо, или важно. Но не день. Не действие. Не себя.

Я согласился. Я не знаю, на что. Но я боюсь, что скоро вспомню. И боюсь, что не вспомню никогда».

Он закрыл дневник и лёг спать. И перед сном, в тот момент, когда память растворяется, как туман на рассвете, он увидел образ. Не ясный, не настоящий — может быть, сон, может быть, воспоминание, может быть, желание.

Он видел себя, стоящим в дверях. Перед ним — кто-то, кого он не различал. И он говорил: «Я согласен». И кто-то кивал. И дверь закрывалась.

Или открывалась. Он не знал. Он уже спал.

Глава 3

Тросточник

Элиас проснулся с мыслью о тросточке.

Он не помнил, когда она появилась. Тросточка — тёмное дерево, полированное ладонями десятилетий, с рукоятью в форме головы птицы, чей клюв острым шипом упирался в ладонь, когда он сжимал её слишком сильно. Он не помнил, кто подарил. Он не помнил, покупал ли сам. Он не помнил, зачем она ему — нога не болела, колено не хрустело, врачи, которых он не посещал, наверняка нашли бы его здоровым.

Но он ходил с ней. Каждый день. И привставал медленно, как старик, хотя ему было сорок семь.

Того утра, после ночи с девятью чужими дневниками и голосом, которого, возможно, не было, он взял тросточку и осмотрел. Впервые за годы. Он смотрел на птицу в ладони — она была вырезана грубо, почти детски, но глаза птицы были просверлены глубоко, и в них застряла пыль, которую он не мог выдуть. Клюв острый. Ногти острые. Крылья сложены, как будто птица готова к прыжку, а не к полёту.

Он повернул тросточку. На внутренней стороне рукояти, там, где дерево было выбито от постоянного сжатия, он увидел буквы. Вырезанные, не выжженные — вырезанные чем-то острым, ножом или иглой, давно, потому что края букв были затёрты, но читаемы.

«Не ищи» , — говорили они.

Элиас сидел на кровати, в пальто, которое не снимал ночью, потому что в квартире было холодно, или потому что забыл снять, и смотрел на буквы. Он не помнил, чтобы вырезал их сам. Он не помнил, чтобы кто-то другой вырезал. Он не помнил, чтобы когда-либо видел их раньше, хотя тросточка была в его руке каждый день, и он должен был заметить.

Он спустился в архив раньше обычного. Улица Мельников была пуста, булочная ещё не открылась, и он не купил кофе, который не пил. Он шёл быстро, тросточка стучала по мостовой, и он заметил, что стучит в ритме — три удара, пауза, два удара. Он не знал, откуда ритм. Он не знал, зачем ритм. Он просто шёл, и тросточка стучала, и город в тумане молчал, как будто прислушивался.

В архиве он не пошёл на третий уровень. Он спустился на второй, к секции с личными делами архивариусов. Это было запрещено — смотреть записи коллег, особенно умерших. Но он уже нарушал правила, и каждое новое нарушение было легче предыдущего, как будто город сам стёр границу, которую он переступал.

Он нашёл дело отца. Ворм, Себастьян, архивариус третьего уровня, умер в возрасте пятидесяти одного года, причина — сердечная недостаточность, или так было написано в медицинской справке, которую он не запрашивал, но которая лежала в деле, потому что кто-то когда-то решил, что архивариусы должны быть документированы до конца.

Дневник отца. Первый том — молодость, учёба, влюблённости, которые Элиас не хотел читать. Второй том — работа, замужество, рождение сына. Третий том — последние годы. Элиас открыл его наугад, и страница оказалась 3 октября. Не того года, что и у него — другого, десятилетней давности, но дата совпадала.

«Сегодня Элиасу тридцать два», — было написано. — «Я подарил ему тросточку. Сказал, что она была моей, но это ложь — я купил её у старика на рынке, который утверждал, что она принадлежала первому архивариусу. Я не верю. Но Элиас поверил. Он всегда верит в то, что держит в руках. Я сказал ему: ходи с ней, и она будет помнить за тебя. Он посмотрел на меня так, как смотрят те, кто уже начинает забывать. Я не знаю, помнит ли он, что я сказал. Я не знаю, помню ли я сам».

Элиас закрыл дневник. Он смотрел на тросточку в своей левой руке, на птицу с просверленными глазами, на клюв, впившийся в ладонь. Он не помнил, что отец подарил её. Он не помнил, что ему было тридцать два. Он не помнил, что отец лгал, или что отец говорил правду, или что отец вообще говорил что-то, кроме архивных инструкций.

Он открыл дневник снова, на другую страницу. 4 октября, того же года.

«Элиас не помнит вчерашний разговор. Он спросил, откуда тросточка. Я сказал — с рынка. Он посмотрел на меня странно. Потом ушёл в архив, и я не видел его до вечера. Он пришёл с пустыми руками. Сказал, что потерял тросточку. Я нашёл её на третьем уровне, у дальней стены, где никто не ходит. Он не сказал, что делал там. Я не спросил. Мы не спрашиваем друг друга. Это наш способ любить».

Элиас закрыл дневник окончательно. Он положил его на место, вышел из секции, и пошёл к лестнице, ведущей на третий уровень. Но на лестнице он остановился.

Он не помнил, чтобы ходил на третий уровень в тридцать два. Он не помнил, чтобы терял тросточку. Он не помнил, чтобы находил её у дальней стены, где никто не ходит, где он слышал шорох, где голос говорил «ты согласился», или не говорил, или он сам себе сказал.

Он спустился.

Третий уровень был темнее обычного. Лампа в его кабинете горела — он не выключал её никогда, потому что спички в кармане могли оказаться мокрыми, и он не помнил, где купить новые. Но свет не доходил до дальней стены. Он никогда не доходил.

Элиас пошёл к дальней стене. Тросточка стучала по полу — три удара, пауза, два удара. Он не знал, зачем считает. Он просто шёл, и полки уходили в темноту, и запах старой бумаги сменялся запахом земли, сырой, как в погребе, или в могиле.

За последней полкой — ниша. Он знал, что она есть, потому что видел её краешек, когда проходил мимо, но никогда не заглядывал. Теперь он заглянул.

В нише — ступени. Вниз. Не вверх, к выходу, а вниз, глубже, туда, где карты архива не показывали ничего. Три ступени, четыре, пять. Он спускался, и тросточка стучала, и ступени были каменные, а не деревянные, как на лестнице, и стены были глиняные, а не кирпичные, и он понял, что это старше архива. Старше ратуши. Старше города, возможно, или таким город казался ему в темноте.

Десять ступеней. Двенадцать. Пятнадцать.

Он остановился. Перед ним — дверь. Деревянная, без ручки, с прорезью, как в монастырях, чтобы передавать еду, или дневники, или слова, которые нельзя говорить вслух.

Он приложил глаз к прорези.

Темно. Но не абсолютно темно — вдали, очень вдали, горел огонёк. Один. Жёлтый, неустойчивый, как пламя свечи, или как отражение глаза животного в ночи.

— Кто там? — спросил Элиас, и голос его утонул в темноте, не отразившись.

Шорох. Ближе, чем вчера. Ближе, чем когда-либо.

«Ты согласился», — сказал голос, или не сказал, или Элиас услышал собственное дыхание, искажённое эхом.

— На что? — спросил он. — На что я согласился?

Молчание. Потом — шаг. Один шаг, глухой, по земле, не по камню. Кто-то был за дверью, и кто-то шёл к ней, и Элиас стоял, прикованный к прорези, и не мог оторвать глаз.

Шаг. Ещё шаг. Огонёк приближался, или отдалялся — он не мог понять, перспектива в темноте обманывала, как память.

— Открой, — сказал голос, и теперь это точно был голос, женский, старый, молодой — он не мог определить, потому что темнота меняла тембр, как вода меняет форму.

— Я не могу, — сказал Элиас. — Нет ручки.

— Нет ручки, — повторил голос, и это было не вопрос, а утверждение, или воспоминание, или цитата из разговора, который он не помнил. — Нет ручки. Ты согласился. И ручки нет.

— Кто вы?

— Та, кто помнит, — сказал голос. — Пока ты забываешь. Та, кто ждала. Пока ты шёл. Та, кто дала тебе тросточку. Пока ты думал, что она от отца.

Элиас отпрянул от прорези. Он смотрел на дверь, на дерево, на прорезь, из которой исходил запах — травы, той самой, которую он курил в трубке, или другой, похожей, или той же, но свежей, не высушенной.

— Вы на рынке? — спросил он. — Вы старик?

Смех. Или плач. Или кашель, искажённый эхом.

— Я та, кто продаёт. Ты тот, кто покупает. Или наоборот. Ты согласился, и я дала. Ты забыл, и я жду. Это не ново, Элиас Ворм. Это было всегда. И будет, пока город стоит.

— Что я купил?

— Забвение, — сказал голос. — Или память. Зависит от того, как посмотреть. Ты купил тросточку, и она помнит за тебя. Ты купил день, и он исчез. Ты купил согласие, и теперь платишь.

— Плачу чем?

— Сомнениями. Страхом. Ночами без сна. Вопросами, на которые нет ответов. Это цена, Элиас. Ты знал её. Ты всегда знаешь цену, когда соглашаешься. Ты просто забываешь, что знал.

Элиас сжал тросточку. Клюв птицы впился в ладонь, и он почувствовал боль — острую, конкретную, не такую, как туманные страдания забвения. Он посмотрел на руку, на кровь, которая медленно проступала из прокола, на буквы, вырезанные на дереве.

«Не ищи» .

— Я хочу вспомнить, — сказал он.

— Нельзя хотеть то, что уже купил, — ответил голос. — Можно только отказаться. Вернуть товар. Но тогда вернёшь и всё остальное.

— Что всё остальное?

— То, что тросточка помнит за тебя. Твои тридцать два года. Твой отец. Твоя мать. Та, кого ты любил. Та, которую ты забыл. Всё, что она хранит, уйдёт с ней. И ты останешься с пустыми руками. С голыми ладонями. С голой памятью.

Элиас смотрел на кровь. Она капала на ступени, и он слышал, как каждая капля ударяется о камень — тихо, но отчётливо, в тишине, которую голос не нарушал.

— Сколько у меня времени? — спросил он.

— Столько, сколько город, — сказал голос. — Или столько, сколько тросточка. Она стареет, Элиас. Дерево трескается. Птица теряет глаза. Когда она сломается — ты вспомнишь всё. Или забудешь всё. Зависит от того, как посмотреть.

Он хотел спросить ещё. Он хотел спросить, кто она, что это за место, почему именно он, почему именно 3 октября, почему город забывает, почему он согласился. Но голос замолчал, и огонёк погас, и в прорези осталась только темнота, которая смотрела на него, как он смотрел на неё.

Элиас поднялся по ступеням. Медленно, как старик, хотя ему было сорок семь. Тросточка стучала — три удара, пауза, два удара. Он не знал, считает ли он оставшиеся дни, или оставшиеся ступени, или оставшиеся воспоминания, которые она хранит.

На третьем уровне лампа в его кабинете горела, не мигая. Он сел за стол, открыл дневник, и написал:

«Тросточка от неё. Не от отца. Она продаёт забытые дни, или покупает, или хранит. Я не понимаю. Но я понимаю, что 3 октября — не единственный день. И что я согласился не один раз. И что каждое согласие — цена. И что я плачу.

Тросточка трескается. Я вижу трещину у основания птицы. Когда сломается — я вспомню, или забуду. Я не знаю, что хуже».

Он закрыл дневник и посмотрел на тросточку. Трещина была там, тонкая, едва заметная, но он видел её теперь, когда знал, где искать. Птица смотрела на него пустыми глазами, и он не знал, помнит ли она его лучше, чем он помнит себя.

Внизу, за дальней стеной, никто не шевелился. Или шевелился, но тихо, очень тихо, так тихо, что только тросточка могла бы услышать, если бы тросточки умели слушать.

Глава 4

Садовник

Элиас не ходил в сад уже много лет. Он не помнил, когда был в саду в последний раз — возможно, на похоронах матери, если это были похороны, и если она умерла, и если он был там. В городе, где забывают, сады были роскошью, потому что растения помнили лучше людей: они цвели в одно время, опадали в другое, и никто не мог заставить их забыть сезон. Поэтому сады были немногие, и охранялись, и вход в них стоил денег, которых у Элиаса не было, или он не хотел тратить, или он просто не думал о садах, пока не думал о Лине.

Он услышал её имя от доктора Вейна. Случайно, или не случайно — он встретил Вейна на улице Мельников, у булочной, в тот вечер, когда тросточка треснула чуть глубже, и он почувствовал, как птица шевелится в ладони, хотя это было дерево, и дерево не шевелится.

— Ты всё ещё ищешь? — спросил Вейн. Он выглядел хуже, чем раньше — глаза красные, руки трясутся сильнее, и Элиас подумал, что доктор, возможно, нашёл что-то своё в чужих дневниках, или потерял что-то своё в своих.

— Ищу, — сказал Элиас.

— Тогда иди к Лине. Садовница в Ботаническом. Она не ведёт дневник. Никогда не вела. И — она помнит.

— Помнит что?

— Всё, — сказал Вейн, и в его голосе было не зависть, а ужас, или то, что Элиас принял за ужас. — Она помнит даты, имена, лица. Она помнит, что ты спросил у меня про 3 октября. Она помнит, что я сказал тебе идти к ней. Она помнит то, что остальные забывают. И она ненавидит это.

Элиас пошёл в Ботанический сад. Он знал, где он — на окраине, за Каналом Забытых Имён, там, где город кончался, и начиналось поле, которое тоже когда-то было городом, но его забыли, и теперь оно было просто полем. Сад был огорожен стеной, выше, чем любое здание в городе, и ворота были железные, и на них висел замок, но замок был открыт, потому что Лина, по слухам, не верила в запреты, или не помнила, зачем запирать, или просто не хотела вставать с колен, чтобы закрыть.

Он вошёл. Внутри — тепло. Не от солнца — солнца не было, туман проникал и сюда, но тепло было от земли, от растений, от дыхания множества живых вещей, которые не знали, что такое архив, и не нуждались в дневниках. Пальмы, которых не должно было быть в этом климате. Папоротники, которые, по слухам, помнили динозавров. Цветы, которые Элиас не узнавал, и не пытался — он не был ботаником, он был архивариусом, и разница между ними, он чувствовал, заключалась в том, что ботаники изучают живое, а архивариусы — мёртвое, и иногда забывают, что живое тоже оставляет следы.

Лина работала в оранжерее. Он нашёл её по звуку — лопата, ударяющаяся о землю, ритмично, устало, без надежды, но и без остановки. Она была моложе его, или старше — он не мог сказать, потому что её лицо было покрыто землёй, и земля старит, или омолаживает, или просто скрывает возраст, как туман скрывает город.

— Вы Вейн присылал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Он присылает всех. Те, кто забывают, и хотят вспомнить. Те, кто помнят, и хотят забыть. Он думает, что я могу помочь. Он ошибается.

— Вы помните 3 октября?

Она остановилась. Лопата застыла в земле, и она обернулась. Глаза её были зелёные, или казались зелёными от отражения растений, или от чего-то другого, чего Элиас не понимал.

— Я помню все 3 октября, — сказала она. — Все, что были. Это не дар. Это проклятие. Ты хочешь, чтобы я поделилась?

— Я хочу понять, что купил.

Она посмотрела на него. На тросточку в его руке. На трещину у основания птицы. На кровь, которая ещё не высохла на ладони — он не перевязывал рану, потому что забыл, или потому что боль напоминала о чём-то.

— Ты купил тросточку у неё, — сказала Лина. Не вопрос. Утверждение. — Я знаю её. Она приходит сюда, иногда. Приносит семена. Семена забытых дней, она говорит. Я сажаю их. Они не растут. Или растут, но не так, как другие. Или растут, но только я вижу.

— Кто она?

— Она не имеет имени. Или имеет, но оно забыто. Она старше города. Она — причина, по которому город забывает. Или следствие. Я не знаю. Я знаю только, что она продаёт, и покупает, и хранит, и ждёт.

Лина достала из кармана семя. Оно было чёрное, сморщенное, похоже на всё, что Элиас видел в архиве — старые, высушенные, забытые вещи.

— Это семя 3 октября, — сказала она. — Я не сажала. Она принесла, я положила в карман, и оно осталось. Если посадишь — вырастет то, что было в тот день. Но я не сажаю. Потому что боюсь, что вырастет.

— Боитесь чего?

— Правды. Или лжи. Или просто — роста. Вещи, которые растут, не умеют забывать. Они помнят каждую каплю, каждый луч. Это тяжело, Элиас. Тяжелее, чем забывать.

Она протянула ему семя. Он взял — оно было тёплым, хотя должно быть холодным, и тяжёлым, хотя должно быть лёгким.

— Я не садовник, — сказал он.

— Ты архивариус. Ты хранишь мёртвое. Попробуй хранить живое. Или — посади. Или — выброси. Это твой выбор. Как и тогда, когда ты согласился.

— Я не помню, что выбирал.

— Никто не помнит. Но все выбирают. Это парадокс города, Элиас. Мы забываем выбор, но несём последствия. Ты несёшь тросточку. Я несу семена. Другие несут дневники, или пустоту, или имена, которые никто не произносит. Это всё цена. Разная, но цена.

Он смотрел на семя в ладони. Оно лежало рядом с тросточкой, и он чувствовал, как они пульсируют — разные ритмы, разные темпы, но оба живые, или оба мёртвые, или оба забытые.

— Почему вы не ведёте дневник? — спросил он.

— Потому что я помню. И память — не бумага. Она не горит, не мокнет, не рвётся. Она просто есть. И она тяжела. Дневник можно закрыть, спрятать, сжечь. Память — нельзя. Она сидит внутри, растёт, как сорняк, и ты не можешь её вырвать, потому что корни уходят слишком глубоко.

Она взяла лопату, и он понял, что разговор окончен. Но когда он повернулся, она сказала ещё:

— Элиас. Твоя тросточка сломается скоро. Когда сломается — приди ко мне. Я дам тебе землю. Не для семени. Для тебя. Чтобы посадить себя, или то, что от тебя осталось.

Он не ответил. Он вышел из оранжереи, из сада, через открытые ворота, в туман, который был холоднее, чем внутри, но легче, чем память Лины.

Дома он положил семя на стол. Рядом с дневником. Рядом с тросточкой, которая треснула ещё чуть-чуть, и теперь птица смотрела на него наискосок, с одним глазом, который был почти закрыт.

Он не посадил семя. Он не выбросил. Он просто лёг спать, и перед сном увидел образ — не ясный, не настоящий. Он видел сад. Не Ботанический, а другой, маленький, забытый. И в саду — женщина, которую он не узнавал, но чьё имя, он знал, начиналось на «Л». И она садила семена, и они росли, и из них выходили дни, полные света, и она смотрела на них, и плакала, и он не знал, отчего плакала — от радости, или от того, что рост требует забвения, или просто от того, что садовник всегда плачет, когда видит, что посеял.

Он проснулся, и семя было на столе, и тросточка — в углу, и дневник — закрыт. И он не знал, помнит ли он сон, или это была память, или предчувствие, или просто семя, которое уже начало расти, не будучи посаженным.