Горькая трава

Глава 1 Перед завтраком

Я проснулся на заре. Утренний холод пытался пробраться под медвежью шкуру, но смог коснуться только носа и левой щеки. Мех добытого прошлой зимой зверя мог согреть и лютой зимой, что уж ему поздний сентябрь.

Только вот нежиться дальше нельзя. На корне языка проступила горечь… Медленно, словно потягиваясь в полусне, я дотянулся правой рукой до ножа, а левой нащупал мешочек с заговоренной солью. Место, где я заночевал, оказалось недобрым.

Воздух стоял неподвижный, густой, будто болотная муть. Птицы не пели, и даже комары, докучавшие мне с вечера, куда-то попрятались. Лес замер в неестественной тишине, словно притаился, затаив дыхание. А горечь на языке лишь нарастала, верный знак присутствия Навьего — того, что из иного мира, что не должно бродить среди живых при свете дня.

Я приоткрыл веки, не двигаясь, сканируя взглядом поляну. Роса на паутинках у земли лежала ровным серебряным ковром. Но в десяти шагах от моего логова, там, где тень от старой ольхи была особенно густой, узор инея был смазан, будто по нему кто-то невидимый прошелся. И воздух над этим местом колыхался, как над раскаленными камнями.

Лесовик? Нет, что-то иное, более цепкое и холодное. Да и не делал я ничего такого, чтобы лесовика разозлить, а сам этот дух нападать не станет.

Пахнуло прелью, мокрым камнем и старой, запекшейся кровью. Горечь во рту стала такой сильной, что аж скулы свело.

Существо медпенно проявлялось, будто проступая сквозь дымку. Ростом с подростка, худое, до костей, серое, словно вытесанное из могильного плитняка. Длинные, волочащиеся по земле руки с когтями-серпами. Лица не было — лишь впадина, в которой тускло тлели две ямочки, словно угольки в пепле. Похожель. Дух, что тянет жизненную силу из спящих, оставляя их наутро вялыми и больными, а если повезет меньше — и вовсе бездыханными.

Оно скользнуло бесшумно, направляясь ко мне, привлеченное теплом живого тела. Его тонкие пальцы с сухим шелестом, словно опавшие листья, потянулись к моей груди, к самому сердцу.

Время тянуться кончилось.

Я рванулся с места, не вставая, с силой швырнув левой рукой щепотку заговоренной соли прямо в серую тварь. Белые крупинки, заряженные силой солнца и железной воли, ударили в нее, как картечь.

Раздался не крик, а короткий, сухой хрип, будто лопнул пузырь с гнилью. Похожель отшатнулась, и на ее серой шкуре, куда попала соль, выступили черные, дымящиеся пятна. Тлеющие глазки вспыхнули яростным багровым светом. Тварь не ждала, что я нарушу ее тихую трапезу.

Она ринулась на меня уже по-настоящему, стремительно и беззвучно, рассекая воздух когтями. Я откатился в сторону, чувствуя, как ветер от ее взмаха овевает мое лицо. Нож в моей руке был хорош против плоти и крови, но против сущности из глины и тлена он был почти бесполезен. Нужно было оружие иного рода.

Отскакивая к кострищу, я правой рукой черпнул горсть холодного пепла, левой — снова схватил мешочек с солью.

— Не водой связаны, не землей скреплены, а словом да силой волевой! — выкрикнул я, не столько заклинание, сколько собирая в кулак собственную волю, свой дух, чтобы противостоять духу чуждому.

Похожель, оправившись, сделала новый выпад. Я швырнул ей в «лицо» горсть пепла. Пепел — прах угасшего огня, память о тепле и жизни. Для существа, питающегося холодом и сном, он был как раскаленное железо. Она зашипела, отступая, ее очертания поплыли, стали менее четкими.

Но этого было мало. Чтобы прогнать ее надолго, а лучше — навсегда, нужен был огонь. Настоящий, живой. А костер потух.

Между стволов берез, на краю поляны, я заметил знакомый рыжий цвет. Чертополох. Колючий страж леса, растение с сильной обережной силой. И план сложился в голове мгновенно.

Я рванулся к кусту, чувствуя, как Похожель, опомнившись, несется за мной по пятам. Ее холодное дыхание уже обжигало спину. Дотянувшись до чертополоха, я, не медля, срезал ножом несколько колючих головок, обжигая пальцы, и сунул их за пазуху. Затем, развернувшись к преследователю, я высыпал перед собой на траву оставшуюся соль сплошной линией.

— Солью ограждаюсь, волей запираюсь! Не жить тебе за чертой сей, не владеть над душой моей!

Серая тварь наткнулась на невидимую преграду. Она металась вдоль соляной линии, не в силах ее переступить, шипя и хрипя от ярости. Ее тонкие руки тянулись ко мне через барьер, но когти лишь бессильно цепляли воздух в паре ладоней от моего лица.

Эта пауза мне и была нужна. Я упал на колени перед остывшим костровищем, высыпал в ладони трут и несколько сухих сосновых иголок, что всегда носил с собой в сухой берестяной коробочке. Поверх — колючки чертополоха.

— Дремавший, проснись, силой Навьей зарядись! — прошептал я, впиваясь взглядом в горстку трута. Это было не просто прошение к духу огня. Это был приказ, подкрепленный моей собственной внутренней силой, жаром, что копился в груди. Я чувствовал, как он вытекает из меня, концентрируясь в ладонях. Воздух вокруг них задрожал от жара.

Искра. Вторая. Трут затлел. Я дунул, вкладывая в дыхание все ту же волю, всю свою жажду жизни, противостоящую мертвящему холоду Нави. Тлеющий уголек вспыхнул ярким огоньком. Пламя охватило иголки, затрещало по сухому чертополоху, впитывая его обережную силу.

Я швырнул маленький, но яростно горящий комочек прямо в Похожель.

Она не успела отпрянуть. Огонь, заряженный моей волей и силой чертополоха, впился в ее серую сущность не просто пламенем, а чистым светом. Раздался звук, похожий на лопнувший лед. Тварь замерцала, распадаясь на глазах, ее очертания поплыли, превращаясь в клубящийся серый туман. Тлеющие глазки погасли. От нее осталось лишь пятно гнили на траве да запах гари и тлена, который быстро развеялся утренним ветерком.

Тишина сменилась привычным шумом леса: запела где-то зарянка, прожужжала пролетающая пчела. Горечь наконец ушла с языка.

Я тяжело дышал, опустившись на колени. Руки дрожали от напряжения. Сжечь немного своей силы, чтобы разжечь настоящий огонь, — цена была немалая. Но я был жив.

Поднявшись, я растоптал соляную линию ногой, разрушив защитный круг. Он был больше не нужен. Затем раздул из уголка полноценный костер, чтобы согреть окоченевшие руки и вскипятить воду для травяного чая. Схватка перед завтраком окончилась. А день только начинался.

Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись приятной усталостью в мышцах — верным знаком, что сила была отдана не зря. Костер разгорался, жадно пожирая сухие сучья, что я заботливо сложил с вечера. Пламя, рожденное от искры моей воли, было особенным — живым и послушным. Оно не просто пылало, а пело тихую песню, потрескивая сосновой смолой, словно беседуя со мной.

Достал из торбы глиняный горшок, потертый, в паутинке старых трещин, но надежный. Налил в него воды из бурдюка — не спеша, давая ей привыкнуть к новому дому. Пока вода грелась, занялся кашей. Высыпал в маленький чугунок пригоршню зерна — не просто овса, а особой смеси, собранной на семи полях, что лежали под солнцем с утра до вечера. Туда же — щепотку сушеных кореньев, луковицу, дикий чеснок, да горсть лесных грибов, заготовленных еще по лету. Пища ведуна должна быть простой, но сильной, настоянной на духе земли и трав.

Не просто так бросил все в котел. Сперва провел над ним ладонью, чувствуя тепло от огня и прохладу от зерен.«Раститесь, злаки, силой солнца налитые, водицей родниковой вспоенные. Станьте плотью моей, силой моей, волей моей. Не для чрева, для духа».

Каша начала томиться, распространяя густой, земляной дух. Пока она доходила, я не сидел без дела. Место, оскверненное похожелью, требовало очищения. Оно не должно было оставаться пустым, иначе к вечеру сюда могла прийти другая нечисть, похуже.

Достал свою берестяную писаницу — не книгу, а свод знаний, выцарапанных моим последним учителем, а до него — его дедом. Нашел нужную страницу, где речь шла о берегинях. Не о тех могучих духах рек и озер, что в старых сказаниях, а о малых, лесных сестрах-покровительницах. Они любят тихие, укромные места, где сила земли бьет ключом, пусть и небольшим.

Встал на то самое место, где растаяла серая тварь. Земля здесь все еще была холодной и липкой, будто под ней лежал лед. Закрыл глаза, впустил в себя образ леса — не того, что виден глазами, а того, что чувствуется кожей. Услышал шепот листьев, журчание ручья вдалеке, почувствовал пульс жизни под ногами.

Начал с очищения. Взял пучок полыни, связанный еще на убывающую луну, и поджег его от костра. Горький, ядреный дым разошелся по поляне. Прошел с ним по кругу, окуривая землю.«Отойди, скверна Навья, уйди, тень похожеля. Дымом горьким выжигаю, пеплом страха заметаю. Нет тебе места меж сосен, меж берез, на семи дорогах. Иди туда, откуда пришла, в холод немой, в пустоту бездонную».

Затем взял горсть своей каши — первую, самую настоянную на духе огня, и положил ее на очищенное место, в самую сердцевину бывшего пятна.«Земля-матушка, прими дар мой, труд мой. Усмири свою рану, залечи свою боль. Стань снова цельной, стань снова сильной».

Потом пришла очередь главного. Я достал из торбы лоскут чистого, небеленого льна и семь разных лесных цветов, что еще хранили в себе осеннее солнце: трясунку, зверобой, клевер, цикорий, душицу, лапчатку и купальницу. Каждый цветок я вплетал в лоскут, создавая простой, но сильный узор-оберег, приговаривая:«Не для себя, не для славы, для духа лесного, для сестры берегини. Цветами зову, травой заклинаю. Приди в этот угол, на место очищенное. Сторожи сон зверя, растишь траву-мураву, направляй путника, не дай ему сгинуть. Будь светла, будь добра, будь сильна волей лесной. Слово мое крепко, дело мое лепко».

Свернул лоскут в куколку, перевязал волокнами крапивы и положил ее на подношение из каши. Затем взял нож и очертил им вокруг этого места круг, но не разрывающий, а соединяющий — круг приглашения.

И замолчал. Стоял неподвижно, вслушиваясь в лес. Сначала ничего. Потом до меня донесся новый звук — легкое, едва слышное жужжание. Пчела, золотая и мохнатая, спустилась с воздуха и села на льняную куколку. Покружила над ней и улетела. А следом за ней потянуло легким, едва уловимым ветерком, пахнущим медом и свежей хвоей. Воздух над подношением замерцал, словно в летний зной, и мне почудился в нем легкий, словно шелест листвы, женский смех.

Напряжение спало. Я открыл глаза и улыбнулся. Место было принято. Теперь здесь будет жить берегиня. Малая, лесная, но своя.

Вернулся к костру. Каша как раз дошла до нужной кондиции — густая, наваристая. Разлил ее по миске, заварил чай из иван-да-марья и смородинового листа. Завтрак простого ведуна, добытый трудом и защищенный волей. И самый вкусный на свете.

Через желтеющие листья солнечные лучи добрались до неместно раннего иния и превратилии его в мелкую росу. Ночи были уже холодны, почему и спал я, укутавшись шкурой косолапого, но инея пока быть не должно. Это похожель принес с особой изморозь, сильная была тварь, поди многих уже до смерти выхолодила. И опаснее всего такие по осени, и Зимой эта напасть спит, весной просыпается ослабшей, летом постепенно силу набирает.

Позавтракав, я тщательно затушил костер, не оставив ни единого тлеющего уголька — огонь, даже самый послушный, не стоит оставлять без присмотра в сухом сентябрьском лесу. Собрал свою торбу, ощутимо полегчавшую после трапезы, и свернул медвежью шкуру. Перед уходом кивок головой в сторону старой ольхи — и новой берегине, и лесу в целом. Негоже уходить не попрощавшись.

Мой конь, гнедой мерин по имени Буян, ждал меня на привязи в стороне, в небольшой лощинке, укрытой от ночных ветров. Он фыркнул, увидев меня, и нетерпеливо топнул копытом. Чуял дорогу.

— Потерпи, братец, — проворчал я, проводя ладонью по его крутой шее. — Негоже на пустое брюхо под седло становиться.

Седелка была простая, без лишних украшений, из плотной кожи, пропитанной дёгтем и дымом от мошек. Пока я затягивал подпруги, не просто делал дело, а нашептывал коню старые слова, знакомые ему с жеребячьего возраста:

«Крепка спина, тверды ноги, зорки очи. Неси, друг, не подведи. Минуй нас стрела ворога, топь болотная, корень подколодный. Путь-дорожка скажется, под копытом катится».

Буян вздохнул полной грудью, словно вбирая в себя эти слова, и стоял смирно, понимая всю важность момента. Седлание коня для ведуна — не быт, а малый обряд, скрепление союза между человеком и зверем.

И хотя коня уже сотни лет, как зверем не считают, а только в назапамятные времена так ведуны к себе привязывали кто коня, кто лося, а кто и кабана-секача. Говорят старики, мол, былы ярые сердцем, что и на волках верхом ездили. Врут ли не знаю, а только мне не нужны под седом ни волки ни лоси, пока при мне мой Буян.

Вскочил в седло легко, по-молодому, хотя кости и напомнили о себе легким хрустом. Буян, почувствовав седока, сразу тронулся с места, не оглядываясь, будто и сам знал, куда нам держать путь.

Выехали на большую дорогу — широкий грунтовый тракт, вьющейся змеей меж полей и перелесков. Земля под копытами была твердой, укатанной множеством телег и ног. Дорога — это не просто путь из веси в весь, это жила, по которой течет людская жизнь, со своими радостями и печалями. И как всякая жила, она притягивала к себе разное — и добрых путников, и лихих людей, и кое-что похуже.

Ехали мы не спеша, я прикрыл глаза, доверяя чутью Буяна. Вдруг конь насторожил уши и замер на месте, тихо зафыркав. Я открыл глаза. Впереди, у обочины, сидели двое. Мужик лет сорока, с усталым, обветренным лицом, и парнишка-подросток. Оба — в поношенной, дорожной одежде, с котомками за плечами. Рядом валялась развязавшаяся веревка, а на земле лежала опрокинутая деревянная дуга от хомута. Беда ямная, не иначе.

Увидев меня, мужик вскочил на ноги, смахнул шапку и низко поклонился, не как барину, а как человеку, от которого может зависеть судьба.

— Батюшка-боярин... — начал он запинаясь.

— Не боярин я, — спокойно перебил я его, останавливая Буяна в нескольких шагах. — Ведун. Зовите Мироном. Какая нужда приключилась?

— Лошадь, кормилец... — мужик, назвавшийся Степаном, беспомощно махнул рукой на сломанную дугу. — Треснула, как есть. Ехали в город, продать последнее, зиму встречать... А теперь хоть в поле ложись да помирай. До ночи не дойти, а в этих местах, сказывают...

Он умолк, боязливо оглянувшись по сторонам. Парнишка, его сын Гриша, смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх и надежда.

Только теперь я разглядел всю картину целиком. В мелком овражке, скрытая от глаз, лежала на боку простенькая телега. Одна оглобля была подломлена, а возле самого колеса, сгорбившись, стояла замученная кляча, беспомощно опустив голову. Дуга, та самая, что скрепляет хомут с оглоблями, была не просто треснута, а переломлена пополам. Видимо, колесо угодило в выбоину, рывок пришёлся на дугу, и та не выдержала.

Сам же Степан с парнишкой сидели у обочины потому, что всё уже перепробовали. Видно было, что они сняли с телеги самое ценное — свои котомки, узел с товаром — и в отчаянии ожидали любой помощи, понимая, что своими силами не справиться. Ожидать подмоги на большом тракте можно было часами, а ночь приближалась.

Я слез с седла, подошел к сломанной дуге. Дерево было добротное, но старая трещина, видно, дала о себе знать. Простая поломка, не след порчи или сглаза. Но оставлять их здесь было нельзя. Ночь близко, а в лесу, особенно у большой дороги, и не такое водится.

— Порча тут ни при чем, — вынес я вердикт, видя их страх. — Дерево устало, вот и лопнуло. Беда поправимая.

Достал из торбы скрученный ремень из сыромятной кожи, прочный, как железо. Несколько ловких петель, узел, затянутый с приговором: «Держи, вяжи, не развяжи, путь держи, не порви». И дуга снова была цела, хоть и неказисто.

— Дотянете до ближней деревни, — сказал я, отдавая починку Степану. — Там вам и новую сделают. Сами то от куда?

Мужик чуть не заплакал от облегчения, пытался сунуть мне в руку медяк. Я отказался, покачав головой.

— Из Подгоренки мы, верст семь отсюда наша деревня, — мужик поклонился, ощупывая возвращенную ему дугу, — чем отбагодарить то тебя, ведун?

— Не за плату, а по дорожному закону. Один другому помощь. — Помолчал, глядя на них пристально. — А почто с таким бедным скарбом торговать едите? Телега то почитай пустая.

— Год плохой, — вздохнул устало мужик, — Не уродили не овес, не пшеница. Молодой конь захромал, а у брата обе коровы без молока остались.. И так у всей деревни.

Мужик говорил, вздыхая, но видно было, что нет в нем уныния. Устал человек, но бореться, знает, что семью прокормить должен.

— Беда на беде. Вроде и дружно живем,— продолжал свой рассказ крестьянин ипереступая обутыми в потертые поршни ногами, — да только и делиться то нечем. у всех амбары полупустые. Так что везем, что смогли собрать в город продать, да купить какого зерна подешевле, чтобы зиму протянуть. Так-то. А тут еще хомут сломался, спасибо Велесу, кобыла наша хоть не покалечилась, то вообще бы невмоготу было... Да и дорога эта по ночам стала недобрая, пропадали люди ужо. А тебе, ведун, земной поклон, почитай, спас ты нас с Гришаней то.

Рассказ мужика заставил меня задуматся. Видать придется заехать в эти Подгоренки.

— Дорогой, особенно к ночи, не болтайте лишнего, — сказал я, поворачиваясь в седле. — И свистеть — бросьте эту забаву. Свист ветер зовет, а ветер в этих краях бывает с чужим голосом. Идите сейчас, не мешкая. Солнце на спаде.

Они поклонились еще раз, подобрали свои пожитки и засеменили и двинулись к телеге, запрягать клячу и вытягивать телегу на дорогу. Мальчишка с недоверием смотрел на толстый хмут, не веря что полоска кожи его удежит в целости. Удержит, тут я не сомневаюсь. Не надолго, часа на три, но им должно хватить. Но им стоит поспешить, пока сила моего заговора не закончилась.

Можно было еще задержаться и помочь им вытянуть повозку, но меня, сегодня ждет еще одно неотложное дело. Я снова влез в седло и погнал Буяна рысью, в сторону, противоположную их пути. Мои слова были не пустой угрозой. Я почуял на дороге чужой, липкий след, пахнущий перегорелой полынью и пылью. След бродяги-овертня, того, кто любит сбивать путников с пути навязчивыми разговорами и свистом. Пусть лучше его внимание привлеку я, а не те двое.

Буян, чувствуя мою напряженность, прибавил ходу. Мы мчались по опустевшей дороге, навстречу заходящему солнцу, оставляя за спиной и очищенную поляну, и напуганных путников, и незримые тени дороги. Впереди был новый ночлег, новые дела. Таков путь ведуна — не искать покоя, а нести его с собой, как тлеющий уголек в берестяной коробочке, готовый разгореться в любой момент. Да только, что-то слишком много недоброго в этих краях. Еще только утро началось, а уже...

Глава 2. Свист в сумерках

Глава 2. Свист в сумерках

Я отпустил Буяна рысью, но уже через пару сотен саженей сбавил ход. Негоже было уходить далеко, оставив за спиной ту липкую нить чужого внимания, что тянулась за мной от места встречи со Степаном. Если это был овертень, он не удовлетворится тем, что добыча ушла. Он пойдет по следу, ищущий, навязчивый, как осенний ветер.

Свернул с большого тракта на просеку, ведущую к старому, полузаброшенному мельничному ставку. Место было глухое, сырое, и сам воздух здесь был тяжелым, пропитанным влагой и запахом гниющих водорослей. Идеальная ловушка для того, кто считает себя охотником.

Развел небольшой, почти безыскрый костерок под разлапистой елью, достал краюху хлеба и брусок соленого сала. Делал вид, что устроился на отдых, но все чувства были настороже. Буян, почуяв неладное, беспокойно перебирал ногами и тихо фыркал, глядя в глубь просеки.

И он пришел.

Сначала послышался свист. негромкий, но высокий, пронзительный, не несущий никакой мелодии. Он резал слух, впивался в сознание, как иголка. Казалось, он доносится сразу отовсюду — и справа, и слева, и сзади. Буян вздрогнул всем телом и прижал уши.

Из вечернего тумана, поднявшегося над ставком, проступила фигура. Тощий, долговязый мужик в потертом, некогда ярком кафтане. Лицо его было не запомнить — обычное, заурядное, словно вымытое дождем. Но глаза... Глаза были слишком светлыми, почти прозрачными, и смотрели они не на меня, а сквозь меня, с легкой, ненатуральной ухмылкой.

— Эй, добрый человек! — голос у него был скрипучий, словно несмазанная телега. — Не поделись ли огоньком да ужином? Заблудился я, путник, совсем с ног сбился.

Он сделал шаг ко мне, и я почувствовал тот самый запах — полыни, пыли и чего-то кислого, словно прокисшие щи. Классическая приманка бродяги-овертня. Вызвать жалость, заговорить, завязать беседу. А потом, слово за слово, начать навязывать свой путь, свои мысли, свою волю, пока путник не забудет, куда и зачем он шел, и не пойдет за этим «добрым человеком» прямиком в трясину или в лесную чащобу, откуда уже не выйдет.

Я не ответил. Я медленно перевернул краюху хлеба на колене и провел по ней большим пальцем, оставляя в мякоти ровную черту. Простой, но сильный знак — Ограда.

Бродяга поморщился, будто учуял дым, но не остановился.— Что ж ты, молчок, как не по-людски? — его улыбка стала шире, неестественной, растягивая губы до ушей. — Али гостей не привечаешь? Так не просто так погреюсь, а толк могу принести. Я вот, к примеру, знаю все дороги в округе. Могу и тебя вывести, куда пожелаешь. Только скажи...

Не договорив до конца, он снова свистнул, коротко и резко. Посвист тихий, чуть слышный, а воздух задрожал. Показалось даже, что ветки ели над моей головой качнулись без ветра. Буян зафыркал и отступил назад, натягивая повод.

— Ты же только что гововорил, что сам заплутал, — я говорил глядя не прямо в лицо анечести, а держа его краем глаза. Нельзя таким в лицо долго смотреть.

— Так то я не здесь сбился, а давеча в чаще, пока от волков убегал, — затараторил мужичок, — еле ноги унес, по буреломам да болоту. У уж сейчас на добре место вышелприставший, да тебя встретил. Позволь уставшему у костерка погреться.

Говоря, бродяга пытался подойти ближе, но мой знак не позволял и он шел по кругу, не понимая, почему жертва не поддается его наговорам и свисту. Простой человек с неукрепленной волей ужеж должен был довериться "гостю" и пригласить к трапезе бедолагу, что еле ноги унес от волков. А потом слушать его рассказы, слушать...

Да тольконе на того напал. Не мне его бояться. Мне одного надо, чтобы он сам не испугался да не ушел от меня обратно в чащу. Но вижу, хватит, не отступится. Я поднял на него взгляд.

— Знаю я, куда ты выводишь, оборотень, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало ясно, как удар молота о наковальню. — Знаю твои тропки, что в омут ведут. Знаю твой свист, что душу из тела тянет. Не ко мне ты пришел с своей ложью. Не тебе мой путь править.

Его лицо исказилось. Притворная доброта слетела с него, как стружка. Теперь в этих прозрачных глазах горела лишь холодная, голодная злоба.

— А ты не гостеприимен, ведун, — прошипел он, и голос его стал глубже, с хрипотцой. — Одинокому путнику и корочку хлеба жалеешь. Может, тебе самому дорогу забыть стоит?

Он сделал резкое движение рукой, и недавно тихий свист превратился в оглушительный, многоголосый визг, от которого заложило уши и закружилась голова. Он бросал в меня клубок спутанных, чужих мыслей: образы несуществующих троп, чувство безысходной тоски, желание бросить все и уйти, куда глаза глядят.

Но я был готов. Я встал, выпрямившись во весь рост, и правой рукой провел перед собой по воздуху, словно рассекая невидимую паутину.

— Слово мое — стена камена! Воля моя — огонь негасимый! — голос мой прорвал этот визг, как клинок. — Рассейся, морок! Вернись в свою темень, в свой немой дол! Нет тебе власти над душой моей! Нет тебе места на моей тропе!

Я швырнул в него горстью земли, смешанной с пеплом от моего костра. И не просто земли, а взятой с того места, где я родился, — земли, заряженной силой моего корня.

Попадание было точным. Фигура бродяги затряслась, поплыла. Его очертания замерцали, и на мгновение я увидел не человека, а нечто тощее, серое, на негнущихся ногах, с длинными, как у паука, руками. Раздался звук, словно лопнул натянутый шелк. Визг оборвался.

На просеке стало тихо. Туман медленно рассеивался. От овертня не осталось и следа, лишь на земле, где он стоял, темнело влажное, бесформенное пятно.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть. Буян, успокоившись, подошел и ткнулся мордой мне в плечо.

— Видишь, друг, каковы они, «добрые» путнички, — проворчал я, почесывая ему холку. — Ну, ничего. Справились. Теперь уж точно день не зря прожили.

Место, где згинул оборотень, я посыпал пеплом, добавив щепотку соли, запас которой срочно нужно было пополнить и проччитал короткий замыкающий заговор. Оборотень нечисть несильная, к месту не приввязанная, сама возродится не должна, да только... "На Влеса надейся, а коней проверяй", — как не раз говаривал старик Путята.

Погасив остатки костерка, я вскочив в седло, я повернул обратно, к большой дороге, оставив глухую просеку позади и поехал дальше по осеннему лесу. Буян, почуяв, что дело сделано и можно наконец двигаться дальше, бодро зашагал по знакомой тропе.

Ехал я без спешки, зорко глядя по сторонам. Ведун без своей сумы — что воин без меча. А суму заполнять надо. Вон сколько всего на нечисть сегодня потратил: и соли заговоренной, и силы немалой толику. Соль и отрез чистого льна можно было восполнить в ближней деревне, но вот травы, настоящие помощницы, лучше всего самому собирать, зная не только место, но и час, и настрой, с каким их берешь.

Свернул в дубовый редколес, где земля была повыше и посуше. Здесь, на опушке, меж корней могучего ветерана-дуба, я разглядел знакомые резные листья. Зверобой-трава, собранная под самое полнолуние, — лучший щит от ночной нечисти и основа для многих обережных настоев. Я слез с Буяна, достал из торбы костяной нож с рукоятью из березы — не железом, ибо железо силу земную гонит, а костью, что сама от земли произошла. Не вырвал стебли, а аккуратно срезал лишь несколько цветущих макушек, оставляя корень жить дальше.

— Благодарствую, царь-дуб, что пустил к себе, — прошептал я, касаясь ладонью шершавой коры дерева. — Силу твою в дело положу, от темных да лихих оборонять стану.

Положив зверобой в отдельный льняной мешочек, я двинулся дальше, к краю низины, где сочились родники и земля была влажной. Тут, в тени ольшаника, ковром стелился черноголовник. Трава целения, врачеватель ран, что кровь останавливает да боль унимает. Ее полагалось брать с молитвой-просьбой, а не с приказом. Сорвал я несколько стебельков, приговаривая:

— Не для забавы, не для корысти, для дела праведного, рану унять, кровь успокоить.

Дальше тропа вела через сосняк, где воздух был прозрачным и пах смолой. Тут, на старом пне, будто седой бородой, обвился уснеевый лишайник — «борода лешего». Его я собирал с осторожностью, предварительно оставив на пне ломоть хлеба — дар хозяину чащи, чтобы не серчал. Лишайник этот силен для окуривания, изгоняет хворь из дома и очищает воздух от скверны.

Солнце уже клонилось к западу, отливая лес в золоте. Пора было искать ночлег. Напоследок, у самого выхода на дорогу, я заметил куст терновника, покрытый сизыми ягодами. Взял горсть, помня, что терн — растение стойкое и грозное, хорош для защиты от злых чар. Ягоды его, собранные после первых заморозков, дают силу для оберегов, что ни переломить, ни обойти.

Набрав всего вдоволь, я убрал свои сокровища в торбу, разложив по отдельности, чтобы силы их не смешивались и не спорили меж собой. Сума снова отяжелела, наполнившись не просто травами, а тихой силой леса, его даром и защитой.

— Ну, вот теперь можно а дальше путь держать, — сказал я Буяну, вновь находясь в седле. Конь, словно понимая, бодро тронулся в путь навстречу новому привалу, где меня ждали костер, ужин и тихий разговор с травами, которым только предстояло стать зельем и оберегом.

Буян, словно чувствуя направление моих мыслей, уверенно свернул с большого тракта на проселочную дорогу, больше похожую на две колеи в пожухлой траве, ведущую в сторону Подгоренок. Встреча со Степаном, след овертня, да и сама гнетущая тишина этих мест — все это складывалось в тревожную мозаику. В воздухе висело не просто недоброе, а какое-то приглушенное зло, словно тлеющий под пеплом уголь, готовый вспыхнуть в любой миг. Обычно нечисть рассредоточена, каждая тварь держит свой «участок». Такое скопление говорило о мощном источнике порчи где-то рядом, о язве на теле земли, что сочится отравой, привлекая всякую скверну.

Глава 3. Подгоренки

Дорога пошла под уклон, в низину, где воздух стал влажным и плотным, пахнущим прелым листом и дымом — не горьким, ведовским, а приятным, печным, человеческим. Вскоре показались и сами Подгоренки. Деревня раскинулась по склону холма, будто прижавшись к земле в надежде укрыться от беды. Избы, вперемешку с темными, покосившимися амбарами, стояли нестройно, некоторые — с заколоченными окнами, словно вымершие глазницы. Огороды были убраны, но скупо, будто земля отдала свой урожай нехотя, скрепя сердце. Над крышами висела тонкая, серая дымка, но даже она не могла скрыть ощущения упадка, витавшего в воздухе, тяжелого, как намокшая шерсть.

Я придержал Буяна на краю деревни, давая себе время осмотреться. Не только глазами, а всем нутром. Горечи на языке не было, лишь легкая тяжесть, словно от предгрозового воздуха. Но что-то было. Какая-то недосказанность, неестественная тишина, неприсущая живому месту. Слышен был лай собаки, да крик петуха, но не слышно было гомона детворы, перекликающихся баб, стука топоров — той самой жизни, что бьет ключом даже в беднейшей деревне.

Проехав мимо пары изб, я увидел мужиков, копошившихся возле большой повозки с поломанным колесом. Они угрюмо, без обычного для деревенских любопытства, покосились на меня, на мой посох и торбу. Незнакомого человека, да еще и с виду не простого, в таких местах встречают либо с надеждой, либо со страхом. Здесь был явный страх, смешанный с подозрением.

— Мир дому вашему, — обратился я к ним, останавливая Буяна. — Не подскажете, где тут у вас старосту найти можно? Или к кому по людским делам обратиться?

Мужики переглянулись. Один, потолще и постарше, с седой щетиной, вытер ладонь о портки и буркнул:

— Староста наш, Аким, изба крайняя, с коньком резным. А по каким таким делам?

— По дорожным. Да по нужде крестьянской, — ответил я уклончиво. — Сказывали, в ваших краях скот мрет да урожай худой. Может, советом помочь смогу.

В глазах мужика мелькнула искорка интереса, но он тут же потупился.

— Некогда нам, дела... — пробормотал он и снова нагнулся к колесу, давая понять, что разговор окончен.

Я не стал настаивать. Чужая беда — что чужая баня: пока не войдешь, не поймешь, насколько пареной. Нашел указанную избу. Она была чуть побольше других, с высоким, украшенным затейливой резьбой коньком на крыше, но и она выглядела обветшалой. Во дворе сушились на тыне пустые березовые туеса — верный знак, что хозяин запасался березовым соком по весне, а значит, дело свое знал.

Вышел ко мне сам Аким — мужчина лет пятидесяти, с умными, уставшими глазами и жилистыми руками. Выслушал мое краткое повествование о встрече со Степаном и о моей догадке, что беды их могут иметь не только земную причину.

— Ведун... — протянул он, обводя взглядом свою небогатую усадьбу. — Слыхали мы, конечно. Да только чем ты поможешь? Зерно из воздуха не сделаешь, корову из мертвых не поднимешь. А денег у нас, прости, на волхованья нет.

— Я не за деньги, — покачал я головой. — И не волхвовать пришел, а понять. Иногда беда, как болезнь, имеет корень. Вырвешь корень — и хворь уходит. Позволь переночевать, оглядеться. А там — видно будет. За ночлег и ужин расплачусь тем, что имею.

Я потряс своей торбой, откуда донесся пряный запах сушеных трав. Аким почесал затылок.

— Ладно. Место в горнице найдется. А насчет платы... — он вздохнул. — Есть у нас одна беда. Мальчонка один, Лукашем звать. Сирота. С тех пор как родители его от лихорадки умерли, сам не свой стал. Тощим стал, как щепка, молчит целыми днями, а по ночам вскрикивает, чудится ему что-то. Бьется, как рыба об лед, работу любую делает, лишь бы кусок хлеба дать, а люди сторонятся, боятся, что порча какая на нем. Может, травкой какой его подлечишь, чтобы успокоить…

— Погляжу, — пообещал я. — Сперва деревню оглядеть надо. И родник ваш, откуда воду берете.

Староста кивнул, но в глазах его читалась скорее покорность судьбе, чем надежда. Он показал, где привязать Буяна, и ввел меня в избу.

Горница была просторной, но полупустой. Пахло дымом, кислым тестом и сушеными яблоками. В красном углу темнели старые, потемневшие от времени иконы. Хозяйка, женщина с усталым, но добрым лицом, молча поставила на стол краюху ржаного хлеба, миску с кислыми щами и глиняный кувшин с квасом. Пища была простой, скудной, но приготовленной с привычной заботой.

Пока я ужинал, Аким рассказал, что творится в деревне. Не просто неурожай. Молоко у коров горкло на второй день. Куры несли яйца с кровавыми пятнами. А на прошлой неделе пропал мальчишка, Петька, пошел по грибы да в лесу и сгинул. Искали всем миром — ни следа.

— И с этим вашим Лукашем что? — спросил я, отодвигая пустую миску.

— А с ним... Словно тень стал. Глаза горят, а сам прозрачный. Работает, не покладая рук, на огороде, дрова колет — все один. А по ночам... Соседка слышала, он в голос кричит: «Отстань!». А в горнице никого нет.

Староста переглянулся с женой, вздохнул, переложил без надобности что-то с полки на полку и другим тоном добавил:

— Говорят, он смерть родителей на себя накликал, вот она к нему и привязалась.

«Не смерть, — подумал я, доедая хлеб. — Не смерть привязалась». То, что тянется к тем, кто видит Навьий мир, куда страшнее.

После ужина я вышел, делая вид, что разминаю ноги. На деле же — слушал и смотрел. Деревня затихала рано. Огоньки в окнах гаснили один за другим. И снова — эта давящая тишина, не живой покой, а мертвое оцепенение.

Возле самого дальнего дома, у края деревни, я увидел его. Парнишка лет шестнадцати, худой до того, что кости, казалось, проткнут кожу. Он с неистовой, отчаянной силой рубил огромную плаху колуном. Рубаха на нем промокла от пота и прилипла к впалой груди. Каждый удар был резким, точным, будто он рубил не дерево, а невидимого врага. Но не это привлекло мое внимание. Вокруг него, в сумеречном воздухе, колыхался едва заметный глазу туман — холодный, сиротский, пахнущий одиночеством и страхом. Это был не физический морок, а след его душевной муки, его дара, который, не находя выхода, травил его изнутри.

Я подошел ближе. Он не сразу меня заметил, весь ушедший в свой яростный труд.

— Сильно бьешь, — сказал я спокойно. — Враг не выдержит.

Он вздрогнул, резко обернулся, и в его широко раскрытых глазах я увидел не испуг, а настороженность, готовность к отпору. Глаза были светлыми, почти прозрачными, и в их глубине мерцала та самая искра, что отличает видящего от слепца.

— Я никому не мешаю, — глухо проговорил он, сжимая рукоять колуна. — Работаю.

— Знаю. Меня зовут Мирон. Я ведун. Староста Аким разрешил переночевать.

При слове «ведун» его напряженность не спала, но сменилась жгучим, ненасытным интересом.

— Ты... ты видишь их? — выдохнул он, и в голосе его прозвучала такая тоска и надежда, что сердце сжалось. — Теней этих... которые по ночам приходят?

— Вижу, — просто ответил я. — И не только теней. Ты — Лукаш?

Он кивнул, не сводя с меня глаз, словно боялся, что я исчезну.

— Они... они говорят со мной, — прошептал он. — Шепчут. Говорят, что я скоро умру, как родители. Что я один.

— Врут, — отрезал я. — Большинство из них — просто шелуха, пустота, что питается страхом. Они сильны, только пока ты их боишься.

— А как не бояться? — в его голосе снова послышалась отчаянная нотка.

— Научиться. Узнать врага. Понять, чего он боится сам.

Я вынул из торбы небольшой мешочек с зверобоем и протянул ему.

— Возьми. Повесь у изголовья. Сегодняшнюю ночь они тебя оставят в покое. А завтра... завтра поговорим. Если захочешь.

Он медленно, почти с благоговением, взял мешочек. Его пальцы дрожали.

— Я... я все сделаю. Я сильный. Я научусь.

В этих словах была не детская наивность, а суровая решимость человека, который уже посмотрел в глаза бездне и решил бороться.

— Знаю, — сказал я. — А теперь иди. Выспись. Завтра день будет долгим.

Он кивнул, еще раз сжав в руке мешочек, и почти бегом бросился к своей лачуге на отшибе.

Я же остался стоять в сгущающихся сумерках. Встреча с Лукашем лишь подтвердила мои догадки. Деревня была больна. И болезнь эта была не только на физическом плане. Кто-то или что-то отравляло саму душу этого места, высасывая из него жизнь и волю, привлекая, словно падаль, всякую нечисть. Мне предстояло найти корень этого зла и выжечь каленым железом. Не уверен, что мне за это кто-то заплатит, но пройти мимо не могу, так уж учил меня старый Путята.

Но было и хорошее в этой Подгоренках. Я нашел не просто страдальца. Я нашел того, кто, возможно, в будущем сможет разделить мою ношу. Дар ведуна встречается редко, а просыпается и того реже.

Ночь в доме старосты прошла тревожно. Не потому, что было неудобно — горница была чистой, постель хоть и жесткой, но добротной. Беспокойство исходило от самого места. Даже сквозь сон я чувствовал тот самый гнетущий морок, что окутал Подгоренки. Он был похож на тяжелое, мокрое одеяло, давящее на грудь, и в его ткани плелись чужие, недобрые мысли. Неудивительно, что Лукаш с его пробудившимся даром сходил с ума. Для неподготовленного это все равно что круглые сутки слушать шепот безумца в полной темноте.

На заре я вышел во двор, где меня уже ждал Буян. Конь беспокойно переступал с ноги на ногу, чувствуя ту же скверну. Мы двинулись по спящей деревне. У колодца на нас с опаской посмотрела женщина с ведрами, крестясь украдкой. Другой мужик, выходивший из бани, отвернулся, словно я был прокаженным. Страх здесь въелся в саму древесину изб.

Родник, куда меня направил Аким, находился на окраине, у подножия того самого холма, на котором ютилась деревня. Место должно было быть живительным: ключ, бьющий из-под земли, чистая вода, ольхи, склонившиеся над ним. Но уже в десяти шагах я почувствовал знакомую, тонкую горечь на языке. Не сильную, как при явной нечисти, а едва уловимую, словно от подпорченной еды.

Вода в самом ключе была чистой и холодной. Но чуть ниже, где она скапливалась в природной каменной чаше, прежде чем ручейком утекать в сторону речки, с ней было что-то не так. Воздух над этим небольшим омутком был неподвижным, маслянистым. Вода казалась чуть более темной, почти черной в тени ольх, и от нее исходил слабый, но отчетливый запах – не тины и влажной земли, а затхлости и... железа. Словно кто-то помыл в этом месте окровавленный топор.

Я обошел чашу, всматриваясь в дно. Среди обычных речных камушков что-то блеснуло. Не золотом и не серебром – тусклым, свинцовым отблеском. Присев на корточки, я зачерпнул воду ладонями, дал ей стечь и провел рукой по дну. Пальцы наткнулись на небольшой, плоский предмет. Я поддел его ногтем и вытащил.

Это была небольшая, грубо вырезанная из свинца фигурка, напоминающая человека, но с неестественно длинными руками и когтистыми лапами. В месте, где должно быть сердце, фигурка была проткнута ржавым гвоздем. Классическая «кукла» для черного наговора, «оттягивающая» болезнь и смерть на воду, а через нее – на всех, кто этой водой пользуется. Но эта была особенной. Ее очертания дышали такой старой, застарелой злобой, что даже держать ее в руке было неприятно. Это не было делом рук деревенской знахарки-одиночки. Это пахло настоящим, осознанным колдовством.

Пока я разглядывал находку, сзади послышался шорох. Я обернулся. На краю поляны стоял Лукаш. Он выглядел немного лучше, чем вчера – глаза не так горели лихорадочным блеском, да и сам он казался менее напряженным. Видно, заговоренный зверобой подействовал.

— Ты нашел, — не спросил, а констатировал он, глядя на свинцовую фигурку в моей руке. Его взгляд был сосредоточенным, взрослым. — Я чувствовал, что здесь плохо. Но не мог понять, где именно.

— Это умение придет, — сказал я, поднимаясь. — Твой дар – как мышца. Его нужно тренировать. Большинство людей рождаются с «закрытыми» глазами. Их душа крепко держится за мир Яви и не замечает ничего за его гранью. Но некоторые... рождаются с чуть приоткрытой дверцей. Иногда ее открывает сильный испуг, болезнь, пограничное состояние между жизнью и смертью. Так было с тобой?

Он кивнул, не отводя взгляда от куклы. — Когда родители болели... я уже видел тени в углу. А после... после стало только хуже. Я думал, я схожу с ума.

— Ты не сходишь с ума, — строго сказал я. — Ты начал видеть правду. Только вот правда эта часто бывает уродливой и опасной. Твой дар – это и проклятие, и благословение. Проклятие, потому что покоя тебе не будет никогда. Благословение, потому что ты можешь видеть угрозу и бороться с ней. Можешь защитить других, кто слеп.

Я сунул свинцовую фигурку в мешочек с солью, чтобы нейтрализовать ее на время. — Но одного дара мало, — продолжал я. — Нужны знания. Нужна воля. Без них дар либо сожжет тебя изнутри, либо... сломает, и ты станешь тем, с кем должно бороться.

Мы пошли обратно к деревне, и я позволил ему нести мой посох. Он делал это с такой серьезностью, будто нес не просто палку, а символ огромной ответственности.

— Ты... ты надолго к нам? — наконец выдохнул он сдавленный вопрос, который, видимо, мучил его все утро. — Пока не разберусь, что творится в этих краях. Пока не найду того, кто подкладывает такие «подарки» в вашу воду.

Он замедлил шаг, и его голос стал тише, но тверже: — А я... я могу с тобой? Помогать? Учиться? Я буду делать все, что скажешь! Колоть дрова, готовить, травы собирать... Я научусь! Я хочу научиться!

В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то зажег во мне старик Путята. Огонь жажды знаний, стремления к порядку в мире, полном хаоса. Я вспомнил слова учителя: «Силу нельзя копить, как золото. Ее нужно передавать, иначе она прогниет и умрет вместе с тобой».

Я остановился и посмотрел на него прямо. — Путь ведуна – это не слава и не богатство. Это тяжелый труд, голод, холод и постоянная опасность. Это одиночество среди людей, которые будут тебя бояться. Ты уверен, что хочешь этого?

— Да! — ответил он без тени сомнения. — Лучше умереть в пути, чем сойти с ума в этой... тишине.

«В этой тишине». Он смог подобрать точные слова. Деревня и впрямь была неестественно тихой.

— Хорошо, — кивнул я. — Начнем с малого. Сегодня ты будешь моими глазами и ушами. Мы пройдем по деревне, поговорим с людьми. Ты будешь смотреть, слушать и запоминать. Все, что покажется тебе странным, любая мелочь – говори мне. Понял?

— Понял! — его лицо озарила первая за долгое время улыбка, быстрая, как солнечный зайчик на мрачной стене.

— И для начала съешь это, — я протянул ему краюху хлеба с куском сала, который прихватил из дома старосты. — Сила нужна не только для работы, но и для того, чтобы держать свой дар в узде. Голодное тело – слабая защита для духа.

Он взял еду и принялся есть с такой жадностью, что было ясно – нормально он не ел несколько дней. Я отвернулся, делая вид, что рассматриваю избу, чтобы дать ему возможность поесть без смущения.

Наш обход начался с дома той самой женщины, что крестилась у колодца. Ее звали Матреной. У нее с весны дохли гуси, а последнего поросенка на прошлой неделе раздавило собственной перекладиной в хлеву. Она встретила нас настороженно, но, увидев рядом Лукаша, который робко, но твердо сказал: «Тетка Матрена, ведун помочь хочет», – смягчилась.

Пока я осматривал хлев, Лукаш, как и было велено, внимательно смотрел по сторонам. — Мирон, — тихо позвал он, указывая на притолоку двери. — А это что?

Я подошел. В щели между косяком и бревном был заткнут высохший, почерневший пучок какой-то травы. Не полынь и не зверобой. Я вытащил его и потер между пальцами. Запах горький, терпкий. Белена. Ее часто используют для наведения порчи на хозяйство. Кто-то явно и целенаправленно губил деревню.

Матрена, увидев находку, всплеснула руками и чуть не расплакалась. После этого слух о «ведуне и его помощнике» пошел по деревне куда быстрее. К нам вышли другие жители. Кто-то просил посмотреть на корову, у которой пропало молоко, кто-то жаловался на необъяснимые боли в костях. Везде мы находили следы чужого, злого умысла: подброшенные кости у порога, закопанные у ворот иголки, сломанные веники, положенные метлой кверху.

Лукаш не отходил от меня ни на шаг. Он смотрел, как я провожу простейшие обряды очищения, как окуриваю дома дымом зверобоя, как читаю заговоры на воду. Я видел, как он впитывает каждое слово, каждый жест. Он не задавал лишних вопросов, но его внимательный взгляд говорил сам за себя.

К полудню мы подошли к дому, стоявшему чуть в стороне от других. Он был крепким, не бедным, с резными наличниками. Но от него, как и от родника, веяло тем же холодным, чужим чувством. Здесь, как мне подсказывало чутье, была не жертва, а источник. Или, по крайней мере, очередная важная ниточка.

Глава 4. Следы ведут в кузню

— Чей это дом? — спросил я у Лукаша.

— Кузнеца Онисима, — ответил парень. — Он... он странный. Редко с кем водится. Но он не плохой, я ему раньше иногда помогал в кузне, когда у него работы много было.

Кузнец. Человек, работающий с огнем и железом, стихиями, сильными против нечисти. И в то же время – ремесленник, чей дом всегда полон чужих людей и сплетен. Идеальное прикрытие. А если с колдовством связался, то честный труд ужо не так и нужен.

— А теперь что, заказов нет? Кузнец в этих краях без работы редко остается.

— Раньше у него всегда много работы было, бывало и ночью кузню не тушил. А в этот год не так, не хотят люди к нам в Подгоренки ехать, боятся.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как горечь на языке становится чуть явственнее. — После обеда зайдем в кузницу, нужно кое-что спросить о железе. И вот что, пострел. Нам твои односельчане за помощь в основном харчей надавали. Ты бери-ка все это да неси к себе домой.

— Но… Но ведь это они тебя благодарили, я только смотрел, — парень, несмотря на голод, стеснялся принимать дар.

— Меня у старосты уже щи ждут и каша с салом, — усмехнулся я в ответ, — с утра еще с ним уговорено. Так что бери, не сомневайся. Поешь нормально, а через пару часов подходи сюда, если вправду учиться хочешь. И смотри в оба. Запоминай все. Сейчас только начинается настоящая работа.

В доме Акима меня встретили уже поприветливее. Старосте уже рассказали, что я понаходил в крестьянских усадьбах. Но и тревоги в глазах у мужика прибавилось. Раньше, может, думал на неудачливость, а теперь точно знает, что порчу на его людей наводят.

Ничего конкретного я ему пока не сказал, где корень бед, еще мне самому неведомо. Отобедал тем, что хозяйка подала. В этот раз к щам и каше добавилось сало и яичница, видно, что отношение ко мне поменялось.

Поблагодарив за вкусную стряпню, пошел дальше искать, откуда черное ведовство происходит. Вскоре я уже входил в широкие, открытые настежь ворота кузницы. Воздух здесь был иным – густым, горячим, пропахшим дымом, углем и раскаленным металлом. Этот знакомый, честный запах труда был словно глотком свежего ветра после удушливой атмосферы деревни. Из полумрака строения доносился мерный, звенящий стук – «дзынь-удар, дзынь-удар». Сперва я подумал, что это работает сам кузнец, но, войдя внутрь, увидел иную картину.

У наковальни стоял Онисим – мужчина лет сорока, с могучей грудью и руками, покрытыми старыми ожогами и шрамами. Но он не бил молотом. Он лишь ловко поворачивал в щипцах длинную полосу раскаленного докрасна железа, а удары наносил... Лукаш. Парень, сняв рубаху и обнажив торс, с неожиданной сноровкой орудовал тяжелым кузнечным молотом. Каждый его удар был точным и выверенным, по знаку Онисима. На его худом, но уже прорисованном мышцами теле выступал пот, но дыхание оставалось ровным. Видно было, что работа эта ему знакома и не в тягость.

Онисим, заметив нас, жестом остановил Лукаша и кивком указал ему опустить заготовку в бочку с водой. Шипение и клубы пара окутали их.

— Кого несет? — глухим, прокуренным голосом спросил кузнец, испытующе глядя на меня. Взгляд его был умным и настороженным. — Мироном звать. Ведун. Лукаш меня знает, — я кивнул на парня, который, смутившись, поспешил надеть рубаху. — Вместе ищем причину бед, что на деревню свалились.

— Беды от голода и болезней, а не от духов и нечисти, — проворчал Онисим, откладывая щипцы. Но в его глазах читалось не отрицание, а скорее усталость. — И какое дело ведуну до нашей деревни?

— Дело в том, что голод и болезни эти — неестественные, — шагнул я ближе, чувствуя все ту же слабую, но назойливую горечь. Она исходила не от самого кузнеца, а как бы от стен, от углов. — Кто-то насылает порчу. Мы уже нашли и «куклу» в роднике, и белену в хлевах.

Я вытащил из торбы мешочек с нейтрализованной свинцовой фигуркой. Онисим взглянул на нее, и его лицо дрогнуло. Он не стал креститься или отплевываться, как сделал бы суеверный человек. Он изучающе посмотрел на свинец, потом на меня.

— Гадость, — коротко бросил он. — Но ко мне какое дело? Я железо кую. От железа вся нечисть бежит, сам знаешь.

«Сам знаешь». Интересный оборот. Он говорил со мной не как с шарлатаном, а как с человеком, понимающим суть вещей.

— Железо — сила добрая, — согласился я. — Но его можно осквернить. Им можно сделать вещь, что будет служить злу. Или... на нем можно оставить след.

Я обошел кузницу внимательным взглядом. Горн, пылающий жарким пламенем. Меха, сшитые из прочной кожи. Наковальня, испещренная следами тысяч ударов. На стенах висели готовые изделия: серпы, косы, подковы, топоры. И все же... Мое внимание привлек угол, заваленный старым, поломанным железным хламом. Оттуда и тянуло той самой холодной, чужеродной скверной. Я подошел ближе.

— Что там? — спросил Онисим, насторожившись.

Среди ржавых обручей, сломанных лемехов и прочего металлолома лежала необычная поделка. Тонкие железные прутья, скрученные в замысловатый узел, напоминающий засохшие ветки терновника.

— Дай-ка глянуть, — сказал я и, несмотря на недовольство кузнеца, поднял поделку. На ощупь она была холодной. — Это твоя работа, кузнец? — спросил я, положив найденное на наковальню. Железо должно было быть теплым от близости горна, но оно обжигало пальцы зимним холодом. — Или это тебе принесли?

— Делал я, хотя железо готовое приносили, — Онисим помрачнел, взяв и снова бросив железку. — Дюжину таких сковал. Эта порченая, не вышла.

Видно было, что собственная работа кузнецу не нравится. — Сказывали, на счастье, для оберегов штуки. Заказывали скрутить особым манером, не всякий так скует. Платили исправно. Только… — он с силой плюнул в угол. — Не шла мне та работа. Если бы плату вперед не взял, то и вернул бы. Металл ломался, хороший уголь дымил, хоть и сухой… Я уж думал, руки разучились, еле вымучил ту дюжину. Ну а эту спортил, пережег металл, уже не выправить. Думал вернуть, да часть денег отдать за неудачу, но заказчик доволен остался, а эту сказал, мол, себе оставь, может, металл на что сгодится…

На пару секунд кузнец умолк, снова потянувшись за бракованной поделкой и осторожно взял ее в руки, повертел. — Что, не просто так не ковались эти штуки, ведун? — спросил он, посмотрев на меня. — Дурное железо?

В его словах было горькое осознание собственной слепоты. Он, кузнец, чье ремесло основано на огне и силе, не почувствовал, как его инструмент обратили против него.

— Ты мне скажи лучше, Онисим, с тех пор как начал над заказом работать, в доме никаких бед не случалось? — Случалось, — тяжело кивнул кузнец. — Жена у меня захворала. И по сей день ей все хуже. Уже и встает с трудом, ни есть ни пить не хочет… Так Пелагея из-за этого…

Кузнец в сердцах схватил самый большой молот и изо всех сил ударил по сплетенному кружеву из темного железа. Звук вышел неожиданно глухим, словно не металл бьют, а дерево.

— Стой! — крикнул я. — Не лупи без толку. Это не оберег, — объяснил я, ткнув посохом в причину бед в этом доме. — Это ловушка для скверны. В нее вложили дурную волю, а кузнечный огонь и сила железа ее запечатали, как пиво в бочонке. Сейчас этот «оберег» впитывает жизнь и тепло вокруг себя и передает своему хозяину.

Мерзкая поделка. И чувствуется, что от нее тянется к кому-то ниточка, и к кому-то очень далекому.

— Сильный ты мужик, Онисим, коли не чуешь, что из тебя день за днем жизнь по капле сосут. А вот жена твоя не такой крепкой оказалась.

На пороге кузницы появилась женщина. Выглядела она явно нездоровой. Сейчас страдалицу мучал сухой кашель.

— Что такое, Пелагея? — кинулся к ней кузнец. — Худо стало? — А ты побольше бездумно молотом маши, кузнец, — укорил я его. — Железка-то эта крепко к жене твоей присосалась, что твой клещ. Ты по ней молотом, а она в ответ из твоей жены последние силы вытянуть пытается.

— Что же делать? — голос Онисима дрогнул, в нем впервые послышалась растерянность. Он смотрел на жену, потом на мерзкую железную спираль, будто видя ее впервые. — Неужели сжечь? Но я пробовал — не берет ее огонь, только чернеет да холоднее становится!

— Простого огня мало, — сказал я, подходя к горну. Пламя весело потрескивало, но его живительный жар не распространялся на тот холодный угол. — Нужен огонь, заряженный волей. Очищающий. Ты, кузнец, дашь ему силу. Ты, Лукаш, — направление. А я... я дам ему душу.

Я повернулся к ним, и голос мой зазвучал твердо, как удар молота о наковальню: — Слушайте оба. Онисим, ты идешь к горну. Раскаляй его так, как никогда еще не раскалял. Пусть пламя станет белым. Ты не просто греешь металл — ты выжигаешь болезнь из своей жены. Понимаешь? Каждый взмах мехов — это твое дыхание, твоя жизнь, которую ты отдаешь, чтобы спасти ее.

Онисим, не говоря ни слова, кивнул. Его могучее тело напряглось, он схватил рукояти мехов и с мощным рычанием начал их раскачивать. Глухой, ровный гул наполнил кузницу. Угли в горне вспыхнули ярче, из бедно тлеющих превратившись в ослепительное солнце.

— Лукаш, — позвал я парня. Он стоял, завороженно глядя на разгорающийся жар. — Твоя очередь. Ты видишь больше других. Смотри на эту железную паутину. Видишь те нити, что тянутся от нее к Пелагее? Они серые, липкие, как гнилые паутинки.

Лукаш прищурился, его взгляд стал острым, сосредоточенным. — Вижу... — прошептал он. — Их много. Они шевелятся...

— Вот их-то ты и должен оборвать. Но не руками. Взглядом. Волей. Собери всю свою ненависть к тем ночным теням, что мучили тебя, и направь ее на эти нити. Представь, что режешь их раскаленным ножом. Гниль боится силы духа больше, чем любого меча.

Лукаш сжал кулаки, его бледное лицо исказилось гримасой концентрации. Он уставился на пространство между «оберегом» и женой кузнеца. Воздух задрожал. Мне, даже без его дара, почудилось тихое, противное шипение, будто на раскаленную сковороду брызнули водой.

— А теперь главное, — сказал я, подходя к наковальне, где лежал холодный железный узел. Я положил на него ладони. Холод обжег кожу, словно морозом. — Онисим! Подай мне в щипцах уголек из самого сердца горна! Не простой, а тот, что с белым ядром!

Кузнец, не прерывая работы мехами, ловко подцепил щипцами небольшой, но ослепительно яркий уголек и протянул мне. Воздух вокруг него плыл от жара.

Я принял щипцы и поднес тлеющую жемчужину к железному узлу. — Огонь-царь, отец всего сущего! — голос мой гремел, заглушая гул мехов. — Войди в эту скверну, испепели ее! Не оставь и пылинки! Силою своей, волей своею заклинаю: стань бичом для Навьей гнили, стань светом во тьме!

Я не просто бросил уголек. Я вложил его в сердцевину железного сплетения, вдавил силой воли, заставив мое внутреннее пламя — ту самую силу, что я тратил в боях, — перетечь в этот физический огонь.

И горн взревел в ответ.

Пламя не просто вырвалось наружу — оно ударило вверх синим столбом, на мгновение осветив всю кузницу неестественным, холодным светом. Железный узел на наковальне не раскалился. Он затрещал. Извиваясь, словно живой, он начал чернеть еще сильнее, а из его глубин пошел тонкий, пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Это был крик самой гнили, самой тьмы, которую выжигали заживо.

— Лукаш, держи связь! — крикнул я. — Онисим, не сбавляй ход!

Пелагея, стоявшая в дверях, вскрикнула и схватилась за грудь. Из ее уст вырвался клубок серого, клубящегося тумана, который тут же рассеялся в воздухе с тем же противным шипением.

Визг на наковальне достиг пика и оборвался. Вместо железного узла на ней лежала горстка черного, безжизненного пепла, который тут же развеялся сквозняком.

Онисим отпустил меха и, тяжело дыша, подбежал к жене. Он обнял ее, и все увидели, как цвет возвращается на ее щеки, а в глазах появляется осмысленный, живой блеск. Глубокая усталость, что лежала на ней пластом, ушла.

— Спасибо, ведун, — прохрипел кузнец, глядя на меня. В его глазах стояли слезы. — Я... я не знал...

— Теперь знаешь, — я отдышался, чувствуя привычную усталость после большой траты силы. — Запомни: ремесло твое — свято. Не бери заказов, в которых чуешь подвох. Железо должно служить жизни, а не смерти.

Я повернулся к Лукашу. Парень стоял, опершись о косяк, его лицо было бледным, но в глазах горел восторг. — И ты, ученик. Сегодня ты впервые не просто увидел, а повлиял. Ты почувствовал, что твой дар — это не только бремя, но и оружие. Запомни это чувство.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— А теперь, Онисим, — я обернулся к кузнецу. — Расскажи все, что помнишь о заказчике. Это наша ниточка к тому, кто стоит за всеми бедами Подгоренок. Поклады ведьмачьи, что мы с Лукашем по усадьбам собирали, и железяка эта — похоже, из одних рук вышли.

Кузнец, все еще держа за руку жену, кивнул. Теперь в его взгляде не было ни усталости, ни сомнений. Была решимость. Охота на ведьмака, отравившего его дом и его деревню, начиналась по-настоящему.

Глава 5. Ведовская работа

Онисим, поддерживая Пелагею, тяжело вздохнул и повел нас в горницу. Женщина, хоть и ослабленная, двигалась уже тверже, и в глазах ее светилась новая надежда. Кузнец достал из запечного тайника кожаный кошель и вытряхнул на стол несколько монет.

— Знаешь, ведун, — начал он, — мужик он был ни приметный, ни видный. Роста среднего, телом худощав, одет как все, в серый кафтан. Лицо... обычное. Ни шрамов, ни родимых пятен. Запомнить нечего. Говорил тихо, без надсадности, взгляд в сторону отводил, будто стеснялся. Представился Семеном, купцом из-под города, мол, новый товар для лавки затеял — обереги такие, городские, модные.

— А голос? — спросил я, беря в руки монеты. Они были обычными, медными, чеканки прошлых лет, без следов магии. Платил настоящим, не фальшей. Осторожный. — Голос... ровный такой, без сучка без задоринки. Словно не человек говорил, а вода с горы текла. Монотонный.

— Сам забирал? — Все двенадцать штук сам и забрал. Приехал на простой телеге, один, без возницы. Сложил аккуратно в солому, расплатился и укатил. Больше я его не видел.

Я перебирал монеты, чувствуя легкое разочарование. Портрет вырисовывался слишком размытый. Тертый калач, умеющий растворяться в толпе.

— А может, он все же не один приезжал? — тихо, почти робко, вставила Пелагея. Мы обернулись к ней. — Я... я тогда из окошка глядела. Он уезжал, а на краю леса, у старой березы, кто-то стоял. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И показалось мне... будто тот человек в плаще рукой ему какой-то знак подал. Непонятный. Вот так. — Она скрестила два пальца на одной руке.

Вот оно. Малая, но важная деталь. Сообщник. И знак, возможно, опознавательный для своих. Это меняло дело. Колдун редко работает в одиночку, у него есть круг или хотя бы ученик.

— Спасибо, Пелагея, — кивнул я ей. — Это может пригодиться.

Я отдал монеты обратно Онисиму. — Деньги чистые. Береги жену, корми ее получше, на печи пусть денек-другой поваляется, силы копит. А нам с тобой, ученик, — я повернулся к Лукашу, — пора за работу. Деревню до конца очистить надо, пока мы здесь. А уж потом... потом видно будет. Надо в город съездить, этого «купца» поискать.

Мы вышли из кузницы. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные тени. Предстояло обойти еще несколько дворов.

Следующей была изба вдовы Маланьи, женщины лет шестидесяти, сухой и жилистой, как корень старого дуба. Она встретила нас на пороге с метлой в руках, но не для очистки, а будто для обороны. — Чего надо? — буркнула она, косясь на мою торбу. — Колдовать пришел? У меня и своих хворей хватает, без твоих наговоров.

— Не колдовать, бабка Маланья, а помочь, — сказал Лукаш, опередив меня. Его голос звучал увереннее. — Мы у тети Матрены белену из щели вынули, у Степаниды кости из-под порога. У вас, может, тоже что неладное есть.

Старуха нахмурилась, но отступила от двери, пропуская нас. Изба была бедной, но чистой, пахло сушеными травами и печеным хлебом. Пока я осматривал красный угол, Лукаш, наученный горьким опытом, сразу пошел к порогу и печи.

— Мирон, — позвал он, указывая под полати. — Тут что-то...

Я нагнулся. В темноте, среди всякой рухляди, тускло блестела еще одна свинцовая «кукла», похожая на ту, что была в роднике, но меньше. Рядом валялся разбитый горшок.

— Это от живота, наверное, у меня, — мрачно сказала Маланья. — Третий день скручивает, ничего в горло не лезет.

Мы сожгли куклу на углях из ее же печи, окурили избу полынью. Я дал ей пучок сушеной мяты и ромашки. — Заваривай, пей понемногу. И домового не гневи — горшок разбитый не валяй, а закопай за околицей, как положено. Он обижается, тогда в доме и болезни задерживаются.

Маланья, уже без прежней суровости, кивнула и даже сунула Лукашу в руку лепешку, приговаривая: «На, пострел, подкрепись, видать, небось, бегаешь целый день голодный».

Следующий двор был зажиточнее. Хозяин, злой на вид мужик по имени Архип, встретил нас с явным недоверием. — Шарлатаны, — проворчал он. — Беды от бога, а не от порчи. Убирайтесь.

Но его жена, молодая еще женщина с испуганными глазами, тихо умолила его: «Пусти, Архип, посмотрят хоть... корова ведь дохнет...»

Архип с неохотой впустил нас в хлев. Корова и впрямь стояла понурая, почти не жевала. Лукаш, осматривая стойло, нашел забитый в косяк старый, ржавый серп, острием внутрь — верный знак падежа на скот.

— Видишь, — сказал я ему, пока мы выдергивали серп. — Зло любит прятаться в самых простых вещах. В том, на что глаз замылился и не смотрит. Не ищи всегда сложного. Иной раз ответ на поверхности.

Когда мы сожгли серп и прочитали над коровой заговор, буренка, стоявшая до того неподвижно, замычала и потянулась к сену. Архип не сказал нам спасибо, но кивок его был красноречивее любых слов. Жена же засуетилась собирая, чего-то в узелок.

— Не беспокойся хозяюшка, сами пришли, платы не требуем, — остановил я ее, — разве что краюху хлеба да кусок сыра дай за спасибо.

К тому времени животы у нас напоминали о себе настойчивым урчанием. Мы присели на завалинке у крайней избы. Лукаш достал лепешку от Маланьи, а я из торбы — краюху хлеба, кусок сала, луковицу и только что полученный твердый сыр. Простая крестьянская еда, но после наших трудов она казалась царской.

Перед тем как есть, я отломил по крошке от хлеба и сыра и бросил через левое плечо. — Хлебу-соли — честь и место, домовому-братцу — доля честная. Не во гнев, на здоровье.

Лукаш смотрел и повторял мои движения. Потом мы ели молча, слушая, как вечерний ветер шелестит сухими стеблями крапивы у забора.

— Запомни, чадо, — сказал я, доедая последний кусок. — Еда — это тоже дар земли и неба. Относись к ней с уважением. И никогда не садись за стол в злобе или с дурными мыслями — пища впитает их и отравит тебя изнутри.

Последним в нашем списке был дом большого семейства Мироновых — деда Григория, его сыновей с женами и кучей ребятишек. Дом был большим, шумным, но в самой его сердцевине я почувствовал неладное — не злобу, а тяжелую, обиженную печаль.

Нас впустили радушно. Дед Григорий, седой как лунь, но еще крепкий, пожал мне руку. — Слышал, помогаешь людям. И нам помоги, ведун. В доме словно туча висит. Ссоры беспрестанные, дети болеют, хозяйство из рук валится.

Пока я обходил дом, Лукаш шепнул мне: — Мирон, тут... в углу, за печью, что-то теплое и колючее одновременно. И сердитое.

Я подошел к печи, к тому самому месту, где по поверьям, живет домовой. И почувствовал то же самое. Дух этого дома не просто спал или отсутствовал. Он бушевал, обиженный и разгневанный.

— Дед Григорий, — спросил я строго. — А вы домового-хозяина не обидели ли чем? Может, новую утварь в дом внесли, не попросившись? Или грязные лапти на ночь с порога не убрали?

Старик смущенно потупился, а одна из невесток, румяная женщина по имени Арина, всплеснула руками: — Батюшки! Да мы в прошлую неделю новый ухват купили, старый сломали, а этот... в горнице ночь пролежал, на печь-то его только утром поставили! Да еще и дети, окаянные, в грязных поршнях по полу бегали!

Вот оно. Мелочь, пустяк для людей, но страшное оскорбление для хранителя очага. А на эту обиду, как на гнилую рану, легко ложилась чужая колдовская скверна. В щели под полом я нашел маленький, тряпичный узелок с костями и землей — его достаточно было просто подбросить, а уж домовой, ослабленный обидой, сделал все остальное.

Мы провели полный обряд очищения. Вынесли узелок и сожгли. Новый ухват освятили над огнем, попросили у домового прощения, оставив ему на ночь на печи горшочек с молочной кашей и ложку меда.

Когда мы уходили, в доме Мироновых уже пахло не ссорой, а покоем и свежим хлебом. Дед Григорий вышел нас проводить. — Спасибо, ведун. Теперь будем знать. Не помним мы старых устоев, забываем...

На улице уже сгущались сумерки. Мы с Лукашем стояли на пустыре, глядя на темнеющие избы Подгоренок. За этот день мы обошли большую часть домов, где хозяева жаловались на беды.

Неприятности начались в деревне месяца три-четыре тому, примерно в то же время, когда неприметный купец приезжал к кузнецу с заказом. Только вот купец то этот по крестьянским домам не ходил. Значит поклады побрасывал кто-то другой. Пришлых, что появлялись в деревне в то время припомнили нескольких. Приезжали пару раз торговые люди из города, но все проверенные, возившие товар уже много лет. Помимо них заходила пара незнакомых коробейников с нехитрым скрабом. Охотники из соседней деревни, побродив по лесу, заглядывали. Да еще калики шли мимо да просились заночевать. Родственники из других сел и с хуторов тоже приезжали в несколько домов. В общем, вроде и не много, а поди пойми кого из них искать. И нельзя ведь исключить, что колдуну помогал кто-то из местных.

По всему выходило, что след у нас пока только один — тот самый купец Семен с его "оберегами". Так что завтра соберемся с город искать его лавку.

Глава 6. Идем в город

Староста Аким, встретил меня низким поклоном.

— Заходи, кормилец, заходи. Дом мой — твой дом. Без тебя мы бы... не знаю, что бы и было.

Он указал на лавку у стола, на котором стоял глиняный кувшин с квасом и две деревянные чашки. Я принял приглашение, с благодарностью кивнув. Видя, что хозяин ждет рассказа, не стал тянуть.

— Порча, Аким, что легла на твою деревню, не случайная гостья. Её наводили. Намеренно. И на многих.

Лицо старосты помрачнело, в глазах мелькнул страх, быстро сменённый гневом.

— Подозревал я это... Сердце чуяло беду неспростанную. Кто, сволочь? Из своих?

— Не знаю. Сила была чужая, но чтобы провести такой обряд, нужна была точка опоры здесь, в деревне. Кто-то, кто позволил тени войти. Вспомни, — я отхлебнул кваса, — началось ведь не вчера. Месяца четыре-пять назад. Не появлялись ли тогда странные гости? Бродяги торговцы, нищие странники, может, знахари самозваные? Или... может, кто из своих вдруг поведение переменил?

Аким задумался, его пальцы нервно барабанили по столу. В памяти он перебирал последние месяцы, полные тягот и медленно подползавшего упадка.

— Гости... — протянул он. — Были, как же. Весной, ещё по последнему снегу, монах-скиталец заходил. Худой такой, молчаливый. Не по нашей вере, чувствовалось. Ночевал он на окраине, в заброшенной бане у ручья. Ничего не просил, только благословлял. А потом... ушёл. И вроде, после него и пошло-поехало. Скот стал дохнуть, дети болеть, а уж ссоры между мужиками...

Он замолчал, и вдруг глаза его расширились, словно он сам только что что-то осознал.

— Стой... А ведь он был не один. С ним была девушка, в платке, лица не видно. Молчала всё время. Мы думали, послушница какая.

— Они что-то искали? Спрашивали о чём-то? — голос Ведуна стал жёстким.

— Нет... Вроде бы нет. Хотя... — Аким снова нахмурился, — монах тот у старика Никифора, что на выселках живёт, спрашивал про старые курганы за рекой. Про «камни с письменами предков». Никифор потом болтал, да мы не слушали, у старика язык без костей, а голова давно полупустая.

Что ж, похоже есть еще одна ниточка…

Аким вдруг встал, поклонился снова, уже официально, от имени всей общины.

— Ведун. Мы все в неоплатном долгу. Ты спас нас от гибели. По обычаю, полагается тебе плата из общинного кошеля... — Он тяжело вздохнул и развёл руками. — Но кошелёк тот пуст. Падёж скота, неурожай... Мы едва сами сводим концы с концами. Прости нас. Но не подумай, что мы неблагодарны! Если тебе что нужно — скажи. Найдём, сделаем, помним чем обязаны.

— Погоди благодарить, Аким, —покачал я головой, — поклады то мы нашли, только то половина дела. Виновника то не нашли, а он снова порчу навести может. Так что вместо благодарности, вы бдите получше, стерегите дома и подворья. А лучше отбери нескольких мужиков понадежнее и дежурство по ночам заведите.

— Сделаю ведун, — сел староста на лавку, — я и сам с караул похожу. Больно охота гада изловить, что деревню нашу извести сподобился.

— Только, коли заметите кого, то хватать не спешите. Лучше проследите да мне потом расскажите. Или соберитесь гурьбой. В одиночку на черного колдуна али его помощника нападать не советую.

Вечер, проведенный в доме старосты, был неспокоен. Я лежал на жесткой лавке, прислушиваясь к ночным звукам деревни. Гнетущая мгла, окутавшая Подгоренки, отступила, но не исчезла. Она таилась на окраинах, в тенях под заброшенными избами, словно жирное пятно на воде, которое не может впитаться до конца. Это неприятное, чуждое чувство чужой злой силы, впитанное землей и стенами, невольно заставило память вытащить из самых потаенных уголков то, что я годами старался не тревожить.

Мне было семь. Нашу маленькую избушку на краю села пропитал запах болезни и смерти. Сперва слегла мать, потом отец. Не простуда и не хворь, а что-то иное, что медленно высасывало из них жизнь, оставляя лишь восковые кожи да горящие лихорадочным блеском глаза. Я чувствовал это. Для других это был просто тяжелый воздух, для меня же — густая, сладковато-горькая вонь, поднимавшаяся от самого пола, исходившая от стен. Мне было плохо, невыносимо. Я прятался на печи, забившись в угол, и плакал от бессилия и страха, не понимая, что со мной происходит.

Потом их не стало. Остались я и старая-престарая бабка, мать отца. Ее дар был слаб, как тлеющий уголек, и знания ее обрывочны, как старые, полустертые письмена. Но она знала. Она смотрела на меня своими выцветшими глазами и понимала.

«Чувствуешь, внучек? Чувствуешь гадь?» — хрипела она, и я, рыдая, кивал. «Это порча. Лихая. Навели на твоих батю с матушкой, а ты, выходит, приоткрыт...»

Она не могла научить меня управлять даром, не знала заговоров сильных. Но она помнила одно — старую, как мир, науку. «Надо приучить себя, Мирон. Как пса сторожевого. Чтобы чуял ворога за версту. Чтобы душа вонь эту познавала в лицо».

И она начала поить меня отваром. Горьким, до тошноты, до спазм в животе. Отваром полыни, заговоренной шепотком на бдительность и отвержение скверны. Каждый день. Я плакал, вырывался, но она была непреклонна. «Пей, внучек. Иначе сгинешь, как они, или... хуже того, твоя душа к этой гнили привыкнет и сама станет такой».

С тех пор прошло много лет. Я познал куда более сильные зелья и обереги под началом Путяты. Но тот детский ужас и тот горький вкус навсегда врезались в память. И теперь, стоило где-то близко появиться нечести или колдовству, язык мой вновь ощущал знакомую, предупреждающую горечь.

Я перевернулся на другой бок, с силой выдыхая воспоминания. Они были слабее, призрачнее, но все еще здесь. И завтрашний путь в город был единственной нитью, что могла вывести нас к тому, кто сплел эту черную паутину.

Утро началось с привычного ритуала. Во дворе меня ждал Буян, нетерпеливо бьющий копытом по утоптанной земле. — Спокоен, друг, спокоен, — провел я рукой по его крутой шее. Взяв седло, я положил на него ладонь и произнес шепотом старый наговор: «Крепка спина, тверды ноги, зорки очи. Неси, друг, не подведи. Минуй нас стрела ворога, топь болотная, корень подколодный. Путь-дорожка скажется, под копытом катится».

Буян фыркнул, будто говоря: «Слышу, хозяин, будь спокоен».

На околице, у покосившегося креста, нас уже ждал Лукаш. Парень заметно волновался, но старался этого не показывать. За его спиной торчала рукоять старого, взятого у кузнеца ножа, а через плечо была перекинута котомка с припасами. — Всё готово? — спросил я, проверяя тугую подпругу. — Так точно, — кивнул он, стараясь говорить басом.

Мы двинулись в сторону большой дороги. Лес поначалу был светлым и доброжелательным, солнечные лучи пробивались сквозь листву, птицы пели. Лукаш, шагая рядом, то и дело поглядывал на меня. — Мирон... а в городе много колдовства бывает? — наконец не выдержал он. — Всякого бывает, — ответил я. — Но там оно прячется иначе. Не в лесу и не в тени, а за каменными стенами, в шепоте купцов и в блеске монет. Городская скверна — она лицемерней. Запомни: камень и людская суета — плохая защита от Нави. Порой наоборот — они помогают тьме укрыться. — А как ее там чуять? Там же столько людей, столько запахов... — Дар твой должен стать тоньше, — объяснил я. — Не ищи вони, как в подгнившей избе. Ищи фальшь. Искаженные, больные узоры жизни среди здоровых. Как выискивает пастух хромую овцу в стаде. Это придет с опытом.

Мы вышли на большую дорогу — широкий, укатанный колеями тракт. И тут спокойный путь закончился. Из-за поворота, из-за зарослей лозняка, вышли трое. Мужики в потертых зипунах, с дубинами и ножами за поясом. Лица были не голодные и отчаянные, а наглые и жадные. — Стой, купец! — крикнул самый крупный, бородатый, преграждая путь. — С твоей поклажей поможем донести!

Я остановил Буяна. Лукаш судорожно сжал рукоять ножа. — Я не купец, — спокойно сказал я. — И брать с нас нечего. Своей дорогой идите, мы — своей.

Бородач осклабился, оглядывая Буяна. — Конь-то хорош! И сабля у пояса... И сумки не пусты, небось. Нет уж, добрый человек, поделишься с голытьбой!

Переговоры были бессмысленны. Я видел в их глазах тупую уверенность в своей силе. Был бы я один, не стал бы связываться, ускакал бы. Но Лукаша нельзя бросать татям.

Верхом отбиться было бы легче, но не хочу, чтобы Буяна нечаяно ранили. Я медленно, чтобы не спровоцировать резкой атаки, сошел с коня и отстегнул от седла небольшой, но прочный деревянный щит, обтянутый кожей. — Лукаш, отойди и не мешай, — тихо приказал я.

Схватка началась. Бородач, видимо атаман, с дубиной наперевес ринулся на меня. Я принял удар на щит, чувствуя, как дерево трещит, и тут же нанес короткий рубящий удар саблей по его дубине, отсекая конец. Второй, поменьше, с ножом, попытался зайти сбоку. Я отшатнулся, прикрываясь щитом, и ударил его рукоятью сабли в лицо, услышав хруст.

В этот момент Лукаш, забыв о приказе, с криком бросился на третьего разбойника, того, что помоложе, с простой палкой. Парень не умел драться. Он неловко и слишком широко махнул ножом, разбойник легко увернулся и, оскалясь, занес свою дубину для удара по голове. Мне пришлось резко отклониться от бородача, подставив ему спину — к счастью, он смотрел на свою укоротившуюся палицу и медлил — и броситься к ученику. Я успел подставить щит между Лукашем и дубиной. Удар пришелся по краю, раздробив край щита в дребезги, но моего нового ученика от переломанных костей блок спас. Развернувшись на каблуках, я коротким, как удар змеи, уколом сабли проткнул горло нападавшему на Лукаша.

Оглянувшись, я увидел, что бородач, оправившись, с ревом летит на меня с обломком дубины. Уклониться было некуда. Я принял его на саблю. Острое железо вошло под ребра, и он рухнул, как подкошенный бык. Второй, с разбитым лицом, пытался подняться. Я подошел и хотел добить, но подумал и развернув саблю, ударил плашмя, лишая сознания, но не жизни.

Пару минут у меня ушло, чтобы обыскать и проверить, что оружия у душегуба больше не осталось. После чего достал щепотку тертого корня бодрюна и насыпал ему под нос. Вдохнув жгучий порошок, тать сразу очнулся и закашлялся. Осмотрелся вокруг и уставился на меня, трясясь от страха.

— Встань, — сказал я, тяжело дыша. — Твои товарищи мертвы.

— Не убивай! Пощади! — завопил он, закрывая голову руками.

— Я не буду тебя убивать, — я вытер клинок о траву и вложил саблю в ножны. — Но за твою жизнь ты заплатишь работой. Возьми своих побратимов и похорони. По-людски, в земле, с молитвой, если знаешь. Чтобы не плодить упырей и вурдалаков в этом лесу. Понял?

— П-понял! Сделаю! — он закивал, не веря своему счастью.

— И дай клятву. Клятву, что никогда больше не поднимешь руку на путника. Ни ради еды, ни ради денег.

Он тут же начал бормотать: — Клянусь, клянусь всем святым! Никогда больше!

Я подошел к нему вплотную и положил руку ему на голову. Он затрясся сильнее.

— Слушай теперь меня, — мой голос зазвучал иначе, обретая металл и силу ведовства. — Клятва дана. И скреплена она будет не страхом, а правдой. Отныне, если ты снова возьмешь в руки оружие с дурным умыслом, твоя собственная рука обратится против тебя. Твоя жадность станет твоей петлей. Запомни это.

Я не стал накладывать сложных заклятий, но вложил в слова простую и железную волю: нарушение клятвы принесет ему неисчислимые беды. Он почувствовал это, его глаза округлились от ужаса.

— Убирайся, — сказал я, отпуская его. — И помни о могилах.

Мы двинулись дальше, оставив его копать яму. Через пару часов пути, свернув с дороги к ручью, устроили привал. Лукаш молчал и был бледен. Я развел костер, поставил котелок с кашей, а рядом — меньший, с водой.

— Всякая первая схватка — урок, — сказал я, не глядя на него. — Ты хотел помочь. Это похвально. Но порыв без умения — смерть. Ты чуть не погиб сам и подвел меня.

Он молча кивнул, глотая слезы.

— Хватит. Учиться будем.

Пока еда готовилась, я дал ему в руки обломок своей палки-посоха, будет ему меч, а сам взял другой.

— Забудь про нож. Сейчас учиться будем правильному бою. Основа — щит. Почему он важнее меча или копья?

Лукаш неуверенно пожал плечами.

— Потому что щит — это твоя жизнь, — сказал я. — Меч наносит раны, копье убивает на расстоянии. Но щит спасает тебя. Он позволяет тебе ошибаться, выживать в первой стычке, пока твой противник уже истекает кровью. Сильный воин с щитом победит умелого фехтовальщика без оного в девяти случаях из десяти. Запомни: сначала научись защищаться, потом — атаковать. А тати, что на нас напали — дурачье. Полезли с дубинами на воя с щитом и саблей. Еще и вышли пешими против конного. Да, Буян и без меня их потоптать мог.

— Так ты их не боялся совсем? — удивился Лукаш.

— Почему ж не боялся? Совсем не боится только дурак. Боялся, что коня ранят, что зацепят случайно, еще, что, может не всех приметил, и из-за кустов стрела прилетит… А особо испугался, когда ты под дубину сам кинулся… Ладно, давай лучше поучу тебя малость.

Мы провели несколько минут на приемах: как держать щит, как подставлять его под удар, как двигаться. Потом каша была готова. Мы поели, и я снова поставил котелок на огонь, на этот раз бросив в него охапку сушеной полыни.

Горький, знакомый мне с детства запах разнесся по поляне. Лукаш поморщился.

— Это... зачем?

— Для тебя, — я помешал отвар. — Твоя душа открыта, но не обучена. Ты чувствуешь скверну, но она тебя отравляет. Этот отвар... он как прививка. Он научит твой дух распознавать яд и противостоять ему. Пить его будет противно. Очень.

Когда отвар остыл, я налил ему в деревянную чашку. Лукаш посмотрел на темную, горько пахнущую жидкость с ужасом.

— Пей. Медленно. До дна.

Он сделал первый глоток — и его тут же вырвало. Он стоял на коленях, бледный, трясясь. Я ждал. Он глубоко вздохнул, сжал чашку так, что костяшки пальцев побелели, и снова поднес к губам. Глоток. Другой. Его тошнило, слезы текли из глаз, но он продолжал пить, с трудом, но методично опустошая чашку.

Когда он закончил, он сидел, тяжело дыша, весь в поту.

— Молодец, — сказал я просто. — Первый шаг самый трудный.

Мы собрали вещи и тронулись в путь. Лукаш шел, пошатываясь, его било мелкой дрожью — то ли от пережитого боя, то ли от действия отвара. Пройдя так с полверсты, я остановил Буяна.

— Дальше так не дойдешь. Держись за стремя.

Он послушно ухватился за кожаную петлю. Еще через некоторое время я слез и помог ему взобраться в седло.

— Сиди. Держись. Буян тебя понесет.

Сам же я пошел рядом, держа коня под уздцы. Парень сидел, сгорбившись, прикрыв глаза, но я знал — его дух в этот день закалился куда больше, чем тело. И это было только начало.

Глава 7 Летавица

Город встретил нас шумом, гулом и странной смесью запахов — от аромата свежеиспеченного хлеба до едкой вони с ближайшего кожевенного завода. Лукаш шел рядом, широко раскрыв глаза, и я видел, как он инстинктивно съеживается от этой какофонии жизни, столь непохожей на тихое умирание Подгоренок.

Мы нашли постоялый двор «У Седого Дуба» на одной из улочек, что подальше от главной площади. Место выглядело небогатым, но опрятным. Конюшня была прочной, а во дворе сушилось свежее сено — хорошие знаки для путника.

Хозяин, коренастый мужчина с умными, бегающими глазками, представился Прохором. Я снял небольшую горницу с двумя лавками, заплатив вперед. — Парню нужно отлежаться, — пояснил я, кивая на Лукаша, который действительно выглядел измотанным после дороги и приема отвара.

Оставив Лукаша в комнате, я спустился в общую трапезную. Заказал щей и каши, устроившись в углу, откуда был виден и вход, и большая часть зала. Привычка.

В трапезной хозяйничала дочка хозяина, девка лет восемнадцати, звали ее, как я позже узнал, Аленкой. Проворная, глазастая, с хитрой искоркой во взгляде. Она ловко расставляла миски и кружки, перекидываясь шутками с постояльцами. Я заметил, как ее взгляд задержался на Лукаше, когда тот, оправившись, робко спустился вниз. А потом — настойчивая, ободряющая улыбка, брошенная именно ему. Парень смутился, покраснел и уткнулся в еду.

Когда Прохор подошел спросить, все ли в порядке, я кивнул. — Все сытно, хозяин. Спасибо. А народ у тебя какой тихий, слава Богу. Не то что на других дворах. — Да уж, благости просим, — вздохнул Прохор. — Нынче народ пошел озорной, а у меня заведение благочинное. — Кстати, о деле, — перевел я разговор. — Много ли в городе купеческих лавок? И не слыхал ли ты о купце по имени Семен? Торгует разными диковинками, оберегами, говорят.

Лицо Прохора стало непроницаемым. — Лавок — как грибов после дождя. А Семенов этих, прости Господи, в каждом десятке домов по одному. Не знаю я такого. Может, приезжий он был?

Он ответил слишком быстро, слишком гладко. И в тот миг, когда он говорил, я уловил едва заметное движение его глаз в сторону Аленки, которая как раз проходила мимо. Та на секунду замерла, будто прислушиваясь, и продолжила свой путь.

Позже, когда мы поднимались в горницу, я тихо сказал Лукашу: — Будь настороже. Здесь что-то нечисто. Хозяин врет, а дочка его слишком уж на тебя засматривается. — Да она... просто приветливая, — пробормотал Лукаш, но в голосе его слышалась неуверенность.

Ночь опустилась на город, но сон не шел ко мне. Горечь полыни на языке, слабая, но назойливая, не отпускала. Я лежал в темноте, вслушиваясь в звуки: скрип половиц, храп из соседней горницы, отдаленный лай собак. И тогда я уловил другой звук — тихий, скребущий, будто по стене снаружи кто-то проводит когтями. Потом — едва слышный шепот за дверью.

Я медленно, без единого шороха, поднялся с лавки, рука легла на рукоять ножа. Но атака пришла не через дверь. Из-под порога, из щелей в полу, пополз густой, удушливый дымок, пахнущий гнилым листом и мертвой землей. Дурман. Не смертельный, но усыпляющий волю, погружающий в тяжелый сон.

Когда я понял, откуда пришла опасность, то уже успел вдохнуть отравы. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли тени.

Я задержал дыхание, вернулся к своим вещам, нашарил в торбе пучок сушеного зверобоя и шалфея, прижал к лицу. Резкий, чистый запах трав вступил в борьбу с дурманящим смрадом, оттесняя его.

В этот момент я услышал звук открывающейся двери и, сжав нож, приготовился к нападению. Хотел встать, но колени подвели, и я снова сел на лавку. Боец из меня сейчас не ахти. Еще и перед глазами плывет.

Послышался шорох, потом еще. Звук шел от противоположной стены, где была лавка Лукаша. Я толкнулся спиной и прыгнул вперед, благо между лавками всего пара шагов. До лавки я добрался, но она была пустой, Лукаш пропал!

Нужно было срочно вернуть себе ясность мыслей. Я достал порошок бодрюна, которым приводил в чувство душегуба в лесу, поднес к лицу. В нос словно пару раскаленных гвоздей вбили, но в голове и перед глазами сразу прояснилось. Дверь в коридор была распахнута, в горнице я был один. Значит, Лукаша действительно увели.

Я ринулся вдогонку. Было темно, постояльцы все спали по своим горницам. По лестнице я спустился в трапезную, где при тлеющей лучине один за столом сидел Прохор и пил. — Где мой парень? — спросил я, подходя к столу. От мужика крепко пахло брагой.

— Твой? — Прохор поднял на меня затуманенные глаза. — На двор побежал. Без рубахи, побежал, срамник. Э-э-х!

Вздохнув горько, мужик опрокинул в себя кружку и, утершись рукавом, собрался что-то сказать. На лице его отразилась борьба каких-то мыслей, после чего он махнул рукой и, ничего не сказав, снова налил себе браги.

Спотыкаясь в полутьме, я добрался до двери, ведущей во двор. Благо ночь была лунная, и снаружи было нормально видно. Лукаш стоял у плетня, согнувшись, и дергался, издавая характерные звуки.

Когда остатки ужина окончательно вышли из него, Лукаш, бледный как полотно, разогнулся и посмотрел по сторонам. В руке он сжимал нож. Заметив меня, вздохнул и опустил свое оружие. — Горечь... — выдохнул он, вытирая покрытый испариной лоб. — Мирон, я почувствовал горечь... как ты говорил, и… Кто она, Мирон?

В его глазах читалась не только паника, но и первая, горькая победа над тьмой. На ноже, который он продолжал сжимать, была кровь.

— Спокойно. Выдыхай. И расскажи всё по порядку. Это сейчас важнее всего.

Мы вернулись в трапезную. Прохор все так же сидел за столом, уставившись в пустую кружку, но даже сквозь тяжелый хмель на лице пробивалась тревога.

Я усадил Лукаша на лавку, заставил сделать несколько глотков воды из своей фляги. Парень начал говорить, сбивчиво, запинаясь, но постепенно слова обрели стройность.

— Она... Аленка... позвала меня. Шепотом из-за двери. Сказала, что кто-то чужой в горнице у нее был, испугал ее, и она боится одна заходить. Я... я пошел. В голове был туман, ноги сами несли.

Он замолкал, сглатывая ком в горле, и продолжал. — В горнице никого не было. Тихо. Она стала говорить... Говорила, какой я смелый, как она мне благодарна... Глаза такие... ласковые. — Лукаш сгорал от стыда. — Потом... подошла вплотную. Руки запустила в волосы... потом стянула с меня рубаху... Говорила всякие... срамные слова.

Он снова замолчал, и по его лицу было видно, как он заново переживает тот миг. — И тут... во рту стало горько. Словно полынь самую крепкую пожевал. И я на нее взглянул... и увидел. — Голос его стал тише, но тверже. — Лицо будто поплыло. Ласковости не осталось, а появились... хищные черты. Глаза стали холодные, жадные. Я испугался, попытался оттолкнуть, но она... она стала сильнее, железной хваткой впилась в меня, тянула к себе... и улыбалась, предвкушала...

Лукаш сжал кулаки. — Тогда я... я вспомнил нож. Не помню, как достал. Выставил перед собой, чтобы она отступила... А она... она сама на него напоролась! Я даже не толкал! Просто держал, а она... налетела грудью. Послышался тихий хруст, будто сухую ветку сломили. Она ахнула, разжала руки... и я побежал. Выбежал во двор, и меня тут же вывернуло.

Рассказ был закончен. Я перевел взгляд на Прохора. Хозяин сидел, не двигаясь, его лицо было серым, как пепел.

— Прохор, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание. — Ты слышал? Твоя дочь. Рассказывай теперь ты. Всю правду.

Он замотал головой, пытаясь найти оправдание, но в его глазах читалось отчаяние человека, припертого к стене. — Не знаю я ничего... Дочь она моя, Аленка...

— Не лги! — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Я ведун. И я чувствую исходящую от нее мерзость. Лукаш ее ножом пырнул, а она, выходит, жива-здорова и тебя, пьяницу, здесь сторожит? Говори, пока я не начал выпытывать правду иными способами.

Угроза подействовала. Прохор сломался. Его могучие плечи ссутулились. — Ладно... всё... Всё расскажу. — Он тяжело вздохнул. — Жена моя и дочь... настоящая, кровная моя Аленка... умерли. Весной. От горячки. Собственными руками их в землю опустил...

Он вытер лицо рукавом, и голос его задрожал. — А через неделю... она вернулась. Стоит на пороге, улыбается: «Я, батя, выздоровела, отпустили меня». Я-то знал, что хоронил их... Но сердце... Сердце так хотело верить! Сам себя убедил, что это чудо, что ошибся...

— И ты поверил? — не удержался я.

— Поверил! — с горькой силой выкрикнул Прохор. — Она же... она была как родная! Хозяйка отменная. По дому хлопочет, еду варит, одежду мне чинит... Всё как при настоящей дочери, даже лучше. Дела на постоялом дворе пошли в гору, словно кто благословение на нас ниспослал. Постояльцы хвалят, денег в кассе втрое больше прежнего...

— Но? — подвел я его.

— Но... — Прохор опустил голову. — Но странной стала. По ночам пропадает. А еще... с постояльцами молодыми заигрывать начала. Словно не девичий стыд забыла, а вовсе его не имела. Пытался я ее приструнить... так она на меня, на родного отца, шипит, глаза зеленеют... и такой страх на меня находит, что слова вымолвить не могу. От стыда и бессилия... и запил я. Дела-то идут хорошо, а жить невмоготу. Чувствую – позор неминуем. Рано или поздно слухи пойдут...

Хватило. Правда, как гнилой зуб, была вырвана. Я достал из своей торбы маленький глиняный пузырек. — Дай руку.

Он безвольно протянул мозолистую ладонь. Я капнул ему на запястье несколько капель прозрачной жидкости, пахнущей мятой и чем-то металлическим. — Вот. Потри виски.

Прохор повиновался. Через несколько секунд его глаза прояснились, дрожь в руках утихла. Он посмотрел на меня трезвым, полным ужаса взглядом. — Что... что с ней? Что в мой дом вселилось?

— Сейчас и узнаем, — сказал я, поднимаясь. — Веди нас к ней. В ее горницу.

Поднявшись наверх, мы остановились у двери в комнату Аленки. Я кивнул Лукашу: — Готовься. Услышишь мое слово – хватай ее. Со всей силой. Не смущайся, что девица, перед тобой не девица.

Я распахнул дверь.

Аленка сидела на лавке у окна, купаясь в лунном свете. На ней была простая ночная сорочка, и казалось, никакого ранения на ее груди нет. Она подняла на нас насмешливый взгляд.

— Ах, вот и непутевый кавалер мой вернулся, — сладко проговорила она, уставившись на Лукаша. — И подкрепление привел. Ну что, милый, сперва сам к девке в постель полез, а потом, сробев от неумения своего, убежал, как заяц? И ножик твой игрушечный – букашку им, а не девушку пугать.

Лукаш сжал кулаки, но молчал, помня мой наказ.

— Хватит лицедейства, летавица, — холодно произнес я. — Мы знаем, кто ты.

На ее лице мелькнуло удивление, быстро смененное злобой. — Какие глупости...

— Лукаш! — крикнул я.

Парень рванулся с места с той же отчаянной скоростью, с которой бросался на разбойника. Он схватил ее сзади, обхватив руками так, что хрустнули кости. Она вскрикнула – уже не девичьим голосом, а тонким, хищным визгом. Я в два шага подскочил к ней, наклонился и, не обращая внимания на ее дергающиеся ноги, сорвал с ее ног короткие, почти игрушечные сапожки из мягкой кожи.

И тут же ее облик изменился.

Она не превратилась в урода или старуху. Нет, перед нами все так же была молодая и привлекательная женщина. Но наивная девичья мягкость исчезла без следа. Черты лица заострились, взгляд стал жестким и опытным, в уголках губ залегла привычная к насмешке складка. Она выглядела на соблазнительную, знающую себе цену женщину лет тридцати, в чьих глазах читалась вековая умудренность.

— Вот твой истинный лик, — сказал я, отступая на шаг. — Летавица. Дух, что приходит с падающими звездами. Любишь рассветы, умеешь летать в этих сапожках... и принимать облик любого, чтобы по ночам вытягивать жизненные силы у тех, кого соблазнишь.

Прохор, стоя в дверях, ахнул и прислонился к косяку, словно у него подкосились ноги.

Летавица перестала вырываться. Ее тело обмякло в руках Лукаша. — Отпустите, — тихо, но внятно попросила она. — Отдайте сапожки. Я не сделала вам ничего плохого.

— Ничего? — я указал на Лукаша. — Парня чуть не свела в могилу.

— Он жив! — воскликнула она с горячностью. — И все они живы! За без малого год, что я здесь, я никого не заморила! Ни до смерти, ни до болезни! Я брала понемногу, по капле... и внушала им, чтобы забыли обо мне или молчали. Я... я не люблю убивать. Мне нужно было место... сытное, теплое. Здесь было хорошо. Я боялась его потерять и была осторожна.

Я знал, что она говорит если не чистую правду, то близко к ней. Летавицы не были по природе ни добры, ни злы. Они были иными. Но знание это не отменяло их вины.

— Ты питалась людьми, как упырь, — безжалостно сказал я. — Обманом.

— Отпустите, — снова взмолилась она, и в ее голосе зазвучала неподдельная мольба. — Клянусь утренней зарей, я больше не буду! Никогда! Я уйду далеко-далеко. Взамен... я помогу вам. Я многое вижу, многое слышу.

Мне нужно было принять решение. Уничтожить ее было бы проще и безопаснее. Но я вспомнил слова Путяты: «Сила силы не ищет, Мирон. Иной раз и дух нечистый может стать союзником, если интерес у вас общий».

— Что ты знаешь о происходящем здесь, в округе? — спросил я. — О черном колдовстве, что легло на эти земли? И о купце Семене?

Летавица встрепенулась, почуяв шанс. — Купца Семена я знаю, — быстро заговорила она. — Он бывал здесь. Он... раскусил меня. С первого взгляда. Но не стал разоблачать. Вместо этого потребовал услуг от меня и Прохора.

Все мы посмотрели на хозяина. Тот, бледный, кивнул. — Так... Верно. Заставлял передавать слухи о путниках, о том, кто куда едет, с каким товаром... И кое-что из вещей постояльцев незаметно забирать. В основном старые, ветхие вещицы, монетки какие-то древние...

— А о колдовстве? — настаивал я, возвращаясь к летавице. — О черной силе, что душит Подгоренки?

Она задумалась на мгновение. — Сила эта... старая. Идет из-под земли. Из курганов, что в лесу за рекой. Я летала там... Чувствовала, как от них веет холодом и тлением. А еще... — она посмотрела на меня своими бездонными глазами, — монах. Весной здесь был худой, молчаливый монах. И далека, не православный. Он спрашивал о тех же курганах. О «камнях с письменами предков». И с ним была девушка... но от нее пахло не жизнью, а тишиной. Глухой, мертвой тишиной.

Обрывки сведений начали складываться в кусочки картины. Монах , курганы, черное колдовство, купец-посредник... Летавица была лишь мелкой плутовкой на фоне чего-то гораздо более масштабного и страшного.

Я посмотрел на ее сапожки в своей руке, потом на ее умоляющее лицо. Уничтожить ее? По вине ли будет наказание? Милосердие по отношению к нежити опасно и обычно не оправданно, но…

— Лукаш, отпусти ее.

Парень с удивлением посмотрел на меня, но ослабил хватку. Летавица отшатнулась от него, потирая затекшие руки.

— Ты получишь свои сапожки назад, когда мы покинем этот двор, — объявил я. — И помни свою клятву. Если я услышу, что ты снова вредишь людям, я найду тебя. И на этот раз разговор будет коротким.

Я достал нож и отрезал у одного сапожка уголок от голенища. Летавица дернулась, словно ей отрезали палец, но стерпела. Отрезанный кусочек я пересыпал солью, завернул в тряпицу и спрятал.

— Понимаешь, зачем я это сделал?

Аленка кивнула, потом, опустив голову, добавила: — Не бойся, искать меня не придется. Мне понравилось жить с людьми. Я не желаю им зла.

— Куда же ты теперь поденешься? — спросил Прохор.

— Вернусь в лес, найду себе тихое место, — пожала плечами летавица. — Сил я накопила. Буду слушать звезды, рассветы встречать, а как накопленное утечет, усну.

— Уснешь навсегда? — осипшим голосом спросил мужик.

Та только передернула в ответ плечами.

Летавицы потому и тянутся к людям, что без тепла они угасают. Говорят, что рассветное солнце может их согреть, потому они так и любят зарю встречать. Только, видно, мало тепла в рассветном солнце, вот и ищут людского. Рождаются эти создания от упавших звезд, потому тянутся к свету и теплу, но любят ночь, а не день. Дневное солнце их слепит, сил лишает.

— Я с тобой пойду, — неожиданно заявил Прохор. — Есть у меня в верстах пяти от города в лесу сторожка. Молодым еще ставил, как охотиться любил. Место тихое и красивое, ручей там рядом, рощица березовая и луг с дикими травами, куда косули захаживают…

— Постой, Прохор, — удивился я. — Ты что, сам с нежитью хочешь жить в лесу? Может, тебе еще настойки отрезвляющей накапать?

— Не нужна мне твоя настойка, ведун, — зло ответил мужик. — А только жить мне больше не для кого. Жена с дочкой сгинули, родни у меня нет, в городе только из-за заработка живу. А на кой мне одному тот заработок?

— Ты не молод, но можешь еще жениться, детей завести…

— Не хочу! Любаву мою не вернешь, а другой жены себе не хочу. А Аленка, — Прохор поморщился, называя летавицу именем умершей дочери, — почитай, ближе ее у меня и нет теперь никого. Будем вместе доживать.

— А вы не боитесь? — не удержался Лукаш. — Не боитесь, дядька, что она вас высосет?

— А коли ей невмоготу без этого, то пускай и высосет. Я от нее, окромя добра, ничего не видел. Если б не она, я давно б грех на душу взял, да руки на себя наложил.

Летавица сделала пару неслышных шагов и положила ладони мужику на плечо. — Спасибо, Прохор.

Я посмотрел на них, не зная, что и думать. Дивные вещи случаются. Летавица же подняла на меня глаза. — Я ведь за ним в город пришла. Чуяла мужскую силу. Настоящий муж заботиться о ком-то хочет. А он семью потерял и не знал, кому тепло отдавать. И про жену он правду сказал. Я потому дочкой и обернулась, что женой он меня точно не признал бы, любил ее очень. Ты, ведун, дурного не думай. Я о нем заботиться буду.

Глава 8 Сбежавший купец

Утро застало нас за скромным завтраком в опустевшей трапезной постоялого двора. Прохор вежливо, но настойчиво заставил съехать всех постояльцев. От былого уюта не осталось и следа; дом словно вымер, и только мы с Лукашем нарушали гнетущую тишину. Пахло остывшей печью и пылью.

Спустился Прохор. Лицо его было серьезным и собранным, хмельной туман окончательно рассеялся. На лавку он бросил дорожный мешок. — Собираюсь, — коротко бросил он, отвечая на мой немой вопрос. — Отведу Аленку в сторожку, что в лесу. А потом вернусь, продам это хозяйство скопом да двинусь к ней. Жить тут больше все равно не смогу.

Он подошел к столу и поставил передо мной небольшой, туго свернутый сверток из грубого холста. — Это тебе, ведун. За твою доброту... что жизнь ей подарил. И мне, старику, смысл. Не богатый дар, но, думаю, тебе пригодится.

Я развернул сверток. Внутри лежали ножны из темной, почти черной кожи, украшенные тиснением в виде спиралей, похожих на бегущие облака. В них был тяжелый, отлично сбалансированный нож. Клинок был из дамасской стали, а рукоять — из мореного дуба, в который была вставлена плоская, отполированная до зеркального блеска пластина черного обсидиана.

Слукавил старик, за такой клинок пару хороших лошадей выручить можно. Но от подарка не откажусь, потому как обсидиан мне пригодиться может. Сам думал искать, а тут доля принесла этот клинок. — Вулканово стекло, — пояснил Прохор, видя мой интерес. — Говорят, оно нечистую силу отражает, как зеркало. Мой дед, бывавший в дальних краях, привез. Для меня вещь бесполезная, а тебе, поди, в хозяйстве сгодится.

Я кивнул, проверяя остроту лезвия. Подарок был ценным не только из-за обсидиана, но и из-за качества стали и работы. Я пристегнул ножны к поясу, рядом с саблей. — Благодарю, Прохор. Дар к месту.

— А теперь слушай, — понизил голос хозяин, оглядываясь на дверь. — Про купца Семена. Лавка его на Торговой улице, что к мосту ведет. «Торг Тихона да Семена» называется. Только... — он помялся, — только сделай милость, не говори ему, что это я тебе сболтнул. Мужик он непростой, да и со связями, а я... я человек маленький. Пусть и уезжаю из города, но не хочу наживать себе беду.

В его глазах читался неподдельный страх. Было ясно, что Семен — человек, с которым лучше не ссориться. — Будь спокоен. Твое имя не прозвучит, — заверил я его.

Проводив Прохора и летавицу взглядом, мы с Лукашем тоже собрались в путь. Город уже проснулся, и улицы наполнились гомоном. Торговая улица была главной артерией, пульсирующей жизнью. Крики разносчиков, скрип телег, запахи кожи, пряностей и свежеиспеченного хлеба — все это обрушилось на нас, как волна.

По пути я заходил в подходящие лавки. В одной продал скорняку пару мешочков с сушеным зверобоем и чертополохом, заговоренных на защиту дома от злых духов. В другой купил Лукашу добротные кожаные наручи, парень радовался обнове, как девица цветным бусам. Удачно обменял с небольшой доплатой свой поврежденный щит на почти такой же, но целый. В третьей пополнил свои запасы: серу, селитру, несколько пучков редких трав, которые не сыщешь в окрестных лесах.

Закупаясь, я ненавязчиво расспрашивал торговцев о купце Семене. Ответы были уклончивыми, словно люди боялись лишнего слова. «Торгует, бывает...», «Себе на уме купец, неразговорчивый…», «Дела его не знаю, вроде обереги продает». Никто особо о нем ничего не знал или просто говорить не хотел.

В лавке очередного скорняка, пока тот отсчитывал монеты, я снова задал свой вопрос. Хозяин лишь покачал головой, но тут из-за загородки, заваленной шкурами, вышел молодой парень, лет двадцати, коренастый, с умными и решительными глазами. — Вы к Семену? — спросил он, оглядывая нас. — Мне тоже к нему нужно. Зовут Степан, я подмастерьем у кожевника работаю. Могу проводить, его лавка в каменном ряду, в арке.

Предложение было как нельзя кстати. Мы вышли на улицу, и Степан повел нас узкими, извилистыми переулками, объясняя, что это короче. — Вы уж простите за любопытство, — сказал он, — но по вам видно, люди не здешние. По какому делу к Семену?

— По торговому, — уклончиво ответил я. — Слышал, диковинками торгует. Хочу обереги посмотреть.

— А я по делу серьезному, — лицо Степана помрачнело. — Брал у него в займы. На лечение матушки. Заложил вещь... отцовскую. Очень уж ценная. Сегодня как раз срок выкупа.

Мы свернули в узкий, довольно темный переулок, но пройти его до конца не успели. Из тени, отбрасываемой покосившимся сараем, вышли двое. Один – коренастый, с бычьей шеей, другой – тощий, с хищным взглядом. Но опаснее всего был третий, появившийся бесшумно позади, перекрыв путь к отступлению. В его руках был зажат самострел – неказистый, но на такой дистанции смертоносный.

«Не суетись, панок, и все будет чинно-благородно, – сиплым голосом начал коренастый, явно главарь. – Складывай все ценности на землю. Деньги, оружие, что в торбах. Сделаешь все красиво – уйдешь пешим, но живым. И лошадь твою не тронем. Честное разбойничье слово».

Я молча оценивал ситуацию. «Отдать оружие? Конечно. Тогда уж точно прирежут, как овец, забрав все до нитки и уведя Буяна. Шайка действует наверняка – двое спереди, один сзади с арбалетом, и где-то может быть четвертый...»

Я скользнул взглядом по крышам, и в тот же миг движение вверху подтвердило догадку. Но времени предупредить не было. Я движением сорвал с седла только что купленный щит и выхватил саблю.

«Слышь, старый хрен, я тебе говорю!» – взвизгнул тощий, выхватывая из-за пояса заточку. – «Сложил бы меч, а то щас свистну, и тебе копыта загнут!»

В этот момент с крыши низкого строения на Степана с гиканьем свалилась тень четвертого бандита. По идее, нападать ему было пока рано. Но то ли терпения у разбойника не хватило, то ли с дисциплиной в шайке плохо… Но Степан, казалось, был готов к удару со спины. Он не растерялся, не отпрыгнул, а принял удар на корпус, развернулся, успев перехватить руку с коротким тесаком, коротко и тяжело ударил головой в лицо. Раздался хруст, и бандит со стоном осел на землю.

Я же, предугадав выстрел, едва успел подставить щит. Деревянный наконечник самострельной болты с глухим стуком впился в обшитую кожей доску.

— Лукаш! – крикнул я, видя, что из-за стоящей у стены сломанной повозки на него бросился еще один тип. После лесной стычки научил Лукаша главному – не геройствовать. Он не стал искать клинка, а резко отскочил назад, и его рука нащупала прислоненную к забору полусгнившую доску. Подхватив ее, он успел подставить импровизированный щит под рубящий удар ножа. Острая сталь глубоко вонзилась в дерево, а Лукаш крепче сжал свой импровизированный щит, понимая, что его главная победа сейчас – просто уцелеть.

Тем временем я, отбив выстрел, не стал отступать. Резкий выпад в сторону главаря. Который не ожидал такой прыти от седого человека и слишком поздно попытался уклониться. Сталь бритвой прошла по его плечу, разрезав старую куртку и плоть. Разбойник хрипло взвыл от боли и ярости.

Рядом Степан отбросил оглушенного первого нападавшего и увидел, что тощий бандит пытается зайти мне сбоку. Ученик скорняка не стал меня предупреждать. Он просто бросился вперед и нанес короткий, мощный удар в корпус противника. Тот сложился пополам, звякнуло упавшее на камень оружие.

Главарь, хватаясь за окровавленное плечо, понял, что охота не задалась. Расчет на легкую добычу не сработал.

— Уходим! – просипел он, отступая в тень переулка.

Его приказ был подхвачен, и уцелевшие тати, подхватив раненых, покинули переулок за считанные секунды.

Лукаш, наконец, выпустил из рук доску с торчащим из нее ножом и прислонился к забору, пытаясь перевести дыхание. Он был цел, еще и трофей, можно сказать, добыл, в виде ржавого ножа, который неудачник-грабитель оставил в его «щите».

— Совсем тати обнаглели, — плюнул на мостовую Степан, пиная ногой дрянного качества нож, потерянный нападавшими, — среди бела дня, рядом с большой улицей… Стража вообще мышей не ловит, распустил их городовой, только мзду собирать и умеют…

А парень не промах, сам не испугался, и меня еще прикрыть успел. Я бы, конечно, отбился. Против опытного вояки эти тати, что дворовые шавки. Но подмастерье, все равно, молодец.

— Патруль, небось, уже в кабаке брагу пьет, а по переулкам всякая сволочь шляется, — бросил он, отряхивая рукав. — Пойдемте.

Лавка «Тихона да Семена» оказалась небольшой, но крепкой. Внутри пахло кожей, воском и чем-то еще — сладковатым и неприятным, как запах тления. За прилавком стоял полный, лысоватый купец с озабоченным лицом.

Я сделал вид, что интересуюсь развешанными на стене оберегами из звериных клыков и пучков трав. Но Степан, не церемонясь, подошел к прилавку. — Где Семен? Мне его видеть нужно.

Купец взглянул на него с досадой. — Семена нет. Уехал. Решил свою долю в лавке мне продать и в другой город перебраться. Второй день тому с ним рассчитались, он сразу все свои вещи из лавки забрал. Так что здесь его не ищите больше.

Лицо Степана побелело. — Как уехал? Он не мог! Я сегодня должен был выкупить у него свой залог! Вещь мою, где она? Он оставлял для Степана, подмастерья кожевника, не мог не оставить…

Было видно, что Степан сильно взволнован.

Тихон развел руками. — Какая вещь? Ничего он мне не передавал. Говорил только, что все расчеты завершены. Может, с собой увез?

— Увез? — голос Степана дрогнул от ярости. — Да это же... это была не просто ценность! Это память! Он не имел права!

— А ты не врешь, купчина? — Степан перегнулся через прилавок и навис над тщедушным Тихоном, взяв его за грудки, — Может, решил прибрать к рукам мой залог?

— Не знаю я ничего про ваши с ним дела! — закричал Тихон, отскакивая дальше за прилавок, — а будете безобразить, стражу городскую позову. Я честный купец, меня в городе знают.

— Да не шуми ты так, — вздохнул я, сердито глядя на купца, который стоял у стены, держа в руке самострел, — и не цель мне стрелой в живот, я тоже честный человек, за меня и скорняки и кожевники сказать могут. Только товарищ твой вещь мою ценную не вернул. Я честно в лавку долг принес, как обещал, даже на неделю раньше срока. Свое хочу вернуть, чужого не требую.

— Не товарищ он мне более, за его дела отвечать не собираюсь. Если есть обман, подавай жалобу городничему, пусть ищут Семена и разбираются, а эта лавка теперь к нему отношения не имеет.

Я отошел от стены с оберегами и приблизился к прилавку. — Хозяин, а что за человек был этот Семен? Чем занимался, кроме торговли?

Тихон пожал плечами, но, видя, что мы не отстанем, вздохнул. — Появился он у меня год назад. Предложил вложиться в дело за долю. Деньги дал немалые, я и согласился. Торговал он... диковинками. Искал по деревням старые вещи, монеты, камни необычные. Мастерам заказывал делать заготовки для амулетов. И продавал все это, часто без барыша, а то и себе в убыток. Мне-то что? Он свою долю аренды исправно платил, мне не мешал. Часто уезжал, но не всегда с товаром возвращался. Странный был.

— А не заходил ли к нему худой монах, не здешний? — спросил я. — И с ним девушка... необычная.

Тихон нахмурился, вспоминая. — Монахи... разные бывали. А про девушку... Да! Припоминаю. Месяца три назад, может. Была с ним девушка, в платке, молчаливая. Стояла вон там, в углу, будто тень. Глаза... пустые какие-то.

Этого было достаточно. Значит, таки монах замешан. — Скажите, где его дом? — не унимался Степан. — Может, он еще в городе?

Тихон, видя его решимость, нехотя назвал адрес. — Но только зря побежите. Говорю же, уехал.

Мы вышли из лавки. Степан был в ярости. — Пойдемте к его дому. Надо узнать, куда он подался. Я свою вещь вернуть обязан!

По пути к усадьбе Семена нам преградил путь блаженный. Тощий, в лохмотьях, с горящими безумным огнем глазами, он засеменил рядом. — Ишь ты, троица, — захихикал он. — Воин да провидец да гневом пылающий! — Он ткнул грязным пальцем в Степана. — Ты гонишься, а догонишь — пожалеешь! Свет предков в чужих руках огнем станет! — Затем он повернулся ко мне и скривил рот в насмешливую ухмылку. — А ты, дед, по чужим следам крадешься! Ищешь тень, а найдешь бездну! Ха-ха-ха!

С этими словами он плюнул себе под ноги и, хохоча, убежал за угол. Лукаш смотрел ему вслед с суеверным ужасом, а Степан с раздражением отряхнулся, словно от прикосновения гада. Я же почувствовал, как горечь на языке стала чуть явственнее. Блаженные часто видят то, что скрыто от других.

Дом Семена оказался на тихой, зажиточной улице. Он был крепким, с резными ставнями, но наглухо закрытым. Мы постучали — никто не ответил. Сосед, вышедший на крыльцо соседнего дома, крикнул: — Не трудитесь! Купец вчера съехал! Уехал, сказал, по торговым делам.

Мы уже собрались идти к городским воротам, чтобы навести справки, когда я почувствовал это отчетливо. Тот самый, знакомый с детства привкус гнили и скверны. Он исходил из этого дома. — Мы заходим, — тихо сказал я.

— Да вы что, вздумали?! — возмутился сосед. — Это купеческий дом! Стражу позову!

Но я его уже не слушал. Достав пару тонких железных пластин, я подошел к тяжелому висячему замку. Ведомство — это не только зелья и заговоры, но и знание механизмов, как материальных, так и духовных. Через минуту замок с глухим щелчком упал мне в руку.

Войдя внутрь, мы обнаружили жилище, почти пустое. Семен забрал все ценное. Но кое-что он оставил. В углу комнаты я нашел рассыпанную по полу черную соль, смешанную с истолченными костями. На стене, под слоем побелки, проступали едва заметные, нацарапанные углем руны, сложенные в уродливую вязь, высасывающую силу из места. — Смотри, Лукаш, — указал я. — Это не защита, а скверна. Он не оберегал дом, а осквернял его.

Чувство горечи и тяжести нарастало, ведя нас вглубь. Мы спустились в подвал. И тут оно стало невыносимым. Воздух был густым и сладковато-прогорклым. В центре каменного пола был выжжен темный круг, внутри которого виднелись бурые, въевшиеся в камень пятна. Я наклонился и провел пальцем по одному из них, поднес к носу. — Кровь, — мрачно констатировал я. — Человеческая. И не однажды. Здесь приносили жертвы.

В этот момент сверху донесся шум и грубые окрики. В дом ворвалась городская стража. Старший, детина с окладистой бородой, сгреб нас одним взглядом. — Ага, грабители! Поймали с поличным! Вскрыли замок! Вяжите их!

— Мы не грабители, — твердо сказал я. — Мы по следу черного колдуна. Посмотрите вокруг. Почувствуйте воздух.

— Какие еще колдуны! — фыркнул старший. — Семен купец — человек уважаемый! А вы кто? Пришлые бродяги! Шарлатаны!

Стражники уже было двинулись на нас, но вперед выступил Степан. — Постойте! Я местный, Степан, подмастерье кожевника! Семен — мошенник и вор! Он сбежал, прихватив мой залог! А здесь... — он указал на почерневший круг, — здесь явно не молитвы творили. Вы что, слепые? Ведун прав! У вас под носом черный колдун душегубство творил, а стража ни сном ни духом!

Его уверенная речь заставила стражу замереть. За творимый колдуном беспредел и вправду могут спросить с нерадивой стражи. Старший неуверенно посмотрел на пятна крови, сморщился. — Ладно... Может, вы и не врете. Но дом чужой вскрыли...

— Этот дом — гнездо скверны, — перебил я его. — После таких ритуалов здесь может завестись нечисть, опасная для всего города. Ваше первое дело сейчас — привести сюда волхва или священника, чтобы они освятили и очистили это место. Иначе беда будет.

Старший почесал затылок. Один из его подчиненных, помоложе, вдруг оживился. — А я это... я вчера Семена этого видел! На выезде, у восточных ворот. Телега тяжелая у него, двумя лошадьми запряженная. Он как раз с каким-то путником говорил, дорогу спрашивал. Про речку говорил, можно ли ее вброд перейти после дождей или до моста крюк делать.

Степан взглянул на меня, и в его глазах вспыхнула надежда. — Восточные ворота... Брод... Так это он за излучину реки на старую дорогу выехать хочет! Там колея старая, медленно ехать будет, его еще догнать можно!

— А что за излучина? — уточнил я, — Это не в той стороне, где Подгоренки?

— Ну да. В той стороне. Подгоренки по эту сторону реки, а старая дорога вдоль другого берега идет.

— А там есть древние курганы? — быстро спросил я.

— Есть вроде! — подтвердил Степан. — Старики рассказывали, что недалеко от дороги старые могильники. Говорят еще, что поблизости тех мест лучше на ночевку не останавливаться. А дальше дорога петляет между болотом и старым лесом дня на два пути. Если налегке, то можно догнать. Только спешить надо, а то уйдет этот вор и душегуб.

Последнее Степан говорил старшему, который до этого собирался нас арестовывать. Десятник слушал парня, потом недовольно махнул рукой. — Ладно, убирайтесь отсюдова! Никто за вашим Семеном погоню собирать не станет. Что он душегубствовал, доказательств нет. Если я за каждым, на кого пальцем ткнут, буду отряд посылать, то город без стражи останется. Коли хотите, сами за ним езжайте. Коли в острог его привезете, то задержим его, следствие и суд проведем по чину. И с отцом Василием мы свяжемся. Пусть место от греха со святой водой и кадилом обойдет. А более с меня не требуйте, коли сами под арест не хотите.

Мы вышли из проклятого дома на свежий воздух. Степан повернулся ко мне. — Ты же ведун, Мирон? А Семен значит не только вор да мошенник, а еще и колдун, что не брезгует кровью. Какой же гниде я наследие отцово доверил… Вот что, я за ним поеду, мне его упускать никак нельзя. Вы в деле?

Я посмотрел на парня. Молодой еще, но уже поживший и с характером.

— А если нет, то что, сам за ним погонишься?

Парень хмуро кивнул.

— Смелый, да глупый, — покачал я головой, — Не испугался колдуна-душегуба, а зря. Тот, кто в этом доме жил, для простого человека пострашнее волка и ядовитой змеи за раз будет! Я это за тем говорю, чтобы ты головой больше думал, когда мы его догонять станем. Лошадь-то у тебя есть?

— Нет, — покачал головой парень, — но есть деньги. Я знаю, у кого можно кобылку под залог на несколько дней взять. Дайте мне полчаса, я обернусь и к восточным воротам подъеду.

— А там еще лошадку можно раздобыть? — спросил я.

Буян, конечно, может нас с Лукашем понести, но тяжеловато ему будет, да и на скорость повлияет.

— Думаю, получится, — почесал он затылок, — только вот…

— Пошли вместе к твоим лошадкам, — перебил я его, — у нас все равно вещи с собой и заходить нам больше некуда.

Глава 9. Дорога сквозь чащу

Конюшня, куда привел нас Степан, оказалась на самой окраине города, где улочки уже напоминали деревенские, а воздух пах навозом и сеном. Хозяин, коренастый, с жилистыми руками мужик по имени Артем, оказался старым знакомым Степана. Выслушав нашу просьбу — двух выносливых лошадей на несколько дней — он кивнул и повел нас к стойлам.

— Вот пара кобыл, — ткнул он пальцем в двух рыжковатых маток. — Спокойные, сильные, денька на три бодрого хода хватит.

Я молча осмотрел предложенных. Одна была хороша, а вот у второй, чуть поменьше ростом, я заметил едва уловимое подрагивание задней ноги и потускневшую шерсть на крупе.

— Эту не возьмем, — покачал я головой, указывая на вторую. — Заднюю подпругу она тянет, видишь, как мышца играет? А на крупе шерсть тусклая — признак начинающегося мокреца. На длинной дистанции отстанет, и мы все задержим.

Артем с удивлением, смешанным с уважением, посмотрел на меня. — Разбираешься... Ладно, не спорю. Есть еще гнедой мерин, крепкий, но норовистый.

— Норовистый на старой дороге, где болота да волки, нам не нужен, — парировал я. — Покажи тех, что в деннике стоят.

Мужик проворчал что-то под нос, но повиновался. Среди показанных я выбрал двух: рослую вороную кобылу с умными глазами и каурого жеребца с широкой костью.

— Вот этих. У первой грудь широкая, дыхалка крепкая, для быстрой скачки. Второй — костист, не устанет под вьюком и на тяжелом грунте.

— Верно все говоришь, — кивнул хозяин, — но Степан спрашивал кого подешевле, а это уже лошадки стоящие.

Я вздохнул, осматривая копыта жеребца, наклонился к Артему и тихо сказал: — Не в обиду, хозяин, но стоящих лошадей у тебя на конюшне не сыскать. Есть трудяги неплохие, но не более того. К слову, советую пересмотреть норму овса для того гнедого в углу. От перекорма у него колики начинаются, по ночам бьется, да? И подстилку в третьем стойле пора сменить, в углу уже сырость стоит. От нее же и мокрец по конюшне пошел…

Артем оторопело уставился на меня, потом ругнулся с нескрываемым восхищением. — Да кто ты такой, дед? Коновал?

— Проходимец, — усмехнулся я. — Но лошадей ценю. Скинь за прокат, деньгами не богаты, но за лошадками смотреть будем как положено.

Скидку он дал, хоть и ворча. Степан оседлал выбранных лошадей, а я тем временем подозвал к себе Лукаша.

— Умеешь за лошадью следить? Чистить, поить, подковы проверять? — Основное знаю, — неуверенно ответил юноша, — только последние годы лошади у нас не было, да и далеко ездить не приходилось…

— Запоминай. На привале сначала лошадь расседлай, дай остыть, потом уже пои. Спину после долгой дороги растирай жгутом из соломы — застоя крови не будет. И смотри в ее глаза. Она не скот бессловесный, а товарищ твой на пути. Поймешь ее — она тебя выручит. Не поймешь — подведет в самый нужный миг.

Лукаш кивнул. Степан, закончив с седловкой, одобрительно хлопнул его по плечу. — Старик прав. Конь — не мебель.

Втроем мы выехали за восточные ворота. Дорога сначала была оживленной: тянулись подводы с товаром, шли пешие путники, попадались странники в монашеских рясах. Но после развилки, где наш путь ушел влево, а основная трактовая дорога — вправо, движение почти прекратилось.

— Что за дорога? — поинтересовался я, оглядывая заросшую колею. — Старая, — пояснил Степан. — Лет двадцать назад по ней еще бойко ездили, через несколько сел шла. Но села те захирели, народ разъехался. К тому же впереди брод через Чернявку. Весной и после дождей разливается, непроходим становится. А объезд через каменный мост — лишних пятнадцать верст крюка. Проще по новой дороге ехать, хоть и дальше.

Вскоре лес сомкнулся над нами густой сенью. Воздух стал прохладным и влажным. Лукаш нервно озирался.

— А разбойники? В таких местах они часто стоят... — Редко, — успокоил я его. — На дорогах, где путник — диковинка, и разбойнику голодно сидеть. А если и встретятся, то шайка невеликая да слабая, отчаянием пущенная на дело. Опасаться стоит...

Я не договорил. В ту же секунду острую, ледяную горечь на языке я почувствовал. И следом — тревогу, смутную, но нарастающую, будто сама земля под нами застонала.

Из-за частого ельника выскочили крупные тени. Волки. Но не обычные серые разбойники, а измененные. Глаза, что пятна, горели нездоровым зеленоватым огнем, из оскаленных пастей капала пена, а движения были резкими, судорожными, лишенными волчьей грации. Серых было двое. Но где двое, там может оказаться и десяток, волки обычно охотятся или в одиночку, или стаями.

Лошади взвились на дыбы, зафыркали от ужаса. Буян рванул с места, и я, не сдерживая, дал ему волю, крикнув спутникам: «За мной! Держаться!»

Мы понеслись по узкой лесной тропе, за нами — бешеный рык и подвывание. Я пригнулся, уклоняясь от несущихся навстречу веток. Вскрикнул Лукаш, которого чуть не вышиб из седла торчавший из зеленой стены сук. Сук обломился с громким звуком, словно кто-то охнул, а парень, скривившись от боли, прижался своей кобыле к гриве. Волки не отставали, следуя по пятам. Более крупный уже поравнялся с Лукашем, целясь вцепиться в ногу его лошади. Животное, почуяв волчий дух за спиной, лягнуло копытом, зацепив зверя. Тот отлетел, спружинив в плотно растущий под низу кустарник, но через несколько мгновений выпутался из колючих веток и снова рванул в погоню.

Нас вынесло на широкую, залитую солнцем поляну. Здесь было пространство для маневра. Притормозив Буяна, я пропустил Лукаша и Степана вперед. Времени у меня было на пару ударов сердца. Я захватил из кармана щепоть заговоренной соли и широко бросил ее навстречу бегущим тварям. Обычным волкам от такого ничего бы не случилось, но уж эти-то точно не обычные. По ним соль ударила не хуже раскаленной картечи. Заскулили, да по траве покатились. Но не подохли выродки, встали, к земле прижимаясь. Шкура на них порасходилась, кровь на землю капает, а они зубы скалят, да к нам идут. Хромают, скулят, но идут. Шкуры-то я им хорошо попортил, но неглубоко соль их прожгла, сил не лишила. Было бы у меня минуты три, я бы травы смешал, наговор начитал, да приговорил бы их понадежнее. Только нет у меня трех минут, да это ничего, и так справлюсь с недобитками. Я спешился, щит на левую руку накинул, саблю вынул. Где не помогло ведовство, доделаю честной сталью.

Первый кинулся тот, что помельче, я его принял на щит, отталкивая в сторону, протянув заодно саблей по удобно подставленной лапе. Но он только отвлекал. Здоровый, несмотря на повреждения, быстро набрал разгон и взвился в прыжке, целя мне в горло. Я упал на колено, ушел перекатом и вскочил, прикрываясь щитом, по которому тут же ударило перемазанное кровью серое тело. Точно, заговоренные твари, ран словно не чувствуют. Волки, наученные первой неудачей, стали обходить меня с двух сторон, но тут подоспел Степан, успевший подхватить увесистый сук и приложить им как следует того, что помельче. Я смог заняться вожаком и выяснил, что плоть у тварей от честной стали не защищена. Пару хороших ударов — и зверь захромал, ну а там моя сабля достала его с хорошего разгона чуть пониже уха, ломая череп. Я повернулся ко второму, но Степан его уже добивал. Ловок парень, и силой не обижен.

Когда второй волк свалился на траву, на поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым пыхтением: нашим и наших лошадей. Ни одна из них не пострадала, слава добрым богам. Видать, смотрел на них Велес, коли и зубов волчьих избежали, и во время скачки нигде не повредились.

Я сорвал пару пучков травы и обтер Буяна, который еще подрагивал. Боевой конь, ко многому привычный, но волков всегда боялся. Может, потому и вынес булатный друг так быстро на поляну. На дорожке между деревьями мы бы отпора серым не дали. Саблей бы я и из седла зверя достать мог, только кого-то из лошадей бы они точно порвать успели. Я приобнял коня, шепнул пару слов ласковых. Степан своего жеребца уже успокоил. Лукаш, глядя на нас, тоже травы нарвал да стал кобылу обтирать да поглаживать. Та вздрагивала и фыркала, но бежать, похоже, уже не думала, принимая знакомую человеческую заботу.

Подойдя к одному из убитых зверей, я наклонился. Шерсть была слипшейся, от нее шел слабый, но отчетливый запах болотной гнили и чего-то алхимического, знакомого по зельеварским экспериментам. Я приоткрыл пасть — на языке и деснах виднелись следы бурого налета.

— Не их воля была, — мрачно констатировал я. — Их опаивали. Зельем или заклятьем свели с ума, направили на путников. Чья-то работа. — Ну да, — кивнул Степан, — по осени два волка да на троих конных кинулись. Зверь в это время сытый, осторожный, а эти страха не имели, что бешеные.

Понять бы еще, кому и зачем натравливать подобных тварей на проходящих по дороге.

Успокоив дрожащих лошадей, мы вновь двинулись в путь. Дорога вскоре начала понижаться, и в воздухе запахло сыростью и прелыми травами. С одной стороны к колее вплотную подступало болото, поросшее чахлыми соснами и багульником, от которого слегка кружилась голова.

Лукаш, явно мало ездивший в седле, сильно качнулся в сторону и скривился от боли. — А ну стой, — велел я ему, — подними рубаху. — Да ерунда, дядя Мирон, — ответил парень, но ушибленный бок показал. Там уже хороший синяк налился чуть пониже ребер.

Я заставил его спешиться, смешал мазь из трав на гусином жиру и с наговором смазал ушибленное место. — Терпи, паря, — сказал я зашипевшему Лукашу, — знаю, что жжет. Зато кровь гоняет, застоя не дает. А так оставить, ты завтра ни согнуться ни разогнуться не сможешь, а там еще и нарыв появится. Вот держи, через час еще сам намажешь.

Парень забрал у меня туесок с остатком мази и, натянув рубаху, опять забрался в седло.

Дальше пошла низина, по правую руку от дороги шел грязно-зеленый ковер с кочками. Деревья были редкими да кривыми. Шагах в тридцати от колеи попалась на глаза первая вадья — широкое водяное окно в трясине. К такой близко подходить нельзя, утянет в топкую торфяную грязь. Но куда опаснее чаруса. Вадью можно приметить и обойти, а чаруса неприметна под тонким травяным слоем. Не различишь ее — и уйдешь сквозь тонкую пленку под воду.

Дорога, по которой мы шли, местами плыла, копыта скользили по жирной глине. Видать, когда-то дорогу подсыпали, но теперь забросили. Если так пойдет дальше, то через несколько лет сожрет болото колею.

Я снова почувствовал знакомую тяжесть — близость иной, враждебной жизни. «Болотная нечисть тут, — предупредил я спутников. — Будьте настороже. Не верьте ни крикам, ни стонам».

«Коли болото растет, то в нем кто-то живет…» — говорил мне Путята. Лето-то сухое было, ныне осень. Болото подсыхать должно, а оно наоборот. Видать, не пусто в этой топи, не пусто.

Не успел я додумать, как из чащи донесся тонкий, жалобный детский плач. «Ма-а-ма... Помогите...»

Лукаш, сидевший ближе к краю, вздрогнул и, не раздумывая, рванул поводья в сторону болота. — Ребенок! Тонет! — Стой, дурак! — взревел я, но было поздно. Он уже соскочил с седла и побежал на голос. Следом за ним, проваливаясь по колено в жижу, кинулся Степан.

Я видел, как Лукаш, сделав несколько шагов, вдруг дико вскрикнул и начал стремительно уходить под воду, словно невидимая рука тянула его вниз. Трясина.

В тот же миг из-за кочки, облепленной мхом, поднялась фигура. Невысокое, корявое существо, покрытое тиной и водорослями, с длинными, как плети, руками и лицом, напоминающим сплавившуюся глину. Болотник. Он довольно шипел, скаля ряды мелких, игольчатых зубов, и его рука уже тянулась к тонущему Лукашу.

У меня не было времени на зелья или сложные заклятья. И в трясину лезть за Лукашем нельзя, там болотник мигом утопит. Я спрыгнул на землю, выкрикивая древние, режущие слова-обереги, наговорил на зажатую в кулак соль и бросил ее в хозяина трясины.

Над фигурой болотника поднялись струйки дыма и пара, он зашипел и запыхтел недовольно, словно перекипающий котелок в печи. Только вреда ему от соли мало. Вода болотная его защищает. Но своего я добился, рассердил тварь.

Болотник был большой, матерый, хорошо в силу вошедший. Был бы он помельче да послабее, то после моего угощения спрятался бы поглубже в топь от жалящих искр. Болотники обычно хитры, да трусливы. А этот не таков. Видать, хозяином этих мест себя зачислил, разозлился, пошел на меня, вытягивая из темной воды свои ноги, напоминающие старые перекрученные корни.

Несколько ударов сердца — и тварь уже на колее, в двух шагах. Болотник зашипел, от него шел крепкий дух тухлой рыбы. С непривычки аж в зобу сперло. Я ухватил саблю покрепче и рубанул по тянущейся ко мне лапе. Словно старое дерево рублю. Вроде и всек с оттягом, а только зарубку и поставил. Крепкий зараза, матерый.

Сюда бы посеребренную сталь, но чего нет, того нет. Снова ударил, отходя от надвигающейся фигуры. Ростом тварь была с меня, но руки и ноги у него куда длиннее, подойдет вплотную — щитом не прикроешься, обхватит да задушит в объятьях. Мне бы место спокойное на пяток минут, я бы травки нужные смешал с солью, наговор начитал...

Знаю я, как с такими бороться. Крепость их от Нави идет, а подпитывается жертвами, что они в болоте топят. Всякий раз, как душу человеческую загубит, открывается для него широкое окно в Навь, и он крепости набирается. Если заклятьем отрезать его от силы мира духов и мертвых, запереть в Яви, то он сразу всю свою силу да крепь растеряет.

Эх, давно меня Путята розгами не учил да словом крепким. Обленился видать я к седым волосам. Не подготовил загодя нужных зелий, а теперь крутись, Мирон, с чем есть, коли жить хочешь.

В щит ударило словно оглоблей. Я качнулся, уклоняясь, а другая лапа уже справа летит. Нагнулся, нырнул, рубанул саблей, срубая несколько отростков. Болотник затряс башкой, что индюк, разбрызгивая зловонные капли и шипя. От него словно волна пошла, пахнущая гнилью. На глаза муть полезла, да и звуки стали глухими, словно я под водой оказался.

Похоже, умеет местный хозяин и порчу наводить. Чем дольше стою, тем хуже вижу и слышу. Мешкать нельзя. Примерился, ударил еще раз по лапе. Хорошо ударил, сильно, да на свою беду. Перерубила сабля лапу почти до половины, да и застряла. Дернул болотник на себя — и остался я без клинка, отпрыгнул, чтобы только в объятья его гнилые не попасть.

Без сабли совсем худо, нащупал на поясе нож, сжал рукоять, потянул из ножен. И сразу в голове прояснилось, муть перед глазами пропала. Обсидиан! Ну конечно же, камень, что отгоняет и ослабляет любое колдовство. Обсидиановая пластина вмонтирована в кинжал, что мне Прохор подарил. А обсидиан и пути в Навь отрезает. Ну, что, отродье болотное, рано обрадовался. Мы с тобой еще поборемся. Прикрываясь щитом, я шагнул навстречу надвигающейся твари и ударил кинжалом по концу лапы. Лезвие встретило сопротивление, но слабое, словно трухлявую палку ударил. На землю упала пара срезанных отростков, а болотник снова зашипел и затрясся, брызгая гнилой водой.

Только не имела надо мной власти его порча. А вот подаренный кинжал начал брать свою добычу. Я стал на полусогнутых, выставив левой плечо с щитом, в который уперлась одна из лап болотника, и начал быстро рубить все, до чего мог дотянуться. Через несколько мгновений шипенье стало тревожным и сменилось паническим бульканьем, тварь перестала давить и стала отползать назад к трясине. Тут уж я подался вперед, не давая ей уйти. Нельзя ей дать спастись. Она на этой дороге незнамо скольких людей сгубила и еще сколько сгубить может.

До поверхности черной воды, откуда тварь выбралась, осталось пару шагов, еще чуть — и уйдет в свое царство. Я отшагнул назад и с наскока прыгнул, тараня щитом торчащие отростки. Хотел повалить тварь, но вместо этого, считай, оседлал, усевшись сверху на кривую сучковатую спину. От рыбьей вони выступили слезы и сбилось дыхание. Я бил ножом, ковыряя тело, напоминающее старое прогнившее бревно. На землю отлетали трухлявые куски, потом лезвие уперлось в твердую сердцевину, а болотник заверещал по-заячьи и стал на дыбы, пытаясь меня скинуть. Может, у него и получилось бы, будь он поровнее, а так я крепко в его сучках запутался и продолжал работать клинком, вдавливая его в твердую сердцевину. Нажал изо всей силы и услышал, как что-то лопнуло у болотника внутри, в лицо мне ударила струя, пахнущая тухлыми яйцами, тварь перестала верещать и рухнула на землю бесформенной грудой.

Я, отплевываясь, поднялся на колени. С ног до головы я был намочен и измазан, но, похоже, цел. Не пробили гнилые сучья добрый кожаный поддоспешник, что ношу под курткой. Хотя на такой случай лучше бы в доспехе быть. Как отчищусь, достану из седельной сумки кольчугу. А то что-то дорожка больно неспокойная.

Я посмотрел, как дела у Лукаша. Степан — молодец, не теряя хладнокровия, действовал. Он срубил ножом длинную, сухую ветвь сосны и, осторожно подползая к зыбкому краю, протянул ее Лукашу. — Хватайся! Не борись, лежи плашмя, как бревно!

Лукаш, уже захлебываясь, ухватился за спасительную жердь. Степан, упершись ногами в корягу, медленно тащил его к твердой земле. С хлюпающим звуком трясина отпустила свою добычу, и Лукаш, весь в черной жиже, выкатился на кочку.

Я, отбиваясь от болотника, видел это краем глаза. Теперь можно было не отвлекаться. Используя нож как фокус, я направил через обсидиан сгусток собственной воли, короткий и мощный наказ на отторжение и изгнание. Существо, пронзенное этой энергией, взвыло.

Болотник, что казался дохлым, теперь умирал уже по-настоящему. Вытолкнул из Яви его ядро, его суть. Отправил в Навь и закрыл путь. Его форма поплыла, грязные сучья рассыпались трухой на окраине дороги, оставив после себя облачко зловонного газа. Вот же вонючка, и напоследок воздух испортить сподобился.

Развели костер на берегу ближайшего ручья, чтобы обсушиться и отмыться от болотной скверны. Лукаш сидел, молчаливый и пристыженный, закутанный в плащ. — Прости, Мирон... Я... я подумал... — Думать надо было раньше, — отрезал я, но без злобы. — На болоте ничему верить нельзя. Болотник, он же водяник, он же кикимора болотная — дух лживый. Может и плакать, как дитя, и звать, как милая, и стучать, как дровосек. Запомни раз и навсегда: слышишь в гиблом месте голос — затыкай уши и уходи. Сила его в обмане. А на суше, да против воли, он не столь могуч.

Степан, чистя свою куртку от грязи, кивнул. — У нас в деревне тоже байки рассказывали. Моего дядюшку так чуть не заманили. Спасло то, что с ним собака была, она и вытащила.

Пока мы сушились, я рассказал им и о других тварях, что любят топи: о блудящих огоньках, что заводят путников в самую глубь, о трясовицах, что насылают лихорадку. Главное правило — не поддаваться ни на какой соблазн и не терять бдительности.

Продолжив путь, я стал замечать и другие тревожные знаки. Лес по сторонам дороги был неестественно тих. Не слышно было птиц, не видно белок. Даже комары, вечные спутники болот, куда-то подевались. Воздух был мертвым и тяжелым. — Чувствуешь, Лукаш? — спросил я. — Нету здесь берегинь, нет добрых духов места. Все выметено, выжжено. Здесь хозяйничает что-то иное.

Ближе к вечеру мы встретили единственного за весь день путника — мужика на телеге, запряженной одной тощей клячей. Мужик был хмур и неразговорчив, но на вопрос о Семене оживился.

— А как же, встречал! Вчера под вечер. Телега у него здоровая, груженая, две лошади. Помог ему, колесо у него в грязи завязло. Вытолкали вместе. Он, в благодарность, подарил мне оберег на удачу, сказывал, дорогой. — Мужик с гордостью потыкал пальцем в грудь, где под рубахой угадывался какой-то предмет.

— Покажи, — попросил я, чувствуя, как по языку разливается знакомая горечь.

Мужик насупился. — А на кой? Вещь личная. Красивая, костяная, с узорами.

— Покажи, — настаивал я, и в моем голосе зазвучала сталь. — Дорогой он или нет, но я ведун и вижу, что от него исходит скверна. — Не наговаривай, дядька! — взъярился мужик. — Завидуешь, что ли?

Видно, что мужик не верит. Одежка на нем небогатая, телега тоже не лучшая. Беднота, одним словом. Боится, что вещь дорогую отобрать хотим. — Ладно, не показывай. А скажи, лошадь твоя как последний день идет? Не спотыкалась? Не храпела зря? Не отворачивалась от тебя?

Лицо мужика изменилось. В глазах мелькнуло недоумение и страх. — Как ты... знаешь? И впрямь, с утра как угорелая, пыхтит, вздрагивает... Раньше не было. — Это «оберег» твой тянет из нее силу, да и из тебя тоже, — сурово сказал я. — Он не на удачу, а на погибель души. Он собирает твою жизненную силу для того, кто его сделал. Скоро и ты заболеешь, как твоя кляча.

Мужик побледнел, с ужасом глядя на свою лошадь, которая и правда стояла понуро, тяжело дыша. — Окаянный купец... — прошептал он. — Убить его мало... Я ему помогал, чуть спину не сорвал с его колесом… Ладно, ведун, делай что хочешь.

Он с отвращением сорвал с шеи шнурок с висящей на нем костяной пластинкой, покрытой мелкими, извилистыми насечками. Я взял ее, не касаясь кожи, и швырнул в центр костра, который мы не успели потушить. Пластинка не сгорела, а с треском рассыпалась, испуская короткую, вонючую струйку черного дыма.

Мужик с облегчением перекрестился. — Что же теперь с лошадью-то делать? Одна у меня, кормилица...

Я порылся в своей торбе и достал мешочек с сушеным клевером и зверобоем. — Возьми. Вечером подмешай ей в овес. И сам заваривай как чай и пей три дня. Пройдет.

Поблагодарив нас, мужик поехал дальше, теперь уже с опаской оглядываясь по сторонам.

— Груженая телега, две лошади, — подытожил Степан, когда мы снова двинулись в путь. — Едет медленно, что не мудрено при такой дороге-то. Значит, мы его должны нагнать, несмотря на все задержки. Но скажи, Мирон, что же это за обереги такие Семен раздает и зачем?

Глава 10 Паутина Зла

Мы сидели у потухающего костра, вновь собравшись в путь после болотной стычки. Воздух все еще был густым и недобрым. Я чувствовал, что нужно сложить для спутников все кусочки мозаики в единую картину, чтобы они понимали, с чем можем столкнуться.

— Эти обереги Семена – не просто поделки, — начал я, ломая сухую ветку и бросая щепки в огонь. — Они все связаны одной силой, будто нитями паутины. И питают они что-то одно.

Лукаш и Степан перевели на меня внимательные взгляды.

— Не может простой колдун или ведьма тянуть и использовать для себя силу через артефакты, разбросанные на такой большой территории, — продолжал я. — Это все равно что пытаться пить из десятка ручьев одновременно. Запрутся каналы, разорвет. Нет. Так не работает. Но они могут делать это для другого. Для наполнения силой чего-то более могущественного.

— Например? — спросил Степан, нахмурившись.

— Например, жертвы темному божеству. Или какому-то сильному существу из Нави, что дремлет в этих курганах. Те, кто собирает для него «пищу» — горе, болезни, скверну, — рассчитывают получить часть его могущества. Как шакалы, которые кормятся объедками после трапезы льва. А раз их паук питается скверной и энергией страданий, то не может он быть в своей сути ни добрым, ни нейтральным. Только злым. И нельзя давать ему усилиться.

Чтобы было понятнее, я привел пример.

— Представьте мельничный жернов. Чтобы он молол зерно, ему нужна сила. Можно крутить его вручную – это как колдовать самому. А можно направить на него воду из десятка ручьев. Вода – это та самая чужая сила, что он высасывает через обереги. И чем больше воды, тем быстрее и мощнее крутится жернов, перемалывая все на своем пути. Наша задача – перекрыть эти ручьи и сломать сам жернов.

Лукаш молча кивнул, его лицо было серьезным. Степан сжал кулаки.

— Значит, надо сделать все, чтобы нарушить их планы. Не дать усилиться этому злу.

Приведя себя в порядок, мы тронулись в путь. Степан, видя, что Лукаш еще не оправился после ушиба и болотной трясины, помог ему поправить упряжь и ехал рядом, подстраховывая. Дорога стала суше, но в целом места, по которым мы ехали, оставались мрачными. Степану, похоже, надоела давящая тишина, и он решил отвлечься.

— Мой дед, бывало, говаривал, — начал он рассказ, нагибаясь в седле, чтобы избежать очередной почерневшей ветки, — что в здешних лесах, еще до того как наши деды пришли, жил народ каменного века. Хоронили они своих вождей в курганах, да не просто так, а с особыми обрядами, чтобы сила их и после смерти землю охраняла. Сила та была дикой, нашему народу незнакомая. Говорил дед, что если потревожить курган не теми словами, не тем делом, то проснется охранитель, что будет губить любого, кто к кургану близко подойдет, а еще что станет тянуть соки из всего живого поблизости. Как болото это вот… — он кивнул в сторону топи. — Может, это оно и есть? То самое, старое?

Его рассказ слишком хорошо ложился на то, что мы видели. Возможно, Семен или его покровители как раз «тревожили курган».

Мы гнали лошадей, насколько позволяла разбитая дорога, и к полудню следующего дня наша настойчивость была вознаграждена. За поворотом мы увидели тяжелую, груженную доверху и покрытую брезентом телегу, запряженную парой усталых лошадей. На облучке сидел Семен.

Он обернулся на стук копыт, и его ухоженное, бородатое лицо исказилось удивлением, быстро смененным настороженностью. Он попытался подхлестнуть лошадей, но тяжелый воз не мог тягаться в скорости с верховыми. Мы легко нагнали его, и Степан, пришпорив коня, перегородил дорогу.

— Стой, Семен! Слышишь? Кончай!

Купец с проклятием натянул вожжи.

— Чего надо? Дорогу свободную не даете проехать! — попытался он хорохориться.

— Хватит лицедействовать, — холодно сказал я, подъезжая. — Мы знаем, чем ты занимаешься. Признавайся, что за черное колдовство ты творишь, раздавая свои «подарки»?

— Какое колдовство? Не понимаю я вас! — Семен развел руками, изображая невинность. — Я честный купец, торгую оберегами, людям помогаю!

— Помогаешь? — язвительно фыркнул Степан. — Как тому мужику с телегой помог, что лошадь его чуть не сдохла от твоего «подарка»? Или как мне, залог мой прикарманив? Показывай, что в повозке!

Семен побледнел, но не сдавался. Мне показалось, что он тянет время, продолжая отпираться.

— Это мой товар! — взвизгнул бородатый «торговец». — И кто вы такие, чтобы перед вами купец ответ держал? Не ваше собачье дело, чем торгую!

На последних словах он практически перешел на крик. Только в чем смысл кричать, нас ором не испугаешь. Терпение мое лопнуло. Я спрыгнул с седла и шагнул к телеге. Горечь полыни на языке стала такой острой, что аж перед глазами потемнело. Отсюда, из-под брезента, и исходила та самая, знакомая скверна.

— Лукаш, Степан, придержите его.

Пока спутники скрутили вяло сопротивлявшегося купца, я откинул угол брезента. Внутри были навалены старые вещи: поломанные прялки, ветхая одежда, какие-то горшки и короба. Не серьезный товар, а так, барахло. В основном это было лишь прикрытием. В глубине же, аккуратно уложенные в ящик, лежали десятка два тех самых костяных оберегов, испещренных уродливыми рунами. Там же лежали мешочки с черной солью. Только не понятно, зачем потребовалась телега с толстыми осями для колес и две лошади. Тяжелым груз не казался. Однако колеса были вдавлены в сырую землю на колее так, словно повозка была загружена дубовыми бревнами.

Откинув в сторону наваленный хлам, я смел солому, которой было застелено дно телеги. Руку мою обожгло холодом. Основным грузом в повозке была плоская каменная плита, инкрустированная костяными пластинами. Эти пожелтевшие куски кости с нанесенными незнакомыми рунами были словно вплавлены в темный камень. И от нее исходила та самая, леденящая душу «тишина», о которой говорила летавица. Тишина не отсутствия звука, а отсутствия жизни. Я невольно отпрянул от проклятого камня, мне показалось, что он может «выпить» меня, высосать всю кровь и силы из тела за считанные мгновенья.

— Это алтарь, — сказал я спутникам, борясь с тошнотой. — Думаю, он стоял в подвале в доме этого упыря.

Семен дернулся, видя, что я достаю нож.

— Вы не можете меня казнить или пытать, вы не княжьи люди! — закричал он в страхе и затараторил дальше, — коли считаете меня повинным, то везите к городничему на суд.

Говоря, купец оглядывался, словно что-то высматривал. И в то же время косился на клинок у меня в руке. Я взял в руки кинжал, чтобы обсидиан в рукоятке помог противиться сосущей навьей силе, что подобно ядовитой змее свернулась в грузе, везомом в повозке. А купец, похоже, решил, что я хочу предать его смерти без суда на месте.

— Хочешь, чтобы тебя по княжьему закону судили? — спросил я, подходя к выродку. — А по какому закону ты людей резал над этим камнем? Сколько душ ты загубил, чтобы эту мерзость так силой накормить?

Я протянул руку, чтобы схватить Семена за воротник, но тот неожиданно вывернулся из рук Степана и побежал в лес, но Лукаш бросился за ним и схватил за полу, потом споткнулся и вцепился уже в ногу. В результате они вдвоем покатились по земле кубарем.

Все произошло за одно короткое, судорожное мгновение. Семен, борясь с Лукашом на земле, внезапно вывернулся, придавил парня всей своей тучной тушей и, дико рыча, занес над его лицом зажатый в кулаке обломок кости с острым изломанным краем. В глазах Лукаша я увидел не страх, а пустое, животное отчаяние загнанного зверька.

Я рванулся вперед, но понимал — не успеть. Мои зелья и заклятья требовали времени, которого у нас не было.

И тут из-за моей спины быстрым и резким движением метнул руку Степан. В его пальцах блеснуло сталью лезвие ножа. Он, видать, и не целился толком, бросал от отчаяния, чтобы только отвлечь, заставить купца отшатнуться.

Но удар оказался смертельным. Нож с силой вонзился Семену под ключицу с глухим, чавкающим звуком, каким режут спелую тыкву. Купец замер на полпути, его тело вдруг вытянулось в струнку, злобный рык застрял в горле, превратившись в удивленный, сиплый выдох. Он отпустил Лукаша, медленно, откинувшись, поднял руку и взялся за рукоятку ножа, и посмотрел на меня и на только что убившего его Степана. На лице его гримаса злобы успела смениться на чистое, детское удивление. Удивление от того, что его собственная жадность и злодейство настигли его так быстро и так окончательно.

Тишину, наступившую после этого жуткого хлюпающего звука, первым нарушил я. Подойдя к телу, я наклонился и, выдернув клинок, быстрым, привычным движением вытер его о грубый плащ купца.

— Не смотри, паря, — коротко бросил я Лукашу, который стоял на коленях, бледный, как смерть, с трясущимися руками, и смотрел на мертвого Семена, словно завороженный.

Степан тяжело дышал, глядя на свое дело. В его глазах не было ни радости, ни торжества, лишь усталость и досада.

— Прикончить надо было, — глухо проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к нам. — Видел, что он творил, ирод? Заколоть отрока собрался, сволочь.

На последнем слове Степан с отвращением плюнул, явно решив для себя, что поделом прикончил толстого торговца.

Я кивнул, подходя к Лукашу. — Верно. Не терзай себя, Степан. Ты жизнь товарища спас. Тут малое промедление в миг смертью могло оказаться. Беда только, что расспросить теперь купца не получится.

Я отвернулся от тела и шагнул к телеге. Знакомая горечь полыни на языке была теперь такой сильной, что казалось, я жую ее стебель. Скверна от каменного алтаря била в лицо незримым, леденящим ветром, перекрывая даже запах крови.

— Теперь посмотрим, что за груз такой ценный он вез, — я натянул на руку край плаща и принялся осторожно, но быстро разгружать повозку, отбрасывая в сторону ветхое тряпье и битую утварь.

Вскоре взорам нашим предстал тот самый ящик с костяными оберегами и мешочками черной соли, а под ним – плоская каменная плита, инкрустированная желтоватыми костяными пластинами с рунами. Прикоснуться к ней я не решался даже через ткань.

— Вот оно, полная коробушка зла да скверны, — прошептал я. — Как же тебя выжечь-то?

Пока я осматривал алтарь, Степан подошел к телу Семена и принялся обыскивать его одежду. Лицо его стало мрачным. Он вывернул карманы, сдернул с шеи купца кожаный шнурок с маленьким железным ключиком, но чего-то явно не находил.

— Ну? — обернулся я к нему. — Нашел свою вещь? Ту, что закладывал?

Степан с силой пнул колесо телеги. — Нет! Ни монет, ни расписки, ничего! Видно, все у него в городе, в закромах припрятано. А я-то думал... — он не договорил, сжав кулаки. Расстроен он был сильно, видно, все время надеялся вернуть свое.

Я вздохнул. — Дело житейское. Но не спеши горевать, может, еще отыщется твоя вещь, — я показал на нож в его руке. — Посеребренное лезвие. Редкая вещь. Откуда?

Степан с неохотой взглянул на клинок. — От отца. Теперь это единственное, что после него и осталось. Говорили, он у княжеских дружинников в молодости на откупе служил, с волхвами против какой-то нечисти ходил. Вот тогда клинок этот и получил.

Тем временем я уже вернулся к алтарю. Я обошел телегу кругом, шепча заклинания отсечения и защиты. Лицо мое, я чувствовал, стало осунувшимся и серьезным.

— Нет, — наконец произнес я. — С такой силищей скверны мне одному не совладать. Это не кикимора болотная, не заговоренный волк. Это древнее, окаменевшее зло. Его либо волхвам в святилище Велеса везти, либо... — я запнулся, — либо к священнику. К истинно верному служителю новой веры. Слышал я, против черного колдовства, что извне приходит, они хорошо справляются, не хуже волхвов Сварога и Велеса.

Лукаш, наконец пришедший в себя, с удивлением посмотрел на меня. — Дядя Мирон, а ты... как к ихней вере относишься? К христианству-то? Оно ж нашу, старую, вытесняет.

Я на мгновение задумался, глядя на мрачный лес вокруг. — Богов много, паря, — медленно начал я. — И пусть каждый сам решает, кому из них служить или к кому в трудную минуту обращаться. Греческая вера... — я назвал веру в Христа так, как про нее еще Путята говорил, — многому хорошему учит. Миру, смирению, помощи ближнему. Но и доброго из того, что предками завещано, рушит немало. Только не мне судить богов, не человеческое это дело. Одно я знаю: против вот такой, чужеродной скверны, истинно верные служители Христовы хорошо справляются. Потому и не вижу я разницы, к кому обратиться. Лишь бы быстрее доставить этот проклятый камень в святое место, где его смогут уничтожить или обезвредить.

Решив на этом, я перешел к лошадям Семена. Животные стояли с понурыми головами, дрожа всем телом от близости алтаря. — Беда бедой, а о тварях бессловесных позаботиться надо, — пробормотал я, осматривая сбрую. На уздечках обеих лошадей я обнаружил маленькие, грубо сделанные из кости и железа амулеты. — Вот оно что... Защита для них, чтобы скверна их не свела с ума раньше времени. Семен, видать, подвесил.

Я погладил взмыленную шею ближайшей кобылы, зашептал ей ласковые слова: — Ну, потерпи, красавица, потерпи, работница. Знаю, как тебе страшно и тяжко рядом с этой жуткой вещью. Но придется вам еще немного послужить, довезти этот камень до места, где ему и место — в небытие.

— Лукаш, ну-ка разведи огонь, — сказал я парню. Пусть лучше делом займется, ему сейчас тяжко, он со своим незрелым даром скверну чувствует сильно, а бороться с ней толком не умеет. Вон как побледнел-то.

Достав из своей торбы пучки сухих трав, медный сосуд и воду из лесного ручья, я принялся готовить зелье. Смешал зверобой, чертополох и осиновую кору, нашептывая на них слова оберега. Получившимся отваром я тщательно обработал колеса, дышло и борта телеги, окурил дымом от тлеющих трав лошадей и своих спутников. Давящая тяжесть, исходившая от алтаря, чуть отступила, стало легче дышать.

— Теперь о теле, — обернулся я к Степану. — Бросать его здесь, на дороге, нельзя. Ладно, если просто зверье растащит… Место худое, оставлять здесь тело того, кто колдовством промышлял, считай, плодить нечисть да нежить. Погребальный костер в этой сырости мы быстро не соорудим. А везти с собой, на одной телеге с алтарем... Негоже мертвецу рядом с такой скверной лежать, да и для нас опасно.

Решение нашлось быстро. Мы сняли с одной из лошадей Семена, каурой кобылы, хомут и приспособили ее как вьючное животное. Перекинув тело купца через седло, привязали к подпругам. Потом занялись телегой, выкидывая все, что купец вез для маскировки. Надо облегчить повозку. А то одна лошадь не справится.

Именно в этот момент из чащи, бесшумно, как тени, вышли волки. Не двое, как тогда на пути, а целых пять. Их глаза горели тем же нездоровым зеленоватым огнем, но теперь в них не было бешеной ярости. Была холодная, разумная покорность. И между них, словно пастух, стоял человек в темном, потертом монашеском одеянии. Лицо его было худым и аскетичным, а глаза — двумя кусочками льда.

— Работники нашлись, — тихо и без всякой теплоты произнес монах. Его голос был сухим, как шелест осенней листвы. — А вы, видно, те, кто помешал моему слуге выполнить его дело.

Я почувствовал, как горечь во рту сменилась вкусом железа — верный признак колдуна огромной, нечеловеческой силы. Я молча положил руку на рукоять сабли, давая знак спутникам быть настороже.

— Твой слуга мертв, — твердо сказал я. — И его злое дело останется незаконченным.

— «Злое», «доброе» — все это суетные ярлыки, — отмахнулся монах. — Есть сила и есть воля. Его воли не хватило. Ваша... послужит мне. Вы довезете этот камень туда, куда он и направлялся.

Угроза в его словах висела в воздухе, осязаемая, как клинок у горла. Волки тихо зарычали, сделав шаг вперед.

Я посмотрел на серых. Матерые, года по два-три, в самой силе, звери. Против пятерых у нас шансов нет, порвут в клочья. Лукаш и Степан смотрели на меня. Лукаш сжал рукоятку ножа, но я покачал головой. Выбора у нас не было. Просто умереть — это не выбор. Под неусыпным взглядом ледяных глаз и острых клыков мы двинулись вглубь леса, туда, куда вела старая, давно забытая дорога. Вскоре мы вышли на обширную поляну, заросшую боярышником и малиной. В центре ее возвышался большой курган, но он был не целым. С одной стороны зияла черная прорытая яма, будто гигантский могильный червь вгрызся в древний холм.

Монах жестом велел остановиться и исчез в чаще, оставив нас под присмотром своих верных волков. Я воспользовался передышкой, чтобы рассмотреть разбросанные на поляне вещи, которые чередовались с чьими-то костями.

— Видишь? — тихо сказал я Лукашу, кивая на курган. — С этой разрытой могилы, похоже, и начались все беды в твоих Подгоренках.

Судя по одежде, украшениям и оружию, в кургане был похоронен богатый воин. Не нашего корня, судя по обряду. С ним в последний путь проводили жену, слуг, рабов. Вещи его явно потревожили, разбросали специально. Тот, кто вскрыл могилу, искал не богатства. Среди кустов боярышника можно было увидеть дорогие вещи, которые уже многие недели лежат брошенные под дождем и ветром. Колдуну явно было нужно не серебро или золото, таким оскорбительным отношением к древнему покойнику он разбудил его стражу, душу кургана, и теперь хочет использовать ее в своих целях. Он играет с огнем, который может спалить нас всех.

Вскоре монах вернулся. Тонкие губы растянулись в улыбке. — Вам повезло, — объявил он. — Мне нужны руки, которых нет у моих слуг. И те руки, что лежат сейчас под дубом, тоже больше не годятся. Послужите мне — и я сохраню вам жизни. Старайтесь — и, возможно, отпущу.

Я молча кивнул. Жить он нам позволит не дольше, чем потребуется для его ритуала, но сейчас любое сопротивление означало быструю смерть.

Колдун заставил нас рубить молодые деревца и разжигать по периметру кургана несколько костров. Когда огонь прогорел, монах, взяв длинную острую палку, начал наносить на земле сложные, извилистые линии, соединяя кострища в единый узор. Он приказывал рассыпать по этим линиям уголь и золу, создавая вокруг кургана гигантскую колдовскую печать.

Я, рубя дрова и таская золу, внимательно следил за работой монаха. Я видел, как тот в узлах рисунка закапывал костяные обереги из телеги Семена. «Не просто привлекает силу, — понял я, — он строит клетку. И плетет уздечку. Он хочет поймать стражу кургана и подчинить ее своей воле. Хочет связать и подчинить древнюю силу».

Волки неотступно следовали за нами, их горящие глаза были лучшими надсмотрщиками. Но я уже искал слабину в этой охране, просчет в плане колдуна.

Глава 11 Порванный поводок

Пока я рубил сучья и таскал золу, ум мой лихорадочно работал. Волки… Они были уже не просто зверьем. В них сидела чужая воля, колдовская упряжь. А раз так, против них можно было применить ведовские приемы, что действуют на тварей из Нави. Простое животное можно отпугнуть дымом порошка или звериным ревом, подражая вожаку, но для этого нужна привязка – клок шерсти, да хоть помет. С существами, опутанными чарами, и сложнее, и проще. Отпугивать их нет смысла, они подчиняются чужой воле и страх их не остановит. Но достаточно начертить линию заговоренным мелом, насыпать полоску соли или истолченной травы с наговором – и они, как нечисть, связанная с потусторонним, не смогут ее пересечь. Это как стену воздвигнуть.

А еще… если звери под магическим контролем, то к ним можно применить приемы, какими снимают порчу или изгоняют духов. Поводок, связывающий волка с волхвом, должен порваться. Правда, предсказать поведение одичавшего зверя, внезапно получившего свободу, – дело неблагодарное. Кинется он на бывшего хозяина или на того, кто окажется ближе, – одному Велесу ведомо.

Я послушно продолжал свое дело, но, набирая в пригоршни остывшую золу, я незаметно сыпал ее не только на линии Кодуна. Пока мы ходили за дровами, я, бормоча под нос слова отсечения и изгнания, заговаривал эту золу. И теперь, отходя в сторону за очередной охапкой хвороста, я проводил ею по земле тонкие, почти невидимые черточки, закладывая основу своего плана.

За каждым из нас, пленников, на расстоянии нескольких шагов неотступно следовало по волку. Еще двое держались неподалеку от колдуна, впиваясь в нас горящими глазами-углями. Поймать всех разом не выйдет. Значит, нужна хитрость. Отходя в чащу за валежником, я между трех берез, что стояли тесным треугольником, нанес свои тихие заговоры. Ловушка была готова.

Когда несколько кострищ были соединены пепельными линиями в единый узор, я тихо вознес молитву Велесу, скотьему богу, что ведает и волками, и всякой лесной тварью. Потом, встав в нужном месте, я сделал едва заметный знак Степану и Лукашу – подвинуться ко мне. Лукаш сразу пошел в мою сторону, а Степан метнул быстрый, тревожный взгляд в сторону колдуна, и тот, словно почуяв неладное, оторвался от своего рисунка и уставился на нас.

– Чего замерли, черви слепые? – раздался его недовольный, шипящий голос. – Дело не закончено!

Я сделал знак товарищам поторопиться. Лукаш почти побежал, Степан тоже ускорился, хотя на лице его было сомнение. Похоже, он сильно боялся волков.

— Ты чего выдумал, дикарь, — с недовольной усмешкой уставился на меня монах, — неужели думаешь, что способен со мной бороться?

К этому времени Степан и Лукаш дошли до нужного места, и я дал им знак остановиться, а сам побежал по кругу. Мой волк тоже пошел по кругу, но по меньшему. Я же обежал волков и сделал последний шаг, замкнув подготовленный круг короткой полоской заговоренной золы.

Быстро, сюда, — крикнул я товарищам, указывая направление. Те пробежали несколько шагов и пересекли мою пепельную полоску.

Колдун, видя маневры, раздраженно цыкнул. – Ваши глупые уловки лишь сильнее меня разозлят!

Волки, что были подле колдуна, пригнулись и вздыбили шерсть, словно чувствуя раздражение монаха. Те же трое, что оказались внутри моего малого обережного круга, уперлись в невидимую преграду. Они зарычали, забегали вдоль незримой стены, тыкаясь в нее мордами, но не в силах сделать и шага за черту.

Колдун с презрительной усмешкой покачал головой. – Думал, старик, это что-то да значит? Наивный. Эй, вы! – он крикнул двум волкам, стоявшим рядом с ним. – Проучите этого хитреца. Схватите, но живого оставьте. Поняли? Не убивать.

Я мысленно ахнул. Насколько эти твари способны понять такую сложную команду? «Схватить, но не убивать» – для волка с его зубами-кинжалами вещи почти несовместные. Даже если только за ногу вцепится – порвет мышцы, сухожилия, артерию… За пару минут можно истечь кровью.

– Степан, Лукаш, ко мне! – крикнул я, указывая им на небольшой, заранее подготовленный пятачок, тоже обведенный золой. – Стоять тут и не выходить!

Они кинулись туда, а я сам побежал прочь, к той самой группе берез, где готовил вторую ловушку. Два волка, послушные воле хозяина, ринулись за мной. Я завел их меж деревьев, оббежал вокруг, и в нужной точке быстро провел по земле черту. Звери, на полном скаку, уперлись в невидимый барьер. Я отскочил к тому месту, откуда начал маневр, и замкнул круг. Ловушка захлопнулась. Эти два серых охранника теперь тоже были в плену.

Заперев их, я, не теряя ни мгновения, рванул к лошадям. У седла, на вьюке с телом Семена, болтался мой пояс с ножами. Я сорвал тот, что с обсидиановой вставкой в рукояти – лучшее против колдуна оружие не придумать.

– К нему! – закричал я Степану и Лукашу. – Пока он не освободил волков!

Мы бросились к монаху, что стоял недалеко от черного провала в кургане. Я был уже в двух шагах от него, занося клинок, когда тот покачал головой. И… рассмеялся. Зло и бесстрастно. Он даже не пошевелил рукой, но перед ним вдруг встала, подрагивая, стена из горячего воздуха. Я ударил в нее ножом, и клинок, словно в густой смоле, замедлил ход, едва не вырвавшись из руки. Мы отпрянули, ослепленные внезапным жаром.

– Жалкие, – с ледяным презрением произнес Кодун. – Вы и представить не можете, с кем связались. Ваше буйство лишь подтверждает, что вы – дикари, не способные понять величие замысла. Ваш единственный шанс выжить – пасть ниц и служить. Но я вижу, вы неисправимы. Не стану тратить на вас силы. Хватит и тех слуг, что есть.

Он что-то шепнул, и из-за складок его темного одеяния выпорхнула сова. Неживая, словно слепленная из пепла и теней. Она бесшумно подлетела к моему первому кругу, где метались три волка, и, сев у самой черты, принялась махать крыльями. Ветра не было, но от ее взмахов поднялся вихрь, сдувший заговоренную золу. Полоска прервалась. Трое волков, почуяв свободу, вырвались наружу. Затем сова освободила и двоих, запертых меж берез.

Пять пар зеленых глаз уставились на нас. Звери рыча, сбежались к колдуну, готовые по первому приказу разорвать нас.

Но я был к этому готов. Еще после болотника, предчувствуя недоброе, я приготовил на всякий случай смесь из трав и соли, разрывающую связь с Навью. Рука сама рванула заветный мешочек, и я, крикнув: «Держитесь!», швырнул его под ноги подбегавшим волкам.

Раздался сухой треск, будто ломалось старое дерево. Магический поводок, связывавший зверей с колдуном, лопнул. Тупое послушание в их глазах сменилось дикой, первобытной яростью. Трое из них, стоявшие ближе всего к Кодуну, разом кинулись на него, видя в нем теперь не хозяина, а угрозу. Но двое других, те, что были чуть поодаль и только бежали к нему, резко развернулись. Их взгляды, полные ненависти и голода, уперлись в нас.

С одним ножом против двух матерых волков нам не выстоять. – В провал! – заорал я, хватая Лукаша за плечо и толкая его к черной яме в склоне кургана. – Беги!

Мы кубарем скатились вниз, в сырой, холодный мрак. Я, отряхиваясь, встал на колено у самого входа и, выставив перед собой обсидиановый клинок, начал читать наговор, взывая к Велесу о защите от лютого зверя. Слова лились сами, подхваченные мощью этого древнего места. И нам повезло – заговор лег крепко и сильно. Два волка, подскочившие к самому краю провала, вдруг заскулили, словно попали мордами в горячие угли. Отпрянули, постояли, порычали, повизгивая от злости, но страх перед заговоренной чертой в них был сильнее злобы. Похоже, Велес услыхал мою просьбу и помог. Наконец серые развернулись и бросились на помощь сородичам, атаковавшим колдуна.

– Надежно ли это? – сдавленно спросил Степан, вытирая кровь с рассеченной при падении щеки.

– Не знаю, – честно ответил я, переводя дух. – Помощь пришла, это явно. Но надолго ли ее хватит… Велес помог, но надолго ли, не ведаю.

Не тратя времени, Степан принялся сгребать в проход все, что мог найти в полумраке гробницы: обломки старых балок, камни, какие-то тряпки... Лукаш, не разговаривая, стал ему помогать, возводя ненадежную, но хоть какую-то баррикаду. Вскоре свет извне почти исчез, поглощенный грудой хлама.

Стало темно и душно. Я прошептал заклятье, призывая малого светляка – слабенький ведовской фонарик. Использую я его нечасто, с моей силой он не многим ярче лучины, а долго держать его трудно, внимания постоянного требует. Обычная свеча куда практичнее. Но тут случилось неожиданное: в ладонях у меня вспыхнул не тусклый огонек, а яркий, почти солнечный шар, озаривший все вокруг.

– Вот это сила… – пробормотал я, ошеломленный. – Место тут… особенное. Сила древних лежит нетронутой.

В его свете мы увидели, что находимся в просторной погребальной камере. Стены были украшены истлевшими тканями и почерневшими от времени резными фигурами. В углу лежали кости, а у дальней стены…

Лукаш, таскавший камень для баррикады, вдруг вскрикнул и отпрянул, споткнувшись обо что-то мягкое. – Тут… тут кто-то есть!

Я поднял светящуюся сферу выше. В нише, прислонившись к стене, сидела девушка. Лет шестнадцати, бледная, как полотно, в простом сером платье. Ее глаза были открыты, но взгляд неподвижен и пуст, словно она смотрела сквозь нас, в какую-то иную реальность. Она не шевелилась и, похоже, даже не дышала.

Я вспомнил, как староста в Подгоренках и летавица Аленка – все говорили о монахе, который появился здесь со странной, безмолвной девушкой. Вот она. Пленница колдуна. Но что с ней сделал этот изверг? И зачем она ему понадобилась?

– Дядя Мирон, – тихо, с испугом спросил Лукаш, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры. – Это кто? Она… живая?

Сперва в голову мне стукнула мысль о нежити – кукла из воска и костей, призрак, наговоренный марионетка. Но нет, горечи полыни я не чувствовал, от нее исходила лишь пустота, тихий шепот угасшей жизни. Я сделал шаг вперед, опустился на корточки и осторожно, двумя пальцами, прикоснулся к ее запястью. Кожа была холодной, но под ней угадывался слабый, едва уловимый пульс – редкий и нитевидный.

– Живая, – подтвердил я. – Но едва-едва.

Я провел рукой перед ее глазами – никакой реакции. Сжал ее ладонь – пальцы оставались безвольно расслабленными. Тогда я достал из-за пазухи маленький мешочек с сушеным донником и зверобоем, провел им перед ее лицом, шепча короткий запрос к силам Яви. Пыльца травок должна была вызвать хоть какое-то движение души, если она дома. Но девушка даже не моргнула.

– Колдовство, – мрачно заключи я. – Глубокое и подлое. Он не убил ее, нет. Он отнял у нее волю, внутреннюю силу. Разум ее спит, потому что душа не имеет сил управлять телом в Яви. Она сейчас как во сне живет, плохо понимая, что вокруг творится, и подчиняясь любым приказам, как та волчья стая. Только они яростью были наполнены, а она… опустошена.

Лукаш сжал кулаки. Лицо его побелело от гнева. – Как он посмел? – прошипел он, и в голосе его впервые зазвучала не юношеская обида, а взрослая, холодная ярость. – Это же… это же последнее, что у человека есть. Дороже жизни! Забрать волю… Сделать куклой… Он хуже убийцы!

– Пользы ей от этого точно нет, – кивнул я. – Скорее, наоборот. Она сейчас на самом пороге Нави, видит и Явь, и то, что за гранью. Легко может умереть, сорваться вниз. Возможно, только колдовство и не позволяет ее обессиленной душе окончательно покинуть мир живых.

– А она… – Лукаш глотнул воздух. – Она видит их? Души умерших? Своих родителей?

– Может, и видит, если повезет, – ответил я. – Но скорее ей являются не мирные предки, а самые вредоносные жители Нави. Те, что рыщут у самой границы, стремясь проникнуть сюда, чтобы дорваться до живых и высосать из них силы. Она для них как сладкая приманка в темноте.

Степан, до сих пор молча наблюдавший, мрачно хмыкнул. – Значит, трогать ее не стоит. Раз уж и так еле дышит, любая наша попытка помочь может добить. Лучше уж не мучить.

– Как это не мучить?! – вспыхнул Лукаш, поворачиваясь к нему. Его глаза горели. – Ты не понимаешь! Ей же там, внутри, страшно! Я… я после того как родители умерли, меня по ночам кошмары мучили. Я избавился от них только когда встретил дядю Мирона! А она… она и при свете солнца отдохнуть не может! Ей и сейчас плохо, я это чувствую!

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была уже не просьба, а требование. – Дядя Мирон, скажи правду. Есть средство ей помочь? Настоящее средство?

Я вздохнул, чувствуя тяжесть предстоящего выбора. Отнекиваться было бесполезно. – Средство есть, – неохотно признался я. – Чтобы разбудить ее душу, нужно дать ей сил. Поделиться частицей силы собственной души. Тот, кто одарен, как мы с тобой, может это сделать. Сила со временем восстановится, но не сразу. Сейчас мы в большой опасности, и я не могу рисковать, ослабляя себя ради незнакомой отроковицы.

– А я? – быстро спросил Лукаш. – Я могу? Я ведь тоже что-то чувствую!

– Можешь, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Но это опасно вдвойне. Ты неопытен. Можешь не рассчитать, отдать слишком много, ослабнуть до смерти. Душа – не бездонный колодец.

– Я все равно хочу попробовать! – заявил парень, выпрямляясь во весь свой невысокий рост. – Все равно мы, может, скоро все погибнем! А так я хоть ей помогу. Хоть одну светлую вещь сделаю.

Я смотрел на его горящее решимостью лицо и видел в нем того самого затравленного сироту, который готов был отдать последнее ради капли доброты. И видел уже не ученика, а человека, который сам выбирает свою судьбу.

– Каждый волен свою судьбу решать, – тихо сказал я. – Коли хочешь такой добрый поступок совершить, я не вправе тебе запрещать. Я помогу, направлю. Но основную тяжесть тебе придется взять на себя.

– Молодец, парень! – Степан хлопнул Лукаша по плечу, и на его суровом лице появилось редкое, одобрительное выражение. – Решительный ты, я погляжу. Честный. Большая удача повстречать в дороге такого товарища.

– А ты, Степан? – спросил я, следя за его реакцией. – Не хочешь ли тоже долю свою в это доброе дело вложить? Силы, может, и нет у тебя ведовской, но крупицей души поделиться мог бы.

Степан покачал головой, и в его глазах мелькнула не то чтобы жалость, а скорее трезвое понимание собственных границ. – Нет уж, ведун. Видно, не настолько я чист душой, чтобы ради чужой, да еще и чужеземной девицы жизнью рисковать. Я свое отбегаю, отрублю, а в такие дебри… не мое это. Я лучше баррикаду доделаю, от волков вас понадежнее прикрою.

Что ж, честно. Не всякому дано быть жертвенным. Я кивнул и повернулся к Лукашу. – Ладно. Садись напротив нее. Положи свои руки на ее ладони. Закрой глаза и дыши ровно. Постарайся почувствовать не холод ее кожи, а ту искру жизни, что еще тлеет внутри. Я буду вести тебя.

Лукаш послушно устроился на земле, его пальцы легли на бледные, неподвижные руки девушки. Он зажмурился, стараясь дышать глубоко и спокойно. Я положил свою руку ему на затылок, ощущая под пальцами напряженные мускулы.

– Сейчас, паря, – прошептал я. – Не силой дави, а светом делись. Вспомни, как тебе было спокойно и хорошо, когда ты впервые за долгое время наелся досыта у меня у костра. Вспомни это чувство безопасности и тепла. И пошли его ей.

Я начал тихий, напевный наговор, обращаясь к силам жизни, к самой Яви, чтобы они помогли юной душе найти дорогу назад. Я видел, как лицо Лукаша искажается от усилия, как по нему струится пот. Он отдавал кусок своей собственной, еще не окрепшей души, своей надежды и своего спокойствия – той, что была лишена всего этого.

И вдруг пальцы девушки под его ладонями слабо дрогнули.

Глава 12. Когда проснулся курган

Это было едва заметное движение, судорога, пробежавшая по ее худым пальцам. Но его было достаточно. Лукаш ахнул от изумления и восторга, но не прервал контакта. Я почувствовал, как тонкий, хрупкий мостик из света и воли установился между ними.

И в тот же миг наша самодельная баррикада у входа с грохотом развалилась. В проеме, залитый лунным светом, стоял монах. Его одеяние было изорвано в клочья, лицо и руки исцарапаны в кровь, но он был жив. И не один. За его спиной, пыхтя и переступая с ноги на ногу, стояло нечто огромное, бесформенное, слепленное из глины, камней и корней. Глаза голема горели тусклым багровым светом, а от его тяжелой поступи содрогалась земля.

– Думали, спрятались? – просипел колдун, и его голос был хриплым от усталости и ненависти. – Мои волки мертвы, но моя воля – нет! Вы разрушили малое, но великое – свершится! Сила кургана уже откликнулась на мой призыв. А я ведь еще даже не использовал ключей: ни крови, ни дара…

Колдун вдохнул полной грудью и развел плечи. На его лице гримаса боли переходила в наслаждение. Похоже, его охватила эйфория от успеха.

— И где те глупцы, что мне не верили, что смеялись, называли мои изыскания фантазией? Черви, жалкие черви, которые неспособны посмотреть дальше навозной кучи, в которой ползают…

Опершись разодранной в кровь рукой о камень, монах довольно рассмеялся.

— Сколько же здесь силы! Готфрид не зря решил насыпать курган в этом месте. Хотел все захапать ради своего драгоценного конунга… Дохлого конунга! Ха-ха-ха! А получилось, что копил силу для меня.

Монах посмотрел на голема за своей спиной, и тот вздрогнул, почувствовав волю хозяина.

— Что, дикарь? — обратился монах ко мне, — Завидуешь? Ты ничтожество, но у тебя есть дар, и ты должен чувствовать эту мощь. Ха-ха-ха! И вы все немного поможете мне, чтобы я смог ее как следует взнуздать.

Он сделал шаг вперед, и каменный страж за ним тяжело двинулся, заполняя собой весь проход. У нас не было ни единого шанса против этой тупой, неукротимой силы.

Лукаш в ужасе оторвал взгляд от девушки, но я сжал его плечо.

– Не прерывай! – рявкнул я. – Ты почти справился, а если резко оборвешь, отправишь ее в Навь!

Монах, услышав мои слова, нахмурился.

— Вы что, решили ее убить? — в голосе было беспокойство, — Стоп, стоп, рано еще… Точнее… Похоже, монах задумался. Земляной гигант за его спиной замер, повторяя его позу.

— А впрочем, уже можно, — кивнул монах сам себе, — главное уже достигнуто. Но убить ее, конечно, должны не эти дикари. Это моя работа!

Я осмотрелся вокруг, потянулся за мешочком с остатками соли, но было уже поздно что-либо делать. В тесном помещении мы были прижаты к стене, а голем уже поднял свои каменные лапы, чтобы то ли схватить нас, то ли сразу раздавить. Степан с проклятием занес свой посеребренный нож, понимая всю бесполезность этого жеста.

И тут девушка открыла глаза. Это были не глаза спящей или безумной. Они были ясными, синими, как летнее небо, и полными бездонного ужаса. Она вдохнула, и ее первый за долгое время собственный вдох был похож на рыдание. Ее взгляд скользнул по Лукашу, который сидел перед ней бледный и обессиленный, по мне, по Степану и, наконец, уставился на монаха и его творение.

– Нет! – крикнула она. И это был не просто крик. Это было слово, наполненное такой силой отчаяния и протеста, что воздух задрожал.

И курган ответил. Стены погребальной камеры затряслись, с них посыпалась земля. Древние кости в углу загремели. Двуручный меч, что лежал в центре камеры, вдруг вспыхнул ослепительным белым светом.

Он завис в воздухе и, словно пущенный невидимой рукой, со свистом вонзился в грудь каменного голема. Чудовище застыло, издало низкий, скрежещущий звук и рассыпалось на груду булыжников и пыли.

Колдун отшатнулся, пораженный. Его слуга был разрушен не силой другого колдовства, а пробужденной волей той, кого он считал своей рабыней, послушной куклой. Его собственная конструкция рухнула, отринув его. – Невозможно… – прошептал он.

В этот миг из-за его спины, тихо ступая по земле, вышел огромный, седой волк. Шерсть зверя светилась, словно начищенное серебро под лучами полной луны. В желтых глазах отражался древний, дикий разум.

Похоже, страж кургана наконец проснулся и пришел посмотреть на того, кто забрался в его вотчину. Колдун обернулся и увидел его. Увидел свое поражение.

Он попытался что-то сказать, поднять руку для последнего заклятья, но волк был быстрее. Один тихий, стремительный бросок – и слова несказанного заклятья оборвались в разорванном горле монаха.

Зверь обвел нас глазами, потянул воздух носом. От него шла злая навья сила. Волк повернулся к Степану, который стоял ближе других, и чуть присел на лапах.

— Не трогай, — хрипло приказала девушка и добавила, — Уйди!

Волк еще раз обвел нас глазами, медленно повернулся, схватил челюстями тело только что убитого им колдуна и стремительно вылетел из гробницы.

Степан со вздохом сполз по стене. Ученик скорняка успел за прошедшие мгновения хорошо рассмотреть зубы зверя на расстоянии вытянутой руки.

Мы сидели в гробнице, трое живых и одна, только что вернувшаяся к жизни, слушая, как седой волк за стеной тихо рычит, разрывая тело поверженного колдуна.

Похоже, Мара пока прошла мимо нас, заставив посмотреть на себя, но не призывая. Жертва Лукаша, похоже, спасла не только эту юную чужеземку, но и всех нас. Парень, обессиленный, упал на бок, тяжело дыша. Девушка смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы.

– Спасибо, – прошептала она, и ее голос был хриплым от долгого молчания.

Степан молча подошел, отстегнул от пояса флягу с водой и протянул ей. А я смотрел на них и понимал, что ничего еще не закончилось.

Первым делом нужно было привести всех в чувство. Я склонился над Лукашем, положил руку ему на лоб. Пульс был частым, нитевидным, душа ослабела, будто он неделю голодал.

– Цел, – пробормотал я, – но отдал много. Тебе, паря, теперь покой нужен и горячая пища, иначе сам в Навь скатишься. Потом дотронулся до запястья девушки. Ее душа уверенно сидела в теле, вернулась в Явь крепко, но сама плоть была истощена до крайности. Холодная кожа, слабый озноб, пробегающий по телу.

– Прямой опасности для души нет, – заключил я, обращаясь ко всем и к самому себе. – Но тело надо подпитать. Сил нет никаких. Без этого тот огонек, что Лукаш ей подарил, может и затухнуть.

Лукаш, услышав это, зашевелился, пытаясь подняться.

– Надо… найти что-то поесть… для нее… – выдохнул он.

– Лежи, – строго велел я ему. – Ты свою работу сделал. Теперь наша очередь. Степан, не говоря ни слова, принялся шарить по углам погребальной камеры. Он переворачивал разбросанные монахом вещи, откидывал обломки. Вскоре он вернулся с парой потертых, но плотных шерстяных одеял, видимо, из погребального инвентаря.

– Вот, укутайся, – коротко сказал он девушке, накидывая одно на ее плечи. Второе бросил Лукашу. – И ты не зевай, герой. Дрожишь, как в лихорадке.

Пока Степан возился, пытаясь найти что-то полезное, я придвинулся к девушке.

– Как тебя зовут, дитятко? – спросил я как можно мягче. Она посмотрела на меня синими, еще полными влаги от слез глазами.

– Эльза, – прошептала она, и было слышно, как непривычно ей выговаривать наши звуки. – А вы… кто вы? И где это?

– Я Мирон, ведун. Это мой ученик, Лукаш. А это Степан, наш спутник. А место это – древний курган, плохое место. Ты была в руках у того колдуна, что сейчас… ну, что его волк утащил. Мы тебя нашли.

Эльза кивнула, сглотнув. Потом ее лицо омрачилось.

– А откуда ты сама-то? – спросил я. – И как к нему попала? Она начала рассказывать, медленно, с трудом подбирая слова. Русский язык был для нее не родным, чувствовалось.

– Я… сирота. В приюте росла, за стенами города. Потом пришел мужчина… назвался моим дядей Стефаном. Сказал, что теперь будет обо мне заботиться. Забрал меня, дал новую одежду, накормил… Потом сказал, надо проверить, не больна ли я. Взял кровь… из пальца. На следующий день вернулся очень радостный. Сказал, что мое будущее… великое. Потом мы ужинали, и он дал мне выпить какую-то микстуру. Сказал, для здоровья. А после… после я почти ничего не помню.

Она замолчала, пытаясь собраться с мыслями. Степан подал ей кусок черствого хлеба и вяленого мяса из своих запасов. Эльза благодарно кивнула и стала медленно жевать.

– Еще я помню… Но это, наверное, не настоящие воспоминания, – продолжила она. – Сны. Полусны. Ко мне приходили тени… что-то говорили, просили. Но я плохо слышала, почти не помнила. А потом… в последние дни… появилась другая тень. Она была похожа на моего отца, которого я помню из детства. Но это был не он. Он назвал меня… Гретой.

– А ты сказала, что это не твое имя? – уточнил я.

– Да. И он… он понял, что ошибся. Но не ушел. Мы разговаривали. Он сказал, что чувствует меня. Что я не такая, как другие. Он назвался… Нергалом. Сказал, что был воином, а потом правил землями. Что он очень долго находится в одном месте и устал. Очень устал.

Я перевел взгляд на Степана, потом на Лукаша. Парень слушал, затаив дыхание, забыв про собственную слабость.

– Вокруг него было много других теней, – продолжала Эльза. – Они ему подчинялись. Или боялись его. Все, кроме одной. Она была очень сильной. Это была тень… Готфрида. Нергал говорил, что Готфрид – верный и хороший, но он тоже устал. Что Готфрид хочет, чтобы они вернулись на свои земли. Чтобы Нергал снова правил. Но сам Нергал… он сказал, что когда-то хотел того же, а теперь просто хочет покоя.

Тут я не выдержал и кивнул, все детали складывались в единую картину.

– Так и есть, – сказал я. – Ты общалась с тенью воина, похороненного в этом кургане. Готфрид – это древний волхв, слуга Нергала. Он добровольно лег в курган вместе с господином и другими слугами. Похоже, он построил этот холм так, чтобы накопленная сила когда-нибудь позволила его хозяину вернуться в Явь. Он использовал силу этого места, чтобы удерживать их души от перехода через реку мертвых. У наших славян это река Смородина, а у готов, наверное, своя была, может, и Каина, как в ихних сказаниях. Готфрид задумал воскрешение, но у него что-то не вышло. Тени застряли тут, на грани. Поток силы подпитывал их, не давая уйти в царство Мары и Чернобога, но и вернуться в мир живых они не могли.

Эльза внимательно слушала и кивнула.

– Да, возможно, вы правы. А еще… еще тень Нергала просила меня помочь ему. Освободить его. Чтобы он смог очиститься и найти покой.

Все мы замолчали, обдумывая услышанное. Лукаш сидел, укутанный в одеяло, и поддерживал Эльзу, пока та ела. Степан стоял, прислонившись к стене, и его лицо было серьезным. А у меня на душе скребли кошки. Беспокойство, тяжелое и липкое, сжимало сердце. Курган был растревожен. Колдовство монаха, кровавые жертвы, пробуждение стража – все это истончило грань между Навью и Явью до предела. Я буквально чувствовал кожей, как по ту сторону шевелится что-то огромное и голодное. Духи, привлеченные светом жизни и запахом крови, толпились у разрыва. Они были разными: и разумными, как те тени, о которых говорила Эльза, и звериными в своей основе, а были и вовсе безликие сгустки голода. И большинство из них чувствовали тот самый голод. А если их кормили кровью и страданьями, как делал монах, то они и дальше будут искать ту же пищу. Ворвавшись в Явь, эти тени предстанут не призраками, а самыми настоящими чудовищами, что будут пытать и убивать людей, высасывая из них боль и страх.

– Мирон, – нарушил тишину Степан. Его практичный ум сразу перешел к сути. – Насколько велика опасность? И насколько сила в этом кургане велика?

Я горько усмехнулся. – Опасность очень велика, Степан. Представь плотину, которую прорвало в нескольких местах. Сначала сочится, а потом может и всю воду выпустить. А сила… – я вздохнул, подбирая сравнение. – Сила здесь такая, что хватит на десять таких големов, какого монах слепил. Или чтобы наслать мор на все Подгоренки и соседние деревни. Или открыть дверь, через которую хлынет такая нечисть, что нам, троим и минуты не продержаться.

Степан помолчал, обдумывая. – А нельзя ли эту силу обуздать? Взять под контроль? Использовать? – спросил он с солдатской прямотой.

Я покачал головой. – Есть силы, Степан, которые человеку лучше не подчинять. Я не способен на такое. И не знавал ведунов, что могли бы подобное сделать. Хотя Путята, мой учитель, рассказывал о древних волхвах, что были способны направлять большие силы. Но они искали источники силы чистой, от земли, от солнца, от жизни. А не замаранной скверной, кровью, болью и порчей. Такая сила, как здесь, к добру не ведет. Она только разъедает душу.

Говоря о древних волхвах, я задумался. Почему мой «светляк» горел так ярко? Накопленная от жертвоприношений сила вряд ли могла усилить мое, в общем-то, простое заклятье. Значит, был другой источник. Более древний и, возможно, более мощный.

– Помогите мне, – сказал я, поднимаясь. – Нужно осмотреть это место получше.

Степан поддержал меня, а Лукаш, хоть и слабый, бдительно следил за Эльзой. Я снова воззвал к своему «светляку», и шар света вспыхнул в моей ладони, заливая камеру ярким, почти дневным сиянием. Теперь, без спешки и смертельной опасности над головой, я мог рассмотреть все детали.

Я изучал стены, разбросанное оружие, остатки утвари. Все указывало на то, что похороненный здесь вождь был из народа «готь», германец. На то указывали форма меча, остатки кольчуги, руны на нескольких уцелевших предметах. Но курган был старым, а эти народы не жили здесь исконно. Они приходили с войной, брали добычу, иногда оставались на завоеванных землях.

И вот, в дальнем углу, под слоем осыпавшейся земли, я заметил нечто, не вписывающееся в германский погребальный обряд. Часть стены была сложена иначе, и на ней угадывались следы древней росписи – стилизованные изображения оленей, быков и коней. А рядом, под каменной плитой, я нашел маленькое, грубо вырезанное из камня изображение бычьей головы.

– Смотрите-ка, – прошептал я. – Курган-то построен на куда более древнем капище.

Я показал находки спутникам. – По этим знакам… это место было священным для сарматов. Народа, что имеет общий корень с нами, руссами. И который больше всех почитал Велеса. Только у нас Велес стоит в одном ряду с Перуном и другими богами, а у сарматов он был самым главным. – Я обвел рукой пространство камеры. – Вот почему заклятье против волков подействовало так сильно. И почему «светляк» горел так ярко. Мне помогал не курган, а сам Велес, чье древнее капище мы сейчас и топчем.

– Тот самый Велес, что за скотину отвечает? – переспросил Лукаш, стараясь увязать новые знания со старыми.

– Да, он самый, – кивнул я. – Только сарматы молились ему иначе. Мы, русы, приносим ему в жертву в основном молоко, сыр, зерно, прося сберечь стада и помочь в пути. А сарматы проливали на его алтарь и кровь забиваемого скота. Мясо съедали в его честь, а кровь отдавали богу. Они почитали его и как охранителя стад, и как помощника в войне. И изредка, в самые важные клятвы, могли принести в жертву и кровь плененного врага.

Я помолчал, глядя на германские доспехи в углу. – А вот народ «готь»… они всегда жили войной. И в жертву своим богам приносили в основном кровь. И животных, и врагов. Иногда – кровь слуг и родичей. Воин, прося помощи, мог пролить на алтарь и свою собственную кровь. А самой сильной жертвой считалась кровь того, кто добровольно отдает жизнь – воина или волхва. Но Велеса они не чтили. Потому те, кто строил этот курган, и постарались убрать все следы старой веры. Уничтожили изображения бога скотоводов, заменив их на свои, более кровавые символы.

В воздухе повисло молчание. Мы стояли в самом сердце наслоения эпох и верований: древнее, по-своему суровое, но все же жизнеутверждающее капище Велеса; поверх него – гробница чужеземного вождя, насыщенная духом войны и смерти; и все это было отравлено и взбудоражено черным колдовством монаха. И где-то тут же, за тонкой пеленой реальности, томились души Нергала и Готфрида, жаждавшие наконец обрести покой.

И я понимал, что наша работа здесь не закончена. Мало было выжить. Надо было исправить то, что нарушил колдун. Иначе беда, пришедшая в Подгоренки, покажется лишь легким ветерком перед настоящей бурей.

Глава 13 Священник

Еще несколько часов мы провели в погребальной камере, и с каждым из них моя тревога лишь нарастала. Тщательно обследовав стены, я нашел новые подтверждения своей догадки: под германскими рунами проступали более древние сакральные знаки – спирали, символизирующие переход между мирами, и стилизованные бычьи черепа, недвусмысленно указывающие на капище Велеса. Сила здесь была двойная – и от древнего, жизнеутверждающего культа, и от кровавого германского обряда, и теперь вся эта гремучая смесь была взболтана черным колдовством монаха.

Я смотрел на Лукаша, который, укутавшись в одеяло, дрожал от холода, которого не было, и на Эльзу, с трудом державшую в руках чашу с водой. Их состояние требовало покоя, горячей пищи и тепла, не место их ослабленным душам и телам сейчас у ворот в Навь. Я осознал всю глубину своего бессилия. Я был всего лишь ведуном, знахарем и охотником за мелкой нечистью. Обуздать такую бушующую силу, разобраться в хитросплетениях чужих, германских обрядов мне было не под силу. Я был слишком слаб и слишком мало знал.

– Нам нужно уходить, – тихо, но твердо сказал я, обращаясь ко всем. – Мы не сможем запереть эту дверь своими силами. Я сделаю то, что могу – поставлю временные печати, чтобы хоть как-то стабилизировать силу кургана и замедлить утечку. Но это ненадолго.

Пока Степан помогал Лукашу и Эльзе собраться, я совершил краткий обход. У входа в камеру, на месте разобранной баррикады, я насыпал соляные круги, перевитые заговоренными нитями из крапивы. У щелей в стенах разложил пучки полыни и зверобоя. Это была не стена, а скорее хлипкий забор, но он мог сдержать напор мелкой нечисти на некоторое время.

– Куда же мы? – спросила Эльза, с надеждой глядя на меня.

– В город, – ответил я. – Там есть Большое Святилище и мудрые волхвы, чьи знания куда глубже моих. У них мы попросим помощи или, по крайней мере, совета. Это наш единственный шанс.

Решение было тяжелым – бросать такое место без присмотра казалось безумием, но оставаться здесь безоружными – самоубийством. Надежда теперь была только на мудрость и силу городских жрецов.

Мы покидали курган на рассвете, оставляя за спиной не просто холм земли и камней, а зияющую, незаживающую рану на теле мира. Воздух вокруг него звенел от невидимой навьей суеты, которую я чувствовал кожей, а Лукаш, как оказалось, теперь видел воочию.

Белый Волк, страж этого места, проводил нас до опушки. Он вышел из чащи бесшумно, как призрак, и встал на нашем пути; холодные желтые глаза зверя изучали нас. Эльза, опираясь на Лукаша, шагнула вперед и, не дрогнув, встретила его взгляд. – Мы уходим, – тихо сказала она. – Мы не твои враги. Мы ищем способ исцелить это место.

Матерый зверь медленно поводил головой, словно принюхиваясь к словам. Потом, не сводя с нее глаз, сделал шаг в сторону, освобождая путь. Когда он скрылся в тенях леса, ледяная тяжесть, сдавливавшая грудь, немного отпустила. Даже Степан, обычно невозмутимый, с облегчением выдохнул.

Сердце мое учащенно забилось, когда мы выбрались на опушку и я увидел наших коней. Буян и лошади, которыми нас снабдил знакомый Степана, стояли, привязанные к дереву, нетронутые и лишь слегка встревоженные. А в нескольких шагах паслась одна из кобыл, что тянула телегу Семена. Второй поблизости видно не было. Возможно, белый страж зарезал ее себе на прокорм, а может, животина просто убежала. Вообще чудо, что лошади не сорвались и не убежали подальше от этого чудища. Я подошел к Буяну, положил ладонь на его теплую, бархатистую шею, чувствуя под ней спокойный и мощный пульс. Господи, какое счастье! Идти пешим, тем более с двумя обессиленными спутниками, через эти леса, кишащие нечистью, – верное самоубийство. А так – мы на своих скакунах, путь ускорится в разы. Эта простая радость – целые кони под седлом – в тот миг показалась мне самым явным знаком того, что мы на правильном пути и добрые боги, вопреки всему, нам благоволят. Возможно, это знак от самого Велеса. – Ну, дружище, – прошептал я, проводя рукой по крупу Буяна, – пора в дорогу. Неси, не подведи. Видно, не зря мы с тобой столько верст вместе отмахали.

К полудню мы сделали привал у небольшого ручья. Развели костер, вскипятили воду, подкрепились остатками провизии. Лукаш сидел, уставясь в пламя, его лицо было бледным и напряженным. – Дядя Мирон, они идут за нами, – прошептал он, не отрывая взгляда от огня. – Не все… а те, что помельче и поозорнее. Вон, за тем дубом, сидит – лохматый, с рожками, язык показывает. А вон в тени у ручья что-то шевелится, похожее на мокрую кошку… только с пастью до ушей. Я кивнул, наливая ему горячего отвара из сосновых иголок. Горечь полыни на языке подсказывала мне их приближение, но Лукаш видел конкретные образы. Это, похоже, были шишиги – мелкие пакостливые духи, а если не повезло, то и мавки – проказницы из числа неупокоенных душ. Безобидные поодиночке, но в большом скоплении способные крепко насолить путнику. – Твоя жертва в кургане распахнула для тебя врата пошире, паря, – объяснил я. – Раньше ты чувствовал, а теперь видишь. Это дар, но и опасность. Ты для них теперь как свечка в темноте для мошкары. Ослаблен ты, а они это чуют и тянутся к теплу твоей души. Не поддавайся, не показывай страха. Страх для них – что мед для пчел. Слушая его, я с ужасом осознавал масштаб угрозы. Растревоженный курган стал магнитом для всей окрестной нечисти. Скопление мелких, но злых сущностей у могилы Нергала могло разрушить и без того ненадежный баланс. Как стая пираний, они могли обглодать последние преграды и открыть дорогу чему-то по-настоящему злому. К примеру, навиям или упырям, жаждущим не шалостей, а крови и душ. Похоже, что время на отдых придется сократить, нужно было спешить. Но Лукаша и Эльзу нужно было накормить и напоить горячим.

Каша в котелке уже почти запарилась, когда к нашему костру вышли путники. Их было трое: двое молодых парней, похожих на служек, и пожилой, но еще крепкий мужчина в потертой, но чистой рясе. На груди у него висел простой деревянный крест. – Мир путникам, – сказал он, останавливаясь на почтительном расстоянии. Голос у него был спокойный, глубокий. – Не откажете в отдыхе у огня? Зовут меня отец Герман. Мы молча кивнули. Степан посторонился, давая место. Священник устроился на валуне, с благодарностью принял от нас чашу с горячей водой. – Дальний путь? – спросил я, чтобы разрядить молчание. – Из монастыря Святого Георгия. Следуем в селения, нести слово Божие, – ответил он, внимательно оглядывая нашу разношерстную компанию: ведуна, бледного юношу, девушку-чужеземку и бывалого воина. Его взгляд на мгновение задержался на моем поясе с травами и мешочках-ладанках. – А вы, вижу, люди бывалые. Не по торговым ли делам путь держите? – По своим, – уклонился я от прямого ответа. Отец Герман вздохнул. – Чувствую, дело ваше связано с теми самыми… суевериями. С ворожбой, зельями. Не осудите за прямоту, но путь это опасный и душевредный. – Почему опасный? – вступила Эльза неожиданно для всех. Ее русский был еще ломанным, но решимость в голосе звучала четко. – Он спас меня. Они спасли меня. Священник посмотрел на нее с мягкой, но непоколебимой уверенностью. – Чадо, они могли помочь тебе, это не отменяет главного. Корень зла – в обращении к силам, что противны Господу. Люди, как малые дети, ищут Бога, но без путеводной нити Церкви блуждают в потемках. Оттого и верят в духов, в заговоры, в волшебные травы. Языческое верование – не грех, а детское, незрелое заблуждение. Грех – упорствовать в нем, отвергая истинный свет. Я слушал и мысленно спорил. Для него Христос был единственным Богом, а все прочее – бесовскими кознями или глупостью. Для меня же Христос был таким же сильным и ревнивым богом, как Перун или Велес, просто пришедшим с иными законами. Но спорить, доказывать свою правду у костра с чужим человеком – пустая трата сил и времени. – Отец Герман, – начал я, подбирая слова. – Представь, что в старом кургане, что мы миновали, проснулась сила. Древняя, чужая, голодная. Она привлекает… сущности. Тени, духи, что жаждут вырваться в мир. Как бы вы, служители вашего Бога, советовали с этим справиться? Священник внимательно посмотрел на меня, его взгляд стал серьезнее. – Сила, что приносит зло и влечет за собой тени, есть бесовская сила. Против нее одно средство – молитва, пост и освящение. Если место опасно, его следует очистить огнем и железом, выжечь скверну и воздвигнуть крест. Призвать имя Господне – и вся нечисть бежит от него, как тьма от света. В его словах была несокрушимая вера. И я, видевший, как молитва отважного монаха однажды обратила в бегство упыря, не мог просто отмахнуться от его совета. Но выжечь курган? Это все равно что поджечь пороховую бочку.

Мы двинулись дальше вместе, по пути отца Германа. Лукаш то и дело вздрагивал, озираясь на шепот в кустах. Эльза тоже чувствовала неладное, ее плечи были постоянно напряжены. А когда солнце начало клониться к закату, стало понятно, что дойти до деревни спокойно нам не дадут. Дорога пошла под уклон и привела к полусгнившему мостику через мелкую речушку. Чуть выше по течению была разрушенная запруда и развалины старой мельницы. От нее веяло таким холодным, липким ужасом, что даже Буян беспокойно зафыркал. Возле мельниц и так любит селиться всякая нечисть, а уж возле заброшенных ближе к ночи ни один разумный человек ходить не станет. Вот и эта мельница, похоже, насобирала нечистых тварей, что шелудивый пес – блох. Из-под развалин, из воды, из самой тени поползли они – боли-бошки, мелкие, но злобные духи утопленников, и более серьезные гости – игоши, бестелесные, но способные вселиться в человека и сломать ему волю. Место было неудачное, мы спустились по склону, назад двигаться было сложно, а нечисть уже зашла нам за спины. Полуразрушенный мостик на другую сторону доверия не внушал. Твари облепили нас со всех сторон, их невидимые щупальца тянулись к теплу человечьих душ. – «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!» – громко и властно начал читать молитву отец Герман, высоко поднимая крест. А в священнике, то есть, вера и воля. Перед ним сущности отступали, шипя и тая, словно воск перед огнем. Видать, таки силен греческий бог, коли именем его сына навьих тварей, как кипящим маслом, смывало. Только далеко не всех, их было слишком много, они обходили отца Германа с флангов, напирая на нас. Я выхватил нож, чертя им в воздухе обережные знаки, шепча заклятья отсечения. Степан отмахивался своим посеребренным клинком, и лезвие со свистом рассекало воздух, заставляя тени отскакивать. Но их напор усиливался. Отец Герман истинно верит в своего бога, но он старый человек, не спавший ночь. Вот он побледнел, его голос стал срываться, и он, пошатнувшись, опустился на колено, с трудом продолжая шептать молитву. Но его помощь была действительно значимой. И удачной. Молитва тех тварей, что не убивала, приводила в злобу. Вся мелкота, что повылазила из омута, собралась вокруг старика, когда он упал на колени. А я к тому времени успел достать соль и нужные травы, смешать и заговорить. Один хороший бросок – и от толпы тварей почти никого не осталось. В этот миг один из пары оставшихся игошей, прорвавшись сквозь мою защиту, устремился к Лукашу. Парень замер, глаза его остекленели от ужаса. Я был слишком далеко, а бороться с подобными духами он не умеет. Был бы он здоров, то и мог бы просто волей задавить паразита. Для одаренного такая тварь – противник не очень сильный. Это в простых людей они легко вселяются. Но сейчас Лукаш слаб, и тварь может с наскоку ворваться в тело и впиться невидимыми зубами в саму душу. – Степан! – крикнул я, понимая, что не успеваю перехватить нападавшего духа. И Степан, к моему удивлению, среагировал не как простой воин. Он не стал рубить. Вместо этого он сделал резкий выпад вперед, описывая клинком перед собой не горизонтальную дугу, а сложную фигуру – восьмерку, закручивающуюся в спираль. Лезвие оставляло в воздухе слабый серебристый след, и тень, столкнувшись с ним, с визгом рассыпалась. Мы отбились. Когда последняя из сущностей отступила в сумрак, я, тяжело дыша, уставился на Степана. – Откуда ты знаешь такие приемы? Это не просто рубка. Это… обережная вязь. Степан хмуро вложил клинок в ножны, избегая моего взгляда. – Отец учил. Он многому научился, когда боролся с нечестью. Говорил, что серебро и правильный узор режут не плоть, а саму суть. Отец Герман, с трудом поднявшись, смотрел на нас с новым, незнакомым выражением – смесью осуждения и любопытства. – Вы воюете с бесами их же оружием, – произнес он устало. – Это путь в пропасть. Спорить с ним у меня не было сил. Спасибо за то, что помог.

Крупная деревня на горизонте показалась нам спасением. Мы устроились на постоялом дворе, и после скудного, но горячего ужина обсудили планы. – Нам нужно в город, к Большому Святилищу, – заявил я. – Там волхвы, которые знают больше нас. Они помогут понять, как утихомирить курган. Отец Герман покачал головой. – Идти к служителям ложных богов? Безумие. Вам нужно в монастырь. Братия знает, как изгонять бесов. Они помогут. При упоминании монахов, «сжигающих ведьм», у меня сжалось сердце. Нет, не туда. – В городе есть лавка, – встрял Степан. – Хозяйка уже лет сорок торгует оберегами, травами, оружием против нечисти. Отец мой всегда перед опасным делом там вооружался. Говорил, без правильного амулета против настоящей навьей твари и шагу ступить нельзя. И оружие там можно подобрать, что не только против людей годится. Я кивнул. Идти к волхвам – главная цель. А заглянуть в лавку не помешает. Может, и впрямь там вещи стоящие. Я как вспомню ту злую силу, что в кургане клубится, так хочется всему оберегами обвешаться. Может, и спасут в черную минуту. Отец Герман вздохнул, видя наше непреклонность. — Что ж. Я сообщу настоятелю о бесовском месте у кургана. Попрошу направить туда кого-нибудь для освящения. А если сила там велика – оповещу высшее церковное начальство. Оставлять такую язву без внимания нельзя. Я не стал возражать. Пусть пробуют. Любая помощь, даже от тех, кому я не доверял, была лучше бездействия.

Ночью Лукаша снова стали мучить кошмары. Он вскрикивал, ворочался, бормоча о «рогатых в воде» и «летающих тварях с клювами». – Нельзя на каждый шорох сердце раздирать, – успокоил я его, положив руку на лоб. – Ты должен учиться отгораживаться, иначе они съедят тебя изнутри. Спи. Я настороже.

Утром хозяин постоялого двора, мужик по имени Карп, встретил нас озабоченным видом. Он и с вечера был угрюм, а сейчас – туча тучей. — Что тревожит тебя, сын мой? — спросил священник Карпа. Никогда я не понимал, с чего они всех сыновьями кличут. Карп вроде не сильно-то и младше Германа. Во всякой вере свои чудности… – Беда, гости дорогие, – с неохотой ответил хозяин, почесывая затылок. – С ночи кто-то на кухне чудит. Муку рассыпал, молоко из крынки выпил, масло комком в соль сунул. И так третью ночь кряду. Никакого покоя! Отец Герман воздел очи гореве. – Явное бесовское наваждение! Необходимо освятить дом, изгнать нечистую силу. Я приготовлю все необходимое. Я прислушался к своим ощущениям. Горечи не было, лишь легкое, едва уловимое чувство озорной досады, витавшее в воздухе. Я обошел дом, заглянул в хлев, подошел к печи. – Это не бес, Карп, – объявил я. – Это твой домовой. Но не в себе. Он чем-то сильно недоволен. Может, грязно в хлеву, может, новую лошадь без его одобрения привели, а может, ты его чем-то обидел, не помнишь? Карп смущенно покраснел. – Да вроде… на прошлой неделе старый веник, которым под печью сор смахивал, сжег. Новый поставил… – Вот он и обиделся, – заключил я. – Старый веник для него – дом родной. А ты его в огонь. Он теперь пакостит, чтобы внимание привлечь. Отец Герман слушал с нарастающим негодованием. – Вы предлагаете ублажать этого… духа? Это грех! Дружба с бесами к добру не ведет! – Отец Герман, этот «бес» столько лет скот от падежа хранил, детей по ночам от дурных снов оберегал, – вступился Карп. – Я крещеный, и икона в красном углу есть, и требы соблюдаю. Но и хозяйство свое губить не хочу. Он же, когда доволен, помощник какой! Мирон, уговори его, сделай милость! Я согласился. Мы с Карпом поставили под печь мисочку с молоком и свежим хлебом, положили рядом новый, но уже немного потертый веник, а я шепнул старинное заговорное слово, прося домового успокоиться и забыть обиду. Мы почувствовали, как напряженная атмосфера в доме сразу смягчилась. Отец Герман наблюдал за этим, и его лицо было темным, как грозовая туча. – Вы сами роете себе яму, – строго сказал он. – Сеете ветер, а пожнете бурю. Не простившись, он развернулся и ушел, направляясь к монастырю.

Глава 14 Святилище

Город Бережец встретил нас не стенами и башнями – их тут отродясь не бывало, – а иным, невысоким, но крепким частоколом на земляном валу, гулом голосов, запахом дымных изб, горячего хлеба и конского пота. После леса, где каждый шорох таил угрозу, эта людская суета была как бальзам на душу. Даже Буян настороженно фыркнул, вбирая в себя новые, странные запахи.

Поселение раскинулось на высоком берегу реки, словно исполинское гнезовище. Избы, большие и крепкие, с резными наличниками и коньками на крышах, стояли не в кучу, а будто бы врассыпную, меж ними вились утоптанные тропы. Воздух гудел от жизни: где-то стучал топор, слышался смех детей, доносилась тягучая песня. Навстречу нам попался бородатый мужик, гнавший небольшую, но упитанную скотинку – явно на торг. Он кивнул нам с молчаливым одобрением, оценив наших коней.

– Народ тут житный, – заметил Степан, окидывая взглядом добротные строения. – Не чета вашим Подгоренкам. Чувствуется, земля щедрая да руки не ленивые.

– И боги, видно, благосклонны, – добавил я, чувствуя под собой ту самую, родную силу Матери-Сырой-Земли, что не везде ныне ощущается. – Степан, а ты что же, бывал в деревне Лукаша?

– Да, был раз, помогал товар отвезти… Прошлым летом… Это, значит, – Степан указал рукой вглубь поселения, к широкой площади, где уже виднелись лавки с навесами. – Лавка та самая, о которой я говорил, в той стороне. Заедем? Прикупим чего надо, пока светит солнце.

Я покачал головой, хотя искушение было велико. Мысли о новых оберегах и соли для печатей, что, считай, закончилась, так и крутились в голове.

– Нет, Степан. Сначала – святилище. Товары подождут, а совет волхвов – нет. Нам нужно понять, с чем мы столкнулись, и чем раньше, тем лучше. Да и благословение предков на дальнейший путь не помешает.

Мимо нас прошествовала женщина в белом, расшитом красном платье, с корзиной, из которой торчали пучки сушеных трав и виднелась краюха хлеба. Шла уверенно, направляясь в ту же сторону, куда и мы – к сердцу города.

Святилище открылось нам не сразу. Сначала мы прошли меж двух могучих дубов, стоявших на страже, словно каменные идолы, превращенные в деревья. За ними расстилалась большая, ухоженная поляна, в центре которой возвышался круглый, сложенный из дикого камня храм под открытым небом. Крыши не было, лишь небо куполом раскинулось над ним.

Воздух здесь был иным – густым, напоенным дымом можжевельника и меда, тихим и значительным. Гул города сюда почти не долетал, будто мы шагнули в иную реальность.

Мы вошли под сень священного круга. В центре площадки пылал неугасимый огонь в каменном жертвеннике – дар Сварогу, отцу богов. Рядом стоял главный идол – Перун. Деревянный, высотой в три человеческих роста, с серебряными усами и золотым ожерельем-гривной на могучей груди. В одной руке он сжимал меч, опущенный острием к земле, готовый поднять его на защиту, в другой – раскаленную стрелу-молнию, обращенную к небу. Лик его был суров, но справедлив.

Чуть поодаль, в тени ритуальной березы, стоял Велес. Не такой громадный, как Громовержец, но от него веяло глубокой, древней силой. Вырезанный из темного, почти черного дуба, с бородой, заплетенной в космы, похожие на корни, и с бычьими рогами на челе. У ног его лежали дары: монеты, шерстинки, кусочки воска. Он был богом скотья, богатства и, что важнее для нас, проводником в мир Нави.

Были тут и другие лики: Макошь с прялкой, прядущая нити судеб, Даждьбог с солнечным диском… Но мой взгляд зацепился за одну статую, стоявшую в самом углу круга, почти в тени. Изваяние было низким, приземистым, высеченным из серого, пористого камня. Черты лица искажены гримасой, в которой читались и гнев, и боль, и насмешка. В руках оно сжимало нечто, отдаленно напоминающее сломанный посох или, быть может, кинжал. Это был Чернобог.

Лукаш, чей взгляд, обостренный жертвой в кургане, замечал все, тут же указал на него.

– Дядя Мирон, а это чей лик? От него… холодом тянет. Не как от игоша, а иначе. Тяжело.

– Это Чернобог, – ответил я. – Владыка Тьмы, Разрушитель.

– Зачем же ему здесь место, среди светлых богов? – не унимался юноша, морщась.

Я положил руку ему на плечо, давая опору.

– Потому, Лукаш, что мир – не только белое да черное. Он, как день и ночь, как зима и лето. Без разрушения не бывает нового. Порой, чтобы защитить свой дом, нужно навредить врагу, и для этого обращаются к нему. Сразить зло другим злом. Да и сам он – не чистое зло, а сущность сложная. Он – олицетворение всего того, что мы зовем худым, но без чего мир был бы неполным. Как тень от дерева – она не есть дерево, но без нее и дерево не так видно.

Пока мы говорили, жизнь в святилище кипела. К жертвеннику Сварога подошел седой старик с кузнецким молотом в руках и, что-то шепча, положил в огонь кусок сырого железа – прося выжечь из металла слабость. Молодая пара с младенцем на руках поднесла горсть зерна Макоши, моля о долгой и счастливой судьбе для чада. Служитель в просторной одежде, не спеша обходил капище, поправляя дары и что-то нашептывая идолам.

Степан, слушавший наш разговор, хмыкнул и подошел ближе.

– Ведун прав, парень. Мой отец рассказывал, как соседское селение осадила моровая язва. Ни молитвы светлым богам, ни травы знахарей не помогали. Тогда старейшины, посоветовавшись, тайно принесли Чернобогу в жертву старого, немощного коня – не жизнь, так хоть символ ее. И просили не милости, а забрать с собой язву, унести ее в свою тьму. И мор отступил, селение выжило. Сила есть сила. Смотреть надо, в чьи руки попадет.

В это время к Чернобогу осторожно подошла худая женщина с изможденным лицом. Она оглянулась по сторонам и, не поднося дара к огню, быстро положила у подножия идола смятый клок чьих-то волос, туго перевитых черной нитью. Она что-то шептала, и в ее словах сквозила не мольба, а жестокая, отчаянная решимость. Видно, кто-то довел ее до края, и иного пути у нее не осталось.

Я отвернулся. Судить ее я не мог. Каждый несет свой крест и сам отвечает за свой выбор перед богами и собственной душой.

Волхв, заметив нас – пришлых, странных, с отметиной тревоги на лицах, – медленно направился в нашу сторону. Он был не стар и не молод, в его спокойных глазах светилась мудрость, а в руке он держал резной посох со знаком Перуна.

– Мир вашему дому, странники, – произнес он голосом, глубоким и размеренным, как стук сердца земли. – Вижу, путь ваш был нелегок. Чем слуги богов могут помочь искателям?

Я сделал шаг вперед, склонив голову в почтительном приветствии.

– Мир и благодать святому месту. Я – Мирон, ведун с Белозерских круч. А это мои спутники: Лукаш, мой ученик, он из Подгоренок. Степан – ученик скорняка из Мостичей и воин неплохой. А это Эльза, она чужеземка, которую хотели против воли принести в жертву, да мы помешали.

Волхв, представившийся именем Доброгор, окинул нас внимательным взглядом. Его глаза, цвета старого дуба, на мгновение задержались на бледном лице Лукаша, на исхудалой фигурке Эльзы, на моем поясе с травами.

– Вижу, что вызволили не без цены, – мягко заметил он. – И пришли вы не от хорошей жизни. Откуда родом будешь, ведун Мирон? И с чем пришел?

– Рода моего уж нет, поди. Сиротой вырос. Служу земле русской, где нужда позовет, – ответил я. – Знания и силу мне передал в ученичестве старый ведун Путята. А пришли мы за помощью. В старом кургане, за излучиной речки Кривуши, растревожили силы, что зла могут принести без счета.

Имя моего учителя, казалось, оживило лицо Доброгора. В его глазах мелькнуло что-то теплое, знакомое.

– Путята? Неужели тот самый, что с берегов Десны? Высокий, сухопарый, с родинкой у левого глаза, что ворчал, будто все ведуны нынче – одни подметальщики да заборные заговорщики?

Сердце мое дрогнуло от неожиданности и щемящей памяти.

– Он самый, отец. Вечная ему память. Вы его знали?

– Знавал, – кивнул Доброгор, и в его голосе послышалась тихая грусть. – Лет тридцать назад вместе одну напасть изводили. Упырицу, что целое селение к ручью на водопой сманивала. Он тогда мне, молодому еще волхву, многое показал. Говорил: «Сила – в знании корня. Чтобы зло вырвать, до самого сердца доберись». Славный был ведун. Прямой и честный. Жаль, что рано Мара его к себе позвала. Вижу, он в тебе не последний след оставил.

Эта встреча, это нежданное воспоминание об учителе, словно распахнуло дверь доверия. Я уже не был чужим странником, а стал наследником человека, которого здесь уважали.

– Рассказывай, Мирон, наследник Путяты, – повелел Доброгор. – Что за беду ты нашел у кургана? Отсюда до нас уже доходили тревожные вести. Птицы перестали вить гнезда в той стороне, звери уходят. А на прошлой неделе один из наших лесников сбежал с поста, бормоча о «шепчущих камнях» и «тварях из-под земли». Твой рассказ, быть может, все объяснит.

И я начал. Говорил об оскверненном подвале Семена в Мостичах, о кровавых жертвах, насытивших каменный алтарь. О порче, что легла на жителей Подгоренок, словно туман. О монахе-чернокнижнике, что растревожил древнее погребение, пытаясь выжать из него силу. Я рассказал о Готфриде и Нергале, о наслоении капища Велеса и германской гробницы, о буйной, взбаламученной силе, что вот-вот прорвется в Явь, привлекая всю окрестную нечисть, как падаль – стервятников.

Доброгор слушал, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Степан, стоявший рядом, тоже вставлял иногда слово, чтобы дополнить мой рассказ.

– А сама гробница, ведун, – обратился он ко мне, – большая? Много ли там было… места? Что в середине, где исконно должно было быть изображение Велеса и жертвенный камень?

– Гробница не малая. Хватило бы места для десятка человек кругом стать, – ответил я, вспоминая. – А по центру – каменный гроб. С телом Нергала, я так думаю. И большой жертвенный камень рядом с ним. Не знаю, тот ли, что изначально при Велесе был, или другой. Только по камню тому вязь шла ненашенская, рунами, похоже, германскими.

Доброгор хмуро задумался.

– А страж, этот Белый Волк, – волхв посмотрел на Эльзу, – отроковицу эту слушал?

– Слушал, – кивнул я, – но не как дворовой пес. А как бы… Словно, право быть там у девицы есть, но не хозяйка она там, не главная…

– Ясно, – ответил Доброгор, – видать, по крови она родня либо Нергалу, либо Готфриду…

– Имена-то у них какие нелюдские, язык спотыкается, – проговорил Лукаш, вызвав на суровом лице волхва невольную улыбку.

– Имена в каждом народе, в каждой веси разные, отрок.

– Ага, – кивнул Степан, – слышал бы ты, как чухонцы детей называют. Захочешь повторить, да не получится.

– Так на то и расчет у них, – пояснил Доброгор, – среди народа чухонского издавна сильны наговоры на порчу. Только наговоры ихние нужно читать по сорок раз быстро и обязательно с именем того, на кого наговариваешь. Вот они и придумали давать имена детям такие, чтобы их заговорить не получилось. Чем сложнее имя, тем, выходит, надежнее защита от порчи.

– А меня, раз Лукашем зовут, – вздохнул мой ученик, – заговорить проще простого?

– Да где ж проще, отрок, – волхв покачал головой. – Просто заговорить обычного человека, а в тебе дар горит.

Лукаш с удивлением уставился на Доброгора.

– Ученик-то посильнее тебя может вырасти, Мирон, – обратился волхв уже ко мне.

– Может, коли доживет до моих лет, – кивнул я, – искра в нем сильная и дух есть. Ума только пока не нажил, вечно лезет, куда не просят.

Парень стоял с пунцовыми ушами, втянув голову в плечи. Я хлопнул его по плечу, ободряя.

– Но сердцевина у него здоровая. Двух дней не прошло, как часть дара своего в жертву отдал, а уже почти заросла пустота, восстановился.

– Ему б на седмицу в святилище остаться. Совсем бы оправился…

– А Белый Волк, – перебил Степан, обращаясь уже к Доброгору, – он привязан к кургану? Или может отходить? Силу его можно как-то… обойти или перенаправить?

Волхв покачал головой.

– Страж – это дух места. Он неотделим от него. Его сила – это сила самого кургана. Не обойти его, не обмануть. Еще повезло вам, что не взбесился этот волчара от колдовства у его жилища. Тут надо пытаться умиротворить само место.

Дослушав наш рассказ, Доброгор потом долго молчал, глядя на священный огонь.

– Картина вырисовывается тяжкая, – произнес он наконец. – Ты прав, Мирон. Это не просто дыра в Навь. Это нарыв, готовый лопнуть. Сила там трех родов: древняя, жизненная от Велеса; чужая, воинская от германцев; и свежая, оскверненная черным колдовством. Они не смешались, а вступили в распрю, и эта распря рвет ткань мира. Просто запечатать это уже не выйдет. Нарыв нужно вскрыть и очистить.

– Я готов на все, что в моих силах, – сказал я твердо. – Только не знаю я, что нужно делать. Нужен совет. Нужна помощь.

Доброгор дослушал меня до конца, не проронив ни слова. Его лицо, в начале разговора спокойное, как вода в лесном омуте, стало суровым. Он медленно поднялся, опираясь на посох.

– Твои слова, Мирон, пали на уже вспаханную ниву. Подожди здесь с спутниками. Мне нужно посоветоваться.

Он отступил вглубь святилища, к самому жертвеннику Сварога, где пламя вырывалось в небо ровными, мощными языками. К нему тут же подошли двое других служителей. Одна – женщина в летах, с лицом, испещренным морщинами, но с ясным, пронзительным взглядом. Ее седые волосы были заплетены в сложную косу, похожую на змеиные кольца. Другой – коренастый, плечистый волхв с окладистой рыжей бородой, в которой, как искры, сверкали седые пряди. От него исходила сила, больше подобающая кузнецу, чем жрецу.

Я отвел свой взгляд, давая им возможность говорить наедине, но тихие, напряженные обрывки фраз долетали до меня сквозь потрескивание огня.

– …не случайно, Велена, – говорил Доброгор. – Все сходится. И сны, что ты видела…

Голос женщины, Велены, был тихим, но звучным. – Я видела реку, что течет вспять. И тени воинов в ее водах. Они не плывут, а бредут, увязая в черном иле. Одна тень, в венце из ржавого железа, зовет… Он зовет не по имени, а по крови.

Рыжебородый волхв, которого Доброгор назвал Святогором, хрипло проворчал:

– А мне поутру пастухи сказывали. Говорят, у Старого Кургана земля дрожала. Не громко, а будто бы кто-то под ней ворочается. И волки, которых отец Герман с его молитвами, видно, спугнул, не ушли. Они сидят по опушкам и воют. Не по-звериному, а… причитают. Как плакальщицы.

– Чернокнижник своим вторжением разорвал последние путы, – заключил Доброгор. – Готфрид столетия копил силу, но он и удерживал равновесие, как канат, натянутый над пропастью. Монах этот канат перерубил. Теперь сила древнего капища грозит вырваться.

– И что предлагаешь, Доброгор? – спросила Велена, скрестив на груди руки. – Велеть людям готовиться к обороне? Ждать, когда эта туча прольется на наши поля?

– Оборона не поможет против голодных духов, – покачал головой Святогор. – Ты их не заколешь мечом. Нужно идти туда. Закрыть разлом.

– И кто пойдет? – в голосе Велены прозвучала тревога. – Мы с тобой, старики? Наши ноги не одолеют тот путь, а силы нужны здесь, чтобы держать щит над городом, когда волна докатится.

– Он прислал нам вестника, – тихо сказал Доброгор и кивком указал на нашу небольшую группу. – Ведун. Ученик Путяты. Не зря же судьба привела его именно к нашему порогу. Он уже был там. Он видел. И у него с собой… ключи.

– Девушка-чужеземка? – уточнила Велена, бросив на Эльзу изучающий взгляд. – Ее кровь зовет того, кто в кургане. А юноша… он уже окунулся в Навь и вернулся. Он может стать мостом.

– Риск велик, – проворчал Святогор. – Мальчишка зелен. Ведун опытен, но сила его невелика. А воин… – его взгляд на мгновение задержался на Степане, и мне показалось, что его глаза сузились, – От воина там особо толку не будет, с простым мечом гостей из Нави не прогонишь. Им нужна помощь. Надежная.

Спустя какое-то время Доброгор вернулся к нам и, вздохнув, заговорил.

– Будь у меня хоть капля молодости, я бы сам пошел с тобой, Мирон. Но ноги уже не те, да и здесь моя служба не позволяет отлучиться. Но ты не один. – Он обернулся и кивком подозвал двух молодых парней в простых, но чистых рубахах, которые помогали у алтаря. – Это Ратибор и Всеслав. Они еще не волхвы, но в служении богам и в обрядах очищения уже искушены. Сила у них есть, и руки крепкие. Они пойдут с вами.

Парни, оба крепкие и серьезные, склонили головы в знак согласия.

– Вам нужно будет совершить обряд умиротворения, – продолжал Доброгор. – Но не простой. Вам придется обратиться ко всем силам, что там собрались. К Велесу – с просьбой унять его древнюю мощь, взывая к его милости к живым. К теням Нергала и Готфрида – с предложением проводника в Навь. И к самой Нави – с дарами, чтобы утолить голод духов и отвратить их от Яви.

Он дал нам подробные наставления: какие травы собрать для курений, как сложить жертвенный костер, какие слова произнести. Потом служители принесли из глубины святилища дубовый ларец. Доброгор извлек из него несколько вещей: небольшой, но тяжелый каменный топор с высеченной руной Велеса.

– Это тесак для жертвенного хлеба и соли. Освящен на старом капище. Он поможет тебе достучаться до хозяина тех мест.

Затем он протянул Лукашу плетеный из лыка оберег с пером совы и костью.

– Для тебя, юный дар. Чтобы духи Нави видели в тебе не добычу, а собрата, провожатого. Носи не снимая.

И, наконец, он дал мне небольшую глиняную курильницу в виде медведя.

– Разожги в ней угли из нашего священного огня. Когда придешь к кургану, добавь своих трав и обойди с ней место по кругу. Дым от этого огня ослабит напряжение между мирами, даст вам время на обряд.

Глава 15. Лавка и конский двор

Покинув святилище, мы направились к лавке, что указал Степан. Дорога шла через оживленные улочки Бережца, и наша группа заметно выделялась. Я шел впереди, чувствуя на себе любопытные взгляды горожан. Позади, пристроившись ко мне с одной стороны, шагал Ратибор, а с другой – Всеслав. Разница между учениками волхвов была видна невооруженным глазом.

Ратибор был коренаст и широк в плечах, с упрямым взглядом темных глаз и коротко остриженными волосами. Движения его были точными и экономными, словно каждая мышца знала свое дело. От него веяло спокойной, уверенной силой, как от старого дуба.

Всеслав же, напротив, был строен и подвижен. Его светлые, почти льняные волосы выбивались из-под кожаной повязки, а глаза постоянно были в движении, подмечая все вокруг. На его лице часто играла улыбка, и он казался более легкомысленным, но в этой легкости сквозила острая, живая мысль.

Лукаш, чья тяга к знаниям после кургана лишь окрепла, не упускал возможности расспросить наших новых спутников. – А в чем ваша служба в святилище заключается? – спросил он, обращаясь к обоим. – Вы там что, целый день молитесь?

Ратибор ответил первым, не поворачивая головы, обходя лужу на дороге. – Молитва – основа всего. Но служба – это и труд. Мы поддерживаем огонь, готовим травы для обрядов, помогаем волхвам в очищении священного круга. Учимся читать знаки богов в полете птиц, в шелесте листьев. Служба – это быть готовым в любой миг стать проводником воли богов.

– А как вы туда попали? – не унимался Лукаш.

На этот раз ответил Всеслав, с улыбкой глянув на юношу. – Меня, брат, принесли. Отец был дружинником, погиб, охраняя город. Мать умерла от лихорадки. Волхвы взяли меня на воспитание. А Ратибора… его отец сам служил в святилище кузнецом. Он с молотком в колыбели лежал.

– Правда, что каждый бог требует своего подхода? – Лукаш явно вспомнил нашу беседу у Чернобога. – Вот, к Перуну как обращаются? Только с оружием?

Ратибор хмыкнул. – Перун – бог-воитель, но и бог-защитник. К нему идут не только за победой, но и за справедливостью. Обряд требует силы и решимости. Иногда – клятвы на оружии. Но приносить в жертву только кровь – значит видеть в нем лишь одну грань. Он ценит мужество и честное слово.

– А к Велесу? – подхватил Всеслав, явно наслаждаясь ролью наставника. – С ним иначе. Он ближе к земле, к тайным знаниям. Ритуалы в его честь часто проводятся в уединении, у старых камней или у источников. Ему подносят не только молоко, но и мед, и воск – символы скрытой мудрости. Он проводник, и подход к нему должен быть… гибким.

Пока они беседовали, наш путь преградила небольшая толпа. Двое горожан, краснолицых от гнева, о чем-то горячо спорили, тыча пальцами в разбитый глиняный горшок у их ног. Судя по обрывкам фраз, один обвинял другого в порче своего добра. Накал страстей рос, и вот уже руки потянулись к поясам, где висели ножи.

Прежде чем я или Степан успели что-либо предпринять, вперед шагнул Ратибор. Он не закричал, не выхватил оружия. Он просто встал между спорщиками, расправив плечи. Его мощная фигура и спокойный, но не допускающий возражений взгляд заставили обоих на миг замолчать.

– Хватит, – произнес он глухо, и его голос прозвучал как удар набата. – Вы в городе, а не в поле. Ваш спор рассудит староста. Разойдитесь с миром, пока гнев не ослепил вас окончательно.

В его словах не было угрозы, лишь непререкаемая уверенность. Спорщики, понурив головы, пробормотали что-то невнятное и, бросив друг на друга последние злые взгляды, разошлись в разные стороны. Ратибор вернулся к нам, его лицо снова стало невозмутимым.

– Быстро ты их, – заметил Степан с одобрением в голосе.

– Сила нужна не только для того, чтобы ломать, – коротко ответил Ратибор.

Наконец мы вышли к площади, где располагалась лавка. Но прежде чем зайти, я остановил наших спутников. – Денег у нас, как на грех, немного, – признался я. – Но есть одна кобыла, что осталась от того купца Семена. Нужно ее продать. Знаешь, к кому можно обратиться? – спросил я у Всеслава, зная его городскую сноровку.

– Знаю одного коневода, человек честный, – кивнул тот. – Его двор в двух переулках отсюда.

Мы свернули с ним, оставив остальных у лавки. Конский двор оказался большим и крепким. Хозяин, мужик по имени Дорофей, с умными, прищуренными глазами, осмотрел кобылу, ощупал ее ноги, заглянул в зубы. – Конь не молод, но крепкий, – заключил он. – Даю за него пятнадцать гривен. Честная цена.

Я уже собирался согласиться, как Лукаш, стоявший рядом, вдруг схватил меня за рукав. – Дядя Мирон, – прошептал он, – смотри. Вон, в той дальней стойле.

Я последовал за его взглядом и почувствовал знакомую, едва уловимую горечь на языке. В тени, под яслями, копошилось нечто. Невидимое для обычного глаза, оно выглядело как сгусток грязного тумана с парой блестящих, как бусинки, глаз-точек. Это был коневник – мелкий дух-вредитель, высасывающий силы из лошадей, отчего те хирели и болели. Тварь мелка, но тем и опасна. Найти ее больно трудно. И на одном месте зараза не сидит, ползает себе от стойла к стойлу. То к одной лошаденке присосется, то к другой.

– У тебя, хозяин, в хозяйстве нечисто, – тихо сказал я Дорофею, указывая взглядом на стойло. – Там коневник завелся. Оттого, поди, и кони твои последнее время без причины сохнут?

Лицо Дорофея вытянулось. Он, видно, уже заметил неладное, но причину найти не мог. – Ведун? – с надеждой спросил он. – Правда, что ли? А я-то думал, сглазили кой-кто… Можешь извести?

Я кивнул. Достал щепотку соли, шепнул над ней старый заговор на изгнание мелкой нечисти, но бросать в указанное Лукашем место сразу не стал. Пусть коневик и не шибко быстрый, да коли ускользнет, да в щель забьется, то поди его выковыряй.

Я пошел по кругу, не приближаясь к паразиту, потихоньку рассыпая по полу струйку заговоренной соли. Как знал, что по дороге потребуется, попросил в святилище пару горстей. Я без соли в кармане в последние годы вообще не могу себя спокойно чувствовать.

Завершив круг, повернул уже к той грязноватой тени, что угадывалась возле яслей. Бросил добрую горсть соли, раздался тихий, противный шип, и ужавшаяся в размере тень бросилась наутек. Только далеко не убежала. Не пустила его моя ограда. Уперся коневик, словно на стенку налетел, а я его еще разок солью присыпал, да пару слов плавильных добавил. Сгусток тумана лопнул, рассыпавшись в прах. Воздух в стойле сразу посвежел.

Дорофей перевел дух, глядя на меня с нескрываемым облегчением и благодарностью. – Спасибо, ведун! Ты меня от большой убыли уберег. Держи, – он сунул мне кошель, значительно тяжелее оговоренной суммы. – Это тебе за труды.

Я отстранил его руку. – Благодарить нужно не меня, а парня. Это он тварь увидел. Без него я бы и не знал, куда соль кидать.

Дорофей удивленно посмотрел на Лукаша, потом снова на меня, и протянул кошель уже юноше. – На, родимый, возьми. Выручил старика.

Лукаш смущенно покраснел и отшатнулся. – Нет, что вы… Я просто помог. Не за деньги.

Я положил руку ему на плечо. – Слушай, паря. От чистого сердца помогать – это правильно. Боги такие поступки ценят. Но и справедливую плату за помощь ведуну брать тоже пристало. Иначе мне не на что будет ни поесть, ни одеться, ни травы нужные купить. Сила силой, а брюхо-то не на молитве сидит.

Лукаш посмотрел на меня, потом на Дорофея, и с благодарностью взял кошель. Но он развязал его, отсчитал несколько монет, а остальные вернул хозяину. – Спасибо. Но этого хватит. Остальное оставьте на лечение лошадок.

Дорофей покачал головой, тронутый таким поступком, но деньги забрал. Мы распрощались, и, выйдя с конного двора, я посмотрел на Эльзу. Осенний ветер трепал ее тонкое платье, и она ежилась от холода. – Погодите тут, – сказал я спутникам и зашел в первую попавшуюся торговую клеть, где торговали одеждой. Я выбрал для девушки добротную, теплую душегрею – короткую стеганую безрукавку на лисьем меху, и суконную кику – головной убор, закрывающий уши. Отдал за них почти половину того, что выручил за лошадь, но жалел об этом меньше всего.

Когда мы вернулись к лавке, Лукаш куда-то ненадолго отлучился, а вернувшись, с заговорщицким видом протянул Эльзе маленький сверток. – Это тебе, – смущенно сказал он.

Эльза развернула его. Там лежали обсыпанные сахарной пудрой пряники в форме коньков и птиц. Она отломила маленький кусочек, положила в рот, и ее глаза округлились от изумления. – Ой! – прошептала она. – Это так вкусно! В приюте нам такого никогда не давали.

Ее радость была такой искренней и детской, что даже суровый Ратибор не смог сдержать улыбки.

Наконец, мы вошли в лавку. Воздух здесь был густым и сложным, как хорошее зелье: пахло сушеными травами, воском, древесиной и чем-то еще, металлическим и древним. За прилавком стоял худощавый сиделец с умными, быстрыми глазами.

– Чем могу служить? – спросил он, окидывая нас оценивающим взглядом.

– Нам бы хозяйку повидать, – шагнул вперед Степан. – По старому знакомству.

– Хозяйка нынче редко в лавке бывает, – покачал головой сиделец. – Ноги у нее болят, по старости. В своих покоях больше времени проводит.

– Все равно, позови ее, – настаивал Степан. – Скажи, что Степан, сын Аникея, пришел.

Сиделец помялся, потом крикнул в заднюю дверь какому-то мальчишке-подростку: «Беги к тетке Ульяне, скажи, что гости по важному делу!»

Пока мы ждали, я принялся рассматривать товары. И глазам своим не верил. На полках стояли склянки с зельями, цвет которых говорил о редкой чистоте и силе. Висели обереги из редких пород дерева и кости, оправленные в серебро. Лежали камни с тонко вырезанными рунами: и теми, что пращуры наши пользовали, и чужими – германскими и варяжскими. Цены, разумеется, были соответствующими. Мой взгляд упал на небольшой мешочек с корнем мандрагоры – вещь для многих обрядов незаменимую. Корешок этот в непростых местах добывают и не в наших краях, сила в нем изрядная. Потому и любят его колдуны черные, всякую порчу с ее помощью вдесятеро усилить можно. Но не только для черного колдовства полезен тот корешок. Мало что может так помочь в отвороте навьих тварей, как он. Цена вот только заставила меня присвистнуть.

– Обменять могу? – спросил я у сидельца, доставая из своей сумки несколько ценных, но не самых дорогих вещей: кусок очищенного серебра, мешочек с порошком из сушеного плауна.

Сиделец внимательно осмотрел мой товар, взвесил в руке серебро. – Корень – вещь редкая. Твоего серебра маловато будет. Может, что еще есть?

Я с неохотой порылся в сумке, выкладывая другие мешочки. В этот момент из-за тяжелой занавески в задней части лавки вышла хозяйка. Это была высохшая, как осенний лист, старуха, опиравшаяся на резную клюку. Но глаза ее, темные и пронзительные, горели живым, цепким умом. Ее взгляд скользнул по Степану, по мне, и остановился на разложенных на прилавке моих пожитках.

Вдруг ее худая, в жилах и сухожилиях рука, дрогнув, протянулась и ткнула пальцем в один из моих мешочков. – Вот за это отдам тебе и корень, и еще что захочешь, – проскрипела она.

Я похолодел. Она указывала на тот самый, туго перевязанный кожаный лоскуток, отрезанный мной от голенища сапога летавицы. Я резко накрыл его ладонью и сунул обратно в сумку, подальше. – Это не для обмена. Ни за какие деньги.

В глазах старухи мелькнуло что-то – то ли разочарование, то ли уважение к моей решимости. Она поняла, что я знаю истинную цену этой вещицы. – Как знаешь, – буркнула она. – Тогда выменивай, как договоришься с Сидором.

В итоге я выменял корень на серебро, плаун и еще пару связок трав, купил еще по обережному камню для каждого из нас – простому, но надежному змеевику, отводящему навьи чары. Потом подошел к бочке с солью. – Мне полпуда этой соли, – сказал я сидельцу.

Тот поднял брови. – Полпуда? Ведун, да ты, я смотрю, впрок закупаешься. На год вперед.

– Если бы ехал о двуконь, – мрачно ответил я, – я бы и три пуда взял. Мы в такое место идем, где соль лишней не будет.

Лукаш, стоявший рядом, тихо меня дернул за рукав. – Дядя Мирон, да на рынке соль в два раза дешевле. Зачем тут переплачивать?

Прежде чем я ответил, за него это сделал Всеслав, с умным видом перебирая мешочки с травами на соседней полке. – Не в цене дело, отрок. Соль тут не простая. Ее везут из соляных озер за Белоозером и по полгода прокаливают в особом огне на углях из священных дубов. От такой соли нечисть воет, а обычную тебе ведуну пришлось бы самому заговоривать и прокаливать в разы дольше, чтобы добиться и половины силы.

Сиделец с гордостью кивнул. – Верно говоришь. У нас в лавке самая лучшая подготовленная к заговорам соль не только в Бережце, но и на сто верст в округе. Мудрый выбор, ведун.

Пока я торговался с сидельцем, Эльза, сжимая в руках сверток с пряниками, робко приблизилась к полкам. Ее синие глаза с любопытством скользили по склянкам, сушеным травам и резным фигуркам. Она протянула руку к одному из камней с рунами, но, не дотронувшись, вдруг резко отдернула пальцы, будто обожглась.

– Дядя Мирон, – тихо позвала она, и в ее голосе слышалась тревога. – Эта штука… она холодная. Не просто холодная, а… пустая. И от той склянки с темными листьями пахнет старым пеплом. Так… неприятно.

Я обернулся. Она указывала на черный обсидиановый амулет с германской руной и на пузырек с копытнем. Оба предмета действительно несли на себе легкий, но ощутимый отпечаток Нави – первый как проводник, второй как компонент для зелий, связанных с теневым миром. Для обычного человека они были бы просто безмолвными вещами.

Хозяйка лавки, Ульяна, услышав это, медленно повернула свою птичью головку в сторону девушки. Ее цепкий взгляд замер на Эльзе.

– Гм, – проскрипела она. – А ты, девица, зрячий глаз имеешь. Чуешь, чем пахнет, не только носом, но и душой. Редкий дар. Хотя, поди, сам он тебе не в радость. Видеть то, что другим не видно, – больше проклятье, чем удача, для простой жизни. Но в торговле, как у меня, такая прозорливость дорогого стоит. Сразу видишь, где сила настоящая, а где просто наговор для простаков.

Я посмотрел на Эльзу и положил руку ей на плечо.

– Она права, дитятко. Твой дар – это следствие. Твоя душа много дней балансировала на самой грани, одним краем в Яви, другим – в Нави. Она помнит этот холод, эту пустоту. И теперь ты их чувствуешь в вещах, что к тому миру прикасались. Тебя это пугает?

Эльза молча кивнула, в ее глазах читался неподдельный страх.

– Не бойся, – сказал я мягко. – От видений, что тревожат душу, можно защититься. Силу дара не убрать, но можно поставить щит, чтобы он тебя не ранил. – Я повернулся к хозяйке. – Ульяна, продай мне вот этот кусочек голубого халцедона. И горсть сушеного зверобоя.

Старуха, не споря, кивнула сидельцу. Тот быстро принес невзрачный серо-голубой камешек и пучок ароматных желтых цветов. Я положил камень на ладонь Эльзе, а зверобой принялся мелко крошить прямо на прилавке, шепча старые, простые слова – заговор на успокоение и укрепление душевных покоев. Затем я завернул растертую траву в чистый лоскуток, туго перевязал его и прикрепил к камешку, создав простейший, но действенный оберег.

– Носи это с собой, – сказал я, протягивая его Эльзе. – Он не отнимет твой дар, но станет оградой. Сквозь него голоса Нави будут доноситься тихим шепотом, а не оглушительным криком. Ты будешь чувствовать их, но они больше не будут причинять тебе боль.

Эльза с благодарностью взяла камешек, сжав его в ладони. Напряжение в ее плечах сразу ослабло.

Ульяна, наблюдая за моими действиями, одобрительно хмыкнула. – Чистая работа, ведун. Без лишней суеты. Видно, что рука набита. Не всякий, кто зовется знахарем, сумеет так, сходу, щит поставить. Уважаю. За камень и траву Сидору полушку отдай и довольно.

Назначив цену за материал в самый малый медяк, Ульяна показала свое уважение к моей работе не меньше, чем словами. Могла и пятак потребовать, а то и чешуйку серебрённую, но не стала барыша искать, отдала почти даром.

Пока мы Сидором заканчивали расчеты, я видел, как Степан отошел с хозяйкой в сторону. Они о чем-то тихо беседовали. Старуха что-то спрашивала, кивая в нашу сторону, а Степан, наклонившись, что-то ей отвечал.

Глава 16 Прорыв

Отец Герман шел по коридорам монастыря Святого Георгия, и каменные своды, обычно дарившие ему покой, сегодня казались давящими. Воздух был густ от ладана и тревоги, которую он принес с собой. Он миновал братию, занятую своими послушаниями, и направился прямиком к келье настоятеля, отца Иринарха.

Настоятель, мужчина лет шестидесяти с седой окладистой бородой и пронзительными голубыми глазами, сидел за простым деревянным столом, изучая свиток. Он поднял взгляд на вошедшего Германа, и по тому, как он отложил пергамент, было ясно – он почуял недоброе.

– Мир тебе, брат Герман. Вижу, твоя миссия не принесла тебе утешения. Говори, что случилось.

Отец Герман опустился на скамью, снял скуфейку и провел рукой по лицу.

– Отец Иринарх, я столкнулся с таким проявлением скверны, по сравнению с которым все наши прежние заботы о суевериях крестьян кажутся детской забавой. Он подробно, без прикрас, изложил все, что видел и слышал: встречу с ведуном Мироном и его спутниками, нападение нечисти у мельницы, историю о растревоженном кургане, о германском вожде Нергале и волхве Готфриде, о силе, что копилась там веками и теперь готова прорваться в мир.

– Этот ведун, Мирон, человек упрямый и заблудший, но не лживый, – заключил Герман. – Он и его юный ученик, отрок Лука, видели все своими глазами. Девушка же, Эльза, и вовсе говорила с этими… тенями. Сила там собралась чудовищная, отец. Древняя, чужая, оскверненная черным колдовством. Она, словно гнойник, вот-вот лопнет. И если это случится, то волна мерзости и скверны накроет все окрестные селения. Подгоренки, Мостичи, а там, гляди, и до Бережца докатится.

Отец Иринарх выслушал, не перебивая. Его пальцы медленно перебирали четки.

– Этот ведун… как ты его оцениваешь? Опасен ли он?

– Опасен своим упорством в заблуждении, – покачал головой Герман. – Но сила его, как мне показалось, невелика. Он – знахарь, что привык знаться с мелкой нечистью. Против того, что зреет в кургане, он бессилен. Именно потому он и отправился к волхвам в Бережец. Но куда большую опасность я вижу в нем самом. Он обращается с этими силами, пытается их умаслить, ставит печати… Он не понимает, что играет с огнем, который спалит его и всех вокруг. Его методы лишь усугубляют ситуацию, легитимизируя бесовское влияние.

– А курган… – задумчиво проговорил Иринарх. – Ты сказал, он стоит на месте древнего капища?

– Да. Языческого святилища, как утверждает ведун, посвященного некоему Велесу.

Настоятель тяжело поднялся с места и подошел к небольшому оконцу.

– Церковь наша с самых первых дней на Руси следовала мудрому правилу: строить храмы и часовни на местах старых капищ. Почему? Потому что именно там, где веками собиралась языческая энергия, где народ привык поклоняться, сила веры во Христа проявляется ярче всего. Мы не бежим от скверны, мы приходим на ее место и освящаем его, изгоняя тьму светом. Мы вырываем самые корни заблуждения, строя на них дом Истины. Этот курган – не просто скопище нечисти. Это стратегический пункт. Если мы его не освятим, волхвы используют его силу для своих целей, и тогда ересь укрепится в этих землях на столетия.

Он повернулся к Герману, и в его глазах горела решимость.

– Опасность ты оценил верно. Она высока. Мы не можем ждать, пока эти темные силы решат, кому из них владеть этим местом – древним бесам капища, призракам германцев или волхвам. Мы должны действовать быстро и решительно.

Были посланы гонцы. В келье отца Иринарха вскоре собрался узкий круг доверенных лиц. Среди них был и брат Паисий, мужчина лет сорока, сухопарый и аскетичного вида. Его звание было особенным – «игумен по искоренению древнего суеверия». Он был специально приставлен по подобным делам: изучил множество трактатов о языческих культах, участвовал в освящении десятков старых капищ и знал, как победить даже самую стойкую скверну. Он слушал рассказ Германа с холодным интересом.

– План должен быть четким, – заговорил брат Паисий, когда Герман закончил. – Простое освящение водой и молитвой здесь не поможет. Сила слишком велика и укоренена. Нужно ее сначала рассеять, разбить. Мы совершим чин изгнания нечистой силы на самом кургане. Будем читать молитвы, окроплять землю святой водой, вбивать освященные кресты по периметру. Это ослабит сущностей, что там обитают. Затем… мы должны вскрыть сам курган, добраться до его сердца – той самой погребальной камеры.

– Вскрыть? – переспросил Герман.

– Да. И разрушить очаг скверны. Разобрать каменный гроб, развеять прах, уничтожить жертвенный камень. Место, где проливалась невинная кровь и творились черные мессы, должно быть перекопано и засыпано негашеной известью. После этого мы воздвигнем на его месте часовню или хотя бы большой поклонный крест. Земля будет очищена, и бесы лишатся своей опоры.

Отец Иринарх одобрительно кивнул.

– Брат Паисий возглавит экспедицию. Отец Герман, ты пойдешь с ним как свидетель и проводник. Вам будут выделены десять самых крепких и надежных послушников, не склонных к унынию и малодушию. Возьмите с собой все необходимое: святую воду, свечи, ладан, освященные топоры и ломы. И… – настоятель подошел к небольшому ковчежцу и извлек оттуда небольшую икону Святого Георгия, украшенную серебром. – Возьмите эту. Она освящена на мощах и не раз являла чудо против сил тьмы.

– Спасибо, отец, – с благоговением принял реликвию Герман.

– Двигайтесь быстро, – наставлял Иринарх. – Берите самых выносливых лошадей из монастырской конюшни. Промедление смерти подобно.

Экспедиция выступила еще до заката. Брат Паисий, отец Герман и десять послушников на крепких монастырских лошадях мчались по дороге к Кривуше. Они неслись, не щадя ни себя, ни животных, понимая, что каждая минута на счету. Отец Герман, глядя на сосредоточенное лицо брата Паисия, чувствовал прилив уверенности. Он верил, что они не просто победят скверну, а заложат фундамент для нового, святого места…

Мы покинули Бережец, когда солнце уже клонилось к западу. Наш отряд заметно вырос: я, Лукаш, Эльза, Степан и двое молодых служителей святилища – Ратибор и Всеслав. За спинами у нас висели торбы с припасами, а в сумках лежали обретенные в лавке и в святилище ценности: корень мандрагоры, заговоренная соль, освященные волхвами тесак и курильница.

Дорога обратно к Кривуше казалась и короче, и длиннее одновременно. Короче – потому что мы знали путь, длиннее – потому что тревога гнала нас вперед, заставляя считать каждую версту. Я ехал на Буяне, чувствуя, как конь мой нервно перебирает удилами. Он чуял то, что чуял и я.

Воздух с каждой милей становился тяжелее. Знакомая горечь полыни на моем языке стала настолько явной, что я почти чувствовал ее вкус на губах. Лес, который на пути в город еще подавал признаки жизни, теперь замер в гнетущей тишине. Ни птичьего щебета, ни шороха зверька. Только ветер шелестел верхушками сосен, и тот звук был похож на чей-то злой, невнятный шепот.

Лукаш ехал рядом, бледный и сосредоточенный. Он не сводил глаз с придорожных зарослей, и по тому, как он вздрагивал, я понимал – он видит их. Тени становились плотнее, смелее. Это были уже не просто шишиги да мавки, а нечто более осязаемое, более голодное. Ветви деревьев порой складывались в подобие тощих, тянущихся к нам рук, а в глубине чащи мелькали бледные, лишенные выражения лица.

– Дядя Мирон, – тихо позвал Лукаш, указывая вперед. – Смотри, реку видно.

Мы выехали на опушку, и перед нами открылась долина реки Кривуши. И я почувствовал, как у меня застывает кровь.

Курган был виден издалека. Но теперь он был не просто зеленым холмом с черным провалом. От его макушки струился в небо тонкий, извивающийся столб черного дыма. Но это был не дым от костра. Он был неестественным, густым, как черная смола, и холодным – он не колебался от ветра, а медленно, зловеще извивался сам по себе, словно гигантская змея. Воздух вокруг кургана мерцал, как марево в зной, только марево это было свинцово-серым, искажающим очертания деревьев.

– Это что? – спросила Эльза, вжимаясь в седле. Ее лицо было белым как полотно.

– Это прорыв, дитятко, – хрипло ответил я. – Грань истончилась до предела. Силы Нави начинают просачиваться в Явь. Дым — это, похоже, гости с той стороны.

Вокруг подножия кургана, на расстоянии дюжины шагов, мы увидели людей. У деревьев стояла повозка. Чуть дальше были оставлены стреноженные лошади, что сейчас тревожно ржали и, спотыкаясь из-за путающих ноги ремней, пытались ускакать от той жути, что вызвали их хозяева. Это были монахи. Они образовали круг и, судя по всему, совершали какой-то обряд. Я различил фигуры отца Германа и другого священника, который высоко держал крест. Воздух доносил обрывки молитв, но звучали они слабо, будто подавленные той самой черной пеленой.

– Церковники, – мрачно произнес Ратибор. – Решили взять дело в свои руки.

– И, похоже, сделали только хуже, – добавил Всеслав, и его обычно веселое лицо стало серьезным. – Смотри, что они творят! Они своей жгучей водой да крестами все печати посносили... Идиоты!

Ученик волхвов, похоже, был прав. Печати, которые я наспех поставил внутри и у входа в курган, сдерживали напор. Они, как стежки из тонких ниток, не позволяли треснуть натянутому полотну, что служило гранью между нашим миром и Навью. Мои скрепы были слабыми, долго бы они не прослужили, но до этого момента они работали… Пока служители греческого бога не пришли со своими молитвами, крестами и водой, которую они называли святой, а волхвы прозвали жгучей.

Вода эта, как огонь или кислота, выжигала все, что связано с Навью или духами. Только если мои печати она легко разъела, то того, кто сейчас выбирался из-за грани, могла лишь разозлить. Переоценили свои силы церковники, да только еще не поняли этого.

Мы увидели, как несколько послушников с топорами и ломами начали взбираться на склон кургана, к тому самому входу, откуда мы выбрались. Они, видимо, решили вскрыть гробницу.

– Остановите их! – вскрикнула Эльза. – Так же нельзя…

Девушка, в отличие от меня, испугалась не того, что вот-вот может ворваться на этот берег. Она переживала, что потревожат останки Нергала, которого она жалела за его многовековые страдания. Удивительна женская душа. Рядом за гранью бьется чудище, что может погубить все живое в округе, а она его жалеет, боится, что если потревожат его кости, то ему станет еще горше в его и так невеселом посмертии.

Криков Эльзы монахи не услышали. Да и не послушались бы ее.

Несколько послушников достигли входа. Двое принялись раскапывать и расширять его ломами, остальные помогали, откидывая мешающее в стороны. Когда мы покидали курган, то вход был частично завален. По одному протиснуться было нетрудно. Но монахов это не устраивало, они решили расширить лаз, чтобы снаружи можно было наблюдать за происходящим.

Надо отдать должное выдержке этих людей. Сама земля стонала у них под ногами, но они сосредоточенно и споро делали свое дело, выворачивая камни и обломки старых бревен.

Я же не знал, как поступить: скакать к ним или подождать, наблюдая издали. Моих советов они точно слушать не станут, может, и самого приложат крестом и водицей.

И в этот момент земля содрогнулась. Не сильно, но достаточно, чтобы несколько человек потеряли равновесие и покатились вниз. Из черного дыма, клубящегося над курганом, вырвался сноп багровых, как расплавленное железо, молний. Они не били в небо, а сплелись в огромный, пульсирующий шар прямо над вершиной холма.

Воздух наполнился не звуком, а ощущением – всепоглощающего, древнего ГНЕВА. Гнева оскверненной земли, гнева потревоженных предков, гнева самой Нави, которой бросили вызов.

Шар из багрового света рухнул вниз, в точку, где копались монахи. Раздался не грохот, а оглушительный ВОПЛЬ, сотканный из тысячи голосов – яростных, отчаянных, полных боли. Свет ослепил нас на мгновение.

Когда зрение вернулось, мы увидели жуткую картину. Тела послушников, находившихся на склоне, лежали без движения, почерневшие, будто обугленные. Отец Герман, брат Паисий и еще трое в рясах, стоявшие внизу, были отброшены на землю, но, похоже, выжили – их охранял круг из крестов и яростная молитва. Один из церковников поднялся на колени, и я увидел, что лицо его искажено ужасом.

А над курганом что-то изменилось. Черный дым не рассеялся. Он сгустился, стал плотным, почти твердым. И в его центре, на вершине холма, теперь стояла Фигура. Высокая, исполинская, сотканная из теней, багрового света и древней ярости. У нее не было четких очертаний, лишь угадывались плечи, голова и сияющие, как раскаленные угли, глаза. В одной руке она сжимала подобие жезла, тоже состоящего из тьмы и гнева.

Это была уже не просто утечка силы. Это была Сущность. Не знаю, кто это: вернувшийся из могилы Нергал или его колдун Готфрид, или еще кто. Но ничего хорошего от него ждать не стоит.

Пробудившийся завопил, словно вобрал в себя всю боль кургана, все обиды капища, всю ярость Нергала и фанатизм Готфрида. И все это он собирался излить на тех, кто потревожил его из Яви.

Черная фигура, рожденная из дыма и ярости кургана, не была ни человеческой, ни звериной. Это был их сплав из перетекающих черт, уродливый симбиоз, словно собранный из сотен образов.

Она стояла на вершине, впитывая в себя остатки черного дыма, и ее форма медленно уплотнялась, обретая жуткие, колеблющиеся очертания.

Внизу, внутри ограды из вбитых крестов, отец Герман и брат Паисий пришли в себя. Лицо Паисия, обычно холодное и аскетичное, было бледным, но воля в нем горела с прежней силой. Он поднялся, высоко держа тяжелый крест, и его голос, хриплый от ужаса, но не сломленный, прорезал гнетущую тишину:

– Не пасть духом! Встать! Читайте молитву! Это исчадие ада, и мы низложим его именем Господа!

Отец Герман и оставшиеся в живых трое послушников, с трудом поднимаясь на дрожащих ногах, начали бормотать слова псалма. Их голоса сливались в неровный, прерывистый хор. Они попытались сомкнуть круг, реализуя какой-то ритуал изгнания, но их движения были медленными, ошеломленными. Руки дрожали, не в силах уверенно сложить крестное знамение.

И один из них, тот самый, что первым встал на колени, самый молодой, не выдержал. Не знаю, что его погнало: страх или чужая злая воля. Его взгляд, прикованный к исполинской фигуре на кургане, помутнел. Он резко рванулся, выпрыгнул за пределы крестов и бросился бежать к лесу, издавая нечленораздельные, животные вопли.

Тень на вершине дрогнула. От нее отделился сгусток мглы, стремительный и беззвучный, как падающая ночь. Он настиг беглеца за несколько мгновений. Черная пелена обволокла юношу, и его крик оборвался, сменившись на короткий, тошнотворный хруст и тихое, влажное чавканье. Мы видели, как контуры его тела под черным покрывалом истончились, словно тающий воск, и исчезли. Фигура на кургане вздохнула – глубоко, с наслаждением, и ее форма стала еще плотнее, материальнее.

Дым окончательно рассеялся, и на склоне, там, где только что поглотили послушника, теперь стоял человек. Высокий, сухощавый, в темных, будто выцветших от времени одеждах, напоминающих и монашескую рясу, и воинский кафтан. Его лицо было бледным, но черты – правильными, почти благородными, а волосы – длинными и седыми. Только глаза выдавали в нем нечеловеческую природу – они были слишком темными, бездонными, и в их глубине плясали крошечные искры того самого багрового света.

Глава 17 Ключи

Он неспешной, уверенной походкой спустился к оставшимся церковникам. Отец Герман смотрел на него с омерзением и ужасом, брат Паисий – с холодной ненавистью.

– Демон! – выкрикнул Паисий, вскидывая крест. – Именем Отца, и Сына, и Святого Духа, изыди в бездну, уготованную тебе и слугам твоим!

Он начал читать специальную молитву изгнания, мощную и древнюю. Воздух вокруг него затрепетал, от креста исходило едва заметное свечение. Но человек в темных одеждах лишь улыбнулся – улыбкой, лишенной тепла и жизни.

– Напрасно тратишь силы, служитель чужого бога, – его голос был глуховатым, словно доносящимся из-под земли, но слова звучали четко и на нашем языке. – Твои заклинания были страшны мне, когда я был духом, тенью, мечтающей о плоти. Но теперь у меня есть тело. Плоть и кровь, пусть и дарованные силой Нави. Вы сами, своим страхом и своей жизнью, помогли мне обрести его. Подобными заговорами меня теперь в мир теней не изгнать. Здесь я снова дома.

Отец Герман, шагнув вперед, присоединился к Паисию. Его вера была проще, но оттого не менее крепкой.

– Кто ты? – спросил он, глядя в бездонные глаза пришельца.

– Ты знаешь мое имя, старик, – ответил тот. – Твоя спутница, отроковица Эльза, слышала его. Я – Готфрид. Тот, кто стережет покой моего конунга. Тот, кто веками копил силу в этом холме, чтобы однажды вернуть ему и себе жизнь. И я благодарен вам. Вы помогли мне сделать последний, самый трудный шаг. Пусть и неумело, причинив мне… немалую боль. Но я готов простить эту неумелость, если вы поможете мне еще и отдадите ключи.

Паисий смотрел на него с искренним непониманием.

– Какие ключи? Мы не храним никаких ключей! Мы пришли сюда, чтобы изгнать скверну и освятить это место!

Готфрид покачал головой, и на его лице мелькнула тень раздражения.

– Не лгите. Я чувствовал их совсем рядом. Силу, что способна отпереть последние врата, сделать плоть по-настоящему живой, а не этой… временной оболочкой. Ключи от Яви! Кровь, Дар и Порок! Где они?

Я, прячась с учениками волхвов в чаще, слушал этот диалог, и ледяная пустота разливалась у меня внутри. «Ключи… Кровь и Дар…». Эти слова я уже слышал. Их перед смертью бормотал чернокнижник, которому служил Семен. А еще ключи упоминали Доброгор с Веленой в святилище, говоря о крови Нергала в Эльзе и о даре Лукаша…

О, боги и духи предков. Так вот в чем дело. Я, желая спасти их, сам привел их к порогу. Эльза с ее кровью и Лукаш с его пробудившимся даром – они и есть те самые ключи, что нужны Готфриду для завершения своего ужасного ритуала. Чтобы не просто обрести тело, а стать полноценным живым человеком, возможно, воскресив и своего конунга. Я ускорил катастрофу, о которой предупреждал волхвов.

Мысль пронзила меня, острая и неоспоримая. Нужно было уводить их отсюда. Сейчас же.

Я отполз глубже в лес и, собрав вокруг себя Ратибора, Всеслава и Степана, прошептал:

– Слушайте. Готфрид говорит об Эльзе и Лукаше. Они – ключ к его силе. Их нельзя отдавать. Степан, ты должен отвести их обоих прочь отсюда. Немедленно. Веди их обратно в святилище, там они будут в безопасности. Мы с ребятами останемся, посмотрим, что будет дальше.

Степан, мрачный и сосредоточенный, кивнул.

– Понял. Уведу.

Мы вернулись к поляне. Я быстро смешал наговоренную соль со зверобоем, начитал нужные слова, просыпал поперек дороги, потом завернул немного смеси в кусочки ткани и положил в седельные сумки Лукашу и Эльзе.

— Это должно прикрыть от колдовского взгляда, не выбросите случайно. И поспешите.

Лукаш, поняв, что его я тоже отсылаю, взбунтовался.

– Нет, дядя Мирон! Это несправедливо! Опять мне бежать и прятаться? Я не хочу! Я уже не ребенок, я могу помочь! Отправьте Эльзу, ее кровь ему нужна. А я останусь с вами!

В его глазах горел огонь, и я понимал его. Юность всегда рвется в бой, считая бегство позором. Но я-то знал, что позор – это безрассудство, ведущее к гибели.

– Лукаш, – строго сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Твой дар – это не только сила, но и уязвимость. Для такой сущности, как он, ты – как свеча для мотылька. Он почует тебя и использует. Ты не только себя погубишь, но и всех нас. Твоя задача сейчас – защитить Эльзу. Это важнее, чем любая схватка. Понял?

Он хотел возразить, но, встретив мой взгляд, сник. Степан грубо хлопнул его по плечу.

– Парень, ведун прав. Воин должен знать, когда биться, а когда обеспечить отход. Твоя битва – сейчас в другом месте. Идем.

Лукаш, сжав кулаки, кивнул. Эльза, бледная и испуганная, взяла его за руку. Наконец, втроем со Степаном они скрылись в чаще, направляясь в сторону Бережца.

Я, Ратибор и Всеслав снова вернулись к опушке. Готфрид все так же стоял перед церковниками. Он поднял руку и сжал пальцы в кулак, словно что-то пытаясь удержать, но у него не вышло. По его лицу пробежала судорога недовольства.

– Вы… вы что-то сделали, – прошипел он, и его голос впервые потерял оттенок холодной уверенности. – Ключи… они были рядом, а сейчас ускользают. Вы что-то скрываете!

Он сделал шаг к Паисию, и от него волной исшел леденящий душу ужас, не колдовской, а чисто физический, как предсмертная агония.

– Ты пожалеешь о своей лжи, человечишка. Я могу забрать твою душу и заставить ее служить мне вечно в самых черных глубинах Нави. Будешь как собачонка у моих ног. Еще одна вечно голодная, верная собачонка, готовая убить того, на кого укажу… Или… – его тон вновь стал медоточивым, – я могу оставить тебе и твоим людям жизнь. Более того, могу даровать силу, о которой вы не смели и мечтать. Помогите мне найти ключи, и вы станете моими первыми жрецами в этом новом мире. Вам не придется ползать перед вашим небесным богом, вы будете сами как боги.

Готфрид еще раз требовал ответить, где ключи. Его голос, прежде глухой и низкий, теперь звенел металлом ярости. На это Паисий, широко перекрестившись, достал из-за пазухи икону Святого Георгия. Не ту, большую, что держал в руках, а маленькую, дорожную, переданную ему отцом Иринархом. Он протянул ее отцу Герману.

— Держи, брат. И не отпускай, что бы ни было. И начал читать молитву. Это были не специальные заклинания из обряда изгнания, а простые, идущие от сердца слова, обращенные к Господу. Он призывал Его помочь, умолял изгнать зло, вставшее на этой земле. Отец Герман, лицо его было мокрым от слез и пота, поднял икону над головой, сжимая ее так, что костяшки пальцев побелели.

А Паисий, выхватив из-за пояса бурдюк, принялся окроплять землю вокруг себя и оставшихся двух послушников святой водой. Сила их веры, отчаянной и безоговорочной, дала результат. Готфрид, сделавший шаг вперед, вдруг вздрогнул, словно наткнулся на невидимую стену. От его темной одежды повалил легкий дымок, а на лице, на щеке, проступил красный, будто ожоговый, рубец. Он прошипел от боли и отступил.

Но торжество было недолгим. С вершины кургана, от той самой расплывчатой, подпитываемой черным дымом фигуры, потянулась струя той же черноты. Она, как змея, обвила Готфрида, и его тело впитало ее. Рубец на лице затянулся, ссохшись в розовый шрам. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнули уже знакомые багровые искры.

— Жалкие черви! – его голос пророкотал, как обвал в горах. – Вы думаете, ваша вера сильнее многовековой моей воли? Сильнее самой земли, что дает мне силу?

Воскресший колдун в гневе начал колдовать. Его пальцы заплелись в причудливые, уродливые знаки, он что-то выкрикивал на своем древнем, гортанном наречии. Из его сведенных ладоней вырвался сгусток сконцентрированной тьмы и полетел в кучку людей. Но удар рассыпался, столкнувшись с рядом вбитых в землю крестов.

Один из крестов, самый большой, от столкновения с чужеродной силой ярко вспыхнул белым пламенем, а потом превратился в дымящийся факел, словно горящее дерево было внутри сырым и прогнившим.

Тогда колдун, не смутившись, изменил тактику. Он что-то прокричал в сторону леса, вскинув руки. Земля вокруг кургана зашевелилась. Из-под корней, из тени деревьев выползли приземистые фигуры. Не звери и не големы, подобные тем, что создавал при нас монах-чужеземец. Нет, Готфрид призвал духов самой земли, подчинив своей воле и, похоже, изменив их.

Они напоминали теперь комья грязи с просвечивающими сквозь них костями и горящими точками глаз. Новые слуги, не чувствуя ни боли, ни страха, бросились на ограду из крестов. Своими телами они заставляли освященные деревяшки падать, ломаться, чернеть. Часть слуг, попав под окропление святой водой Паисия, рассыпалась в прах или, прошипев, уползала прочь. Но защита была сломлена.

И колдун снова ударил. Один из послушников, молодой парень, только что помогавший Паисию, вдруг вскрикнул, схватился за грудь и упал. Его тело не почернело, не обуглилось. Оно просто… высохло. Кожа мгновенно сморщилась, обтянув кости, словно он пролежал в земле сто лет. Второй послушник, пытавшийся поднять упавший крест, получил удар в спину. Он застыл на месте, а потом его тело начало медленно, с тихим хрустом, складываться пополам, будто невидимый великан сминал глиняную куклу.

В живых остались только Герман и Паисий. Готфрид перевел взгляд на Паисия. Тот опрокинул почти опустевший бурдюк, выливая остатки святой воды себе на голову.

— Ты, никак, решил умыться перед смертью, жрец, — с издевкой спросил колдун, — рушника только у тебя нет, утереться. Ну да я тебе помогу, подсушу маленько. Хе-хе-хе!

Сложив губы трубочкой, колдун дунул. Монах закричал. Вокруг его тела закружился вихрь из раскаленного воздуха. Кожа на лице и руках за мгновение покраснела, а затем и почернела. Несколько мгновений мужчина отчаянно кричал, потом упал и уже не шевелился.

Отец Герман, видя смерть соратников, ощутил в груди ледяную пустоту. Но отчаяние, парализовавшее его на миг, внезапно переродилось в неистовую, всепоглощающую ярость. Он поднял голову, и в его глазах, всегда таких кротких, горел тот самый огонь, что некогда низверг Люцифера.

—Господи, прими души рабов твоих и дай мне силы… – прошептал он и пошел прямо на колдуна, не сводя с него взора и продолжая читать молитву.

Готфрид, ухмыльнувшись, снова выпустил в него темную молнию. Но икона Святого Георгия в руках Германа вспыхнула ослепительным белым светом. Удар отрикошетил, оставив в земле дымящуюся борозду. Колдун бил снова и снова, но вера и отчаяние старика создавали вокруг него нерушимый щит. Шаг за шагом, медленно, неотвратимо, отец Герман подходил к Готфриду.

Он подошел вплотную, так что видел каждую морщинку на его бледном лице, каждую искорку ада в его глазах.

—Изыди, бес! – голос Германа гремел, нечеловечески мощный. – Именем Господа нашего Иисуса Христа заклинаю тебя!

Готфрид скорчился, его тело затряслось в конвульсиях. От него повалил едкий дым. Но он продолжал стоять и, стиснув зубы, пытался творить свое колдовство. Черный дым от вершины кургана все так же тянулся к нему, не давая пасть.

— Червь! У меня слишком… много… силы… – прохрипел он.

Тогда отец Герман, собрав последнее, что у него оставалось, с криком «Отче, именем твоим!...» ударил колдуна иконой наотмашь, как простым камнем.

Произошла ослепительная вспышка света. Казалось, на миг взошло второе солнце. Готфрид отлетел, как подкошенный, и рухнул на землю безжизненной куклой. Фигура на вершине кургана тоже содрогнулась. Ее словно ударило ураганным ветром, контуры поплыли, разлетелись, стали прозрачными. Но она исчезла ненадолго. Из глубин кургана, сквозь землю, к ней потянулись новые жилы черного дыма, восстанавливая ее форму.

Во время удара икона в руках Германа разбилась вдребезги. Сам он, оглушенный, с разбитыми в кровь руками, упал на землю, не в силах пошевелиться.

Я видел, как фигура на вершине понемногу возвращается, и понял – победа над Готфридом ненадолго. Скоро колдун опять воскреснет, и на этот раз ему хватит сил добить священника. Нужно было спасти Германа.

Я повернулся к Ратибору и Всеславу.

— Надо его вытащить. Пока этот… не очнулся.

Ратибор смотрел на поле боя с каменным лицом.

— Они сами полезли, не зная броду. Их вера ослепила их. Зачем нам рисковать?

Всеслав колебался.

— Он человек, Ратибор. И он сражался. Оставим его – умрет.

— Он бы нас не стал спасать, – уперся Ратибор. – Считает бесовскими прислужниками. Такие как он скольких волхвов на костры подняли? Пусть его бог ему помогает!

— Не в нем дело! – прошипел я, теряя терпение. – Если Готфрид поглотит его душу, он станет еще сильнее! Ты что, не видел, как он первого послушника сожрал? Мы спасаем не только его, мы лишаем врага пищи! Идем!

Мой аргумент подействовал. Мы скачком вынеслись из леса. Готфрид лежал недвижим. Мы подхватили тело отца Германа – он был жив, лишь тихо стонал, – взвалили на плечи и бросились назад. Добежав до лошадей, уложили его поперек седла и повернули вглубь леса. Фигура колдуна лежала на земле неопрятной грудой, но мне показалось, что рука в изодранной рясе пошевелилась.

Я поторопил товарищей, въехав под деревья, на скорую руку прочитал заговор сокрытия, осыпая лошадей заговоренной солью, и поехал прочь, но не прямо, свернув с дороги в сторону. Готфрид поднялся. Его недавно обретенное тело восстановилось не полностью; кожа на лице и руках была стянута, как у прокаженного, обнажая местами посеченные мышцы. Один глаз не открывался, затянутый розовой пленкой. Поднявшись, он окинул взглядом поле и издал горловое, похожее на карканье, рычание.

«Так… сбежали. Ну да, это ненадолго. Ну что ж… Раз эти людишки не захотели помогать по-хорошему, то будут помогать по-плохому».

Он подошел к телам послушников. Трое лежали мертвые. Готфрид встал над ними, начал чертить в воздухе знаки, напевая на своем языке что-то монотонное и зловещее. Кости под кожей мертвецов начали двигаться, ломаться с сухим хрустом и складываться в новые, чудовищные конструкции. Позвоночники вытягивались, образуя хвосты, ребра сплетались в подобия крыльев, черепа вжимались в грудные клетки, становясь подобием лиц.

Через несколько минут на земле лежали не люди, а три костяных твари, больше всего похожих на ободранных гончих псов, с пустыми глазницами и длинными костяными клыками. В их грудинах тускло тлели багровые огоньки.

Потом он подошел к Паисию. Обожженный монах лежал изуродованной черной куклой, но грудь его едва заметно прерывисто вздымалась. Душа еще не покинула тело.

— А с тобой, жрец, мы поговорим иначе, – проскрипел Готфрид.

Он склонился и неторопливо начал ритуал подчинения. При прежней жизни это было трудной задачей, но теперь, с новыми силами, должно было быть куда проще. Но что-то не получалось. Воля Паисия, даже у края смерти, сопротивлялась, не желая подчиняться колдуну. Готфрид хмурился, прилагая все больше усилий. Тогда его взгляд упал на шею монаха, от которой шел дымок, пахнущий паленым мясом. Он грубо сорвал раскалившийся нательный крест и отшвырнул его в сторону.

После этого ритуал пошел легче. Но все равно с большим трудом. Паисий был в сознании. Раскрыв обгоревшие и лишенные ресниц веки, он смотрел на своего мучителя чудом сохранившимися глазами.

Готфрид, продолжая шептать заклятья, между магических формул говорил с ним, вкладывая в слова яд сомнения и отчаяния.

— Твой бог не поможет тебе. Ты виноват в их смерти. Ты привел их сюда, переоценив свои силы.

— Я… — прохрипел монах сквозь едва приоткрытые губы, — во имя Господа моего… На попытку молитвы Готфрид рассмеялся и продолжил уже куда увереннее.

— А еще… о, я чувствую это в тебе… ты любил жечь язычников. Любил их страх, их крики. Ты больше любил сжигать, чем спасать!

— Во имя веры! — снова захрипел Паисий, но в голосе уже не было той самой веры.

Слова колдуна попали в цель. Гордыня была основным грехом монаха, в котором он втайне никогда не хотел каяться, и вот расплата пришла. Смерть без покаяния в проклятом месте.

— В тебе душа убийцы, жрец, — подойдя вплотную, прошептал колдун, — Таких, как ты, твой бог не любит! Из воспаленных глаз по обожженным щекам потекли слезы, смешанные с кровью.

— Подчинись, жрец! — колдун неожиданно наклонился, заботливо приобнял стоящего на коленях изуродованного Паисия, — Не ради спасения, а ради расплаты. Ты сможешь отомстить старику, что струсил и убежал, бросив тебя и твоих людей умирать. Ты ведь ему отдал ваше главное оружие, а он использовал его, чтобы спасти свою шкуру.

— Герман… — захрипел монах, оглядываясь и не находя рядом своего товарища по вере, — Сбежал… Не прощу!

— Прощать не надо. За предательство нужно карать, — отступил на шаг, — Я помогу. Ты же хочешь, чтобы я тебе помог?

— Да, хочу, — прохрипел свой приговор монах.

Слова, словно черви, впивались в ослабевшее сознание Паисия. Его воля, истерзанная болью, чувством виной и ядовитыми нашептываниями, дрогнула, сопротивление рухнуло. Готфрид выпрямился и проговорил финальную формулу подчинения. Теперь этот человек — его слуга, миньон, не имеющий свободы воли. Колдун удовлетворенно хмыкнул.

— Вот и славно. Теперь ты моя послушная собачонка. Как я и обещал.

После этого Готфрид допросил своего нового слугу. Тот, с пустыми, потухшими глазами, подтвердил, что действительно ничего не знал о ключах, но не исключал, что что-то известно Герману или тем, кто его увез.

— Люди… – с презрением бросил Готфрид. – Всегда надеются на своих богов и служат тому, кто сильнее. Ну что ж, Паисий, у моей новой собачки теперь есть работа.

Нового слугу он решил отправить на поиски Германа и людей, что его увезли. Колдун начертил пальцами несколько знаков, переподчиняя костяных гончих Паисию, и созданные из тел послушников костяные исщепки поднялись на свои неестественные лапы и выстроились рядом с Паисием.

— У моей послушной собачки теперь тоже есть послушные собачки, – Готфрид усмехнулся, – Ступай.

Паисий, двигаясь чуть механически, попытался поймать и оседлать одну из монастырских лошадей, все еще бродивших неподалеку. Но ни его собственная, ни другие лошади не подпускали его, дико закатывая глаза, вставая на дыбы и фыркая. Они чуяли ту смерть и подчинение, что теперь исходили от него. Готфрид наблюдал за этим со смешком.

— Не трудись, раб. Ты для лошадей и собак теперь пахнешь волком. Но это не страшно. Обойдешься без лошади. Ты ведь и бежать теперь можешь почти как волк.

Он подошел к Паисию, положил ему на плечо руку, и по телу монаха пробежала судорога. Мускулы налились силой, движения стали резче, быстрее.

— Вот. Теперь ты быстро не устанешь. Найди их и приведи ко мне.

Паисий кивнул с той же мертвой покорностью и, не глядя по сторонам, побежал быстрой трусцой в сторону леса. За ним потянулись три костяных пса, издающие во время бега скрипы, похожие на поскуливание. Они скрылись в чаще, а Готфрид повернулся к кургану. Ему предстояло восстановить силы и думать. Свое возвращение в мир живых он планировал вовсе не так.

Глава 18 Погоня и засада

Мы спешили, уводя лошадей вглубь леса. Я не знал, сколько времени продержится мое сокрытие, но надеялся, что его хватит, чтобы оторваться. Отец Герман, перекинутый через седло, как мешок с мукой, стонал при каждом толчке. Живой. И в сознании, судя по тому, как он пытался ухватиться за гриву лошади, чтобы не свалиться.

«Спеши, но не суетись», – вспомнились мне слова Путяты. Я заставил себя сбавить темп, прислушиваясь. Лес был неестественно тих. Даже ветер стих, будто затаившись вместе с нами. Такая тишина может испугать сильнее волчьего воя.

— Слишком медленно идем, — проворчал Ратибор, озираясь. — Этот колдун уже на ногах, поди. И его твари тоже.

— Если помчимся галопом, оставим след, что ребенок на грязном полу, — отрезал я. — И нашуем на себя всю нечисть в округе. Тишина и осторожность — сейчас наше главное оружие.

Я свернул с тропы, ведя отряд по самому крепкому месту, где почва была усыпана хвоей и прошлогодними листьями, не хранившими отпечатков. Путал следы, но не сильно. Мысль о Готфриде не давала мне покоя. Если он и впрямь послал погоню, то вряд ли она будет полагаться на следопытство. Колдовство или подчиненные твари найдут нас по иному следу — по духу, по ауре страха, по самой жизни, что пульсировала в наших жилах. Мои уловки могли лишь выиграть время, но не спасти.

Через пару верст мы вышли на крошечную поляну, где ручей пробивал себе путь меж камней. Место было относительно открытое, но уставшие кони и раненый священник требовали передышки.

— Привал, — объявил я, спешиваясь. — Четверть часа, не больше.

Сняли Германа с седла, уложили на плащ у ручья. Ратибор принялся осматривать лошадей, Всеслав встал на стражу. Я же склонился над священником.

Он был в забытьи, губы шептали что-то несвязное, в обрывках фраз мелькали имена погибших послушников, молитвы, проклятия. Я развел в походной кружке укрепляющий отвар из того, что было под рукой — зверобоя, душицы, щепотки полыни для ясности ума. Осторожно влил ему в рот.

Он подавился, закашлялся и открыл глаза. Взгляд был мутным, полным ужаса и непонимания. Он уставился на меня, потом на окружающий лес, словно не узнавая.

— Где… Паисий? Братья? — его голос был хриплым, едва слышным.

— Ты жив, отец. Мы тебя вытащили, — сказал я как можно спокойнее.

Память вернулась к нему волной боли. Он зажмурился, и по его исцарапанной щеке покатилась слеза.

— Все… все мертвы?

— Кроме тебя, старик, — мрачно вступил в разговор Ратибор, не отрываясь от осмотра копыт своего коня. — Те, что были с тобой, остались у кургана. Только вот сомневаюсь, что они просто умерли. Учитывая, кого или что вы там пробудили… Зачем? Скажи мне, жрец греческого бога, зачем вы полезли туда? Слишком уверовали в свои силы, а теперь из Нави к нам хлещет тьма, как вода из прорванной плотины.

— Не в свои силы я верю, а в силу Господа нашего! — окрепшим голосом начал священник, но потом осекся. — Паисий, послушники… Это из-за меня… Из-за моей гордыни… Я привел их на бойню… Торопился, хотел свершить богоугодное дело. Глупец…

— Не ты один принимал решение, — попробовал я успокоить старика, который искренне переживал смерть соратников. — Отряд же настоятель благословил?

— Да, но после моего рассказа… — Герман попытался приподняться на локте, но сил не хватило. — Я видел силу того места, я чувствовал опасность! Но мне казалось, что пламя веры… О, Господи… Я думал, что мы сможем очистить, изгнать… А вместо этого мы… мы развязали древнее зло. Дали ему силу и плоть! Из-за нас эта тварь теперь ходит по земле!

Голос его сорвался на рыдание. Он был сломлен не физически — духом. Вина тяготила его так, что, казалось, вот-вот раздавит насмерть.

Всеслав, стоявший на краю поляны, обернулся. В его обычно насмешливом взгляде не было и тени веселья.

— Вы не развязали, священник. Вы его… разбудили. Оно дремало там веками, копилось. Ни у вас, ни у нас не было силы с ним справиться. Нужно было укрепить печати, отогнать собравшуюся вокруг кургана нечисть. Мы за этим шли. Нужно было успокоить то, что взбаламутил тот чернокнижник, чтобы выиграть время. А потом искать решение…

— Но вы-то хотели другого, — снова не сдержался Ратибор, — вы думали поступить, как привыкли. Найти сильное место и построить на нем вашу церковь, чтобы добавить мощи своему богу.

— Господу не нужна ничья сила, — неожиданно спокойно ответил Герман, — он всемогущ.

— Так что же ваш всемогущий господь не развеял колдуна, который сожрал твоего слугу?

Старик дернулся, как от пощечины, но ответил, не повышая голоса.

— Не слугу, а брата по вере. Там остались мои братья, почившие без причастия и не преданные земле, как того заслужили. А Господь мог сокрушить того колдуна, как прах под ногами. А раз не сделал этого, то такова его воля. Значит, мы не выдержали испытания, были недостаточно крепки в вере и истовы в служении ему…

Старик неожиданно твердо встал на ноги, но только лишь для того, чтобы сразу опуститься на колени. Подняв перед собой сложенные ладони, он начал молиться. В речи его раскаяние в гордыни перетекло в мольбу. Он просил своего бога направить его. Указать путь, которым он сможет искупить свой грех.

Я смотрел на старика и видел, что тот искренен. Чудной человек. Послушать, так они проиграли не из-за силы Готфрида, а из-за недостатка своей веры…

— Господи… вразуми раба Твоего заблудшего… Укажи путь… Что мне делать? Как исправить содеянное? Как остановить зло, что я помог выпустить на волю?

Это была не громкая обрядовая молитва, а тихий, отчаянный шепот, полный раскаяния.

Мы молча наблюдали за ним. Даже Ратибор не нашел, что возразить. В его искреннем горе была сила, перед которой умолкали любые споры.

Всеслав подошел к священнику и положил руку ему на плечо.

— Молитвы твои, отец, я думаю, услышаны. Но отвечать на них придется делами. У нас у всех теперь одна задача. Та, что была у нас изначально, только стала вдесятеро сложнее. Надо изгнать эту тварь обратно в Навь и закрыть дыру, что зияет в мире.

Я слушал и понимал, что юноша прав. Задача не изменилась. Но силы наши по сравнению с Готфридом были ничтожны. Открытое противостояние было бы безумием. Что можно было предпринять? Умиротворить курган теперь, когда там расшумелся такой хозяин? Уничтожить его? Для этого нужны были силы, которых у нас не было.

Чтобы бороться с врагом, нужно его понимать. Чего хочет Готфрид, какие у него планы. И тут я вспомнил об Эльзе и Лукаше. Ключи. Что, если, пока мы прячемся, пробудившийся колдун уже догоняет Степана, что ведет их обратной дорогой в Бережец.

— Всеслав прав, — сказал я, поднимаясь. — Но сначала нам нужно найти своих. Лукаш и девушка для Готфрида важнее, чем мы. Степан в одиночку мало что сможет сделать. Нам нужно их догнать. И быстро.

После короткого привала мы снова двинулись в путь. Отец Герман, хоть и слабый, уже мог сидеть в седле. До этого момента мы двигались под углом к пути, по которому должны были уходить наши товарищи. Повернув в нужном направлении, мы рысью поскакали через редколесье, но через некоторое время я засомневался в направлении.

Я решил не полагаться на удачу. Остановившись на очередной полянке, я достал из сумки восковой слепок с отпечатком ладони Лукаша, что сделал еще когда учил его азам обращения с травами — чтобы он не обжегся, работая с ядовитыми растениями. Отломив немного воска, я смешал его с сухим мхом и отложил в сторону. Достал медную курильницу, положил в нее кусочек бересты, высек кресалом искру. Времени не было, и я просто усилил огонек своим даром, не позволив ему погаснуть. К загоревшейся бересте я добавил воск с мхом, подбросил трав для ясности и начал читать поисковый наговор.

Дым курильницы, вместо того чтобы уноситься ветерком, собрался в тугой, почти недвижимый столбик и… потянулся не вперед, по предполагаемому пути к Бережцу, а резко влево, почти назад, в сторону кургана.

Я аж отшатнулся. Такого я не ожидал. За прошедшее время Степан должен был увести их далеко в сторону от опасности. Но нет. Дым указывал практически в ту сторону, откуда мы последние пару часов убегали.

— Что? — спросил Всеслав, видя мое выражение лица.

— Они… не там, где должны быть, — пробормотал я. — Не похоже, что Степан ведет их к Бережцу. Либо они заблудились… либо с ними что-то случилось.

Ледяная тяжесть опустилась мне в грудь. Получалось, что сейчас подростки и Степан находились почти в той же стороне, что и Готфрид. И, судя по направлению дыма, даже ближе к нему, чем мы.

Медлить было нельзя. Я решил двигаться как можно быстрее, но идти не напрямую, а по широкой дуге, чтобы не выскочить прямо на курган и не приблизиться к нему опасно. Мы понеслись сквозь лес, уже не таясь, лишь бы успеть.

В результате нашего маневра мы вышли не на тропу, а на старую, но еще проезжую дорогу, что, похоже, вела как раз в нужном нам направлении.

— По ней! — скомандовал я. — Ускоримся.

Мы понеслись рысью, и усталые кони, почуяв под копытами твердый грунт, приободрились. Я молился всем богам, чтобы нам повезло и мы успели.

Но удача, похоже, была на исходе. На крутом изгибе дороги, за которым ничего не было видно, мы наткнулись на завал. Кряжистая сосна, подрубленная у основания, перегораживала путь. Дерево не позволяло проехать верхом. Нужно было спешиться, убрать пару веток и перевести лошадей через ствол.

Я натянул поводья, оглядываясь. Подозрительно. Слишком уж вовремя. Но если за нами гнался Готфрид, вряд ли он стал бы обгонять, чтобы устроить такую примитивную ловушку. Я чуть проехал вперед, чтобы увидеть срез ствола. На дереве видны были следы топора. Это было дело рук человеческих.

— Разбойники, — без тени сомнения произнес Ратибор, и его рука легла на рукоять меча.

— Вылезайте, купцы дорогие! — раздался грубый окрик из-за деревьев. Из чащи по обеим сторонам дороги высыпало с полтора десятка оборванных, но хорошо вооруженных мужиков. — Давно у нас не было хорошей добычи! Думали, уже уходить с этого места, ан нет, повезло!

Я смотрел на них с изумлением. Как в этих гиблых местах, где нежить и нечисть кишели, как тараканы в богатой избе у ленивой хозяйки, эти душегубы до сих пор не сгинули?

Неожиданно заговорил отец Герман. Он, бледный как смерть, но с горящими глазами, приподнялся в седле.

— Опомнитесь, люди! Рядом творится большая беда, грозящая всем окрестным землям! Не о корысти сейчас думать надо, а о спасении! И не только души, но и просто жизни! Уходите отсюда, пока не поздно!

Разбойники ответили хохотом и похабными шутками. Слова Германа подтвердили ученики волхвов.

— Послушайте старого, — уговаривал Всеслав. — Лезть вам в пасть смерти. Сила там пробудилась, против которой любой человек — как щенок против медведя.

— Убирайтесь, пока не стали легкой добычей для тварей из Нави! — рявкнул Ратибор, всегда шедший напролом. — Ваши души станут топливом для них! Пищей!

Ученики волхвов, как и я, в отличие от отца Германа, мало верили, что тати послушают заботливых речей, и тратили время с толком, перехватывая щиты от седла на руки.

Атаман, коренастый детина с шрамом через глаз, отогнул ветку, за которой стоял, и самодовольно пояснил:

— Нечисть? А нам что? Наш знахарь, Хомяк, он с нечистью ладит. Отпугивает мелкую тварь. А коли кто пропадает, так все на леших да на упырей думают, а не на нас, удалых молодцов. Мы тут уже месяца три безнаказанно промышляем. И причин бояться не видим.

Пока атаман хвастался, я оценивал обстановку. Нас окружили. Дорога была довольно узкой, и быстро развернуть лошадей у нас не получится. Разбойников было больше. Я насчитал четверых со стороны завала и еще столько же вышли на дорогу позади нас. Эти были вооружены длинными рогатинами. Это уже беда. Так и с седла сбить могут, и лошадь уколоть.

Ратибор и Всеслав — явно опытные воины и не робкого десятка. Мы бы справились с этой оравой, будь у нас возможность развернуться. Но позиция была неудобная. Нужно прорываться, но спереди — сосна, а сзади — острия рогатин.

Отец Герман, стоявший впереди всех, неожиданно вскрикнул, дернул головой и начал оседать с седла. Из-за веток поваленного дерева по нему прилетел камень. И, судя по силе броска, его запустили из пращи.

— Тупень, не в старика метить надо, а в воинов, — крикнул атаман невидимому стрелку.

Тот исправился, и следующий камень полетел в Ратибора, который принял снаряд на щит.

— Вы бы отдали лошадок по-хорошему, путнички, — крикнул атаман, — а мы вас отпустим.

— Врешь, черная душа, — крикнул Ратибор, спрыгивая с коня и бросаясь к стоявшему у дерева ближе других разбойнику.

Всеслав тоже покинул седло и, прикрывшись щитом, бросился к другому татю, здоровяку с топором на длинной рукояти.

Парни поступили правильно. Для разгона места не было, развернуть лошадей у них тоже бы не получилось. Верхом они превратились бы просто в мишени. С выбранными противниками они должны справиться. Только вот сзади подходят четверо с длинными рогатинами. Идут сравнительно слаженно, не торопятся. Да и зачем торопиться, если пройти надо всего шагов десять.

Так дело не пойдет. Я наклонился к шее Буяна и шепнул: «Готовься». Потом зачерпнул из кармана соль и, замахиваясь, стал читать наговор на отвод глаза. После чего бросил соль россыпью на четверку с рогатинами. Всего, чего я добился, это что они все отвели от меня глаза. Буквально на пару ударов сердца, но нам с Буяном больше и не надо было.

Конь у меня бывалый. Не в одной битве побывавший. И меня понимает с первого знака. Первым скачком он развернулся в сторону мужиков, а вторым прыгнул поверх выставленных копий, приземлившись копытами на спину одного из татей. Второго я в тот же миг достал по голове саблей, сделав еще один скачок вперед под углом. В следующую секунду Буян уже снова развернулся и двинулся на оставшихся двух татей, что сейчас поднимали свои рогатины, чтобы встретить нас. Только они не успевали. Еще миг — и я рублю следующего разбойника, который даже не успел до конца развернуться в мою сторону. А Буян с наскока сбивает грудью последнего. Тот падает на землю и уже не встает. Копыто Буяна ломает ему грудную клетку. Удачно. Только вдруг у меня мелькает перед глазами, и я начинаю падать.

Слабеющей рукой я пытаюсь ухватиться за гриву Буяна и благодаря этому не лечу кувырком, а соскальзываю вниз. По виску стекает влага. Кровь. Мне попали в голову. Пращник, меткий зараза.

Я стою на коленях. Саблю я выронил, но щит при мне. Я прикрываюсь им, встаю. Перед глазами плывет. Я замираю на пару секунд, читая заговор на прояснение мыслей. Мир перестает качаться. Я быстро выглядываю из-за щита и снова прикрываюсь. Вовремя. По щиту бьет очередной камень. Вот же гад, четко лупит. Теперь у меня есть пара секунд, пока он раскрутит новый снаряд. Осматриваюсь. Всеслав рубится с обладателем топора. Похоже, ему попался не только сильный, но и опытный противник.

Ратибор же вел себя странно. Его противник лежал на земле и признаков жизни не подавал, но сам воин стоял на месте и покачивался, словно рассматривая что-то среди деревьев. Пока он стоял, через поваленное дерево перепрыгнул невысокий коренастый мужичок и без затей ударил воина по голове дубинкой с тяжелым навершием. Раздался неприятный звук, и Ратибор уже мертвым осел наземь.

Я услышал хрипловатый смех. Рядом с атаманом, который до сих пор оставался по ту сторону поваленного дерева, скалил в улыбке гнилые зубы тот, кого, должно быть, звали Хомяком. В руке у него был посох с дымящейся на конце тряпкой, которой он теперь тыкал в сторону Всеслава. Получается, он заморочил Ратибора, и тот подставился под удар, как телок на бойне. Крепкий воин и ученик волхвов, а не устоял.

Видать, заготовлено тут что-то у этого Хомяка. Не только дерево поваленное работает как ловушка. А своим посохом он заготовки эти работать заставляет. Вот же гниль человеческая. У него дар, он людям помогать может, а он его для душегубства пользует... Гнилой человек, гнилой и глупый, никогда у такого не будет доброго бессмертия.

Я, прикрывшись щитом, шагнул к Буяну, достал из поясной сумки новый мешочек с заговоренной солью и начал посыпать землю, словно засеивать, читая простой заговор на отторжение и разрыв. Местами соль падала на землю с шипением, пару раз раздался хлопок, словно лопалась натянутая нить.

Хомяк перестал улыбаться и заверещал, оскалившись.

— Прикончите этого, он ведун, прикончите!

Мне по щиту ударил очередной камень. Слева захрипел здоровяк с топором, которого Всеслав наконец подловил и принял на саблю. Не сговариваясь, мы с парнем сошлись так, чтобы стать плечом к плечу. Я заметил, что отец Герман стоит на коленях и пытается встать. Но в сваре от него толку мало, лучше бы лежал себе дальше на земле, пока все закончится.

— Ну вы мне за братишек ответите, — рыкнул атаман.

— А чего не идешь сам спрашивать, то? — проговорил я, сплюнув на землю. — Братушек под сабли подставил, а сам за сосной труса празднуешь?

Я хотел, чтобы эта сволочь к нам вышла, но мои слова его не впечатлили. Коротышка, который убил Ратибора, тоже решил отгородиться преградой и быстро вскочил на поваленный ствол, но вот спрыгнуть уже не успел. Рухнул вниз лицом. Ниже левой лопатки ему вошел брошенный Всеславом кинжал.

Атаман рыкнул и подхватил лежавшую на земле рогатину. Если мы попробуем к ним полезть, то тыкать нас этой штукой между веток будет милое дело.

— А ты не торопись, путничек, не торопись, — сквозь зубы ответил главарь, — все успеем. Мы тебя убивать не спеша будем, а твои вопли будут тризной для наших погибших товарищей.

Что-то слишком он уверенно говорит. Их осталось с Хомяком трое. Воины они, похоже, так себе, а заклятия мерзкого колдунишки я повыжигал солью. Тут уже не нам, а им бояться. Надо… Я бросил взгляд на Всеслава и понял, что действительно надо бояться. В глазах обычно мягкого и доброжелательного парня горела такая ненависть, что от взгляда можно лучину зажигать. Он едва сдерживался, чтобы в одиночку не кинуться через ветки добивать оставшихся татей.

— Спокойно, паря, — тихо проговорил я ему. — Что-то здесь непросто.

За спинами разбойников послышался шум, и к ним начали выбегать запыхавшиеся сообщники. Подмога — вот на что рассчитывал атаман. Один. Два…. Я насчитал шестерых с дубьем и топорами. Но это не самое плохое. Последним выбежал высокий и жилистый мужик с татарским луком. Это плохо. Куда хуже, чем праща.

Глава 19 Нежеланные помощники

— Нужно уходить… — я толкнул Всеслава и двинулся к стоящему в трех шагах Буяну.

— Нет!

Ученик волхвов совсем не напоминал того живого и рассудительного парня, что познакомился с нами пару дней назад. В нем, словно, проснулся берсерк.

— Они ответят за Ратибора!

Всеслав достал из-за пазухи глиняный пузырек с залитым смолой горлышком, зажал и отломил верхнюю часть, залпом выпил содержимое, читая наговор.

«Слушайте, Мощи Глубинные!

Слушайте, Силы, что в костях залегли!

Не по злату, не по хлебу взываю — по крови своей!

Не по просьбе, не по мольбе — по нужде последней!

Отмыкаю заклятые узы, что в жилах струятся!

Разрываю печати, кои срок отмеряют!

Пусть огнем пройдёт по суставам,

Пусть сталью нальются руки!

Да не будет мне покоя,

Да не будет устали,

Покуда враг не падёт!

ЖИЛОК — НА СТАЛЬ!

КРОВИ — НА ЯРОСТЬ!

ЛЕТА — НА МГНОВЕНЬЕ!

БЕРУ СИЛУ — ОТДАЮ СРОК!

ДА БУДЕТ ТАК!»

Заставил меня парень подивиться. Это же он зелье Перепутья выпил. Сократил свой жизненный срок сразу на несколько лет, чтобы силу для боя получить. Видать, Ратибор для него не просто товарищ был, а больше чем брат. Вот же дурень. Побратима не вернешь, а свою жизнь уже считай уполовинил. Можно же было отступить, да уйти на конях. Сзади путь свободен.

Всеслав шагнул в сторону к тому месту, где лежал поверженный им здоровяк. Наклонился и поднял с земли тяжелый топор на саженной рукояти. Поднял одной рукой и без замаха бросил. Топор со свистом пролетел несколько саженей и вонзился в грудь одного из разбойников, что только выбежал из-за деревьев с шипастой дубиной. Удар был такой силы, что тело убитого татя отлетело на пару шагов назад, крепко ударившись о ствол дерева, и осталось так стоять. Топор прошел сквозь грудину с хребтом и остановился, уже засев в стволе сосны.

— Сизый, пристрели его! — крикнул атаман лучнику, — он под зельем!

Высокий разбойник натянул лук и пустил стрелу, которую Всеслав принял на щит. В следующий миг ученик волхвов оказался у поваленной сосны. Пару раз махнул саблей и срубил мешающие проходу ветви. Деревяшки в руку толщиной он срезал, словно тростинки.

— В копья его! — крикнул атаман, показывая пример и выставляя рогатину.

Всеслав запрыгнул на ствол, и в его щит уперлись сразу три копья. Парень стал намного сильнее, но вес у него не поменялся, и копьями его отбросили назад. Он зарычал и снова бросился вперед. В щите у него торчала уже третья стрела, а четвертая ударила в предплечье. Но это не остановило воина. Подойдя вплотную к лежащей сосне, он подался вперед, принимая выставленные копья на щит, а потом, пару раз махнув саблей, укоротил рогатины, отрубив им концы. Разбойники замешкались, и Всеслав наконец перебрался на ту сторону поваленного дерева.

За прошедшие мгновенья шайка увеличилась еще на несколько разбойников. Большую ватагу собрали атаман с колдуном. Сколько же они народу за прошедшие месяцы здесь погубили, поливая кровью неспокойную, кишащую нечистью землю.

Мысли об отступлении пришлось откинуть. Бросить Всеслава и Германа я не могу, придется драться. Я двинулся следом за учеником волхва, отбил щитом очередной камень, пущенный пращником, и перебрался через ствол в расчищенном месте.

Всеслав же времени не терял. На земле уже лежали трое изрубленных разбойников, еще один оседал на землю, рассеченный ударом сабли от плеча до середины груди. Ученик волхвов даже не заметил, что еще одна стрела пробила ему левое плечо. С ревом он кидался на противников, и мало кому требовалось больше одного или двух ударов.

На меня выбежал долговязый разбойник с самодельным копьем, сооруженным из косы. Не подходя ближе, он попытался подсечь мне ноги. Разумно, я с щитом, но поножей-то у меня нет. Пришлось отпрыгнуть. Долговязый воодушевился успехом и повторил попытку перерубить мне голень. Но двигался он неумело, размашисто, явно не воин, а недавний крестьянин. Я не стал повторно отскакивать, вместо этого прыгнул вперед и, подняв локоть, дотянулся до татя щитом. Удар пришелся под подбородок, ломая гортань. Долговязый закашлялся кровью, и я добил его ударом сабли.

Пока я разбирался с одним противником, Всеслав успел уложить троих. Удивительно, но атаман с Хомяком пока уцелели. А вот до лучника воин наконец добрался. Сизый выпустил последнюю стрелу Всеславу в ногу, надеясь остановить бегущего на него парня. Наконечник пробил мышцы и застрял в кости выше колена, но Всеслав словно и не заметил ранения. Приблизившись на расстояние удара, он наискось ударил саблей, перерубив и лук, и ребра его хозяина, поражая сразу и сердце.

В пылу схватки я все же заметил и пожалел, что лук разрублен. Оружие явно было хорошее и дорогое. Своего лука я лишился несколько месяцев назад и был не прочь обзавестись новым. Жалко хорошую вещь, но больше меня беспокоил Всеслав. Пока действует зелье, его переполняет сила и боли он почти не чувствует. Но вот раны зелье Перепутья плохо исцеляет. Кровь остановит, порезы рубцами стянет, но рассеченные мышцы и кости как следует не срастит. В парне уже три стрелы засело, после зелья еще и откат будет.

Не опуская щит, я осмотрелся. Из вновь прибывших татей осталось твое. Я почуял опасность и вскинул щит, отбивая очередной камень. Ага, вот ты где, сволочь меткая. Пращник стоял на развилке дерева на высоте почти в два моих роста. Старый кряжистый дуб имел большое дупло, из которого тать доставал очередной камень. Хорошо устроился. Теперь понятно, как он меня с коня сшиб. С земли он бы мне в голову не попал, щит помешал бы. Вот в такой момент и не хватает доброго лука. Мишень из татя сейчас прекрасная, только снять его нечем. Хотя…

Я воткнул в землю саблю и подхватил самодельное копье своего поверженного противника. Тяжеловатая штука, ну да это поправимо. Я прикрылся щитом, принимая очередной снаряд и читая наговор на сильный удар. Мне нужно было простоять недвижимо пять ударов сердца. Чтобы собрать силу из всего тела и потом выплеснуть ее за один миг. Пока я читал, сволочь успела еще раз проверить мой щит на прочность и попытаться попасть мне по неприкрытой ноге. Но бросая сверху, в ноги целить было неудобно, и камень едва зацепил мне ляжку. Больно, но не опасно. Наговор я не прервал:

«Земля-мати, в длань дай крепости!

Сталь-сестрица, в сердце змия лютого!

Всем весом те́ла, всей злостью ду́ха —

В ОДИН ЗАРЫВ!

В ОДИН УДАР!

Р-РАЗ!»

На последнем слове я распрямился и метнул копье. Оно пролетело отделяющие меня от развилки дуба несколько саженей, и закрепленная на конце шеста коса вошла в живот татя, который уже раскручивал кожаную петлю с очередным камнем. Метнуть последний снаряд он уже не сумел. Брошенное самодельное копье пробило бездоспешное тело насквозь, выйдя из спины на локоть. Тать завалился, но на землю не упал, а повис на ремне, которым был привязан к дубу за пояс. От раны он не умер и истошно орал, качаясь, подвешенный на высоте двух саженей, проткнутый насквозь.

Разбираясь с пращником, я отвлекся от другого опасного противника, и тот успел сделать свой ход. Всеслав, успевший прикончить большинство врагов, бросился к стоящим вдвоем атаману и Хомяку, но неожиданно застыл, опустил щит и саблю. Лицо его, секунду назад оскаленное гневом, разгладилось, на нем появилась удивленная улыбка.

— Ратибор, братец! — вскрикнул он, глядя куда-то за деревья. — Ты жив! А я тут… Мне такое почудилось… А ты жив!

Всеслав явно видел какой-то морок, и это было делом рук Хомяка, который снова тряс посохом с дымящейся тряпкой, как тогда, когда заморочил Ратибора.

По эту сторону упавшего дерева у колдуна тоже были заготовлены ловушки, которые я не выжег солью. Надо было сразу об этом подумать.

— Всеслав, берегись! — крича, я полез в карман за солью, которой оставалось там несколько щепоток. На поясе висел еще один мешочек, но развязывать его времени не было.

До парня от меня было шагов восемь. Я бросил перед собой остатки соли, подхватил саблю и побежал, читая наговор. Но добежать не успел. Пару шагов не успел. Атаман подался вперед и двумя руками ударил рогатиной парню в шею. Целил, небось, в грудь, но получилось еще хуже. Широкий наконечник ударил рядом с кадыком, наполовину отделяя голову от туловища. Всеслав же словно и не заметил, как его убили, и упал все с той же улыбкой на губах.

Хомяк довольно оскалился и снова забормотал что-то, тряся своей дымящей тряпкой.

Я сжал зубы. Ратибор, а теперь и Всеслав. Убиты мои помощники, и не древним колдуном Готфридом, а обычными татями да мелким злым ведьмаком.

Я осмотрелся. Спасибо Всеславу, врагов стало куда меньше. Атаман с копьем, еще один крупный детина с такой же рогатиной, Хомяк и еще двое разбойников с дубинами, которых Всеслав до этого откинул, но серьезно не ранил. Пятеро против меня одного.

Сбоку вопил, висящий на дереве пращник, которого я пробил копьем. Живучий мужик никак не хотел помирать, несмотря на чудовищную рану. Нормальный человек на его месте должен был потерять сознание от боли или затихнуть, пытаясь не двигаться. Этот же трепыхался, как рыба, старающаяся сорваться с крючка, и орал диким голосом.

Атаман дал знак мужикам с дубинами, и они начали обходить меня с двух сторон. Сам главарь с другим копейщиком стоял ко мне лицом, а за их спинами продолжал творить какое-то колдовство Хомяк. Бормоча наговор, ведьмак скалился и облизывал губы, словно что-то предвкушая. Но узнать, что планировала его гнилая душа, мне не довелось.

Из леса до нас донеслось странное поскрипывание. Тихий, сухой звук, похожий на то, как трется колесо телеги о несмазанную ось. Разбойники, увлекшиеся атакой, не заметили новых гостей. Из чащи вышли три твари. Костяные гончие. Их ребра были сплетены в подобия крыльев, позвоночники вытянуты в хвосты, а в пустых глазницах тлели багровые огоньки. Они двигались с неестественной, стремительной плавностью.

Сперва я подумал, что Хомяк призвал тварей, но сразу понял свою ошибку. От них шла злая, горькая сила, та же, что я чувствовал, когда уносил от кургана оглушенного отца Германа. Подчинить таких тварей — задача не для мелкого ведьмака, что прислуживает душегубам.

Хомяк сам подтвердил мое мнение. Увидев гончих, он явно удивился и не на шутку перепугался. Он начал чертить какие-то знаки и читать скороговоркой наговор на гортанном наречии. Вероятно, использовал свою привычную защиту от мелкой нечисти. Только вот противник у него сейчас не лешак и не навка…

Его слабая волшба лишь привлекла внимание одной из гончих. Она развернулась и устремилась к причитающему ведьмаку.

Хомяк отступал, бормоча заклятья защиты, вычерчивая в воздухе дрожащими пальцами знаки. Но гончая была быстрее. Она впрыгнула на человека, как живой пес на добычу, сбила с ног. Длинные костяные пальцы впились в его плечи, пригвоздив к земле. Вторая гончая подошла с другой стороны. Они склонились над ним, и… начали не разрывать, а высасывать. Из глаз, из рта, из ушей колдуна потянулись тонкие струйки тусклого, болезненного света — его жизненная сила, его душа. Он забился в беззвучной агонии, его тело стало быстро усыхать, кожа темнеть и трескаться, словно старый пергамент. Через несколько секунд на земле лежал лишь сморщенный, почерневший мумифицированный труп. Зрелищное и страшное наказание для колдуна, возомнившего себя хозяином в лесу, где очнулся истинный хозяин.

Пока гончие отвлеклись на Хомяка, я срезал саблей с пояса мешочек с солью. Развязывать времени не было. К соли этой добавлял травы и наговаривал на отторжение и запечатывание Нави. Эта соль сейчас мой единственный шанс уцелеть. Драться сразу с тремя костяными гончими я не смогу. Даже с одной такой тварью справиться сложно. Кости у них рубятся с большим трудом, а в скорости они могут посоперничать с рысью.

У бездоспешных разбойников уцелеть шансов точно не было. Пока я торопливо чертил вокруг себя заговоренной солью защитный круг, большинство татей было перебито. Искалеченный атаман был последним, он отполз к ближайшему дереву и отпихивал одну из тварей от себя топором. На нем была куртка из плотной кожи, чем-то подшитая изнутри. Это позволило пережить первые удары костяных лезвий. Твари в первую очередь целили в сердце, которое у главаря погибшей шайки, похоже, было хорошо прикрыто. Но левая рука и ноги у него были исполосованы глубокими порезами.

С разбойниками было покончено, но лучше бы я схватился с тремя здоровыми татями с топорами и дубинами, чем с новыми гостями. Защитный круг они пересечь не должны, но сидеть на пятачке в сажень — не выход. Большинство моих трав остались в седельных сумках. Буян остался с моими припасами на дороге по ту сторону от поваленного разбойниками дерева. На руках у меня осталось только немного соли с травой на отторжение Нави. Какую-нибудь кикимору или даже болотника я бы этим легко отвадил, а то и сжег бы. Но для этих созданий маловато будет. В них сидит злая, влитая чужая воля и полно извращенной силы, полученной из мертвых тел недавно убитых людей. Справиться будет трудно.

Я опустился на землю, чтобы немного собраться с силами. Схватка не прошла для меня бесследно. От первого удара камнем в голове продолжала пульсировать тупая боль, ныли ушибленные при падении ребра.

Понимая, что схватки мне не избежать, я дал себе две-три минуты подумать. Дольше нельзя. Гончие не ходят сами по себе. Их кто-то послал, а значит, за ними может прийти еще кто-то, возможно, похуже.

Опершись на щит и саблю, я решил потратить последнюю минуту на молитву. Попросил всех добрых богов помочь сохранить жизнь, а в конце обратился к Велесу, прося сил справиться с тварями. Бог скотоводов никогда не любил тех, кто тревожит чужие останки. Потом, подумав, я попросил Велеса, если я не сдюжу, не лишать Всеслава и Ратибора доброго посмертия из-за того, что некому будет достойно их похоронить и отслужить тризну по павшим ученикам волхвов.

Я посмотрел на лежащего ничком Всеслава. В волосах парня виднелись нити седины. За несколько минут схватки он успел состариться, отдавая грядущие годы за заемную силу. Он сам добровольно отдал половину оставшейся жизни, а потом лишился уже и всей. Думаю, что такого воина Велес и сам может перевести на ту сторону реки Смородины, не побрезгует.

Времени на молитвы и грусть у меня не осталось. Но только я собирался встать, как пришла неожиданная помощь.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Да сгинет сила нечистая от творения Божьего! Именем твоим, Господи, призываю. Изгони скверну, очисти землю от напасти.

Опираясь на сломанное копье, словно на посох, и держа перед собой крест, ко мне подходил отец Герман.

— Ой, что же ты так не вовремя… — вздохнул я.

Я представил, как сейчас одна из гончих обратит на старика-священника внимание, потом прыгнет… И я останусь без последнего спутника. Что ему мешало немного полежать по ту сторону от завала…

Но священник снова смог меня удивить. Он высоко поднял деревянный крест, что до этого висел у него на груди. И тот засветился в его руке неярким, но стойким, теплым светом.

Костяные гончие, уже повернувшиеся в нашу сторону, остановились. Им явно поплохело от приближающегося священника и его молитвы. Они пятились, суставчатые лапы скребли по земле, багровые огоньки в глазницах мигали и слабели. Молитва и вера оказались для них губительны. Твари не издавали ни звука, но мне казалось, что и они испуганно скулят и взвизгивают. Они дергались, будто их безобразные тела прижигает огнем, но не убегали, словно с другой стороны их гонит чужая воля, которой они не могут противиться.

И в этот миг из-за поворота, откуда ранее пришло подкрепление разбойников, показалась фигура. Он шел не спеша, и походка его была странной, подчеркнуто ровной, механической. Это был отец Паисий. Его лицо было обуглено, одежда обгорела, но глаза… глаза были пусты. В них не было ни боли, ни ненависти, ни веры. Лишь мертвая, покорная воля.

— Не слушайте его и не бойтесь, — его голос был хриплым, будто пропущенным через сито пепла. — Он — трус. Он бежал с поля боя, бросив нас на смерть. Из-за него вы стали такими. Прикончите отступника!

Глава 20 Погребальный костер

Слова Паисия, словно ядовитые стрелы, вонзились в отца Германа. Он замер, и я увидел, как по его лицу разливается волна невыносимой боли и понимания. Его взгляд скользнул по костяным гончим, выискивая в их уродливых конструкциях знакомые черты. Казалось, что узнать в искорёженных костяках и голых черепах их былых хозяев невозможно, но каким-то внутренним чувством священнику это удалось. – Нет... – вырвался у него сдавленный стон. – Андрей... Иоанн... Фома... О, Господи, что он с вами сделал?! – Он сделал из них то, чего они заслужили, – безжизненно продолжил Паисий. – Верные псы для верного пса. Как и я. – Брат Паисий, опомнись! – Герман сделал шаг вперед, и свет от его креста вспыхнул ярче. Гончие отпрянули, заскрежетав костяными суставами. – Это не ты говоришь! Это колдун тобою вещает! И я не убегал! Меня унесли, я был без сознания! Я бы не бросил своих братьев. А про тебя мне сказали, что ты погиб вместе со всеми! Герман обернулся ко мне. — Мирон, почему вы забрали меня, но оставили Паисия? — Он лежал обгоревшей головешкой. Проверять, жив ли он, не было ни времени, ни смысла. Я видел, как в пустых глазах Паисия что-то дрогнуло. Словно далекая искра сознания пыталась пробиться сквозь толщу колдовского морока. Его пальцы судорожно сжались. Он уставился на меня, точнее на то место, где я стоял. Круг из заговоренной соли не позволял ему меня видеть, но голос мой он услышал. Потом он перевел взгляд лишенных бровей и ресниц глаз на бывшего товарища. – Врешь... – но в его голосе появилась неуверенность. – Он сказал... ты сбежал... – Колдун тебя обманул, отец Паисий, – вступил я, стараясь говорить четко и спокойно, сквозь гул в собственной голове. – Он использовал твою боль и твое отчаяние, чтобы сломать тебя. Мы все думали, что ты мертв. Герман никуда не бежал. Его вынесли с поля боя, как и тебя могли бы вынести, будь у нас возможность. Паисий закачался на месте. Его тело, подчиненное чужой воле, напряглось, готовясь к атаке, но его душа, та самая, что всего несколько часов назад горела верой, отчаянно сопротивлялась. – Не могу... – прохрипел он, и это был уже его собственный, измученный голос. – Приказ... Должен привести... Не могу ослушаться... – Господь сильнее его приказов, брат мой! – Герман, отбросив осторожность, сделал еще шаг. Слезы текли по его щекам. – Дай мне помочь тебе! Давай вместе помолимся, брат мой. Отец Герман, не обращая больше внимания на замерших костяных гончих, сделал несколько шагов навстречу Паисию и протянул свободную руку, не для удара, а с жестом утешения, желая обнять своего искалеченного товарища. Паисий сделал шаг навстречу, и две фигуры обнялись. Паисий в обгоревшей одежде с почерневшими струпьями на обожженном лице прижался к высокому старику в грязной рясе и с разбитой головой, по которой из раны от камня еще сочилась кровь. Герман одной рукой продолжал держать крест, а другой прижал пришедшего за ним слугу Готфрида и шептал молитву. Ту самую, что наиболее любима всеми, что носят на себе крест: «Отче наш, иже еси на небеси…» Через несколько слов Паисий присоединился к нему, и они стали молиться в два голоса. На черном лице монаха появились две красные черты. Он плакал, и слезы его были с кровью. Неожиданно обгоревший монах оттолкнул священника. Его воля столкнулась с железной хваткой Готфрида. – Герман... беги... – хрипло выдохнул он, — Я послан за тобой, я… — Я не убегу и не брошу тебя, — отец Герман крепче сжал крест и поднял глаза к небу, — отче наш небесный, помоги, освободи раба твоего от оков скверны... Крест в поднятой руке священника засветился ярче. И от этого света одежда на Паисии начала дымиться. — А-а-а! Виновен! — с болью и мукой закричал Паисий. — Я виновен! В трусости, неверии и предательстве! Виновен перед Господом и тобой, брат! Было видно, что покалеченное тело плохо слушается хозяина. Что-то словно толкало его к Герману, заставляя тянуть скрученные пальцы. Приказ Готфрида требовал схватить сбежавшего священника, но душа Паисия больше не хотела подчиняться хозяину-колдуну. Костяные гончие, словно чувствуя настроение своего погонщика, тоже не стояли на месте спокойно, а словно все время порывались кинуться в атаку, но потом опять отступали, словно одернутые невидимым поводком. Обгоревшая одежда на монахе начала дымиться еще сильнее. По сухой траве у его ног пробежали языки пламени. — Герман, прими исповедь и благослови на покаяние! — прохрипел плачущий кровью монах, падая на колени. — Благословляю тебя, брат, и молюсь за твое спасение, — Священник перекрестил стоящую перед ним фигуру, — Господь, прости и прими под руку свою покаявшуюся душу. Яви милость и защиту свою от зла и скверны...

Стоящая на коленях фигура в этот момент вспыхнула чадящим костром. Лицо Паисия обугливалось и лишилось глаз, но я видел по движению челюсти, что тот продолжает молиться. Да, похоже, действительно силен этот греческий бог, если эти христианские жрецы могут так ему верить и так молиться. Несколько секунд прошло, прежде чем тело не выдержало жара и монах окончательно умер. Я почувствовал, как в этот миг его душа не только покинула тело, но и сбросила надетый на нее поводок. Монах потерял жизнь, но отвоевал свое посмертие. Это была большая победа. Он ведь мог остаться вечным бестелесным рабом Готфрида. Злым духом на ментальном поводке хозяина. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Отец Герман, рыдая, опустился рядом с телом Паисия, закрывая ему глаза рукой. – Прости меня, брат... Прости... В этот момент костяные гончие перестали дергаться на месте и бросились к священнику. Но тот не сплоховал. Вскинув руку с крестом, отец Герман не спеша поднялся с колен, читая нараспев: «Господи Боже Вседержителю, призри на рабов Твоих (Андрея, Иоанна, Фому), души коих в скорби великой пребывают! Силою Креста Твоего Животворящего разорви оковы тьмы, коими связаны души сии! Прости им, Господи, грехи вольные и невольные, ибо не по своей воле стали орудием зла, и плоть их послужила поруганию и скверне. Прими души их в селениях праведных, да обретут покой, им не дарованный в час кончины их. Молитвами Пресвятой Твоей Матери и всех святых, изведи их, Господи, из тьмы кромешной, из плена служения врагу рода человеческого! Да упокоятся они со святыми, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.» Священник не показал ни толики страха перед тварями, что могли порезать его на лоскуты за несколько мгновений. Он просто делал свою работу и исполнял жреческий долг. Читал молитву для упокоения погибших товарищей, и она оказалась лучшим оружием из всех возможных. Колдовские химеры сперва застыли перед фигурой, держащей крест, а потом осыпались кучками мертвых костей, которыми они по сути и являлись. Я не видел, что происходит с душами, но думаю, они тоже получили свободу.

Мое внимание отвлек хриплый, прерывистый голос. Это подавал атаман разбойников, все еще цеплявшийся за жизнь у подножия дерева. – Вед... ведун... – просипел он, с трудом поворачивая ко мне голову. – Помоги… — Не всякий стоит помощи, тать. — Я заплачу. Скажу, где наша казна, мы много собрали… Только помоги. Я посмотрел на лежащего разбойника. Ран на нем было много, но ни одной смертельной, просто порезы. Только вот крови из него вышло много, если не запечатать раны и не помочь, то через пару минут остатки жизни из него вытекут. Только всепрощение и помощь каждому — не мой путь. Лечить разбойника я точно не собирался. — Не нужна мне казна ваша кровавая, тать. Она и тебе-то пользы не принесла. — Ты ведун, я могу по-другому откупиться. Хомяк, он ведьмак был знающий, у него всякое тоже припасено по колдовскому делу. Зелья там, обереги, нож особенный… — Не нужно оно мне… — Стой, еще слуга… Слугу ты его забрать сможешь, у Хомяка на поясе амулет подчиняющий, через него шишигу заставить слушаться можно… Он полезный… Речь атамана становилась тише, глаза лихорадочно блестели, говоря о приближающейся смерти. Шишиг? Хомяк что, духа лесного служить себе заставил? Там... этот, на дереве... – бормотал атаман, мотнув головой в сторону висящего на дубе пращника, – он... не человек... Хомяк... нашел его в дупле... маленький, мохнатый... шипел, камнями кидался... Колдун... скрутил его, заставил служить... Говорил, это шишиг... Так вот оно что. Все встало на свои места. Удивительная меткость, живучесть и та звериная ярость, с которой он орал. Шишиг. Лесной дух, которого человек поработил и превратил в орудие убийства. От этого его ненависть к людям стала только сильнее. Я подошел к дубу. Существо в развилке, пронзенное копьем, уже не орало, а тихо поскуливало, словно побитый щенок. Его глаза, теперь я это видел, светились желтовато-зеленым, звериным светом. В них читалась не просто боль, а застарелая обида и ярость. – Слушай, – тихо сказал я, обращаясь к нему. – Я знаю, кто ты. Знаю, что тебя заставили служить. Хомяк мертв. Рабству конец. Оно замолкло, уставившись на меня. К ненависти в его взгляде добавилось любопытство. – Я могу прекратить твои муки, – продолжал я. – Но сделать это могу по-разному. В тебе накопилось много обиды и злобы. Ты хочешь отомстить, но те, кто заслуживал мести, уже мертвы. Ну, кроме вот той падали, что тоже скоро сдохнет. Я махнул рукой в сторону атамана, что смотрел на нас тускнеющими злобными глазками. — Если готов отказаться от мести, то помогу… Я отошел к высохшему трупу Хомяка и отцепил его пояс, на котором было много чего навешано, вернулся к шишигу и стал перебирать трофеи. Когда я коснулся вырезной из осины человекоподобной фигурки, лесной дух дернулся и зарычал. Ага, понятно… Я бросил управляющий амулет на землю и посыпал на него заговоренной солью, читая заговор разрыва и отторжения. Дерево задымилось и пошло трещинами. Шишига пробила судорогой. Но через мгновение его отпустило. Амулет был разрушен. — Теперь решай. Дай слово, что не тронешь людей, которые тебе зла не творили. Отпущу. Не хочешь — воля твоя. Я поднял и показал ладонь с заговоренной солью. На духа она подействует так же, как и на оберег. Шишиг сперва дернулся и оскалился, потом слабо кивнул, издав короткий, шипящий звук. Этого было достаточно. Я взобрался на соседнюю ветку, подобрался к нему и, ухватившись за древко копья, резко дернул его на себя. Копье с мокрым хлюпающим звуком вышло из тела. Я срезал с древка щепку, измазанную кровью шишига, зажал в кулаке с солью и прочитал короткий наговор на закрепление клятвы. Шишиг морщился, но когда я молча потребовал подтвердить клятву, тот так же молча кивнул. Соль в моей руке заметно потеплела, я растер ее и высыпал на землю. — Твой лес — свидетель твоего слова, твоя кровь — ее скрепа. Я потянулся и перерезал ножом ремень, которым пращник Хомяка был привязан к дубу. Шишиг, освобожденный, кубарем свалился вниз, на мягкую подстилку из листьев. На его месте на мгновение возникло призрачное подобие косматого, корявого человечка, которое тут же юркнуло в дупло старого дуба и исчезло. От него осталось лишь ощущение легкой благодарности и стремительного удаления. Спустившись, я удостоверился, что атаман уже умер. Теперь мы остались здесь одни – я, отец Герман и груда тел. – Мы не можем их так оставить, – твердо сказал Герман, поднимаясь. Его лицо было суровым. – Они должны быть преданы земле. И души этих... созданий, – он кивнул на костяных гончих, – они не обретут до конца покой, если бросить здесь их изувеченные кости. Я был с ним полностью согласен. Тела нельзя бросать, как и останки костяных гончих. Только вот копать могилы мы будем долго. Так не пойдет. Куда лучше сложить погребальный костер. Это быстрее, и огонь лучше защитит останки от скверны, чем наскоро засыпанная могила. Только вот вдвоем натаскать дров для сожжения стольких тел? Хотя, зачем работать самим, когда есть должник. Шишиг в своем лесу немалую власть имеет, пусть поможет в благодарность за свободу. Достав из сумки нож, я подошел к ближайшей старой березе, что стояла поодаль, ее кора была испещрена черными наростами чаги. – Хозяин леса! – произнес я громко, ударяя рукоятью ножа по стволу. – Услышь! Не для поругания, не для хулы призываю. Не служить принуждаю, а отплатить за добро. Пошли своих работников – сухостой, валежник. Помоги сложить погребальный костер воинам, павшим на твоей земле. Пусть души их, не задерживаясь, найдут свою дорогу, и твои чащи станут от этого спокойнее. Я отступил на шаг. Сначала ничего не происходило. Потом с дальней опушки послышался треск. Из чащи, словно по невидимой команде, поползли, катились и волочились сухие сучья, обломанные ветром ветки, стволы давно умерших деревьев. Это было жутковатое и завораживающее зрелище – будто сам лес помогал нам, сгребая в кучу свой старый хворост. Вскоре перед нами вырос большой, рыхлый холм из сухостоя. Мы с Германом принялись за тяжелую работу – переносить тела на приготовленный костер. Первыми мы уложили Ратибора и Всеслава, положив их оружие им на грудь. Потом – Паисия. Затем – тела разбойников. В самый низ, отдельно, мы сложили останки костяных гончих. Когда все было готово, мы встали у погребального костра. Герман начал читать молитву, а я, разжегши огниво, поднес огонь к сухой хвое у основания. – Велес, Проводник душ, Хозяин Путей! Прими этих воинов, – я указал на Ратибора и Всеслава, – что пали с честью, защищая товарищей и благое дело. Дай им перейти реку Смородину огненным мостом, да обретут они покой в полях Ирия, среди славных пращуров! Пламя взметнулось выше, и мне почудилось, что в его отсветах на миг мелькнули две светлые тени, склонившие головы в благодарности. Я повернулся к груде тел разбойников. – А этих, Мать-Мара, забери в свои чертоги. Пусть муки их в Нави станут очищением, а не вечной казнью. И да послужат их души проводниками и слугами для душ этих воинов на том пути, дабы помогли они им искупить свою вину и обрести покой! Я бросил в огонь щепотку соли и пучок полыни. Воздух затрепетал, и на мгновение показалось, что из костра донесся тихий, согласный стон – не угрозы, а примирения. Наконец, я обратился к трем костяным грудам. – Души несчастные, кои были искажены и обращены в орудие зла! Силой Велеса, силой огня очищающего, разрываю узы, кои держат вас! Идите с миром! Обретите покой, что было у вас отнято! Вот на костяки я посыпал соль не скупясь, тут лучше переборщить, чем недобдеть. Кости в огне затрещали с особым звуком, и три облачка мутноватого дыма отделились от пламени и растаяли в воздухе. Пока горел костер, я, отошедший под предлогом сбора оставшихся вещей, сделал то, что должен был сделать ведун. Я аккуратно отломил обугленный, но не сгоревший полностью фрагмент ребра от одной из гончих и подобрал несколько крошечных обломков костей Паисия, упавших с него, когда мы его переносили. Я сунул их в отдельный мешочек и надежно спрятал за пазухой. Сила Готфрида была вплетена в эти останки. Глупо не захватить то, что может послужить мне оружием против колдуна. Герман, поглощенный молитвой, этого не видел и, думаю, что к лучшему. Ему мой поступок мог не понравиться. Когда от костра осталась лишь груда горячих углей, мы с Германом, изможденные, но с ощущением исполненного долга, пошли к нашим лошадям. Буян стоял на месте, терпеливо дожидаясь меня. – Теперь – к Степану и ребятам, – хрипло сказал я, вставляя ногу в стремя. – И, помолись своему богу, жрец, чтобы мы успели. Нам сейчас любая помощь пригодится.

Глава 21 Кружная дорога

Следы, свежие и четкие, пересекали дорогу, уводя в чащу. Я натянул поводья, и Буян послушно замер. Герман, ехавший следом на лошади Ратибора (третья, без седока, покорно брела за нами на поводу), настороженно огляделся. – Что там? – Следы. Из лесу. Ведут, думаю, в сторону лагеря разбойников, с которыми мы схлестнулись. Свежие совсем. Небось те тати оставили, что на подмогу прибежали. Священник молча перекрестился. В его глазах читалась усталость и горечь. Мы оба понимали – проверить, откуда идут следы, у нас нет ни времени, ни сил. Каждая минута промедления могла стоить жизни Степану, Лукашу и Эльзе. Я в последний раз взглянул на темный провал между деревьями, куда уводила тропа, и тронул коня. Мы поехали дальше, оставив за спиной, возможно, легкую добычу, а может, не устранённую серьезную угрозу. Татей мы перебили много, но, возможно, не всех.

Дорога тянулась вперед, уходя в подернутый серой дымкой лес. Ситуация за эти дни стала не просто тяжелой – она стала гибельной. Вспомнились лица Ратибора и Всеслава. Опытные воины, ученики волхвов, обращенные в прах и пепел по воле жалкого разбойничьего колдуна и его прихвостней. Теперь помощников у меня снова не было. Остался лишь израненный старик-священник, чья вера была сильна, но чье старое и израненное тело с трудом справлялось с ездой рысью. А на кургане – прорвана грань Нави, и оттуда явился в мир Готфрид, колдун, чья сила и воля казались несокрушимыми. Мы проигрывали, и проигрывали с большим счетом.

Потом мысли сами собой переключились на Степана и подростков. Где они сейчас? Неужели Степан, вопреки моему приказу, не повел их в Бережец? Но куда тогда? И зачем? Тревога грызла меня изнутри, острее любой физической боли.

Я снова достал восковой слепок ладони Лукаша. Остановился, разжег курильницу на колене, бросил в огонь щепотку воска с мхом. Дым, густой и белесый, снова собрался в тугой жгут и, не колеблясь, потянулся вперед по дороге, в ту самую сторону, где, судя по солнцу, стоял проклятый курган.

Легкость не появилась. Напротив, в груди сжалось холодным комом. Значит, они не в Бережце. Они где-то здесь, поблизости от эпицентра бури. Что случилось? Неужели Готфрид за прошедшее время сумел догнать их, схватить и вернуть к кургану? Мысли лихорадочно работали. Возможно, они заблудились, попали в засаду? Или Степан, следуя своему тайному умыслу, сам повел их туда? Варианты были один хуже другого.

Я стал вспоминать, как мы встретились со Степаном, как он себя вел. Он показал себя хорошим товарищем в дороге и неплохим воином. Мне не в чем было его упрекнуть, и причин для подозрения вроде не было. Но и для полной веры тоже. Парень для кожевника знал слишком много о колдовстве, слишком уверенно сотворил тогда знак против порождения Нави. Он объяснил, что его всему научил отец, но полностью доверять Степану я не готов. А ведь я доверил ему судьбу Лукаша и Эльзы, которых зачем-то ищет Готфрид, называя ключами…

Мы проехали, по моим прикидкам, уже половину пути обратно к кургану. Где-то через час после того, как тронулись в путь, на нас напали.

Это произошло на узком участке дороги, зажатом между густых елей. Атака была стремительной и беззвучной. Из-под корней старой, полузасохшей сосны вывернулась тварь, похожая на огромного, облезлого крота с клешнями вместо лап и пастью, усеянной иглами-зубами. Пахнуло от нее сыростью могильной земли и гнилью. Существо явно явилось из Нави, не очень сильное, но опасное вблизи. Потому и нападает из засады.

К счастью, я был начеку, почувствовал нарастающую горечь еще у предыдущей извилины дороги. Пока тварь, шипя, бросалась на ноги Буяна, я уже сыпал ей навстречу заговоренную соль, читая короткий, отрывистый наговор на осекание: «От земли породжена, до земли вернися! Силою Предков заклинаю — из Яви згинь! Солю-огонь пожива…»

Тварь, попав под струю соли, взвыла – тонко, по-звериному, и ее тусклая, полуматериальная плоть начала дымиться и расползаться, как гнилая ткань. Она еще билась в предсмертных судорогах, пытаясь дотянуться до меня, когда с другой стороны дороги, из тени свисавших к земле еловых лап, метнулась другая тварь. Это уже было неожиданно. Она была иной – длинной, черной, как смоль, с щупальцами, стелющимися по земле, и горящими точками глаз.

Я развернулся, но понимал, что не успеваю. Соль была в кулаке, но наговор – на полуслове. Прерву – и первая тварь вывернется. Но тут вперед выехал отец Герман. Его лицо было бледным, но рука, держащая нательный крест, не дрожала. – Изыди, скверна! Именем Господа нашего Иисуса Христа заклинаю тебя! – его голос прозвучал властно и громко, разрезая гнетущую тишину леса.

Он не просто произнес слова. Он вложил в них твердую веру и волю. А еще, похоже, ярость и боль за погибших братьев. Крест в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Тварь, уже почти достигшая копыт его лошади, взревела и забилась, словно ее пришпилили к земле раскаленным железом. Ее щупальца затрепетали, а затем стали пятиться, сворачиваться, словно сырая кора на раскаленных углях.

– Осеняю тебя крестом Господним! – продолжал Герман. – Да сгинет сила диавольская! Да возвратится в бездну!

Я почувствовал, как дух твари, ее сущность, была вышвырнута из Яви, словно не выдержав давления. Раздался глухой щелчок, и физическая оболочка твари, лишенная воли и силы, бесформенным комком упала на землю и рассыпалась облачком праха.

Я посмотрел на отца Германа. Он сидел в седле, тяжело дыша, но с новым, твердым огнем в глазах. Пережитое, гибель товарищей, собственная слабость – все это не сломило его, а, кажется, закалило. Его вера стала не просто щитом, но и грозным оружием против тварей Нави.

– Благодарю, отец, – сказал я искренне. – Выручил.

Он кивнул, опуская крест. Но тут же вздрогнул и схватился за бок. Из-под рясы на рубахе проступило алое пятно, быстро растекавшееся по ткани. Одно из щупалец твари, прежде чем она была изгнана, успело дотянуться до него, оставив глубокий, кровоточащий порез.

– Пустяки, – буркнул Герман, но лицо его побелело.

Мы спешились. Рана оказалась не очень глубокой, но длинной и сильно кровоточила. Я разорвал его рубаху, обнажив порез. Текло изрядно. Пришлось обратиться к моим запасам. Я достал из походной сумки пучок сухой паутины, пропитанной соком подорожника и тысячелистника, наложил на рану и начал читать наговор, подкрепляя старые слова искрой своего дара: «Кровь-водица, перестань-ка литься. Рана-дырка, затянись веревкой. Боль-матушка, уйди в сыру землю. Мох-целитель, плоть живую сшей. Как на море-окияне, на острове Буяне, Лежит бел-горюч камень Алатырь, На том камне сидит Мать извечная Иглой золотой шьет, шелком шелковым зашивает. Так бы и мне рану зашить, кровь унять. Слово мое крепко. Да будет так».

Под моей ладонью и под действием трав кровь постепенно остановилась, края раны стали стягиваться. Отец Герман смотрел на это с нескрываемым противоречием на лице. – Сила твоя... она от Бога? – тихо спросил он. – От сил земли, отец. От духов предков. От того, что было здесь задолго до вашего Христа.

Я отер рукавом взмокший лоб. Если не спешить, то хватит и силы трав. А чтобы кровь остановить быстро, нужно свой дар разжигать, силы тратить. Только нельзя нам сейчас время терять, а священник мне нужен в крепком теле.

– Но по сути... это колдовство. То, что церковь осуждает и искореняет. – В его голосе не было осуждения, лишь глубокая внутренняя борьба. – Оно спасло вам жизнь, – сухо констатировал я, закрепляя повязку. – Да, – он вздохнул. – И в этом сложность. Мы воюем против явного зла, против скверны. А искреннюю помощь от союзника... даже если он заблудший... принять можно. Должен. Иначе мы уподобимся фарисеям. – Он помолчал, глядя на затягивающуюся рану. – Возможно, твой дар ниспослан тебе Господом для свершения добрых дел. Для борьбы с темной силой, что мы сами, по своему неразумению, и выпустили. Но... – он поднял на меня строгий взгляд, – ты должен понять, ведун, что истинный Бог – один. А почитание всех прочих духов и сил – есть ошибка и грех. Огромный грех. Обещаю тебе: если останемся живы, после того как изгоним зло, пробудившееся в кургане, я займусь твоим просвещением. А если не справлюсь сам... обращусь к другим, более опытным и мудрым служителям церкви.

Я не стал спорить. Что я мог сказать? Что эти «просветители» скорее сожгут меня на костре, чем переведут в свою веру? Но при этом я не мог не уважать этого старика. Его решимость, его сила духа, его способность, истекая кровью, думать о спасении моей заблудшей души – все это вызывало невольное почтение.

Нападение тварей, хоть и отбитое, стало тревожным знаком. Они не были случайными. Из Нави сейчас чего только не лезет. Но самое опасное для нас то, что рядом могут бродить существа, подчиненные Готфриду, и искать нас. Нам нужно было скрыться.

Приближаясь к кургану, я начал чувствовать растущую горечь полыни на языке. Рот прямо вязало. Появись сейчас рядом мелкая тварь, я бы ее заранее не почувствовал. Воздух сгущался, становился тяжелым, словно перед грозой. Я свернул с дороги, углубившись в лес, и вскоре мы вышли к небольшому, но быстрому ручью, бежавшему в сторону кургана. Место было подходящим – вода, старые деревья, дикие звери явно пользовались этой тропой – я нашел и помет, и клочки шерсти на коре.

– Здесь остановимся, – объявил я. – Нужно скрыть нас от его взора. Надолго.

Отец Герман нахмурился. – Еще один твой... обряд? – Ритуал сокрытия. Без него мы – как мухи на меду для Готфрида. С его силой он нас и за версту почуять может.

Я принялся за работу. Сперва обошел выбранное место по кругу, прочертив на земле концом ножа малый круг. Потом взял мешочек с солью и смешал ее с землей, золой от нашего последнего костра и измельченными травами – чертополохом, полынью и зверобоем. Этой смесью я густо обсыпал границу круга, нашептывая: «Кругом ограждаюсь, землею и солью запечатываюсь. Ни духу злому, ни взгляду лихому ходу нету».

Затем я подошел к ручью. Зачерпнул воду в медную чашу, пронес ее трижды против течения, а затем трижды – по течению, читая: «Вода-сестрица, быстрая водица, смой след мой, убери дух мой, скрой от глаза недоброго, спрячь от уха вражьего. Пусть бежит мой след не по земле, а по воде, не видно его, не сыскать его».

Воду из чаши я выплеснул в центр круга.

Следующим этапом я обошел три самых старых дерева по краям нашего укрытия – могучий дуб, корявую сосну и гибкую ольху. К каждому я прикоснулся ладонью, прося защиты: «Дуб-батюшка, сосна-сестрица, ольха-кудесница, нас под свою крону примите, от взора вражьего схороните. Вашей силой древней, вашей корой крепкой нас прикройте».

Я собрал немного коры с каждого дерева, немного их смолы и листьев ольхи, смешал с воском от свечи и слепил три небольших шарика, которые закопал у корней.

И наконец, настал черед главного – защиты от Готфрида лично. Я достал мешочек с частицами праха Паисия и обломками костей его костяных гончих. На них лежала печать силы колдуна, его темный след. Я положил щепотку этого праха на плоский камень у ручья и, придавив его другим камнем, произнес наговор, вкладывая в него всю свою волю: «Силою следов чужих, силою костей рабов его, От взора Готфрида закрываюсь! Как прах сей мертв и бездушен, Так и я для взора его стану прахом и тенью! Как вода сия бежит и не возвращается, Так и взор его протечет мимо, нас не заметив! Как деревья сии стоят, корнями в землю вросли, Так и мы для него сольемся с лесом, с землею, с травой! Ни духу нашему, ни телу, ни следу пути не сыскать! Да будет так! Слово мое замком, земля – печатью!»

Во время ритуала отец Герман стоял в стороне, мрачный и неодобрительный. Когда я закончил и воздух внутри круга как бы сгустился, стал чуть более прозрачным и звенящим, он спросил: – И что теперь? Мы невидимы? – Не совсем. Но его колдовской взгляд должен проскользнуть мимо. Он будет искать нас в мире живых, а мы... мы сейчас где-то на грани. Как тень. На несколько часов этого хватит.

Он кивнул, смирившись с необходимостью. Мы снова двинулись в путь, но теперь уже не по дороге, а краем леса, параллельно ей, стараясь не производить лишнего шума.

И не зря. Вскоре мы услышали быстрый топот и тяжелое дыхание. Из зарослей нам навстречу вынеслись двое волков. Не обычных лесных охотников, а измененных, необычно поджарых, с матово-черной шерстью и горящими желтыми огоньками в глазах. Они неслись так стремительно и тихо, что я едва успел сунуть руку в карман за солью.

Но волки пронеслись мимо, словно не заметив ни нас, ни наших лошадей. Они даже не повернули голов в нашу сторону, лишь мелькнули двумя темными тенями между деревьями и скрылись.

Я выдохнул, разжимая пальцы. Соль так и осталась в кулаке. – Не увидели, – прошептал я. – Ритуал сработал. Готфрид ищет нас, но его посланцы нас не видят.

Это была маленькая победа. Но радоваться рано. Лукаш и Эльза были где-то рядом, а защита, которую я успел им дать, куда слабее. Готфрид же, без сомнения, тоже охотился в первую очередь за ними. Нам нужно было найти их первыми.

Мы продолжали двигаться краем леса, и ландшафт начал меняться. Земля стала более болотистой, воздух – влажным и терпким. Не к добру вспомнилась трясина перед излучиной реки, где на нас напал болотник. Деревья пошли чахлые: ольхи и кривые березы, корни, словно щупальца, уходили в темную, маслянистую гладь трясины. К горечи полыни прибавился запах гнили и медный привкус старой крови. Грань между мирами была тонка и здесь, но это была иная тонкость – не прорыв, как на кургане, а древнее, дремлющее зло, болотная топь, что всегда была вратами в мрачные уголки Нави.

Я даже порадовался, что за этот тяжелый день мы не успели поесть. Будь у меня сейчас что в желудке, непременно вывернуло бы рвотой.

Самое неприятное было другое. Двигаясь по солнцу, я не догадывался, что между нами и тем местом, куда указал мне поисковый дым, и где должен сейчас находиться Лукаш, будет лежать участок глухой трясины, лишь слегка разбавленный редкими кривыми деревьями. Обходить его дальше? Нет уверенности, что и через триста, и через тысячу шагов трясина не закончится. С этой стороны от кургана мы в прошлый раз не проходили, потому о протяженности болота я не знал.

Глядя на пузыри, всплывшие в болотном окне, я с трудом удержался, чтобы не помянуть его в голос… Хорошо, что не помянул, в таком месте можно помянуть, а оно и явится.

Плохой выбор стал перед нами. Возвращаться обратно, идти по дороге дальше, надеясь, что место станет суше, или сворачивать в трясину. Все варианты плохи по-своему. Но если повернем назад, то точно потеряем несколько часов.

Идти дальше по дороге тоже плохо. Она начинала все больше заворачивать вправо, шла вдоль болота и уводила нас от кургана все дальше.

Буян, чувствуя мои сомнения, шел по дороге все тише. Неожиданно конь тряхнул головой и беспокойно фыркнул, косясь на растущую прямо у края болотного окна кривую осину.

Болотная жижа недалеко от того места колыхнулась и хлюпнула, выпуская крупные пузыри газа. Я еле удержался, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. А вот отец Герман не помолчал. — Чтоб тебя… Болотное отродье нечистое, згинь, изыди. Чтоб тебя в твою же трясину засосало! Старик никого не видел, ругался просто от напряжённых нервов. Но лучше бы он промолчал, право дело. Не стоит в таких местах болото хулить.

Словно в ответ на мои мысли, вода в болотном «окне» вздулась горбом. Из чёрной, маслянистой жижи медленно поднялась фигура. Это не был знакомый болотник-оборотень. Это было нечто большее.

Существо походило на древнего, скрюченного старика, но сложенного из самого болота. Его тело было сплетено из чёрного торфа, корней и тины, сквозь которые сочилась бурая вода. Вместо волос — спутанные водоросли и болотные мхи. Две ямы-глазницы светились тусклым, болотным огоньком. Оно было огромным, выше человеческого роста; на шум из глубины выглянул местный хозяин – болотный дед. — Оно явилось... — прошептал отец Герман, сжимая крест. — Из-за моих слов?.. — Явилось… Из-за чего он явился, уже не важно, — мрачно ответил я, спрыгивая с седла и доставая мешочек с солью. — Только, жрец, это не простой шишига или болотник. Это Хозяин. Помянули его дом дурным словом – вот он и вышел на зов, гостей привечать.

Я говорил, и руки мои лихорадочно работали, доставали из седельных сумок нужное, смешивали.

Болотняк не заставил себя ждать. Такой не станет заманивать или пугать, не по чину ему. Он просто двинулся на нас, тяжело ступая по топи, которая не поглощала его, а служила ему опорой. Его длинные, похожие на коряги руки взметнулись, и из них выстрелили струи липкой, чёрной грязи.

Глава 22 Нет лиха без добра

Я отскочил, крикнув Буяну отступать. Грязь с шипением прожгла траву на том месте, где я стоял. Отец Герман нахмурился, но не дрогнул. Продолжая сидеть в седле, он начал читать молитву, и крест в его руке вспыхнул. Существо взревело — звук был похож на бульканье пузырей в грязи — и отступило на шаг, но не исчезло. Вера жгла его.

В крике твари не было слов, но чувствовалось, что болотник пострадал не сильно, но изрядно удивился. Видно, не привык, что кто-то в его владениях может ему навредить. Он царствует в этой трясине неизвестно сколько лет или веков, составляя с ней единое целое. Потому он нас слышит и видит в отличие от остальных тварей.

Удивление Болотного Деда перетекло в гнев. Он распрямился, выбираясь из болотного окна на торфяной ковер. Роста в нем было сажени три; отец Герман, сидя верхом на крупном жеребце, оставшемся от Ратибора, все равно был ниже твари на голову. При этом Хозяин болота топтался на тонком пологе из переплетенных трав и не проваливался. Махина стояла словно на твердом камне там, где, наверное, и заяц ушел бы с головой в трясину под собственным весом.

Болотный дед со злым рыком топнул лапой, и посреди болота забил фонтан. Топь выбросила несколько пудов грязной воды с комками торфа и кусками гнилых корней. И всё это полетело в отца Германа и его лошадь. Конь заржал, забил копытом, но всадника не сбросил, видно, ко всякому был приучен былым хозяином.

Грязная вода, стекая, оставляла на лошади и всаднике многочисленную живность: лягушек, пиявок, мокриц и несколько крупных раков. Несмотря на обстоятельства, я успел удивиться. Раки вообще болот не любят, их чаще встретишь в речке с чистой водой и песчаным дном, нежели в трясине. Хотя раки эти были необычные, крупные и с панцирем, словно поросшим бурой губкой.

Отец Герман с трудом оторвал одного такого обладателя клешней, вцепившегося в его седые волосы. Скидывая в стороны мокриц и головастиков, священник читал гневную молитву, словно изгонял самого Люцифера. Странно, но помогло: крест в его руке засветился сильнее, а вся мелкая живность осыпалась на землю переспевшими персиками.

Отец Герман, похоже, рассердился не на шутку, возможно, из-за того, что мокрица, прилетевшая с потоком грязи, заткнула ему рот в тот момент, когда он в молитве поминал имя Господа. Священник, забыв страх, спрыгнул из седла и шагнул к трясине, где в разрыве травяного ковра колыхалась болотная жижа. Старик стал на одно колено и поднял крест над поверхностью топи.

«Освящается вода сия… — его голос, вначале сдавленный, набирает силу, — Духом Святым и огнем веры! Не силою моею, немощного, но Именем Твоим, Господи, повелеваю водам сим: умолкни и утихни! Отступи от творения Божьего, дух нечистый, дух лживый, дух трясины и забвения! Здесь не твое царство топей и мрака, но стоит Животворящий Крест, на коем пролилась Кровь Спасителя мира! Я не к воде смертной взываю, но к Тебе, Создателю вод истоков! Как некогда крещением в Иордане освятил Ты всю водную естеству, так ныне благослови и сию гнилую влагу… (он делает резкий, почти яростный жест крестом) ...да бежит от неё всякая скверна, да отступят силы тьмы, да прорастет здесь, на сем гиблом месте, семя веры, а не терния отчаяния! Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!»

Удивительно, но бульканье в болотном окне стихло. Вода в том месте, откуда несколько секунд назад бил грязевой фонтан, стала гладкой и на вид куда более чистой. И еще одно. Болотный дед, который решил приблизиться к обидчикам, сделал шаг и неожиданно провалился в трясину по колено. Его подвело собственное болото, перестало держать.

В крике твари смешались гнев и обида, когда он после такой подножки всей массой рухнул, раскинув в стороны свои двухсаженные лапы.

Отец Герман воодушевился успехом и начал читать молитву на изгнание бесов. Только вот на этом его удача закончилась. Болотный дед не был пришлым бесом, которого можно пинком вытолкнуть в Навь, как какую-нибудь шкодливую псину. Он был хозяином и сутью этого места. Плоть от плоти и дух от духа своего болота. Думается мне, чтобы изгнать такого, нужно сперва всё болото осушить, а потом каждую сажень здесь крестами уставить. Я даже не уверен, что Готфрид со своей заемной силой мог бы потягаться с этим болотником у него дома.

Правда, отец Герман этого не понимал и продолжал злить чудище, которое сейчас пыталось встать на ноги, чтобы наконец проучить тех, кто смеет творить непотребства в его вотчине.

Я сразу понял, что обычной солью или наговором его не взять. Нужно было бить в его ядро, в ту самую силу, что скрепляла эту груду грязи, корней и тины. Но не пытаться уничтожить. У меня для этого никаких сил не хватит. Это все равно, что пытаться ложкой озеро вычерпать. Дух болотника нужно было отвратить от нас, заставить забыть о непрошенных гостях, успокоиться и уйти в глубь болота.

Путята учил меня, что древние духи, живущие в недрах, есть дети Матери Земли и спустя десятки веков остаются разумом своим подобны младенцам. Они могут не понимать человеческой речи, но внимают… песням. Особенно тем, что напевают матери своим чадам.

Мои пальцы смешивали растёртую мелиссу с болотным мхом и упокой-травой. Соли я в этот раз не касался. Соль болотника обожжет, а мне нужно его упокоить, а не разозлить. Я не стал кричать или наговаривать. Отодвинув плечом священника, я начал напевать. Тихо, в нос, почти беззвучно. Одновременно рассыпал перед собой растертые травы. Это была не молитва и не заклинание в обычном понимании. В основе её лежала такая же старая, как это болото, колыбельная. Песня, подобная той, что шепчут корни водяным лилиям, которую бульканье пузырей поёт спящей на дне рыбе.

Голос мой стал низким, монотонным, вязким, как сам ил. Я вплетал в напев слова-нити, слова-корни, которые должны были опутать сознание деда и утянуть его обратно, в бездну.

«Спи-засыпай, старый дед, Твой черёд давно прошёл. Не чужачья тут нога, А вода да берега. Не чужие тут слова, А болотная трава. Тяжелеет корень-рука, не поднять её пока... Тяжелеет голова-кочка, не тревожь её, сыночка... Тиной глаз заволакивает, сон дух твой опускает... Не до гостей тебе, хозяин, царь зыбучих топей, Ты ложись на дно глухое, на покой, в забвенье. Забывай про шум и гром, не твой это дом. Твой дом — в тиши, в глубине, где одни сны о тине. Тянись духом вниз, в сырую тьму, в самую сердцевину, в немую глубину... В ядро твоё, где тишь и благодать... Спи. Забудь. Пора уходить. Пора... засыпать…»

Отец Герман от моего толчка сел на дорогу, держа крест. Слава добрым богам, ему хватило ума не пытаться продолжить «изгнание беса», а дать мне заняться болотником и не мешать. Я и так был далеко не уверен в успехе своего пения. Были хорошие шансы, что, не закончив колыбельную, я вместе со священником отправляюсь на вечный сон куда-нибудь в глубины местной трясины. Если успокоить Болотного Деда не получится, то убежать от него мы уже не сможем.

Первые мгновения болотник вовсю ворочался, явно стараясь приподняться и дотянуться до нас. И ему это уже почти удалось. Сплетенная из корней и тины лапа оперлась о поверхность болота в шаге от меня, фигура Хозяина потянулась, и его голова с тлеющими огоньками оказалась прямо передо мной. Распыленные мною травы облачком полетели ему навстречу. Морда твари поморщилась, рев стих, и мне почудилось, что она сейчас чихнет, сдув меня с места своим гнилостным выдохом.

Но болотник просто замер. Словно прислушавшись. Равномерные ритмичные звуки увлекли его. Мое монотонное пение захватило внимание духа. А я пел, глядя на замершую в паре шагов махину, способную прихлопнуть меня ударом лапы, как комара.

Болотник начал что-то тихо урчать в такт моему пению. Потом мне показалось, что он засопел, как сопит большой пес, положив голову на лапы перед тем, как уснуть в уюте теплого угла в доме хозяина.

Свет огоньков в голове болотника стал приглушеннее, будто их окутало темное облачко. Тело твари перестало двигаться и замерло, словно было просто гигантским переплетением старых корней. А потом из головы и груди фигуры вглубь трясины потек ручеек тумана. Дух Хозяина возвращался в глубину болота. Когда последняя струйка утекла, по телу, лишившемуся души, пробежали трещины, и оно осыпалось крупными обломками, усеяв участок болота на десяток шагов в округе. Временно созданное вместилище без скрепляющей его воли просто распалось. А дух, убаюканный колыбельной, отправился отдохнуть в уютную глубину.

«Пусть ему хорошо там поспится лет триста или даже подольше», — подумал я, утирая со лба горячий пот. Повернувшись к отцу Герману, я прижал палец к губам, призывая к тишине. В первые минуты сон духов всегда тонок. После пережитого обидно будет разбудить его громким словом. Лучше чуть-чуть просто постоять молча.

— Ты его убил? — спросил шепотом Герман, подходя и указывая на рассыпавшееся временное тело деда. Сам священник выглядел измождённым. — Изгнал своим колдовским наговором?

— Нет, — я покачал головой. — Я его усыпил и тем развеял его временное обличье. Его дух вернётся в трясину, в свой дом.

Я посмотрел на то, что осталось на месте схватки. Большая часть распалась в труху, но несколько крупных, похожих на корни дубовые, обломков его «тела» не растаяли. Они лежали на поверхности, тёмные и плотные, словно окаменелое дерево. Я подошёл и поднял один. Он был на удивление лёгким и прочным. Когда я поднимал обломок, то под ним едва двинулся тонкий травяной ковер. Я попробовал надавить обломком чуть сильнее, но он не провалился. Я нажал на траву рукой, и она легко погрузилась в глубину. Потом попробовал утопить обломок. Он упрямо не хотел тонуть. Даже когда я надавил всем телом, он едва продавил траву на один ноготь.

— Мирон, — священник смотрел на мои действия неодобрительно, — брось лучше эту мерзость. От нечисти ничего хорошего остаться не могло. Грязь да скверна. Если бы не спешили, я бы предложил сжечь эти обломки, чтобы бес не вернулся.

Так, похоже, священник остался при своем мнении, видя в последнем приключении не встречу с духом самой болотной земли, а просто очередного беса, которого нужно изгнать. Неисправим… Духи земли изначально не враги людям. Они бывают разные. Есть и изначально злые и зловредные. Болотники добрым нравом никогда не отличались, но случалось, что и они помогали людям… Стоп! Меня осенило. Я посмотрел на непроходимую трясину, а потом на эти обломки.

— Отец Герман, — сказал я. — Кажется, эта «нечисть» решила нам помочь и сама предоставила средство для переправы. Его плоть не тонет в его же стихии.

Я собрал несколько крупных обломков. Выбирал те, что были широкими и плоскими. Привязав их к ногам сыромятными ремнями, можно было попробовать пройти по топи, как на снегоступах. А более длинный и прочный обломок мог послужить шестом для опоры.

— Вы предлагаете использовать... части демона? — священник смотрел на меня с отвращением.

— Предлагаю использовать все средства, чтобы спасти вашу паству и моих учеников, — жёстко ответил я. — Или у вас есть иная идея, как пересечь это болото?

Глава 23 По тонкому льду

Мы работали молча и быстро, будто нас и впрямь подгоняли вздохи спящего под ногами болотного деда. Я нарезал сыромятные ремни, а Герман, скрипя зубами от отвращения, прилаживал к моим сапогам широкие, плоские обломки. Получились неуклюжие, но, как я надеялся, действенные «снегоступы». Для себя священник наотрез отказался мастерить подобное.

— Я лучше по колено в грязи пройду, но не наступлю на частицу нечистого, — буркнул он, туже затягивая подпругу на своем жеребце.

Я уже собирался возразить, что трясина не посмотрит на его принципы, но мысль обогнала язык. Я посмотрел на Буяна, потом на обломки. Если плоть болотника держит меня, то почему бы не попробовать «подковать» коня?

Идея показалась Герману бредовой, но иного выхода не было. Пока я подбирал подходящие по размеру куски и приматывал их к копытам Буяна сыромятными ремнями, священник читал про себя молитву, видимо, отмаливая душу бедного животного. Буян фыркал и беспокойно перебирал ногами, но терпел. Когда я закончил, я осторожно повел его к краю топи.

— Ну, друг, давай попробуем, — прошептал я, гладя его шею.

Конь ступил на зыбкую поверхность. Его копыто с привязанным обломком не провалилось, а лишь слегка продавило травяной ковер. Буян настороженно прошел несколько шагов, потом обернулся и тихо заржал, словно говоря: «Иди уже, чего медлишь?»

Тогда и Герман, видя успех, сдался. Вдвоем мы быстро «обули» и его лошадь. Третью, вьючную, решено было оставить — обломков на всех не хватало, да и торопились мы ужасно.

И вот мы двинулись в путь. Ощущение было непривычным и жутковатым. Лошадей мы вели в поводу, ноги будто стали непослушными, деревянными. С каждым шагом «снегоступы» чуть вязли в упругой поверхности, а потом с противным чавканьем вылезали обратно. Казалось, будто идешь по спинке гигантского, живого существа, которое вот-вот проснется и стряхнет назойливых букашек. Лошади шли осторожно, высоко поднимая ноги, но держались уверенно.

Мы углубились в топи, лес с нормальными деревьями остался позади. Воздух здесь был тяжелым от испарений трясины. Было тихо, к редкому кваканью жаб добавлялось лишь наше тяжелое дыхание да бульканье пузырей где-то в глубине. Пару раз мимо проносились тени. Мелкие, юркие духи болота, похожие на комья мха с горящими глазками или на скользких, бесформенных ящериц. Они неслись куда-то по своим неведомым делам, не обращая на нас ни малейшего внимания. Мой ритуал сокрытия, подкрепленный самой сутью этого места, работал — мы были для них невидимками, призраками, чей дух слился теперь с болотным маревом.

Потом пришли другие. Из чахлого леска на краю трясины выскочила стая из трех голов. Это снова были волки, похоже, Готфрид за несколько часов поставил себе на службу всех серых в округе. Они пронеслись так близко, что я почувствовал исходящий от них ветерок и запах гнили. Но, как и мелкие твари, они нас не заметили. Вожак лишь на секунду задержал взгляд на нашем следу — странном, прерывистом отпечатке «снегоступов» — но потом тварь тряхнула головой и, рыкнув, помчалась дальше, увлекая стаю за собой. Они скрылись в тумане, и вскоре оттуда донеслось короткое, полное ужаса и боли ржание, тут же оборвавшееся.

Сердце кольнуло. Это была наша третья лошадь, оставленная на твердой земле. Я мысленно попросил у животины прощения.

Мы шли дальше, и с каждым шагом надежда понемногу возвращалась. Стали появляться редкие деревья и островки твердой почвы. Сухая земля по ту сторону болота приближалась. И тут Герман, шедший позади, тихо окликнул меня:

— Мирон. Посмотри.

Я обернулся. Он указывал на «снегоступ» на моей же ноге. По темной, древесной поверхности обломка побежали тонкие, как паутина, трещинки. Я наклонился и провел пальцем. С поверхности осыпалась мелкая, похожая на пепел, пыль.

Моя подметка словно ледышка таяла у нас на глазах. Временная плоть болотника, лишенная подпитки его духа, возвращалась в первозданное состояние — в грязь и тлен. И делала это куда быстрее, чем я предполагал.

— Спешим, — коротко бросил я, поднимаясь. — Бежим!

Рысь по такой зыбкой поверхности была для лошадей мучением. Животные спотыкались, их ноги в неудобных «подковах» заплетались о травяные петли. О галопе не могло быть и речи — первый же неверный шаг, и конь мог свернуть себе ногу. Мы двигались тяжелой, утомительной рысью, и с каждым нашим шагом, с каждым ударом копыта обломки рассыпались все сильнее.

Отцу Герману тоже было тяжело. Старик не привык к бегу, держась за повод или стремя. Но ехать верхом было еще опаснее.

От «снегоступов» начали откалываться куски, падая в жижу и бесследно исчезая. Вот у Германа одна из «подков» на задней ноге его лошади разломилась пополам. Конь захромал, но продолжал движение на трех оставшихся. Вот мой собственный «снегоступ» на левой ноге раскололся от носка до пятки, и я почувствовал, как нога начинает проваливаться в холодную, липкую мглу.

Суша была уже близко, рукой, кажется, подать. Буквально еще шагов сорок до ближайшего крепкого дерева, а там уже не будет такой трясины. Но болото будто почувствовало нашу уязвимость. Лошадь Германа, потеряв сразу две «подковы», грузно осела, ее круп погрузился в трясину по пояс. Конь дико заржал, забиваясь, пытаясь выкарабкаться, но это лишь ускоряло его гибель. Жижа с противным чмоканьем обнимала его тело, поднимаясь все выше.

— Буян, давай быстрее, друг! — сказал я своему коню, спотыкаясь на зыбкой корке. Мои собственные «снегоступы» рассыпались с каждым шагом. Оглянулся на Германа, который, ухватив своего жеребца за узду, изо всех сил тянул его к себе. Это было бесполезно.

— Брось его! — крикнул я. — Сам утонешь!

— Не могу! — сквозь стиснутые зуба прошипел священник. — Не оставлю тварь Божью!

Я видел, как его правая нога резко ушла в топь. Он упирался теперь только левой. Еще немного — и его засосет вместе с конем.

Я вел Буяна. Ноги моего коня были обвязаны куда лучше, но и его «снегоступы» таяли. Он шел, широко расставив ноги, кося на меня умными глазами. Неожиданно мой конь встал.

— Ты чего, друг? — спросил я.

Конь фыркнул и толкнул меня головой в сторону тонущего животного. Он не хотел бросать его на погибель. Я колебался секунду. Похоже, мой конь, что прошел со мной огонь и воду, честнее и смелее хозяина.

Мысль о том, что он тоже может пропасть в этой гниющей пасти, была невыносима. Пусть это был лишь конь, я скорее сам бы остался на его месте. Но и заставить его идти дальше, бросив четвероногого товарища, я не мог.

— Ладно, будь по-твоему!

Я повел Буяна так, чтобы он оказался перед конем Германа. Достал из седельной сумки веревку, один конец привязал к луке седла Буяна, другой кинул Герману.

— Привяжи к упряжи! — крикнул я Герману, а сам начал читать наговор Буяну, чтобы конь собрался с силами.

Все висело на волоске. Еще мгновение — и мы все четверо, два коня и два человека, стали бы вечной пищей для болота. Но, видно, судьба была к нам благосклонна. Буян, почуяв смертельную опасность, собрал все свои силы. Он рванул вперед, к твердой земле, и этот рывок, отчаянный и мощный, выдернул жеребца Германа из трясины. Дальше тот пошел рывками, расплескивая жижу, но уверенно продвигаясь вперед. Буян продолжал тянуть его за повод, за который держался и Герман, прыгающий по топи на одной ноге.

Минута отчаянной борьбы — и конь, весь в черной жиже, выкатился на твердый участок и стал на ноги.

Мы с Германом попадали на землю и рухнули на жесткую, колючую траву, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Истекая грязью, задыхаясь, мы лежали на желанном берегу. Буян переступал на месте, с его копыт осыпались остатки временных подков.

Я лежал, глядя в серое, низкое небо, и слушал, как бьется мое сердце, отчаянно выгоняя из тела остатки запоздалого страха.

Первым очнулся Герман. Он поднялся на локте, огляделся. Потом выдал в своей манере:

— Я же говорил, что нельзя пользоваться тем, что от беса досталось.

Священник поднялся и перекрестил наших лошадей, не поленившись наложить знамение на каждое копыто. Потом перекрестился сам и перекрестил широким жестом все болото, что мы пересекли.

Я на его бурчание промолчал, сил спорить не было.

Глава 24 Агнцы в загоне

Дальнейший путь мы проделали без приключений, если не считать войну с назойливой болотной мошкарой, что вилась густыми тучами. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая верхушки редких здесь сосен в багровые тона, когда горечь полыни на моем языке стала такой сильной, что я начал постоянно сглатывать слюну. Воздух был тяжелым, влажным и словно пропитанным старой скорбью. Мы были близко.

Мы остановились на вершине небольшого холма, поросшего чахлым кустарником. Отсюда, сквозь редкие деревья, хорошо был виден темный силуэт кургана. Он казался спокойным, даже безжизненным. Ни черного дыма, ни багровых отсветов. Лишь древний холм, молчаливый и полный тайны. Но это спокойствие было обманчивым. Я знал — внутри сейчас кипит сила, и хозяин ее не дремлет.

— Передохнем здесь, — тихо сказал я Герману. — Дальше двигаться нужно осторожнее. Он там, в кургане, или где-то рядом. И его слуги рыщут.

Священник молча кивнул. Он выглядел измотанным до предела. Мы оба были покрыты засохшей болотной грязью, исцарапаны ветками. Моя добротная, недавно купленная куртка смотрелась как лохмотья старого нищего. А уж Герман в его рясе, стоящей колом от засохшей болотной жижи, со спутанными волосами и бородой, сам мог сойти за лешего.

Я принялся проверять направление. Лукаш был где-то там, в направлении кургана. Но где именно? Внутри? Рядом? Я достал огниво и с трудом высек нужную искру. Кремень просох, а вот сухой мох пришлось искать новый. Тот, что был в кисете на поясе, оказался сырым. Благо рядом нашелся и мох, и береста. Я бросил в разожженный огонь последние крошки воска с отпечатком ладони Лукаша и щепотку нужных трав.

Дым потянулся ровным, тонким столбиком. Не вверх, а почти горизонтально — прямо в сторону чернеющего в сумерках кургана. И он не рассеивался, а висел в воздухе, словно туманная нить, указывающая путь. Это подтверждало худшее — Лукаш, Эльза и Степан были не просто рядом. Они были в самом логове. И дым говорил еще об одном — Лукаш был жив. Его жизненная сила все еще горела, и дым тянулся к ней.

— Они там, — мрачно констатировал я, гася огонь. — У кургана. Или в нем.

— Хочешь идти за ними? — Отец Герман сидел прямо на земле, перебирая чудом уцелевшие четки. — Мне кажется, что ты допускаешь ту же ошибку, что и мы.

— Какую, жрец?

— Слушаешь свою гордыню, кудесник, — вздохнул старик. — Зло, что там пробудилось, имеет большую силу. Пойдем туда и, скорее всего, сгинем. Не правильнее ли будет отправиться за помощью? Нужно предупредить церковь о случившемся…

— Я уже ходил за помощью, — ответил я резче, чем хотел, вспоминая Ратибора и Всеслава. — И ты ходил. В святилище в Бережце не так много волхвов, некого им будет нам в помощь давать. Да и в вашем монастыре, думаю, тоже не так много воинов, что могут против созданий Нави выйти.

— Да, самые умелые борцы с колдовской нечистью были те, кого мы с тобой сегодня хоронили. Но церковь — не один монастырь. Пошлют за помощью, соберут сильное воинство…

— Соберут, но когда, жрец? Через неделю, месяц… А там люди, за которых я ответ перед своей совестью уже завтра нести буду, если их Готфрид под нож пустит.

— Я понимаю, о чем ты, но сам подумай, Мирон, куда идешь. Ты что, думаешь как-то с колдуном справиться сможешь?

— Иногда делаешь не то, что можешь, а то, что должен, жрец. Моя сила против Готфрида сейчас — что чих против урагана. Да только не могу я иначе, должен попытаться товарищей выручить.

— Ну, значит... — с сомнением потянул Герман.

— Ты можешь обойти курган, пока мой заговор сокрытия действует. У тебя есть часа два. Езжай, приведи помощь из своей церкви.

— Нет, ведун, не поеду. Прав ты, помощи той ждать долго придется. А извещать монастырь, думаю, уже не обязательно. Настоятель и так поймет, что у нас ничего не получилось. Думаю, вести о том, что нечисть в округе взбесилась, и без меня за пару дней дойдут. Я с тобой останусь. Если получится хоть кого из пленных вызволить, то я уже часть груза с души своей сниму за погибшего Паисия и братьев.

Я посмотрел на старика. Его вера, казалось, подпитывала не только дух, но и тело. У меня не было никакой уверенности в успехе. Было лишь тяжелое предчувствие и холодный расчет. Идти напролом к кургану, где теперь царил Готфрид, обретший плоть и силу, было чистым самоубийством. Нам нужна была осторожность, скрытность и, возможно, удача.

Мы оставили лошадей за холмиком. Коня Германа стреножил, а Буяну я наказал пастись и далеко не отходить. Умный конь должен понять. Не стал я его привязывать: если кто нападет, то будет шанс ускакать. Тем паче, что не уверен, что сам вернусь, в самую пасть смерти лезу.

Дальше — пешком, крадучись, как волки на охоте. Сумерки сгущались, превращая лес в черно-серую массу неясных очертаний. Тишина стояла гнетущая, мертвая. Ни птиц, ни зверей. Лишь изредка где-то вдалеке слышался странный, сухой скрежет, похожий на скрип несмазанных колес, или тихое, похожее на всхлип, повизгивание.

Курган вырос перед нами огромным темным бугром, заслоняющим часть звездного неба. Вокруг несла службу стража колдуна. Волки. Мне вспомнился тот чужеземный колдун в платье монаха, что разрыл этот курган. Тот тоже волков подчинял. И проснувшийся страж кургана, что защитил Эльзу и прикончил того колдуна, тоже был волком.

Нам повезло — мой ритуал сокрытия, хоть и ослабевший за время пути, все еще действовал. Мы прокрались буквально в десятке шагов от одного из сидящих хвостатых сторожей, и он лишь на секунду повернул свою морду в нашу сторону, будто прислушиваясь к шороху, которого не было.

Мы нашли укрытие — небольшую промоину у самого основания кургана, прикрытую нависающими корнями старой ели. Отсюда был виден разрытый склон и местность перед ним. Не успели мы перевести дух, как были пойманы.

Не было щелчка, не упала сеть. Земля под ногами просто перестала быть твердой. Не провалилась в трясину, а будто размякла, стала вязкой и липкой, как теплый воск. Мы погрузились в нее по колено, по пояс, прежде чем успели понять, что происходит. Я попытался вырваться, но чем сильнее дергался, тем глубже засасывало. Это была не природная трясина — это было колдовство. Земля, подчиненная чужой воле, стала живой ловушкой.

— Не двигайся! — шепотом предупредил я Германа, который, пытаясь дотянуться до корней ели, лишь погрузился глубже.

Я достал заговоренную соль и посыпал землю вокруг себя и Германа. Теперь на нее можно было опереться. Я поддался вперед, вытянув руки и стал высвобождать ноги, что погрузились уже ниже колена. Земля отпускала, но тяжело, с натугой.

Из темноты у подножия кургана появилась фигура. Он шел неспешно, с пустыми руками, и в каждой его неторопливой поступи чувствовалась уверенность хищника, знающего, что добыча уже в капкане. Это был Готфрид. Восстановленный, целый. Его лицо больше не было обожжено, лишь тонкие розовые шрамы, словно паутина, расходились от уголков его слишком темных глаз.

— Хорошо, что пришли, — его голос прозвучал тихо и довольно, но отчего-то казалось, что он разносится по всему лесу. — Вы упорны. Глупы, но упорны. И готовы рискнуть жизнью, чтобы спасти своих. За это я не стану вас пытать. Смелость достойна уважения. Но жизни не просите. Мне пришлось поработать, чтобы подготовить для вас ловушки. А потом ждать, пока вы придёте… Так что вы — моя законная заработанная добыча, отпускать я вас не стану.

Он подошел ближе и посмотрел на нас сверху вниз. В его взгляде не было злобы. Было холодное любопытство.

Он щелкнул пальцами. Земля вокруг нас содрогнулась и, словно гигантская ладонь, сжалась, поднимая нас на поверхность, но не отпуская. Мы оказались закованы по пояс в плотный, как камень, но теплый и живой грунт. Из него тянулись гибкие, похожие на корни, отростки, обвивая наши руки и шеи.

— Не тратьте силы, — сказал Готфрид, видя наши попытки вырваться. — Это плоть самой земли. Моя воля теперь — ее воля. Пойдемте. Вам пора встретиться с остальными.

Он повернулся и пошел к темному провалу у основания кургана — тому самому входу, который когда-то расширяли монахи. Мы, беспомощные, поплыли за ним, увлекаемые движением земли, как на невидимых санях. Нас втянуло в черную пасть входа, в холод и сырость подземелья.

Помещение, куда нас доставили, оказалось не погребальной камерой Нергала. Оно было меньше, грубее, выдолблено в грунте и укреплено старыми, почерневшими бревнами. Воздух здесь пах сыростью, тленом и страхом. В углу, на голой земле, сидели трое: Лукаш, Эльза и Степан. На них не было пут, но они выглядели такими же пленниками, как и мы. Лукаш сидел, обхватив колени, его лицо было бледным, а взгляд — отсутствующим, устремленным в пустоту, где, как я догадывался, он видел то, чего не видят мы. Эльза прижималась к нему, ее глаза были широко раскрыты от ужаса. Степан сидел отдельно и выглядел немного получше подростков. Мрачный и сосредоточенный, он взглядом метался по стенам, выискивая слабое место.

Когда движущаяся земля опустила нас и отхлынула, оставив стоять на ногах, но не выпуская из своего каменного объятия, Степан первым нарушил тишину.

— Мирон! Отец Герман! Я… мы… — он сглотнул. — Сбились. Дорога закрутила, повела по кругу. Мы думали, идем к Бережцу, а вышли снова к этому проклятому холму. Это колдовство. Нас завели.

Я посмотрел на него, стараясь разглядеть в его глазах ложь. Но видел лишь усталость, злость и тот же страх, что и у других. Я кивнул, не говоря ни слова, и стал осматривать нашу тюрьму.

Стены были неровными, выложенными диким камнем, кое-где подперты гнилыми плахами. На старом дереве я разглядел царапины. Старые, почти стершиеся. Не буквы, а знаки — черточки, зарубки, оставленные незнамо как давно. Ниже, у самого пола — несколько вбитых массивных колец. Металл темный, а на нем старые, въевшиеся пятна, от которых даже сейчас, спустя Бог весть сколько времени, веяло холодом и отчаянием.

Меня осенило. Я вспомнил о германцах и их обычаях. О жертвах.

— Это не просто подвал, — хрипло сказал я. — Это загон. Здесь держали тех, кого потом выводили наверх и приносили в жертву своим богам. Во времена Нергала. Готфрид просто использует старое, привычное место.

Эльза вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Лукаш вздрогнул и наконец перевел на меня свой невидящий взгляд.

— Он… он прав, дядя Мирон, — прошептал Лукаш. Его голос был безжизненным, уставшим. — Их тут много. Тех, кто был здесь раньше. Они шепчутся. Но больше… больше других. Вокруг полно духов. И существ. Они как… как голодные звери. Просто быть рядом с ними… это выматывает. Словно они высасывают из тебя тепло.

— Они с тобой говорят? — спросил Степан, его голос был резким, деловитым. — Духи? О чем?

Лукаш поморщился, словно от головной боли.

— Говорят… но не все. И неразборчиво. Их много, и когда один начинает, другие заглушают. Кричат, плачут, рычат… — он закрыл глаза. — Но одна… одна тень, я ее запомнил. Девушка. Она была… похожа на тебя, Эльза. Тоньше, призрачнее. Она все повторяла: «Отпустите меня. Я не виновата. Меня предали. Он предал…»

Эльза побледнела еще больше.

— Я… я тоже чувствую что-то, — тихо сказала она. — Не вижу, не слышу слов. Но чувствую, как они рядом. Шепчут что-то за стеной. На языке, которого я не знаю.

Готфрид, все это время молча наблюдавший, наконец заговорил.

— Очень трогательно. Воссоединение. И такие проницательные догадки, ведун. Да, это место знало много слез и крови. И скоро узнает снова. Вы все живы только потому, что ваша смерть может принести пользу. Отдохните. Вам понадобятся силы. Для конца.

Он повернулся и вышел, а вход закрыла сплошная стена из сплетенных корней и утрамбованной земли, словно ее и не было. Мы остались в полной темноте. Тишина повисла густая, давящая. Ее нарушало лишь тяжелое дыхание Германа и сдавленные всхлипы Эльзы. Получается, я хотел спасти товарищей от заклания, а вместо этого просто привел в загон для заклания еще двух барашков: себя и жреца.

— Дядя Мирон? — голос Лукаша прозвучал совсем рядом, тихо, но четко. Он, казалось, видел в этой тьме лучше всех. — А где Всеслав, Ратибор?

— Погибли, парень, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло и громко.

Эльза всхлинула.

— Но погибли хорошо, — продолжил я, — как пристало воинам, в боу с оружием в руках. И на костер последний легли не одни, со свитой из убитых врагов…

— Хорошая смерть, — согласился Степан. — Можно позавидовать. Уж чего не ждал от судьбы, так это того, что меня под нож пустят, как петуха или барана.

— Он говорил… про жертвы, — Эльза с трудом сглотнула слезы. — Он собирается… всех нас?

— Похоже на то, — мрачно отозвался Степан. — Ключи, как он говорил… Видать, ему нужны жертвы, чтобы в силу войти.

— Нет, — хрипло ответил Лукаш. — Ему силы больше не надо. У него силы, что воды в реке. Ему чего-то другого надо.

— Может, свободы? — спросил отец Герман. — Чудится мне, что привязан колдун к этому кургану, что пес цепью. Он ведь за нами сам в погоню не кинулся, слуг посылал. Может, потому, что не может он отсюда уйти.

— Может, и так, — согласился я. — В этом месте у него доступ к силе. Может, без нее он не способен в Яви держаться. Он же чужое тело взял нахрапом. Может, если отойдет от кургана, то дух его в чужом теле не удержится. Или тело, поврежденное его черной душой, жизни лишится…

Я нащупал внутренним взором ту горечь, что всегда предупреждала меня о нечисти. Здесь ее не было. Вернее, она была повсюду, фоном, как запах гнили в склепе. Это место само по себе было пропитано смертью и скверной. Мои обычные чувства тут ничего не давали. Но был и другой способ. Я сосредоточился, стараясь не обращать внимания на холодную тяжесть, сковывающую тело, и попытался услышать то, что слышал Лукаш.

Сперва — ничего. Лишь пульсация крови в висках. Потом — далекий, едва уловимый шелест, будто сухие листья падают в глубоком колодце. Шепот. Множество шепотов. Они переплетались в невнятный, полный боли и тоски хор. Я не различал слов, но улавливал интонации: мольбу, проклятия, леденящий душу голод.

Лукаш был прав. Мы были в центре скопища призраков, духов, навьих тварей, прикормленных веками страданий и привлеченных свежей силой Готфрида. Их близость действительно вытягивала силы, как болотная трясина вытягивает тепло.

В таком месте мы можем и не дожить до того часа, когда Готфрид за нами придет… А может, он и не придет. Может, он и планировал медленно скормить нас призракам в этой могиле?

Я нащупал в кармане заговоренную соль. Пара горстей еще есть. Хотел посыпать вокруг с наговором на отторжение, но притормозил. Соли мне достать будет уже негде, а она дает мне хоть какой-то шанс на борьбу с Готфридом. Он невероятно силен, но сила его заемная. А к соли у меня в другом кармане еще есть перетертые травы для смеси на отторжение и отсечение Нави. Победить таким колдуна не получится, но от силы его ненадолго отрезать можно. Так что соль стоит приберечь.

— Отец Герман, — позвал я. — Ваши молитвы… они же гонят все навье, как хорошая палка бродячью собаку. Прочтите что-нибудь из своего, отгоните призраков. А то они по капле всю жизнь из отроков выпьют. Что Лукаш, что Эльза слишком Нави открыты, долго они с такими соседями свое тепло не сберегут.

Священник тяжело дышал. Рана на его боку, должно быть, тоже давала о себе знать.

— Могу попробовать, — проговорил он наконец. — Но без креста, без воды… это будут лишь слова…

Я не заметил, но, похоже, Готфрид не забыл избавить священника от креста. Похоже, заметил, что кресты для его последних гостей служили против него действенным инструментом.

— Слова и вера были вашим главным оружием, я это видел и не раз за прошедший день, — напомнил я. — Попробуйте.

Герман начал читать. Сперва тихо, сбивчиво, потом голос его набирал силу, обретал привычный ритм. Он читал не псалмы изгнания, а молитву о защите, о покрове Божьем. Я не понимал слов, но чувствовал намерение, вложенное в них. И это сработало. Давление тьмы немного ослабло. Назойливый, раздирающий душу шепот на грани сознания отодвинулся, словно наткнувшись на невидимую стеклянную стену. Не исчез, но перестал быть таким всепроникающим.

— Спасибо, отец, — вздохнула Эльза. — Дышать стало легче.

Лукаш просто кивнул в темноте.

— Теперь думаем, — сказал я, когда Герман умолк, сберегая силы. — Степан. Как именно вы сбились? Опиши.

Степан вздохнул.

— Как опишешь? Шли по тропе. Потом туман налетел, не густой, но странный. Белесый. И тропа куда-то пропала. Мы свернули, чтобы ее найти, и пошли… будто по кругу. Через час вышли на знакомую развилку. Я уже понял, что дело нечисто. Стали искать другие приметы, решили вернуться к месту последней стоянки, но и его не нашли. А потом… просто вышли на излучину прямо перед курганом. И тут из земли эти… корни… как змеи…

— Это Готфрид, — пробормотал я. — Он не просто хозяин кургана. Он, похоже, научился контролировать землю вокруг него. Запутывать тропы для него, похоже, пустяк. Печати, что держали это место, сорваны. Теперь тут правит его воля. А воля колдуна, питаемая силой Нави, способна на многое.

— Что нам делать? — спросила Эльза, и в ее голосе впервые зазвучала не паника, а решимость. — Мы не можем просто ждать, когда он… использует нас.

Глава 25. Когда уснул, но без надежды на отдых

Я снова, уже в сотый раз, обвел взглядом нашу каменную сумку. Глаза привыкли к темноте, выхватывая из мрака подробности, от которых кровь стыла в жилах. Эти царапины на стенах — не просто следы времени. Приглядевшись, я различал контуры: стилизованные звери, спирали, повторяющиеся угловатые узлы. Германские знаки. Знаки силы, защиты… и удержания. Ниже, у колец, камень был темнее, будто пропитан чем-то густым и нехорошим, что не выветрилось за века. Воздух здесь был тяжёл не только от сырости, но и от памяти. Памяти страха, последних стонов, безвозвратного отчаяния. Это место помнило каждую каплю, пролитую в жертву чужим, жестоким богам. И теперь Готфрид, их верный жрец, снова наполнял его смыслом.

Я почувствовал усталость. Этот бесконечно долгий день настолько меня вымотал, что я был готов уснуть прямо на холодном полу, если бы меня на несколько минут оставили в покое.

Мои мысли прервал Лукаш. Он тихо, почти беззвучно спросил:

— Дядя Мирон… тот колдун, что волков на нас натравил и курган раскопал… Он же, получается, всё знал. И про Готфрида, и про Нергала. Зачем он тогда лез? Неужели не понимал, на что руку поднимает?

Вопрос был логичным. Монах-чернокнижник не был дураком. Он нашел курган, вызнал его историю, подчинил духов, чтобы сторожили его работу. Он готовил ритуал долго и тщательно.

— Понимал, — ответил я, ощущая на языке знакомый горьковатый привкус, не отпускавший горло уже несколько часов, — а может, думал, что понимает. Дело в том, Лукаш, что любое существо из Нави, будь оно в сто раз сильнее тебя, подчиняется своим законам. У него есть слабости, уязвимости. Зная их, можно, обладая слабеньким даром, накинуть узду на могучего духа. Взять его волю в свой кулак.

Я помолчал, давая словам улечься. Все слушали, даже Герман притих, перестал шептать молитвы. Я вздохнул и присел у основания одного из деревянных столбов, поддерживающих свод подвала, и решил продолжить. — Встретили мы тут недавно с отцом Германом одного типа… Ведьмак, звали его Хомяк. Подлюга и негодяй, но хитрый. Поймал он шишигу – духа лесного, сильного, быстрого. Тому весь лес слушался, мавки да лесовики за ним небось как псы бегали. А Хомяк, рыхлый такой, с даром еле теплящимся, заставил того шишигу себе служить. Как пса на цепи водил. Тот и бегать за дичью для него мог, и от врагов оберегать, и, самое страшное – людей убивать, на кого Хомяк укажет. Хотя шишиги сами убивают крайне редко. Пакостят, в лесу путают, покалечить могут, но лишить жизни человека – для них исключительная крайность. А тут этот дух с татями в засаде сидел, да невинным путникам головы камнями пробивал…

— Как же он это сделал? — спросил Степан. — Как ведьмак заставил духа служить?

Я посмотрел на него в полутьме, но лицо его было лишь бледным пятном.

— Дело нехитрое, в основе-то. Главное — добыть частичку самого духа. Волосок, клочок шерсти, если она есть, кусочек одежды, если он в человечьем облике ходит. Эту частицу надо поместить в особый амулет, да наговорить на него, привязать к своей воле. Хомяк, думаю, подносил лесному хозяину угощение – молоко, хлеб свежий, мёд. Может неделю подносил, а может и месяц, клал у старого дуба или березы. А сам сидел в засаде, ждал. Ждал, пока шишиг, принимая дары, не обронит рядом чего-нибудь своего. Волосинку, к примеру. А уж когда добыл – дело нехитрое. Состряпал амулет. Кто хозяин амулета, тот хозяин и духа. Воля хозяина – закон.

Эльза всхлипнула, но не от страха, а от омерзения.

— Это же так подло! Приходить в чужой дом – а лес для шишиги дом – делать вид, что от чистого сердца дары несёшь, а сам… сам капкан готовишь! Рабство!

Степан фыркнул, коротко и сухо.

— Подло? Конечно, подло. Да только мир на подлости и стоит, девочка. Иностранные купцы, к примеру. Приезжают в чужую землю, несут правителю подарки: «Давай, мол, торговать, всем выгода». А сами глаз не смыкают, смотрят, где войско слабо, где крепость ветхая, чтобы своему князю донести: можно, мол, напасть, ограбить, захватить. Та же подлость, только в дорогих одеждах.

Его слова повисли в тяжёлом воздухе. Лукаш, не обращая внимания на эту философию, вернул разговор к сути. — Так тот монах… он хотел подчинить себе Готфрида? Или Нергала? — Скорее всего, — кивнул я. — В кургане ведь не просто кости лежат. Там должна быть связь. Личные вещи, которые с хозяином в могилу положили. Нож, пряжка, украшение. Даже если тела сожгли, пепел или что от вещей осталось – сила в них есть. И её можно использовать, чтобы привязать к себе дух. Сделать его слугой.

— А ты, Мирон… — Степан снова заговорил со смесью надежды и страха, — ты так можешь? Подчинить такого?

Я резко обернулся в его сторону, хотя почти ничего не видел. — Нет. И никогда не пытался. Такими мерзостями не занимался. Да и для такого духа, как Готфрид, мало знать общий принцип. Надо знать его. Кем был, как умер, что любил, чего боялся. Нужно понятие иметь. Ну и веь подхождяую для амулета, не просто вещь, а что-то такое… Ключ особый.

— Эх, жаль, — с откровенной досадой проговорил ученик скорняка, — а то подчинил бы ты себе этого гада… Вот бы на такое посмотреть… Приказал бы ему, так он сам бы свой курган срыл до основания и в Навь навечно отправился, отрыжка германская! Эх…

— Ключи, — вдруг чётко произнёс Лукаш, словно вынырнув из своего оцепенения. — Он говорил про ключи. И Готфрид тоже. «Кровь, Дар и Порок»… или что-то такое. Может, это именно то, что ему нужно было для подчинения духов кургана.

— И первым ключом была я, — проговорила Эльза, — точнее моя кровь.

— Верно, — кивнул я, — потому страж кургана тебя и защитил.

— Дядя Мирон, но Готфрид тоже говорил о ключах. Но ему-то они зачем? Ему не надо самого себя себе подчинять.

— Тут ты прав, паря, — кивнул я, опираясь спиной об земляную стену, — только убитый стражем монах и Готфрид могли говорить и о разных ключах… Или говорили об одном, но видели они эти «ключи» по-разному. Для монаха это были инструменты порабощения. Для Готфрида… для Готфрида, может, это были отмычки к другой двери. Например, к двери в мир живых, к настоящему, а не временному воскрешению.

Я подтянул колени к груди. Сидеть на земле в таком месте было неприятно. Казалось, что тепло вытекает не только из уставшего тела, но и из самой души. Верная медвежья шкура осталась в седельной сумке у Буяна, постелить на холодные камни было нечего.

В этот момент Лукаш вздрогнул и прижал ладони к вискам. — Они… они стали громче. Духи. Шепчут… кричат. Один голос… настойчивый. Девушка. Та, что на Эльзу похожа. Она говорит… «Он здесь. Он меня заставил. Я не виновата. Он снова здесь…»

Голос Лукаша стал глухим и сиплым. Я зашептал короткий наговор, призывая светляка. Магический огонёк зажёгся почти так же сильно, как прежде внутри кургана, но горел в этот раз не жёлтым, а багрово-красным. Тени, что отбрасывали на стены деревянные столбы, покачивались, хотя магический светляк висел неподвижно.

Я присмотрелся к Лукашу. Глаза у парня закатились, его начало лихорадить. Тяжело ему в этом месте, ох тяжело… Несколько часов отрок сидит в этом подвале, пропитанном старой кровью и болью, и слушает, как кричат и стонут по ту сторону. Так и рассудка лишится недолго. А сейчас он и вовсе провалился в беспамятство. Только вот отдыха ему это не принесло. Это в Яви он сознание потерял, а в Нави его никто в покое не оставил.

Я набрал щепотку соли, но остановился. Не поможет. Тут хоть круг из соли рисуй, хоть всего парня посыпай да заговаривай. Не отрежу я его от его видений, слишком плотно здесь всего намешано.

Со вздохом я потянулся к поясу с травами, достал щепотку мелиссы, щепотку зверобоя и толику одолень-травы, подвинулся к Лукашу, который уже начал сползать на пол, прижался лбом к его лбу и начал читать заговор на чужой сон.

«Ты, что над миром и над ложем стоишь, Над рекой Смородиной тенью струишься, Сном земных очей касаешься. Дай мне силу, дай мне право, Войти не в свой, а в чужой образ. Не для хулы, не для поруга, А для охраны, для дружбы-службы. Пусть дух мой лёгкой тенью вольётся, Глазами Лукаша взглянет, обернётся. Что он узрит — то и я увижу, Что он услышит — и до меня дойдет. Сонные духи, матки-дремоты, Пусть мой приход не потревожит дремоты его, Пусть моё сознание в его сон вольётся, А его душа покоится, смежая очи. Как вода в воде растворяется, Как тень от свечи на стене колеблется, Так и я в сон чужой вступаю, Ни духом, ни телом его не смущаю. Пусть будет так. Слово моё — замок, Дыханье моё — ключ, что поворачивает. Спи, Лукаш, а я посмотрю. Да будет так.»

Договорив последнее слово, я, как и должно, уснул. Усталость моя телесная тут была лишь на подмогу. Если я всё сделал правильно, то Лукаш сейчас тоже спит, но ничего во сне не видит. Пусть отрок хоть немного отдохнёт в тишине, а я пока с его гостями пообщаюсь.

Мир снов и мир Нави близки и часто пересекаются. Поэтому духам куда легче явиться человеку во сне, чем в Яви. Путята рассказывал, что в древности волхвы верили, что, засыпая, человек на время умирает, а просыпаясь, оживает. Но потом поняли, что это не так. Мир снов и мир мёртвых — не одно и то же. Но граница между этими мирами бывает тонка. А в таком месте, как этот подвал, для любого, в ком тлеет ведовской дар, она почти неразличима. Для Лукаша же всё куда хуже. Он и наяву Навь чувствует, словно граница между Явью и Навью для него полустёртая. А уж засыпая…

Потому и выбрал я этот наговор. Он позволяет не заглянуть в чужой сон, а забрать его себе. Когда я его дочитал, Лукаш уснул глубоко и крепко, сны он ближайший час видеть не будет.

Путята учил меня этому наговору, когда помогал избавить крестьянских детей от ночных кошмаров, насланных сонником. Дух был не на шутку разозлён и кошмарил многодетную семью, что жила в хуторе на отшибе. Сонник был старый, сильный и хитрый, почему он разозлился, мы так и не узнали. Но если взрослые от его сновидений просто мучились, то детей он за несколько дней довёл до лихорадки и чуть не замучил до смерти. Путята сперва пытался успокоить духа, обращался с уважением, подносил хлеб и молоко, оставляя подношения у изголовий полатей и рядом с окном спальни. Только сонник не хотел примиряться, казалось, он решил заморить семью до смерти. Тогда мой учитель показал, что он тоже может разозлиться. Зайдя в сон измученной девочки, он поймал там духа и связал. А потом сделал что-то такое, что старый злобный дух визжал от страха, как заяц в волчьих зубах. Испугав сонника, Путята его отпустил, и тот сгинул раз и навсегда.

Я потом спросил, почему он не уничтожил взбесившегося духа. Учитель ответил, что убить сонника через чужой сон нельзя. Они живут сразу в трёх мирах: в Нави, Яви и в Тени. Если убить духа во сне, то он ослабнет, но не погибнет и скоро снова вернётся, озлобленным. А вот если его как следует напугать, то скоро он не появится...

Эх, Путята, как же мне тебя сейчас не хватает, учитель. Ты бы подсказал, как из всего этого выпутаться…

Сон Лукаша оказался не так страшен, как можно было опасаться. Я оказался сидящим на таком же каменном полу у деревянного столба, только вместо тесного подвала вокруг простиралась сухая степь, по которой были разбросаны развалины древних домов. Стены были разрушены почти до основания, древние камни размыты дождями и выщерблены ветром. Понять, что за здания здесь раньше стояли, было невозможно. Среди древних камней сновали тысячи беспокойных теней. Кто-то походил на людей или животных, кто-то просто на кусок мрака.

В нескольких шагах у разрушенной стены трепетала женская фигура в платье со стёганными рукавами. Она выглядела почти как живая, удивительно ярко выделяясь на фоне полустёртых пятен, которые плавали и стонали вокруг. И она действительно напоминала Эльзу, хотя и была явно старше девочки.

— Ты… Ты живой? — молодая женщина не двигала губами, но голос явно принадлежал ей.

— В отличие от большинства здесь… — ответил я, глядя на фигуру, которая подплыла ко мне поближе.

— Живой… — прошептал голос в голове, и женская фигура протянула ко мне руки.

Я привычно потянулся в карман за солью, но она остановила меня, покачав головой.

— Я не пытаюсь навредить, просто… Просто рядом с тобой тепло, а здесь всегда холодно. Уже много лет я мерзну и не могу согреться.

— Прости, страдалица, но не приближайся ко мне. — я выставил перед собой руки. — Живому всё равно не отогреть умершую, а вот ты мою жизнь можешь выпить.

— Я не хочу никого убивать, — женщина сама отшатнулась, — просто поговори со мной немного… А где тот юноша, что был здесь недавно? Он добрый, я чувствовала, что он хотел помочь.

— Он сильно устал, я отправил его отдохнуть. У него и правда доброе сердце, но помочь он тебе тоже не сможет.

— Жаль, — голос стал глуше, — Он казался таким ярким, таким… сильным…

Слова призрака подтвердили то, что я и так знал. У Лукаша сильный дар. И плюс способность видеть то, что большинству недоступно. Но это не делает его всемогущим. Мёртвых оживить и не всякому богу под силу. Так что надежды говорившей со мной были напрасными.

Создавалось впечатление, что я смотрю на неё издалека через горячий воздух, контуры её фигуры постоянно немного размывались. А вот серо-зелёные глаза были чёткими и резкими. Женщина была молода и красива, но на лице явно отражались следы тяжёлых переживаний. Одежда древняя, но явно не крестьянская, слишком добротная, хорошо сшитая и украшенная.

— Ты жена Нергала? — спросил я, когда между нами оставалось три шага.

— Нет. Мамы здесь нет. Я его дочь, Гретта.

— Тебя принесли в жертву? Но ведь у твоего народа в могилу за воином и правителем отправляли жен и слуг, но не детей. Почему ты здесь?

— Готфрид. Он убил меня не по воле отца. Он решил, что я предала их.

Когда женщина произнесла имя колдуна, по её лицу словно пробежала короткая судорога.

— Кого их?

— Отца и Готфрида, они правили вместе. Готфрид признавал только одного господина — своего конунга. Всех прочих он считал слугами или рабами. Даже моих братьев он считал ниже себя, не признавал за ними права наследовать власть. Отцу это не нравилось, но он ценил Готфрида за силу и верность. Поэтому терпел его нрав и многое ему прощал.

— Почему колдун решил, что ты предала?

— Из-за моего мужа, — это он убил Нергала.

— А ты ему не помогала? — не удержался я от вопроса.

— Я не могла ни помочь, ни помешать, — голос звучал всё тише и глуше, — он не любил меня и женой по-настоящему не считал. Я была для него просто инструментом, ключом для достижения цели. Как и для Готфрида. Только отец любил меня.

Женщина постепенно отступала от меня.

— Ты не хочешь говорить со мной?

— Если нельзя погреться у твоего тепла, то я лучше отойду. Рядом с тобой я чувствую холод ещё сильнее. Ты напоминаешь мне про жизнь, про невозможное для меня. Я пойду.

— Подскажи, как найти твоего отца, я хочу с ним поговорить.

— Я не помогу, — в голосе звучала грусть, — я сама хочу с ним поговорить. Знаю, что он где-то здесь рядом, но не могу его найти. Готфрид не позволяет.

— Тогда скажи хотя бы, как звали твоего мужа, кем он был? — спросил я уже уплывающую фигуру.

— Хродрик, конунг Хродрик, будь он проклят во веки. Не хочу о нём говорить. Если хочешь, сам говори с ним, он там…

Скрываясь между разрушенными стенами, Гретта показала рукой направление, и её голос окончательно затих.

В той стороне, куда она указала, было темнее всего. Но, не имея другого плана, я решил пойти туда.

На камнях, по которым я ступал, лежал слой сухой пыли, который поскрипывал под подошвами подобно снегу. Несколько минут я шёл, обходя развалины. Потом, обогнув очередную стену, я оказался на границе степи. Горизонт терялся в сумраке, но ближайшие сотни шагов земля была пустой и ровной. Безжизненная почва из глины и камня была высушена и изрезана сетью трещин, присыпанной все той же пылью. Там и здесь на поверхности пыли виднелись следы. Волчьи следы.

Глава 26 Предатель и преданный

Следы вели в самую сердцевину пустоши. Я шел медленно, стараясь не поднимать пыль, хотя в этом месте, казалось, даже дыхание мое не нарушало вечного, мертвенного покоя. Тени скользили рядом, не обращая на меня внимания. Они были частью пейзажа – полупрозрачные, безликие, обреченные на вечное блуждание. Но волчьи следы в пыли говорили о другом. Здесь ходили те, у кого была воля. Те, кто служил.

Горечь на языке, та самая, что всегда предупреждала о нечисти, здесь была постоянным фоном, как вкус собственной крови после укуса щеки. Но сейчас в ней появился новый оттенок – острый, хищный, знакомый. Я остановился, прислушиваясь внутренним чутьем. Из серой мглы впереди выползло низкое рычание. Не одно – несколько.

Они появились словно из самой тени – три волка. Но не живые, не те, что бегают по лесам Яви. Их шкура была тусклой, будто покрытой пеплом, глаза горели желтым, неживым светом. Духи. Слуги. Они выстроились полукругом, преграждая путь к темной громаде, что маячила вдали – скале или холму, к которому вела пыльная тропа.

Один из волков, самый крупный, сделал шаг вперед, обнажив клыки, от которых струился легкий, сизый дым. Сообщение было ясно: чужаку здесь не место.

У меня не было соли. В сон я пришел без телесных запасов, лишь с силой воли и знанием. Но и этого, порой, достаточно.

«Я иду не как враг, а как ищущий, – мысленно направил я к ним, вкладывая в посыл образы дороги, вопроса, а не угрозы. – Не для битвы пришел, а для разговора».

Волк-вожак наклонил голову, будто прислушиваясь. Желтые глаза сузились. Затем он бросился.

В мире снов и Нави скорость – понятие иное. У меня было время увидеть, как его призрачная шерсть встает дыбом, как мышцы сжимаются для прыжка. Я не отступил. Вместо этого я собрал вокруг себя ощущение этого места – пыль, холод, отчаяние – и выставил перед собой ладоню, не для удара, а как щит, на котором я написал древним, внутренним письмом знак Велеса – знак Пути, знак тех, кто имеет право идти меж мирами.

Волк врезался в невидимую преграду с глухим звуком, будто ударился о камень. Он отпрянул, тряся головой. Двое других замерли в нерешительности.

«Я – ведун. Проводник. Мне дано право идти, – снова послал я, теперь уже с оттенком властности, той, что идет от знания и долга. – Отступите. Ваш господин не запрещал мне проход. Он лишь выставил стражу. А страж может и пропустить».

Не знаю, поняли ли они слова, но почуяли силу в них. Вожак фыркнул, из его пасти вырвалось облачко инея. Он отступил на шаг, потом еще. Другие последовали за ним. Они не ушли, а растворились в серой дымке, продолжая наблюдать. Но путь был свободен.

Я двинулся дальше, к темной громаде. По мере приближения она обретала форму. Это была не скала, а нечто вроде гигантского, кривого дерева, черного, как обугленное полено. А у его основания, прикованный цепями из того же черного вещества к стволу, сидел человек. Вернее, дух, сохранивший образ человека. Хродрик.

Он был похож на воина – широкоплечий, со спутанной бородой с проседью. Но от него веяло таким бессильным гневом и такой старой, въевшейся болью, что становилось не по себе. Цепи впивались в его запястья и лодыжки не железом, а чем-то живым, корнеподобным, пульсирующим темным светом.

Когда я подошел ближе, он поднял голову. Его глаза, такие же живые и ясные, как у Гретты, вспыхнули интересом.

– Кто ты? – его голос звучал хрипло, будто давно не использовался. – Не тень… Ты живой? Или новый слуга Готфрида?

– Живой. Во сне. Ищу разговора, – ответил я, останавливаясь в шаге от него.

Он усмехнулся, и усмешка эта была полна горечи.

– Разговора? Здесь? В его владениях? Смел ты, пришелец. Волков моих прошел… Ах да, не мои они... Его волки. Как и все здесь.

– Ты – Хродрик. Муж Гретты.

Лицо духа исказилось гримасой, в которой смешались боль и ненависть.

– Не называй меня ее мужем. Она могла стать моей женой, настоящей женой… — мертвый германец поднял сжатый кулак насколько позволяли его оковы. — Только для нее всегда на первом месте был ее папаша. Великий и мудрый конунг Нергал, который отдал мне ее как разменную монету…

Хродрик вздохнул и опустил руки. Сумрачное лицо отразило смесь чувств.

— Я не стал ее мужем, но стал ее палачом. – Он дернул цепями, те звякнули глухо. – Ты видел ее? Гретту?

– Видел. Она указала на тебя.

– И что сказала? Что предатель? Что виновен?

– Она сказала: «Будь он проклят». И не захотела говорить о тебе.

Хродрик закрыл глаза, будто от удара.

– Справедливо. С ней я действительно поступил плохо. В конце концов, верность отцу нельзя считать пороком, а я наказал ее именно за нее. – он снова открыл глаза, и в них загорелся огонь. – Но не она одна была предана! Меня тоже обманули! Готфрид и Нергал! Они использовали меня!

Когда призрак называл ненавистные ему имена, то его серые зрачки начинали отливать белизной, словно раскаленная сталь.

И он начал рассказ. Голос его, сперва тихий, набирал силу, наполняясь яростью и обидой, которые копились веками.

Он рассказал, как был молодым конунгом, владевшим землями, хоть и меньшими, чем у Нергала. Как старый конунг предложил союз – женитьбу на его дочери, Гретте, с обещанием, что после его смерти именно Хродрик возглавит объединенное войско и земли. Хродрик, польщенный и алчущий большей власти, согласился. Отдал свои дружины под руку Нергала, переселился в его селение.

Но года шли, а Нергал не старел. Вернее, старел, но Готфрид своими ритуалами, жертвами пленников и рабов, оттягивал его уход, заодно подпитывая и свою силу. О том, чтобы делиться этой силой с Хродриком, не было и речи. Хродрик понял, что его обвели вокруг пальца. Что он навсегда останется вторым, вечным зятем, пока Готфрид будет продлевать жизнь его тестю.

– Они посмели надо мной потешаться! – рычал Хродрик, дергая цепями. – Сулили трон, а сделали пристяжным псом! Я был конунгом! По праву! Тогда в нем созрел план. Он заманил Нергала и Готфрида на охоту в глухое урочище, где его верные люди устроили засаду. Нергала он убил собственноручно – ударом в спину, когда тот слез с коня осмотреть добычу. Готфрида, оглушенного и связанного, он приволок к еще теплому телу.

– Я поставил ему выбор, – с мрачным удовлетворением говорил Хродрик. – Или он дает мне колдовскую клятву верности, служит мне, как служил Нергалу, продлевает мою молодость и силу, или умрет здесь же, рядом со своим господином.

Колдун выбрал жизнь. Поклялся. Клятвой, которую нельзя нарушить, не поплатившись собственной душой. Поклялся служить Хродрику «до смертного часа».

Хродрик торжествовал. Теперь у него был свой могущественный волхв. Он приказал Готфриду провести пышные похороны Нергала и обряд «освящения» новой власти – его, Хродриковой.

– И он провел его, – скрипел зубами Хродрик. – Провел, чертов хитрец! В самый разгар обряда, когда алтарь богов напитался силой от жертвенной крови, колдун обратил ритуал для своих целей. Использовал кровь Гретты и мою кровь, как ключи, чтобы привязать дух тестя к месту сильнее, а заодно… оборвал мою жизнь. Удар был точен. Я умер у его ног, на том самом кургане, что только начали насыпать для Нергала.

— Гретту он тоже убил во время ритуала?

— Да, и это как раз не было неожиданностью. Мы с колдуном договорились, что она умрет на алтаре. Жена, которая любила отца сильнее меня, могла захотеть мести. Для меня она стала обузой. Готфриду нужна была живая кровь Нергала. Он мог бы ее не убивать, хватило бы просто порезать ей руку, но он ее убил, как мы и договаривались. Этот урод потом говорил, что считает ее предательницей, недостойной отца… Но на самом деле колдун ее ревновал, он не терпел никого рядом с Нергалом.

— А Нергал знает, что Готфрид зарезал его дочь?

— Не знаю. После моей смерти Нергал говорил со мной лишь однажды, когда Готфрид приковывал меня здесь и устроил мне первую пытку из тысяч последующих.

— И Нергал ни разу больше не приходил за сотни лет?

— Нет, — голос призрака дрогнул. На пару секунд он нахмурился, но потом снова злобно усмехнулся, — зато Готфрид навещал меня часто. Он устроил здесь мне маленький персональный ад, скрашивая свое долгое существование, пытая на разный манер. Колдун и при жизни был большой выдумщик насчет пыток. Говорил, что страдающий враг дает намного больше силы при принесении его в жертву, чем если просто перерезать ему горло над алтарем.

— Но как Готфрид смог обойти колдовскую клятву? Он же должен был хранить тебе верность?

— А он ее и не обошел. Он меня перехитрил. Своей клятвой он был обязан служить конунгу Хродрику до нашего смертного часа. Смертный час настал. И Готфрид, следуя букве клятвы, должен был… умереть. Так и произошло. Вместе со мной он испустил дух. Но не просто так.

– Он принес себя в жертву! – выкрикнул Хродрик. – Свою жизнь, свою смерть – в дар своим темным богам! Это позволило ему не уйти в Навь на перерождение, а зацепиться здесь, на границе! И зацепить за собой дух Нергала! Он обманул и богов, и клятву! А своему ученику поручил завершить дело – провести через годы ритуал, который вернет их обоих к жизни! Но что-то пошло не так… ученик, то ли испугался, то ли не сдюжил, сила не та была… Их не воскресили. Они остались тут. Готфрид привязан к кургану, как пес на цепи. Нергал… Нергал, кажется, просто спит, устал от всего. А меня… меня он приковал здесь! Каждый раз, когда ему нужно подпитать силу или просто развлечься, он является и терзает меня, называя предателем! Он! Который сам всех предал!

Хродрик тяжело дышал, исчерпав запасы ярости. Потом добавил тише, с горьким пониманием:

– Он говорит, что служит своему конунгу, но он врет. Он сам стал конунгом этого мирка, населенного призраками и духами. Он впитывал силу этого места веками, копил… но покинуть его не мог. Пока…

Он посмотрел на меня пронзительно.

– Пока несколько часов назад… Или дня, время здесь у нас течет затейливо... В общем, недавно что-то случилось, и Готфрид смог вырваться. Кто-то пришел к кургану. Они устроили здесь такую бурю… Силы смешались, древние печати дрогнули. Я видел, как тени развеивались и собирались вновь. А потом… Готфрид, который обычно торчал здесь, рядом, вдруг пропал. Исчез. Я почувствовал, как его воля, давившая на это место, ослабла, а потом… переместилась. Куда-то вовне. Он вернулся в мир живых, да, пришелец? Ты встретился с ним и поэтому пришел сюда?

Я кивнул, сопоставляя в голове события.

– Вчера несколько жрецов провели обряд изгнания. Но вместо того чтобы изгнать того, кто привязан к кургану, они… предоставили ему выход. Его дух, накопленная сила – все это устремилось в ослабленное тело одного из них. В одного из церковных служек.

Хродрик мрачно улыбнулся, показав крупные желтые зубы.

– Вот как! Значит, старый урод вылез из этой норы! Теперь понятно, почему его слуги так всполошились… Только я не пойму, почему ваши жрецы принесли Готфриду ключи, если хотели его изгнать, а не освободить.

– Ключи? – переспросил я. — Какие ключи?

– Кровь, Дар и Порок, – процитировал Хродрик с ненавистью. — Старый хрыч рассказал о них своему ученичку, который должен был оживить гада и его хозяина. За прошедшие столетия, наверное, часа не проходило, чтобы колдун про них не вспоминал. Все причитал: «Когда же он приведет ключи…» — Он тебе рассказывал о них? — Да он о них каждому пню рассказывал, каждому камню… он думал, что ученичок его с ключами через год явится и оживит его и Нергала. Только прошел год, потом десять, потом сто… Ха-ха-ха! Не пришел ученик. Небось давно помер, а Готфрид все причитал: «Ключи, ключи, когда же Кирк приведет ключи? Ключи, ключи…» Ха-ха-ха! Совсем на них свихнулся. Даже когда меня пытал, все про ключи говорил, старый, поехавший урод…

Смех у призрака чередовался со скрипом зубов. Похоже, разум его не выдержал многовековых пыток и давно потерял ясность. Но вот что сохранилось и преумножилось в его голове, так это ненависть к колдуну, который его здесь пленил. Каждый раз, упоминая Готфрида, Хродрик дергался, натягивая свои цепи, а в глазах за стальными зрачками разгоралось багровое пламя.

Глядя на его муки, я продолжал сопоставлять произошедшие события. Призрак ошибался, церковники ничего не знали про ключи. Про ключи знал и говорил монах, которого разорвал страж кургана. А Герман и Паисий принесли с собой вместо ключей святую воду, ладан и иконы. Но они все же выпустили Готфрида из ловушки.

Только вот колдун хотел воскреснуть, а просто дали ему вселиться в другого человека, как это делают темные духи. Это позволило Готфриду легко черпать накопленную в этом месте силу, но не сделало его живым человеком. Церковный служка сейчас по сути одержим духом. Его душа насильственно загнана в какой-то глухой уголок, а телом управляет темный дух. Но это только пока у духа полно сил. Если он отойдет от кургана, то, скорее всего, быстро начнет слабеть. Может, даже, если он удалится на большое расстояние, то уже не сможет удерживать контроль над чужой телесной оболочкой…

А еще Готфрид до сих пор одержим ключами, а значит, он не потерял надежды выполнить свой изначальный план.

— Хродрик, — спросил я мертвого конунга, — а ты знаешь, что это за ключи и зачем они нужны?

Призрак, который только-только перестал хохотать и дергаться, посмотрел на меня неожиданно трезвым взглядом.

— Ключи…, — на лице призрака расползлась усмешка, — Я-то знаю, но с чего мне все тебе рассказывать, гость? Что ты можешь мне дать за мои слова?

— Если ты поможешь, то я загоню Готфрида на тот берег.

Призрак замер на пару секунд в неподвижности. Но только для того, чтобы разразиться еще более безумным смехом.

— Ты загонишь его на тот берег? Ха-ха-ха! Да у тебя едва хватило сил, чтобы сюда прийти, гость. Ты не замечаешь, как таешь, а? Ха-ха-ха! — Хродрик тыкнул в меня пальцем, — Ты сам скоро станешь тенью, как там тебя?

— Мирон, — ответил я, глядя на смеющегося безумца, — меня зовут Мирон. И я ведун. Сила моя не велика, но я не привык отступать перед большей силой. Твой враг и мой враг — один. Ты что, не хочешь использовать шанс отомстить?

— Слабоват шанс, Миро-о-н, — растянул он с усмешкой мое имя, — ну да ладно. Взять с тебя мне особо нечего, так что расскажу так. Ключи: Кровь, Дар и Порок. Это те же дары, что принес Готфрид своему богу, чтобы задержаться здесь. Кровь конунга этой земли Нергала – первый ключ. Колдовской дар – второй ключ. В прошлый раз Готфрид отдал в жертву свой дар. И третий ключ – Порок — это предательство… В тот раз это было мое предательство, ведун. Да, я мстил и забирал свое, но я все равно предал. На моей душе был черный след нарушившего клятву. Мой грех…

Хродрик умолк. Вся его фигура ссутулилась. Похоже, что воин и конунг сам не простил себе недостойного поступка.

Да, темному богу поклоняется Готфрид. Светлым богам такие дары не нужны. Ни Велес, ни Даждьбог не получили бы силы от чужого предательства. Перун бы сжег жреца, что осквернил его алтарь подобной жертвой. А вот Чернобог мог бы и принять подношение…

— Похоже, что мои слова тебе уж ни к чему, веду-у-ун, — снова ухмыльнулся призрак, — Или, тень ведуна… Ха-ха-ха!

Я посмотрел на свою руку. Она стала полупрозрачной. Кожа ладони и рукав были одинаково серыми, напомнив цветом круживших вокруг призрачных зраков. Я почувствовал, что мне трудно дышать. Похоже, что это место пило мои силы, а я даже не замечал этого.

Я развернулся и побежал обратно, к тому месту, откуда пришел, почему-то не узнал дороги. Я искал глазами развалины зданий, возле которых встретил Гретту, но перед глазами мелькали лишь бесконечные серые тени, словно дети снежинки в теле отца бурана.

Я бежал все медленнее, каждый шаг давался с трудом, словно мои ноги погружались в каменистую землю пустоши и продирались сквозь нее.

— Беги, Мирон, — услышал я напутственный крик Хродрика, — я не желаю тебе удачи, но желаю тебе отомстить Готфриду. Беги-и-и!

Последнее слово он прокричал так, что меня словно ветром в спину ударило. Горячая, злая волна подхватила и понесла меня вперед. Где-то рядом промелькнули волчьи силуэты. Раздалось и утихло недовольное рычание. Хотя в прошлую встречу клыкастые духи были беззвучны. Несколько мгновений — и я увидел разбросанные камни и обрушенные стены. Где-то здесь я вошел в это место. Путята говорил, что в сон можно войти и выйти где угодно. Но если застрял и не можешь вернуться в Явь, то ищи то место, где ты появился, так легче преодолеть грань между мирами.

Вот то самое место, здесь я сидел на холодном камне. Я опустился и принял ту же позу, в которой засыпал. Теперь главное — поверить, что я жив и сижу у стены в подвале, а все, что я вижу, — просто сон, которому пора кончаться.

Я прикрыл глаза, приказал себе проснуться и снова открыл. Ничего не вышло. Я остался там же. Ничего не поменялось, только тени стали пролетать ближе и я начал слышать их шепотки.

Так не пойдет. Я посмотрел на свои руки, которые стали терять четкие контуры. Такие же серые, как все вокруг, ни напоминали собственную тень. В голове все громче звучал хор из шепчущих бессвязных голосов. Слов в этом шуме не было, но я понимал смысл. тени приветствовала меня, они встречали еще одного собрата в своем многовековом хороводе. Они шептали, что ничего не имеет смысла, что нужно просто дать себе уснуть и ни о чем не думать. Так легче переносить вечно-о-о-ость...

Слабость мешала собраться с мыслями. Навязчивый шепот стал казаться мне привлекательным. Он сулил что-то похожее на отдых, а я действительно очень устал. Может попробовать немного поспать?

Ну уж нет! Не для того я учился у Путяты, не для того без малого тридцать лет звался ведуном, чтобы я позволил выхолостить свою душу до безликого призрака, способного только веками бормотать бессмыслицу.

Я высунул язык и с силой сжал челюсти. Во рту соль смешалась с вяжущей горечью, Небо свело, я попробовал сглотнуть, почувствовал боль в пересохшем горле и проснулся.

Горечь никуда не делась, болел прокушенный язык, веки я поднял с таким трудом, словно к ним подвесили гири. Но я снова был в Яви, сидел на полу подвала, где все мы ждали, пока колдун принесет нас в жертву своему темному богу.

Глава 27 В ожидании

Глава 27 В ожидании

Проснувшись, я почувствовал, как меня толкают в бок. Я попытался повернуть голову и шире открыть глаза, но не смог.Все тело было тяжелым, одеревеневшим, как после трехдневной лихорадки. Но через приподнятые веки заметил, что мой магический светляк до сих пор излучает тусклый багровый свет. Да уж, дивное место. Обычно, если его не подпитывать, он довольно быстро гаснет...

— Очнулся? – прозвучал рядом голос Степана. Видно это он меня тормошил последнее время. – Уже и не надеялся тебя добудится. Боялся, засосало твою душу это гнилое место.

— Хотело засосать, — прохрипел я в ответ, — да не сдюжило… Долго я спал?

—Часа три, не меньше. А последнее время дышать стал неровно, шевелится… Я ужо подумал, кондрашка.

Три часа? Однако. Во сне мне казалось, прошло от силы полчаса. Я попытался приподняться на локте, и мир поплыл. Голова закружилась, в висках застучало. Я был слаб, как ребенок после тяжелой хвори. Голос, когда я попытался что-то еще сказать, выдал лишь хрип.

– Воды, – сумел я выдавить.

Степан кивнул, достал свою флягу, поднес к моим губам. Вода была теплой, с привкусом кожи и метала, но я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как она с трудом проходит по пересохшему горлу. Немного ожив, я откинулся обратно на холодные камни, переводя дух.

– Лукаш? – спросил я тихо.

– Спит, – ответил Степан. – Ровно, тихо. Твой наговор сработал. Девчонка рядом сидит, караулит. А старик… – он кивнул в сторону отца Германа, который, прислонившись к стене, что-то шептал, перебирая четки, – молится без устали. Шепот его, вроде как, отгоняет маленько нечисть. Пока его с нами не было, сидеть тут куда тяжелее было.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Сон, разговор с Хродриком… все всплывало обрывками, но суть была ясна. Я повернул голову к Эльзе. Она сидела, прислонившись к спящему Лукашу, и смотрела на меня из-под упавших на лицо волос

— Во сне… – обратился я к девочке, с трудом справляясь с осипшим горлом, — я говорил с призраком. С Хродриком. Мужем Гретты. Он не пытался с тобой разговаривать?

Эльза вздрогнула и покачала головой, ее пальцы вцепились в рукав Лукаша. Потом сморщила лоб.

– Хродрик… – прошептала она. – Дядя Стефан… тот монах… он мне рассказывал. Рассказывал о Хродрике Последнем.

– Почему Последнем? – спросил Степан.

Эльза на мгновение зажмурилась, будто вспоминая.

– Он говорил, что Хродриг был глупцом, который убил старого конунга и правил всего один день. После смерти Хрорика, его дети захотели власти. Но и сыновья убитого им конунга тоже хотели. Началась война. Война за трон, которого уже не было. Они перебили друг друга, растерзали созданное старым конунгом войско и державу. А потом… потом пришли другие племена, соседи, и прогнали ослабленных германцев с этих земель. После Хродрика конунгов у них здесь уже не было. Поэтому он – последний.

В подвале повисло тяжелое молчание. История, рассказанная мертвым призраком и пересказанная девочкой, не казалась мне особенной. Люди знали тысячи и тысячи правителей, веками воевали. Колесо предательства, убийств и жажды власти никогда не перестает вращается, давя ободом отдельные семьи и целые народы. Но именно эта история привела к тому, что мы сейчас заперты в этом каменном мешке. Может она поможет и найти из него выход…

– А тебе он что рассказал, – спросил Степан, – Этот Хродрик. Все так и было?

— Похоже на то… Он не рассказывал о том, что было после его смерти. Он действительно правил совсем недолго, то ли один день, то ли несколько... И умер с Готфридом в один час, после которого старый колдун застрял здесь, как червь в яблоке, которое упало в глину. Думал поднабраться сил да выскочить наружу, да ни тут то было.

— А почему застрял? — спросила Эльза.

— Чтобы вернуться в мир живых, ему нужен был ритуал со специальными жертвами его темному богу, ключами.

— Поэтому богомерзкий колдун и кричал про ключи, когда мы его выпустили, — сказал отец Герман, прервав свой молитвенный речитатив. — Он одержим этими ключами.

Ему нужны нужны три ключа, — продолжил я: Кровь, Дар и Порок. Кровь – это кровь Нергала, – я посмотрел на Эльзу. Она побледнела, но кивнула. – Его потомка. Дар… колдовской дар. Сила того, кто видит Навь и может с ней взаимодействовать.

Все взгляды невольно перешли на спящего Лукаша. Хотя Готфриду может сойти и мой дар, но в Лукаше сила горит заметно ярче. Парнишка мог стать сильным ведуном.

– А Порок? – тихо спросил отец Герман, прервав свою молитву. Его лицо было изможденным, но взгляд – острым. – Что за Порок?

– Предательство, – ответил я, и слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое. – Активное, осознанное предательство, совершенное здесь и сейчас. Грех, который разрывает узы и дает силу его темному богу. Когда-то таким пороком стало предательство Хродрика, убившего Нергала. Готфриду нужен предатель. И кажется он его уже получил.

— Как получил? — спросил Степан.

— Просто, — ответил я, возвращаю парню флягу. Он соблазнил на предательство отца Паисия, который отрекся от соратника и поклонился врагу ради возможности отомстить.

— Похоже на правду, — кивнул Степан, — и Хродрик и Паисий совершили предательство, считая, что их самих предали. Хродрик считал, что Готфрид и Нергал обманули его, пообещав недостижимый трон, а Паисий считал, что Герман бросил его умирать и сбежал во время битвы. Оба жаждали мести и предали.

— Да, все так, — кивнул я, — первый ключ Гофрид похоже уже получил, когда превратил Паисия в своего слугу. Теперь ему нужны кровь Нергала и магический дар.

— Но зачем тогда этот демон держит здесь нас пятерых, если ему достаточно и этих двух детей? — спросил отец Герман.

— Это просто, — ответил я, сдержав подступивший кашель, — Он держит нас всех ради крови. Темные боги любят кровавые жертвы, и мы пойдем на предстоящем ритуале в качестве соуса к основным блюдам.

Я посмотрел на Эльзу и пожалел о сказанном. Даже при неясном горении светляка было заметно, как она побелела. Несчастная девочка закусила губу, ее хрупкое тело била крупная дрожь. Она обхватила руками колени Лукаша и прижавшись к ним, тихо всхлипнула.

Лукаш от этого звука проснулся. Увидев плачущую девочку, он погладил ее по волосам.

— Эльза, не плачь, — проговорил он, — все будет хорошо, Мирон с нами, он знает, что делать, он поможет.

Хотел бы я так же верить в свои силы. Проснувшись, я так и не смог избавиться от онемения. Тело не слушалось. Я не уверен был, что смогу даже просто подняться на ноги, а парнишка ждал, что я вот-вот всех спасу.

Тишину нарушил отец Герман. – Надо уповать на господа нашего, Исуса Христа, – начал он медленно, – ничего не случиться в мире без его ведома и его воли. Обратитесь к истинному богу. Он милостив и спасет нас…

— Христос спасет нас от смерти? — спросила Эльза, — он не позволит Готфриду нас убить?

— Мне не ведомо, что с нами будет и останемся ли мы живы, — покачал головой священник, — но тот, кто придет к истинному богу, тот спасет свою душу. А это особенно важно в час, который может стать последним.

— Да уж, — усмехнулся Степан, — спасти наши жизни ты не обещаешь. И вера в твоего бога полезна, выходит тем, что дает лучшее посмертие… Только вот не верю я в хорошее посмертие для тех, кого на алтаре темного бога зарежут. Не верю, жрец! Так что лучше подумай, как спасти наши жизни, а не наши души. Так то...

— Красиво говоришь, старик, – посидев немного молча, продолжил Степан. – Только жизнь – она проще. У нас есть ножи. У Мирона – сабля. Колдун их не отнял. Значит, он настолько уверен в своих стенах и своих волках, что даже не считает это угрозой. Он прав. Против его силы сталь – что щепка. – Он помолчал, обводя нас взглядом. – Но ключи… ключи – это интересно. Если он в них так нуждается, значит, они – его слабое место. Может можно это использовать? Только как…

– Думаю, план такой, – продолжал сорняк. – Не дать ему использовать ключи. Защищать Эльзу и Лукаша до последнего. И… искать любую возможность ударить по нему самому. Вот только чем бить-то, Мирон? Солью? Молитвами?

Вопрос был резонным. Я закрыл глаза, откинув голову на стену, и начал мысленно перебирать свой скудный арсенал. Ощупывал карманы, сумку, висящую через плечо.

– Соль осталась, – пробормотал я. – Немного, но есть. Травы: полынь, зверобой, чертополох… смесь для ослабления связей с Навью… Но этим Готфриду я особо не наврежу. Разве что чихнуть заставлю…

Я умолк, продолжа неспешно перебирать пальцами оставшиеся у меня вещи. Огарок восковой свечи. Огниво. Охотничий нож. И… – мои пальцы нащупали на поясе знакомую рукоять, – кинжал со строенным обсидианом. Если этим клинком ударить в сердце, то можно изгнать Готфрида из захваченного тела. Только это все равно не будет победой, да и не позволит мне колдун нанести удар.

Я умолк, чувствуя, как слабость снова накатывает волной. Разговор, даже такой, вытягивал последние силы. Голова гудела, тело ныло в каждом суставе. Я сидел с закрытыми глазами, пропуская через себя обрывки знаний, подсказок, воспоминаний.

Кровь, Дар, Порок. Три дара темному богу. Жертва, принесенная когда-то Готфридом и Хродриком, чтобы зацепиться здесь. Теперь он хочет повторить это в обратном порядке – не чтобы остаться, чтобы вырваться. Использовать те же самые «ключи» как отмычки.

Мысли путались, сливаясь с давящей тишиной подвала и постоянным, едва уловимым фоном – шепотом духов за стеной. Сначала нам нужно просто выжить в этом проклятом месте. Дожить до утра. До того момента, когда Готфрид решит, что пора начинать.

Я открыл глаза и встретился взглядом с отцом Германом.

– Отец, – хрипло сказал я. – Экономьте силы. Но ваши молитвы… они сейчас – наш единственный щит от того, что за стенами. Держите их.

Он молча кивнул, сжал в руке четки и снова погрузился в беззвучное шептание. Его вера, казалось, была единственной твердой вещью в этом мире тлена и отчаяния.

А я снова откинул голову, глядя в темноту свода, и стал ждать. Ждать и думать. Думать о ключах, о жертвах, о темном боге и о том, что даже в самой черной ночи можно найти искру, если знать, где искать. Искру, которую можно раздуть в пламя. Даже если для этого придется самому обжечься.

Тишина в каменном мешке была тяжелой. Она не предвещала покоя, а лишь копила напряжение, как туча перед ливнем. Мы ждали. Я сидел, спиной к холодной стене, и пальцами перебирал то, что было у меня в сумке и на поясе. Соль, травы… и маленький мешочек с пеплом. Прах отца Паисия и его спутников, сгоревших на погребальном костре. На их телах, на самой их смерти остался отпечаток силы Готфрида – темной, липкой, словно деготь. Эту связь можно было использовать.

— Степан, — тихо сказал я, обращаясь к парню, который сидел рядом со мной. Лукаш с Эльзой дремали, прижавшись друг к другу, а отец Герман, казалось, впал в забытье, губы его лишь чуть шевелились в беззвучной молитве. — Есть шанс. Маленький.

Степан насторожился, его глаза в полутьме блеснули.

— Говори.

Я достал подаренный Прохором кинжал с рукоятью, в которую был вправлен осколок вулканического стекла. Обсидиан. Камень, режущий границы миров.

— Этот клинок не убьет Готфрида. Сила колдуна у кургана слишком велика. Эта тварь может залечить нанесенные раны. А если захваченное тело погибнет, то он просто превратится в духа, ищущего, в кого вселиться. Но все же обсидиан может оборвать связь с Навью. Заставить дух покинуть захваченную оболочку, а без тела колдун потеряет половину своих сил.

Я развязал мешочек с прахом убитых Готфридом людей, смешал щепотку с толченой солью и сухой полынью. — А если добавить к этому нелюбимые духами травы, смешанные с пеплом, несущим отпечаток силы колдуна, то можно ударить уже не по телу, а по самому духу, ослабить и отравить его.

Я принялся нашептывать над смесью старые слова, которым учил меня Путята. Не заклинания подчинения – на такое у меня не хватило бы сил. Слова отвержения, очищения, стирания чужой воли. Я втирал смесь в лезвие у рукояти, в сам обсидиан, чувствуя, как от работы дрожат пальцы. Каждая трата сил здесь, в этой каменной яме на границе Нави, отзывалась в висках тупой болью.

— Это даст нам время, — закончил я, едва переводя дух. Он станет слаб, растерян. Возможно, его чары над землей ослабнут. Этого может хватить, чтобы бежать. Пока он не восстановится.

Степан смотрел на кинжал с жадным интересом. Похоже, он поверил в мое оружие заметно сильнее меня самого. Я же был совсем не уверен, можно ли этим серьезно ранить подобную тварь. Но другого шанса у нас просто не было.

— И ты собираешься это сделать? Смотри на себя, ведун. Ты с ног валишься. Дотянешься ли до него? Попадешь ли?

Я молчал. Он был прав. Руки дрожали, в глазах стояла серая пелена усталости. В решающий момент я мог подвести. Поэтому я и заговорил со Степаном. Лукаш вообще не воин, а отец Герман умеет молиться, а не бить ножом. Если кто из нас и сможет воткнуть заговоренное лезвие в тело одержимого духом Готфрида, то это ученик скорняка.

— Дай мне, — сказал Степан решительно. — Я сильнее. Бить лезвием обучен, да и бросаю ножи я неплохо. Постараюсь подгадать… Может, еще и прикончу гада. Совсем бессмертных не бывает. Помнишь того монаха Стефана? Тоже ведь колдун был сильный, а волк его сожрал и не подавился. Так что давай мне клинок и не сомневайся. Нанижу этого гада в лучшем виде.

В его голосе звучала странная, не свойственная ему раньше убежденность. Я изначально собирался отдать парню клинок, но теперь заколебался, сжимая рукоять кинжала. Сердце ведуна кричало, что отдавать единственное оружие – безумие. Но разум, холодный и расчетливый, кивал: шанс, что Степан сможет нанести удар, выше.

Со скрипом сердца, будто по живому отрывая от себя, я протянул ему кинжал.

— Только жди момента. Когда он отвлечется, бей сразу в сердце или в горло. И беги.

Степан взял клинок, взвесил в руке, кивнул. Его пальцы сомкнулись на рукояти уверенно, даже слишком уверенно для простого ремесленника.

Я же, выполнив принятое решение, устало откинулся, снова опершись плечами и затылком о стылые камни подвала. В ушах зашуршало приглушенное бормотание духов. Обсидиан помогал от них отгородиться, но единственный кусок черного вулканического стекла только что откочевал к Степану за пазуху. Я вздохнул, приготовившись ждать развязки под этот мрачноватый аккомпанемент

Глава 28 Расплата

В принципе, ждать пришлось недолго. Где-то через час после моего пробуждения стена из корней и земли с глухим шорохом расступилась. В проеме стоял Готфрид. Он выглядел спокойным, даже удовлетворенным. В его руках был длинный, изогнутый нож из темного металла.

— Пора, — сказал он просто, и земля у наших ног снова пришла в движение, обвивая лодыжки и заставляя встать. Сопротивляться было бесполезно.

Он повел нас по узкому, сырому коридору, который вел вверх, в сердце кургана. Воздух становился гуще, пахнул старым маслом, сухой пылью и чем-то медным – кровью. Мы вышли в погребальную камеру Нергала.

Здесь было не так, как в прошлый раз. Теперь помещение освещалось кровавым светом факелов, вбитых в землю по кругу. В центре, на грубо отесанном камне, лежало то, что я принял сначала за мумию, а потом с ужасом узнал – тело монаха Стефана, того самого, что был разорван стражем. Оно было высушено, почти черное, но странно сохранившее форму. А рядом, на небольшом возвышении, лежал настоящий алтарь – плоский камень с желобками, сбегавшими в чашу у основания. На нем уже темнели старые, въевшиеся пятна.

Готфрид жестом заставил нас встать у стены. Эльзу он подозвал к себе. Девушка сопротивлялась, цеплялась за Лукаша, но невидимая сила потянула ее к алтарю.

— Не бойся, дитя крови, — голос колдуна звучал почти ласково. — Твоя кровь – ключ. Она откроет дверь.

Он провел лезвием по ее ладони. Эльза вскрикнула. Алая капля упала на центральную часть алтарного камня.

И камень ожил. Засветился изнутри тусклым, багровым сиянием. Из чаши у его основания повалил густой, черный дым, который не рассеивался, а клубился, сгущался. В его центре возникла полупрозрачная фигура.

Нергал. Он выглядел так, как, должно быть, выглядел в последние годы жизни – могучий, седой, с лицом, изрезанным шрамами и глубокими морщинами усталости. Его глаза, медного цвета, обвели нашу группу, на секунду задержались на Эльзе. В них мелькнуло что-то сложное – печаль, узнавание, жалость.

— Дитя моей крови, — прозвучал его голос, глухой, будто доносящийся из глубокого колодца. — Отпусти ее, Готфрид. Она не виновата в наших грехах.

Колдун нахмурился, его спокойствие дало трещину.

— Владыка, она одна в этом диком краю не выживет. Позволь ей остаться пока. Позже мы о ней позаботимся. — Он сделал шаг к призраку, и голос его зазвучал с фанатичным жаром. — Смотри! Время пришло! Скоро плоть снова облечет твой дух! Мы воскреснем! И мы вернем себе все и больше! Сила тянется к силе! Мы соберем новое войско из сильнейших, и под твоим предводительством и с моим тайным знанием не найдется врага, способного нам противостоять! Мы установим порядок на этих землях! А потом… Потом создадим то, о чем мечтали в юности у костров! Империю, где наш закон будет единственным!

Он говорил, размахивая руками, глаза горели. Он не видел ничего, кроме своего навязчивого сна. Но Нергал слушал его с тем же выражением глубокой усталости.

— Друг мой, — отозвался призрак конунга. — За столетия в этом… небытии я многое пересмотрел. Не томит меня больше жажда битв или власти. Томлюсь я по тому, что потерял безвозвратно. По жене. По детям, которым не уделял времени, гоняясь за призраком славы. Я смотрю на эту девочку и вижу в ней их. И хочу лишь одного – чтобы она жила. А твои империи… они построены на костях. Мне они больше не нужны.

Готфрид замер, будто его ударили. Лицо его исказилось от непонимания и гнева.

— Ты просто устал, владыка! Ты замерз, блуждая среди теней! — закричал он. — Ощути снова жар крови в жилах, хватку меча в руке, и все вернется! Я помогу тебе! Я буду служить тебе, как и прежде!

Пока он был полностью поглощен спором с призраком своего конунга, Степан двинулся. Бесшумно, как тень, он метнулся за спину Готфрида. В его руке мелькнула не моя рукоять с обсидианом, а знакомый клинок с посеребренным лезвием – тот самый, которым он убил купца Семена. Одновременно он набросил на колдуна из-за спины мелкоячеистую сеть, которую я раньше не видел. Сеть обвила Готфрида, стянулась сама собой с неестественной силой, и колдун, захваченный врасплох, рухнул на колени.

Степан вскочил на него сверху, замахнулся ножом, но не ударил. Вместо этого он начал быстро водить рукой с клинком, нанося порезы на спине. На разрезанной ткани красным проступала кровь, складываясь в рисунок… Степан чертил на спине колдуна магическую печать! На его лице не было ни страха, ни торжества – лишь лихорадочная, сосредоточенная решимость.

— Hlýða þú mér, andi gráðugr! Undir því nafni sem bindr þig við þennan stein, við þetta blóð, við þennan svik… — заговорил он на ломаном, но узнаваемом языке германцев. Формула подчинения!

Готфрид сначала взревел от ярости, жилы на его шее натянулись, сеть затрещала, но не порвалась. Потом одержимый затих. Его тело обмякло. Когда он заговорил, голос его был плоским, безжизненным.

— Я слышу и повинуюсь. Что прикажешь, господин?

Степан откинул голову и рассмеялся. Смех был нервным, срывающимся, полным невероятного облегчения.

— Получилось… Черт возьми, получилось! — Он отдышался и поднял на нас взгляд. В его глазах плясали огоньки факелов и что-то еще – триумф и давно скрываемая правда. — Как же я боялся, что все пойдет не так!

— Степан… что ты наделал? — прошептал Лукаш.

— Что наделал? Обеспечил себе будущее, парень! — Степан встал, пнул лежащего Готфрида ногой. — Вставай, слуга, тебя ждет работа… Ха-ха-ха!

— А вы, — продолжил свою речь разгоряченный Степан, — все вы, были просто пешками.

Степан сделал пару шагов, приблизившись к замершей у алтарного камня девочке, по-хозяйски взял ее за подбородок.

— Я с самого начала знал, кто ты, Эльза…

Он сжал пальцы и больно потянул ее за лицо, заставив вскрикнуть, затем оттолкнул, чтобы изобразить подобострастную улыбку, склонившись в шутовском поклоне. — Позвольте выразить мое почтение, принцесса Эльза, единственная и законная наследница конунга Нергала. Предпоследнего конунга этих земель.

Выпрямившись, Степан снова улыбнулся, но уже высокомерно.

— А еще позвольте представиться, милая Эльза. Перед тобой потомок последнего конунга и также законный наследник. Да, да, я тоже потомок конунга… конунга Хродрика. Мой отец правил после твоего, значит, у меня больше прав, не так ли? — с усмешкой закончил Степан.

— Я потомок Хродрика, понимаете вы? Последнего конунга! А монах Стефан был потомком того самого неудачливого ученика Готфрида. Мы нашли старые записи, вычислили все. Мы не хотели воскрешать этих упырей! Не для того, чтобы они снова правили. Нет! Мы хотели завладеть их силой! Подчинить! Зная истинное имя и историю духа, можно поставить его себе на службу! Для этого и нужны были… ключи.

Он выпрямился, рассказывая свою историю, как актер на подмостках.

— Жертва с колдовским даром должна была добровольно лечь на алтарь. В ее тело должен был вселиться дух Готфрида, уже связанный заклятием подчинения! И тогда он стал бы моим слугой! Моим оружием! Стефан вел тебя, Эльза, как на поводке. А я должен был привести «дар» — Мирона или Лукаша. Смерть Стефана все испортила, но я не отчаялся. Когда Готфрид сам пробудился… я понял, что нужно просто дождаться момента и подобраться к нему вплотную. Правда, рисовать печать подчинения на теле, в которое уже вселился колдун, непросто. Но спасибо Ульяне за эту замечательную сеть. Дорогая штука, но я не жалею ни одного из отданных золотых. Заговорена на удержание любой навьей твари. Естественно, вам о том, что купил эту вещь в лавке, я не сказал.

Он закончил, запыхавшись. В его исповеди была чудовищная, вывернутая наизнанку логика.

— И теперь… теперь ты подчинил эту тварь и собираешься использовать ее как цепного пса? — хрипло спросил я.

— Именно! — Степан сиял. — У меня большие планы, Мирон. Я, все-таки, потомок конунга.

Он наклонился к Готфриду и стянул с него сеть. — Приказываю тебе, раб. Убей всех свидетелей. Начни… с этих двух, — он указал на Лукаша и Эльзу.

Готфрид лежал неподвижно. Потом сказал тем же бесстрастным тоном: — Конечно, мой господин.

И в одно мгновение все изменилось. Только что колдун стоял ссутулившись, а через мгновенье… Губы его дёрнулись, изображая усмешку, пальцы впились в Степана, подняли его, словно ребенка, и швырнули на каменный алтарь, прямо рядом с высохшим телом Стефана. Ребра Степана хрустнули о камень.

— А-а-аргх! — выдавил он, пытаясь вырваться. Но Готфрид уже придавил его ладонью к груди, неотрывно глядя в его расширенные от ужаса глаза.

— Думал, я не знал? — тихо, почти ласково спросил колдун. Его прежняя ярость куда-то испарилась, осталась лишь ледяная, смертельная насмешка. — Я давно почуял в тебе кровь того ничтожества. И твои жалкие знаки… ты учился у ученика моего ученика. Для меня они – легкий ветерок, щекотка. Не больше... Хотя, щекотка неприятная…

Колдун передёрнул лопатками, и я увидел, что порезы на его спине затянулись, исторгнув чуть заметный дымок.

Он наклонился ближе к своему неудавшемуся поработителю.

— Но сеть… сеть была хороша. Заставила поволноваться. Спасибо, что принес, такая вещь в хозяйстве пригодится. Ха-ха! И, главное, что все идет по-моему. А ты… ты идеальный Порок. Потомок предателя, сам идущий путем предательства. Лучшего ключа не найти.

Нож в его руке блеснул. Быстрое, точное движение – и темная струя хлынула из горла Степана на алтарный камень. Тот впитывал ее жадно, багровое сияние усиливалось, становилось почти невыносимым для глаз.

Умирая, Степан судорожно рванулся, его рука метнулась за пазуху. Оттуда он выхватил мой кинжал с обсидианом и из последних сил воткнул его Готфриду в плечо, рядом с ключицей.

Колдун взревел от боли – настоящей, яростной. Он вырвал клинок и отшвырнул его в сторону. Оттуда, где лезвие вонзилось в плоть, повалил густой, черный дым, и запахло паленым мясом. Ладонь, которой он держал кинжал, обуглилась, покрылась волдырями.

— Скверная штука… — прошипел Готфрид, сжимая раненое плечо. Но ритуал уже шел. Кровь Степана, Порок, соединялась на камне с пролитой ранее Кровью Нергала – кровью Эльзы. Он, тяжело дыша, повернулся к Лукашу.

— Теперь ты. Дар. Для завершения цикла нужна жертва, наделенная силой. Добровольная. Это… важно. Так было в начале. — Он вытер окровавленный нож о свою одежду. — Принеси себя в жертву по своей воле, и я отпущу остальных. Девочку, ведуна, жреца. Слово даю.

— Не верь ему, Лукаш! — выкрикнул я, пытаясь сдвинуться с места, но земля все еще держала мои ноги. — Ему нужна твоя добрая воля, чтобы ритуал сработал! Он использует тебя!

Лукаш посмотрел на Эльзу, которая залилась слезами, на меня, на бледного, но не сломленного Германа. В его глазах боролись ужас и странное спокойствие.

— Все равно мы в его власти, дядя Мирон, — тихо сказал он. — А так… у вас будет шанс.

— Нет! — закричала Эльза и бросилась не к Готфриду, а к полупрозрачному призраку Нергала, который стоял, безучастно наблюдая за кровавой драмой. — Защити его! Он спас меня! Он хороший! Он… он как старший брат, о котором я мечтала! Возьми мою кровь, всю, но спаси его!

Призрак конунга вздрогнул. Его тусклые глаза встретились с глазами плачущей девочки. Что-то в них дрогнуло, ожило. Он медленно повернул голову к Готфриду.

— Выполни просьбу моей наследницы, старый друг. Отпусти юношу.

Готфрид аж попятился. — Владыка, ты не понимаешь! Это все испортит! Ритуал… — Я понимаю, что ты одержим призраком прошлого, — голос Нергала зазвучал тверже. — А я за долгие века понял цену жизни. Ты служил мне, Готфрид, потому что когда-то я спас тебя, рискуя всем. Этот юноша спас Эльзу, рискуя всем. Долг требует платы. Отпусти его.

Они смотрели друг на друга – призрак, уставший от вечности, и колдун, жаждущий ее обрести вновь. Готфрид заколебался. Видимо, связь с конунгом, пусть и ослабевшая, все еще что-то для него значила.

— Я… я не могу… — забормотал он. — Столько веков ждали… Ты просто забыл, каково это – быть живым! Сильным!

— Я не забыл. Я просто больше этого не хочу, — сказал Нергал. — Я хочу покоя для себя. И еще хочу помочь своей наследнице. Я столько не успел сделать для своих детей… Пусть хоть ей помогу.

Готфрид смотрел то на призрака, то на Лукаша, то на алтарь, пожиравший кровь Степана. Внутри него, казалось, боролись две бездны – слепая преданность и столь же слепая жажда воплощения мечты. И жажда победила.

— Нет! — закричал он, и в его голосе прозвучала настоящая, дикая ярость. — Нет! Ты изменился, Нергал! Ты стал слаб! Потерял вкус к жизни! Ты недостоин той судьбы, что я для тебя готовил! Значит… значит я обойдусь без тебя!

Он рванулся к Эльзе, схватил ее за руку и провел лезвием по старому порезу. Новая капля упала на камень. Он что-то быстро и хрипло прошептал, и призрак Нергала вдруг задрожал, стал терять очертания.

— Спи дальше, владыка. На другой стороне реки. Навсегда.

Призрак, не сказав больше ни слова, его фигура принялась медленно таять, словно сквозняк вымывал из него краски. Готфрид, тяжело дыша, повернулся к Лукашу.

— На алтарь. Сейчас.

Лукаш, бледный как смерть, сделал шаг вперед. Но тут между ним и колдуном встал отец Герман. Старик выглядел хрупкой тростинкой, но голос его гремел под сводами, как набат:

— Не дам, исчадие! Не позволю демону явиться в мир! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Да сгинет сила тьмы перед светом Господним!

Он читал молитву, призывая силу, которой служил и в которую верил без остатка. Его вера в эту секунду была материальной силой. Готфрид взвыл, закрыв лицо руками, будто его били по голове. От него пополз черный дым. Но ярость и близость цели дали ему силы. С рычанием он рванулся вперед и ударил священника в грудь ладонью с растопыренными пальцами. Молитва отца Германа оборвалась на полуслове, а сам он отлетел к стене и рухнул без движения.

Готфрид, шатаясь, с окровавленным ртом и безумием в глазах, двинулся к Лукашу. Колдун взял парня за шиворот, как котенка, и прижал к алтарю. Изогнутый клинок поднялся над шеей юноши.

— Не-е-ет! — Эльза вцепилась в руку колдуна и повисла всем своим невеликим весом.

Колдун рыкнул, стряхивая девочку. Та отлетела, ударилась о стену и со стоном сползла на пол.

В этот миг курган содрогнулся от рыка. Я вспомнил тот миг, когда меч Нергала взмыл и поразил голема Стефана. Тогда я чувствовал похожую дрожь. Это звучал гнев хозяина кургана — конунга Нергала. Его фигура уже стала почти невидимой, но в нем явно еще оставалось немало сил. Он распрямился, и стало понятно, что когда-то это был грозный и неистовый воин. Призрак шагнул к Готфриду и успел нанести один удар до своего исчезновения. Он наотмашь хлестнул слугу, что посмел ударить его наследницу.

Готфрид не отлетел в сторону лишь потому, что схватился за алтарь. В стороны разлетелись капли крови от разбитого лица. А само лицо поплыло, показав на мгновение другие черты, более резкие скулы и заостренный нос.

Жаль, что конунга хватило только на один удар. Но в этот момент я наконец сумел сдвинуть ногу. Не сила вернулась – просто земля, державшая нас, на мгновение дрогнула, ослабла, будто воля, управлявшая ею, дала сбой. Возможно, что и рана от моего кинжала, или молитва священника ослабили концентрацию колдуна. Но контроль над землей он потерял в момент, когда его ударил бывший хозяин.

Я бросился к брошенной сети Степана, схватил ее. Несмотря на свободу, сил у меня было немного. Еле-еле хватало, чтобы идти и не падать.

Готфрид, нависая над Лукашем, уже занес руку с ножом, когда я накинул сеть ему на голову и плечи. Путы снова сжались, поймав навью тварь. Колдун взревел, пытаясь освободиться. Я плохо видел и с трудом двигался, но я хорошо запомнил место, куда упал мой кинжал с обсидианом. Я подобрал его и, собрав все, что осталось от моих сил, вонзил ему в спину, стараясь попасть в сердце.

Клинок вошел по самую рукоять. Готфрид замер. Потом издал звук, не похожий ни на что человеческое – смесь хрипа, воя и скрежета. Из раны повалил уже не дым, а какой-то густой, черный смрад. Но он не падал. Он стоял. И я почувствовал, как от алтаря к нему тянется живительный, мерзкий поток силы. Рана перестала дымиться. Кровь почти остановилась. Он поворачивал голову, чтобы взглянуть на меня, и в этом взгляде была такая ненависть, что мир померк.

Он черпает силу из алтаря. Из связи со своим богом. Пока эта связь есть, его не убить.

Мысль пронеслась, холодная и четкая. Значит, надо разорвать связь. Но как? Молитвы Германа его лишь ранили. Мои силы на исходе. Оставалось только одно. Самое отчаянное. Обратиться к истинному хозяину этой земли. К тому, кого здесь чтили до германцев, до их темных богов. К Велесу.

Но Велеса давно не звали в этом месте. Чтобы докричаться до бога, нужна жертва. Искренняя, от чистого сердца. У меня не было ни меда, ни молока, ни зерна. У меня было только одно, что я мог ему предложить.

Я поднял с пола окровавленный нож Степана. Лезвие серебрилось в багровом свете. Левой рукой я сжал свою правую, все еще держащую рукоять кинжала в спине Готфрида. И провел лезвием по ладони и предплечью. Короткая боль, потом теплый ручеек крови. Я опустил руку, позволяя крови капать на основание алтаря, на древний, пропитанный силой камень.

— Велесе! — закричал я, и мой голос сорвался в хрип. — Скотий бог, Владыка Трех Миров! Услышь! Чужая сила оскверняет твое место! Чужие боги пьют здесь кровь! Я, Мирон, ведун, жертвую тебе свою кровь и свой дар! Приди! Верни свой закон! Защити!

Я чувствовал, как силы покидают меня вместе с кровью. Но я также чувствовал слабый, далекий отклик. Что-то огромное и древнее повернуло на мой зов внимание. Но дорога была потеряна, забыта. Богу было трудно найти путь к этому месту, пропитанному чужеродной скверной.

Тогда я сделал последнее, на что был способен. Я обратился внутрь себя, к тому маленькому пламени, что горело в груди – к моему дару ведуна. И я поднес к этому пламени все, что осталось от моей жизни, от моей воли. Я начал жечь его. Не тратить – жечь. Яростно, без остатка, превращая в чистый, яркий сигнальный огонь-маяк в мире духов.

Вот он, Велесе! Горит душа твоего служителя! Иди на свет!

Боль стала невыносимой. Мир расплылся. В последних всполохах сознания я увидел, как меняется само пространство камеры. Каменные стены задрожали, с них посыпалась древняя пыль. Из трещин в полу потянулся туман, запахло свежескошенной травой. Потом воздух наполнился запахом прелой листвы, влажного мха, теплой шерсти и дикого меда. Где-то далеко, будто сквозь сон, я услышал медленный, мощный вздох, похожий на шум ветра в кронах тысячелетнего леса.

И тело Готфрида передо мной… оно вдруг замерло, потом затрещало. Черный смрад из его ран вырвался с новой силой, но теперь его будто сдувало тем самым свежим, лесным ветром. Плоть колдуна, тело несчастного служки, начало темнеть, трескаться, рассыпаться. Не в труп, а в сухой, серый пепел, который развеялся в воздухе за секунду. От него не осталось ничего, кроме небольшой кучки праха на полу и последнего, затухающего вопля духа, насильно оторванного от якоря и унесенного в черную пустоту окончательного небытия.

Силы алтаря погасли. Багровый свет исчез. В камере стало темно и тихо. Я чувствовал, как последние угольки моего дара догорают. Как холод Нави уже обнимает меня. Ноги подкосились. Я упал.

Падение было недолгим и мягким. Я встал, чувствуя, как босые ноги приминают густую траву. Меня окружал туман, не позволяя видеть дальше нескольких шагов. Слуха коснулся шум неторопливо текущей воды.

Я сделал пару неуверенных шагов, и марево расступилось. Я стоял на берегу широкой, медленной реки. Вода была темной, почти черной, и тихой. На другом берегу за туманом тянулись бескрайние леса и луга. Передо мной, перекинутый через реку, был узкий, шаткий мост из корней и плетеных ветвей. Мост через Калинову реку.

Я понял, где нахожусь. На пороге.

Рядом со мной возникла тень. Огромная, неясных очертаний. Потом тень исчезла, и вместо нее из тумана вышел крепко сбитый муж с проседью в волосах и бороде. Он подошел ближе, повернулся и стал тоже смотреть на воду вечной реки.

— Достойно жил. Достойно умер, ведун, — прозвучал обычный человеческий голос. Но в нем одновременно отзывались и шелест листьев, и журчание подземного ручья, и рык медведя. Голос Велеса. — Не бойся идти. Твоя душа не запятнана. В следующем круге она будет жить под покровительством светлых сил.

Облегчение, тихое и глубокое, разлилось по моей бесплотной сущности. Я сделал шаг к мосту.

— Постой, не спеши… — сказал голос. — За тобой идут.

Я обернулся. Из серой мглы на этот берег выступила другая фигура. Лукаш. Он выглядел растерянным, но живым. Его дух сиял тем самым неярким, но чистым светом, который я всегда в нем чувствовал.

— Дядя Мирон! — он бросился ко мне. — Я… я пошел за тобой. Во сне. Как ты говорил. Не мог… Нельзя тебе уйти вот так.

— Дурень, — сказал я, и в моем голосе не было сил даже на упрек. — Я сжег все. От меня осталась лишь тень, которая вот-вот погаснет. Возвращайся.

— Нет, — упрямо сказал Лукаш, подходя ближе. Казалось, что от него идет тепло. — В прошлый раз я поделился силой с Эльзой. Сейчас поделюсь с тобой. Держись.

— Лукаш, нет! Это… — Если ты сейчас уйдешь, мне некому будет указывать, что я делаю не так, — перебил он меня. Его дух вдруг вспыхнул еще ярче, и от этого света потянулись тонкие, золотистые нити ко мне, к моему угасающему огоньку. Я чувствовал, как в меня вливается не сила, а сама суть жизни, чистая и упрямая воля к существованию.

Я пытался сопротивляться, оттолкнуть его, но был слишком слаб. А он – слишком настойчив. Его свет немного померк, но не погас. А мой тлеющий уголек… в нем снова забрезжило слабое, теплое пламя.

Я обернулся, но Велеса уже не увидел. Зато услышал голос, затихающий в тумане:

— Сила дара – в доброте сердца и верности. Идите. Оба. Ваш путь в Яви, похоже, еще не закончен.

Мир вокруг нас закружился. Я почувствовал тяжесть своего тела и снова упал. На этот раз я ударился обо что-то твердое и холодное.

Я открыл глаза и увидел земляной свод погребальной камеры. В ноздри ударил запах гари, крови и… свежей земли. Я лежал на полу. Рядом, на коленях, сидел Лукаш, бледный как полотно, но живой. Он тяжело дышал, одной рукой опираясь о камень, другой все еще держа мою руку.

— Очнулся… — прошептал он, и по его лицу потекли слезы облегчения.

Я попытался подняться. Тело болело так, будто его переехали телегой, но оно слушалось. Оно было живым. Я был жив.

— Эльза… Отец Герман… — Я здесь, — тихо сказала девочка. Она сидела у стены, прижимая к груди окровавленную, но забинтованную своим же разорванным подолом руку. Рядом с ней, на камне, сидел отец Герман. Он держал спину ровно, правая рука сжимала крест на груди, а губы шептали. Молится своему богу, как всегда…

Я огляделся. Камера была пуста. Ни Готфрида, ни Степана. От алтаря остался лишь обычный, почерневший камень, на котором лежала куча пепла да темные пятна. Силы тьмы ушли. Место было… пустым. Но не зловещим. Просто древним и молчаливым.

Мы помогли друг другу подняться и, поддерживая отца Германа, выбрались из кургана в холодный, предрассветный лес. Воздух был чистым, где-то вдалеке прокричала ранняя птица. И впервые за много дней я не чувствовал во рту горечи…

Мы сделали несколько шагов от черного холма и остановились, глядя, как первые лучи солнца трогают верхушки сосен. Мы были изранены, истощены, но мы были свободны.

Лукаш взглянул на меня. — Что теперь, дядя Мирон?

Я посмотрел на восток, где разгоралась заря. На юного ведуна, чья душа только что доказала свою силу не в умении подчинять, а в готовности отдавать. На девочку, у которой теперь не было семьи, кроме нас. На старого священника, который, превозмогая боль, шептал благодарственную молитву.

— Теперь, — сказал я, делая шаг вперед, прочь от кургана, — мы идем домой. А потом… Потом будем жить. И помнить.

И мы пошли навстречу новому дню, оставив позади холм, хранящий пепел древних кошмаров. Впереди была дорога, долгая и нелегкая, но наша. И этого было достаточно