Горизонт планирования: Нулевой цикл

Глава 1: Ошибка баланса

Умереть можно красиво. Ну, знаете: закрыть собой амбразуру, героически сгореть в истребителе или, на худой конец, словить пулю, защищая какую-нибудь важную государственную тайну.

Я же сдох как образцовый, кристально чистый дебил.

Шестой этаж библиотеки РАНХиГС на проспекте Вернадского. За окном — унылая ноябрьская жижа. В воздухе висит неповторимый коктейль из вековой бумажной пыли, дешевого кофе «три в одном» и концентрированного студенческого отчаяния. До защиты курсовой по реформам земского самоуправления в Российской империи оставалось меньше суток. Мой научрук, плешивый доцент с повадками инквизитора, прямым текстом сказал: «Ветров, если в работе не будет первичной статистики по Калужской губернии за 1889 год — пойдешь топтать сапоги в стройбат. Там тебе быстро объяснят основы муниципального управления».

И вот я стою на стремянке.

Это была не нормальная современная алюминиевая стремянка, нет. Это был чугунный монстр времен развитого социализма, сваренный из водопроводных труб, с визгливыми колесиками, стопоры на которых сгнили еще при Брежневе. Высота — два с половиной метра.

Книга была там. На самом верху. Огромный, сука, фолиант в переплете из свиной кожи, набитый цифрами по надоям, поборам и строительству земских больниц.

Я потянулся. Пальцы уже коснулись корешка, когда левое колесо стремянки решило, что с него хватит земного бытия. Раздался мерзкий щелчок, конструкция вильнула влево, и законы физики цинично напомнили студенту четвертого курса, что гравитации абсолютно насрать на твои зачеты.

Момент падения запомнился мне в мельчайших, издевательски замедленных деталях.

Вот летит фолиант по земству. Вот мимо проплывает табличка «Соблюдайте тишину».

А вот — массивный дубовый угол каталожного шкафа, стремительно летящий мне навстречу.

Дальше был звук. Знаете, как ломается сухая ветка толщиной в руку, когда на нее наступаешь берцем? Сухой, сочный хрусть.

Только это была не ветка. Это были мои четвертый и пятый шейные позвонки.

Боль даже не успела дойти до мозга — сигнал просто оборвался по пути. Легкие судорожно дернулись, пытаясь вдохнуть, перед глазами полыхнул белый бенгальский огонь, и вселенная схлопнулась в точку с коротким системным звуком: «Пиздец».

Когда ты ломаешь шею на глазах у полусонного библиотекаря, ты логично рассчитываешь на два варианта развития событий: либо вечная тьма и покой, либо предбанник загробного мира, где черти уже греют сковородку за то, что ты качал рефераты из интернета.

Чего ты точно не ждешь — так это того, что тебе в ноздрю залезет какой-то жирный, волосатый жук, а в рот набьется мокрая, холодная земля с отчетливым привкусом прошлогодней прели.

— Кхэ! Кха-а! Твою... мать!

Я дернулся, перевернулся на бок и истошно закашлялся, выплевывая комья грязи вперемешку со слюной. Пальцы судорожно впились во что-то влажное и мягкое. Рука рефлекторно смахнула тварь с лица.

Жук с недовольным жужжанием улетел. Он был размером с грецкий орех, изумрудно-зеленый и, кажется, с тремя парами усиков.

Я сидел на четвереньках, жадно хватая ртом воздух, и тупо пялился перед собой.

Воздух был странный. Он не пах Москвой. В нем не было гари, реагентов, выхлопных газов и ароматизаторов из вейп-шопов. Он был настолько чистым, влажным и тяжелым от запаха смолы и прелой хвои, что легкие начинало покалывать, словно я дышал чистым медицинским кислородом из баллона.

Голова закружилась.

— Так... — прохрипел я. Голос звучал как из помойного ведра, связки драло. — Спокойно, Ветров. Ты в коме. Склиф. Точно, Склифосовского. Нейрореанимация. Мозг испытывает гипоксию и генерирует предсмертный бред. Сейчас пикнет дефибриллятор, зайдет санитар с уткой, и...

Я замолчал, потому что мох под моими ладонями был слишком холодным. А еще он был серым, густым, как шерсть кавказской овчарки, и медленно сминался под весом моего тела, источая терпкий запах, похожий на смесь эвкалипта и сырых грибов.

Я поднял голову.

Надо мной шумел гребаный филиал планеты Пандора.

Деревья вокруг не имели ничего общего с подмосковными березками. Это были исполинские серые колонны толщиной метра в четыре у основания, уходящие в небо на высоту девятиэтажки. Листья на них были широкими, мясистыми, с синеватыми прожилками, которые на свету отливали маслянистым стальным блеском. Сквозь эту лиственную крышу пробивались лучи солнца — странного, слишком белого, без привычной желтизны.

Метрах в пятидесяти вниз по пологому склону текла река. Огромная. Метров сто пятьдесят шириной, с быстрым течением, свинцово-темной водой и бурунами на перекатах. А за рекой до самого горизонта тянулось холмистое поле с высоченной, колышущейся на ветру травой охристого цвета.

И тишина.

Ни сирен скорой. Ни гула МКАДа. Ни криков доставщиков Delivery Club. Только глухой шелест ветвей, шум воды и странные, похожие на щелканье кастаньет птичьи трели где-то в вышине.

— Охуеть, — емко, с чувством резюмировал я, плюхаясь задницей прямо в мох. — Земское самоуправление, сука. Достали книжечку.

Я потянулся к шее. Никаких следов перелома, никаких швов, гипса или фиксирующих корсетов. Кожа гладкая, мышцы работают. Позвонки целы. Более того — у меня внезапно перестала ныть поясница, которая мучила меня со второго курса из-за сидения на убогих аудиторных стульях.

Тело чувствовало себя подозрительно свежим. Будто его прогнали через капитальный ремонт и выставили с нулевым пробегом.

— Ладно. Допустим, я спятил. Допустим, я попал. Если это исекай, то где, блядь, мое стартовое окно? Где сисястая богиня? Где читерский меч, разящий драконов с одного удара?

Я подождал секунд тридцать. Перед глазами не появилось никаких полупрозрачных синих меню. Никакой механический голос в черепе не сообщил: «Поздравляем, вы получили навык абсолютного владения магией».

Вокруг шумел только равнодушный лес, а по штанине моих брюк деловито ползла какая-то многоножка длиной с палец. Я брезгливо смахнул ее щелчком.

— Понятно. Сервис по тарифу «Эконом», — пробормотал я, чувствуя, как внутри начинает закипать злость. Это было спасительное чувство. Злость вытесняла панику.

Когда на третьем курсе мы проходили производственную практику в управе района Выхино-Жулебино, нас быстро научили главному правилу выживания в экстремальных условиях: «Если вокруг творится полный пиздец, не пытайся его понять — начни его регламентировать».

Хаос побеждается протоколом.

Я встал на ноги. Модельные туфли тут же предательски скользнули по влажному мху, и я едва не повторил свой библиотечный трюк, но успел поймать баланс, взмахнув руками.

— Так, инвентаризация, ебаный в рот. Считаем активы и пассивы.

Я снял пиджак, стряхнул с него налипшую хвою и расстелил на плоском, относительно сухом камне у корней дерева-великана. Карман за карманом — все наружу.

Картина вырисовывалась трагикомическая.

Актив номер раз:

Гардероб покойника. На мне был мой лучший костюм-двойка темно-синего цвета. Ткань — 70% шерсть, 30% полиэстер. В переводе на язык дикой природы: греет средне, сохнет долго, при пожаре полиэстер весело сплавится прямо с кожей. Но подкладку можно распороть на тряпки, а швы — источник тонкой прочной нити, если аккуратно распускать.

Рубашка белая, хлопок. Замаралась мгновенно, но хлопок — это жизнь. Это трут для костра, фильтр для воды и перевязочный материал.

Шелковый галстук. Вещь в лесу бесполезная до комизма, но шелк чертовски прочен на разрыв. Готовая петля, силок или жгут для остановки кровотечения.

Ремень. Натуральная воловья кожа, ширина четыре сантиметра, тяжелая стальная литая пряжка. Вот это вещь. Пряжкой можно проломить череп небольшому хищнику, если намотать ремень на руку, а самой полосой кожи — связывать бревна или править лезвие, если оно когда-нибудь появится.

Обувь. Мои любимые оксфорды от Ralf Ringer. Черная полированная кожа, тонкая подошва. — Тьфу, блядь, — я с отвращением посмотрел на свои ноги. Эти туфли были созданы исключительно для того, чтобы красиво цокать по плитке мэрии и страдать в метро.

В лесу с их гладкой подошвой и отсутствием фиксации голеностопа я растяну связки к вечеру, а через три дня подошва просто отойдет от сырости. Ноги надо беречь. Без ног я здесь просто кусок свежего мяса для местной фауны.

Актив номер два:

Технологии погибшей цивилизации. Я достал из кармана телефон.

Мой верный Xiaomi. Экран представлял собой произведение авангардного искусства — паутина трещин была такой густой, что сквозь нее едва угадывались черные пиксели. Я нажал на кнопку включения. Подержал. Ноль эмоций. — Земля тебе пухом, шедевр китайского радиопрома, — вздохнул я.

Выбросить? Черта с два. Любой городской хипстер выбросил бы разбитую трубку в кусты. Но я, слава богу, каждое лето проводил у деда в гараже в Тульской области, где старый прапорщик учил меня нехитрой истине: «Выбросить, Сенька, всякий дурак может. А ты подумай, как из этого говна и палок сделать полезную в хозяйстве хреновину».

Я прикинул состав смартфона:

1. Защитное стекло и экран. Если разбить его до конца — получатся пластинки и осколки острее бритвы. Пока у меня нет ножа, стеклянный скол с лезвием в дви микрона на кромке — это мой единственный режущий инструмент. Им можно чистить рыбу, резать траву, строгать ветки.

2. Аккумулятор. Литий-полимерная банка на 5000 мАч. Если она не разряжена в абсолютный ноль, ее разгерметизация при помощи острого камня или контакт начинки с водой даст ослепительную вспышку с температурой под тысячу градусов. Это мой гарантированный, разовый, аварийный огонь. Карманный напалм. Хранить сухо, не бить, беречь на крайний случай.

3. Катушка индукционной зарядки под задней крышкой — это несколько метров тончайшей медной проволоки. Золотой фонд для микроловушек на птиц или крепежа.

4. Зеркальная пластина подсветки — сигнальное зеркало, чтобы пускать зайчики (если тут вообще есть кому их пускать).

Телефон отправился обратно, но уже во внутренний, защищенный карман.

Дальше — наручные часы. Механика. «Восток Амфибия», дедовский подарок на поступление в вуз. Тяжелая котла на стальном браслете с завинчивающейся заводной головкой. Водонепроницаемость — 200 метров, противоударные, стекло — кондовый толстый плексиглас, который хрен разобьешь. Я поднес их к уху. Тик-тик-тик-тик. Живые. Стрелки мерно шагали по циферблату. Показывали 11:15. — Спасибо, дед, — искренне прошептал я. Часы — это не просто понт. Это хронометраж. Это расчет скорости ходьбы, замер светового дня, учет пульса при нагрузках и, если вспомнить школьную астрономию, простейший компас, если направить часовую стрелку на солнце и разделить угол между ней и единицей пополам.

Актив номер три: Мусор из карманов.

- Связка ключей: три английских, два сувальдных, домофонная «таблетка» и стальное кольцо. Латунь и железо. Если обточить ключ о камень — будет шило, наконечник для стрелы или гарпуна. Сами ключи на кольце — готовый кастет.

- Металлическая ручка Parker. Корпус — нержавейка. Стержень выкинуть — получится отличная полая трубка, чтобы раздувать угли в костре, не обжигая морду и не вдыхая пепел.

- Кожаный картхолдер: студак, права, карта «Тройка», золотая дебетовая карта (очень полезно, блядь, в лесу, можно пойти и снять наличку у белки), чек из «Вкусно и точка» на триста сорок рублей и две купюры по тысяче. Бумага сухая — пойдет на растопку. Пластиковые карты — жесткие шпатели или скребки.

- Носовой платок.

Итого: я голый, босый (считай, что в оксфордах я босый), без оружия, без еды, без ножа и без малейшего понимания географии.

Зато с высшим образованием по специальности «Государственное и муниципальное управление».

В этот момент меня накрыло.

Накатило не постепенно — ударило под дых, как будто тот самый библиотечный шкаф догнал меня во второй раз. В висках застучала кровь, перед глазами поплыли серые круги, а грудь сдавило ледяным железным обручем.

Умер. Я реально сдох. Моя комната в общаге. Мой недописанный диплом. Друзья, с которыми мы собирались в пятницу пить дешевое пиво в баре. Мама... Господи, мама. Ей же позвонят из деканата. Скажут: «Ваш сын упал со стремянки, сломал шею, примите соболезнования». Она же одна осталась.

Дыхание сорвалось в прерывистый, удушливый сип. Ноги подкосились, я осел на колени, впиваясь ногтями в ладони так, что брызнула кровь. В горле встал ком, готовый вырваться бабьим, бессильным воем.

«Все кончено. Тебе конец. Ты сгниешь под этим деревом, тебя сожрут черви, твои кости растащат местные шакалы, и никто, никто никогда даже не узнает...»

— Заткнись, — прохрипел я сквозь зубы. «Ты никто здесь. Ты комнатный червь...» — Заткнись, сука! — рявкнул я уже в голос, с размаху ударив кулаком по стволу гигантского дерева.

Костяшки ободрало в кровь. Боль была острой, отрезвляющей, злой.

— Ветров, ебало завали! — приказал я сам себе, тяжело дыша и глядя на кровоточащую руку. — Истерика — это расход глюкозы. У тебя нет лишней глюкозы. У тебя нет лишней воды на слезы. Закон сохранения энергии, помнишь? Физика седьмой класс, мудила!

Я закрыл глаза и силой заставил диафрагму работать. Вдох — четыре секунды. Задержка — четыре. Выдох — четыре. Задержка. Так нас учил подполковник на военной кафедре. «Паника в чрезвычайной ситуации — это преступная халатность, карающаяся естественным отбором».

Сердце постепенно сбавило темп со ста пятидесяти ударов до более-менее приемлемых девяноста. Липкий холодный пот на лбу начал остывать на ветру.

— Так, — я вытер рукавом лицо и встал, пошатываясь, но уже твердо. — Ситуация говно, исходные данные катастрофические. Но я пока дышу. А значит, мы переходим в режим антикризисного управления.

Я подошел к краю террасы и снова посмотрел на долину.

Что мы имеем с точки зрения базового выживания? Есть так называемое «правило троек», которое нам вдалбливали на ОБЖ:

- Три минуты без воздуха. (Воздух есть, чистый до одури, радиации вроде нет — кожа не чешется).

- Три часа без укрытия в плохую погоду. (Сейчас солнечно, градусов восемнадцать тепла, но это ненадолго. Ночью у воды температура рухнет градусов до восьми-десяти. Если пойдет дождь — гипотермия убьет меня до рассвета).

- Три дня без воды. (Река рядом. Но пить сырую воду из незнакомого водоема — это подписать себе смертный приговор через кровавый понос. Местные амебы и бактерии устроят моим городским кишкам Сталинград. Нужен огонь для кипячения или фильтр).

- Три недели без еды. (Пока не горит. Чувство голода появится к вечеру, но запас гликогена в печени и жирок на боках позволят протянуть пару суток без потери работоспособности).

Вывод: задача номер один на сегодня — не сдохнуть от холода ночью. Для этого нужно: сухое место, защита от ветра и огонь.

Я посмотрел на реку, потом на опушку леса.

Вода течет с северо-запада на юго-восток (я сверился с солнцем и часами). Правый берег, на котором я стоял, был высоким, обрывистым — метра три песчаника и глины, поросших корнями, идеальная защита от разлива и хороший обзор. Лес защищал спину от господствующих ветров.

— Градостроительный кодекс, статья первая: локация решает все, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный цинизм.

Я подобрал с земли увесистый обломок ветки — тяжелый, сантиметров восемьдесят в длину, толщиной с черенок лопаты. Дерево было плотным, волокнистым, похожим на ясень. Я с размаху приложил его о валун. Ветка не сломалась, только глухо загудела.

— Сойдет для дубинала. Если местный аналог волка решит со мной познакомиться — хотя бы по зубам разок смажу.

Я затянул потуже галстук (чтобы не болтался), застегнул пиджак на все пуговицы, сунул импровизированную дубинку под мышку и сделал первый шаг по склону вниз, к реке.

Трава шелестела под моими дурацкими туфлями. Впереди шумела вода неизвестного мира.

Я не знал, кто здесь живет. Я не знал, есть ли здесь разумные существа, магия, монстры или работорговцы. Но я точно знал одно: если этот мир думает, что советский... точнее, российский студент-бюджетник просто так ляжет и сдохнет без боя, то этот мир нихера не знает о студентах, выживавших на стипендию в две тысячи рублей.

— Ну что, дикая природа, — осклабился я, чувствуя, как адреналин окончательно превращается в чистую злобу. — Давай проверим твою нормативно-правовую базу.

Выходи знакомиться.