Фаворит Петра. Бунт

Глава 1

Конец девяносто пятого года застал меня в литейном цехе серпуховской мануфактуры. Стоял густой, промозглый ноябрь, за окном мела колкая крупа, превращая двор в хлюпающее месиво, но здесь, в цеху, царил свой, привычный ад. Воздух дрожал от жары горнов, пахло раскалённым металлом, углём и подовой глиной. Я стоял над чертежом усовершенствованного парового цилиндра, стараясь сосредоточиться на расчётах, но мысли упрямо возвращались к последним столичным вестям. Царь затеял нечто большое, о чём в Немецкой слободе говорили с придыханием, в высшем свете аккуратно передавали друг другу.

Внезапный скрип отворяемой двери, резкий порыв ледяного ветра и тяжёлые, быстрые шаги по каменному полу заставили меня оторваться от кальки. В цех, сбивая с плеч хлопья мокрого снега, вошёл приказчик Прохор, мой верный управляющий. Лицо его было необычно возбуждённым, а в руке он сжимал продолговатый кожаный тубус, перетянутый шнуром и запечатанный крупной сургучной печатью, в которой угадывались очертания двуглавого орла. Одного только вида этой печати уже хватало для того, чтобы понять, что следующие несколько дней точно не будут самыми спокойными в моей жизни.

— Барин, от гонца царского! — выдохнул Прохор, протягивая мне послание. — Сказывал, вручить немедля и лично в руки. Лошадь под ним едва жива, гнал, видно, нещадно.

Я принял свиток. Сургуч под пальцами был твёрдым и холодным. Вес письма, его вид — всё говорило о важности и срочности. Сердце на мгновение ёкнуло, подсказывая старую, не зажившую до конца тревогу, но я отогнал её прочь. Дела на мануфактуре шли хорошо, отношения с Петром оставались прочными. Я отошёл к верстаку, поднёс письмо к свету масляной лампы и, сломав печать, развернул плотный лист.

Почерк был знакомым — размашистым, энергичным, с резкими росчерками, не терпящими возражений. Слова, лишённые всяких церемониальных условностей, били прямо в цель.

«Евгений Трофимович! Долго тебя в покое не оставлю. Дела государственные требуют твоего ума и глаз, кои вещи суетные видят, а не блеск пустой. Затеваю Великое Посольство в земли немецкие, голландские, англицкие. Цель — науки, ремёсла, корабельное дело, оружие. Увидеть, перенять, договоры заключить. Врагов у России много, а союзников искать надобно. Полагаю, без тебя сей поход будет куда как менее грозен. Ты и ружья мои новые сделал, и пароходы по воде пустил, и турка побил. Теперь надобно глядеть, как иноземцы устроены изнутри. Их станки, их верфи, их пушки. Всё, что может Руси пользу принести. Прибывай в Москву безотлагательно. Посольство выступает с первым санным путём. Место тебе в нём найдём. Не медли. Пётр».

Я опустил руку с письмом, вперив взгляд в колеблющееся пламя лампы. В ушах стоял гул, но теперь это был не гул цеха, а нарастающий гул мыслей. Посольство… Так скоро? Оно должно было выдвигаться за пределы России лишь через два года, в девяносто седьмом. Выходит, удалось ускорить процесс на пару лет, что уже очень и очень неплохо. Значит, история и впрямь пошла иным путём, ускорив свой бег. И это верно. Сидеть сложа руки, пока Европа не спит, — смерти подобно. России, этой спящей гигантской громадине, нужен был мощный, резкий толчок. Не только пушки и корабли, но и знания. Мастера. Инженеры. Технологии, которые можно украсть, перенять, адаптировать. Одного меня банально не хватит. Нужно гораздо больше сил, да и знания мои более чем ограничены. Одной механики и оружейного искусства точно не хватит. Уже сейчас намечались проблемы в области химии. Силы моих химиков уже сейчас находились в состоянии, когда расширять производство капсюлей становилось почти невозможным. А ведь нужно выходить на производство шпилечных патронов, а затем и казнозарядного оружия. Нужны серьёзные инновации и новые мастера.

Мысль о Европе зажгла внутри давно знакомый, тлеющий огонь. Там — будущее. Там — станки, которых нет здесь и которые я не смогу воссоздать самолично, трактаты по металлургии, опыт корабелов, накопленный веками. Там — умы, которые можно попытаться переманить, соблазнив золотом и возможностями. Каждый день промедления был потерей. Нужно было выступать. Немедля.

— Прохор! — мой голос прозвучал резко, заставив управляющего вздрогнуть. — Собрать старших мастеров. Немедленно.

Он кинулся исполнять приказ, а я в последний раз пробежал глазами по царским строкам. «Полагаю, без тебя сей поход будет куда как менее грозен». В этих словах читалось не просто приказание, но и признание. Доверие, завоёванное сначала особенными инновациями в Серпухове, а затем кровью и потом под Азовом. Отказываться было нельзя. Да и не хотелось. Нужно было отправляться в Европу и постараться сделать всё, чтобы царь провёл время с наилучшей эффективностью.

Через полчаса я стоял перед собравшимися в конторе начальниками цехов — коренастыми, умудрёнными опытом мужиками, от чьих рук и ума зависела работа всего сложного хозяйства. Их лица были настороженными. Они уже привыкли, что мои неожиданные сборы часто предвещали долгую отлучку.

— Дела государственные, — начал я без предисловий. — Уезжаю в Москву. Надолго. Возможно, на полгода, а то и больше. Скорее всего, меня может и не быть пару лет. Очень возможно, что постараюсь к вам обратно своего брата направить. С ним вы знакомы, но пока исходим из того, что его здесь нет.

По рядам пробежал сдержанный ропот. Я поднял руку, требуя тишины.

— Управление — на вас, Прохор, и на вас, братцы. Знаю, справитесь. Производство штуцеров не останавливать ни на день. Государственный заказ — прежде всего. Новую партию паровых котлов для воронежских верфей сдать к сроку, что оговорён. Все текущие проекты — вести по утверждённым графикам. Все вопросы решаете сообща. Если что-то чрезвычайное — шлите гонца в Москву, в Посольский приказ, на моё имя. Но рассчитывайте на себя в первую очередь. Очень даже может быть, что ответы если и будут, то месяцами приходить станут.

Я видел в их глазах беспокойство, но видел и понимание. Эти люди выросли вместе с мануфактурой, они болели за неё душой.

— А куда путь-то, барин, коли не секрет? — осмелился спросить седой, как лунь, литейный мастер Осип.

— В Европу, Осип. С царским посольством, — ответил я. — Поглядеть, как тамошние мастера работают. Может, чего нового для себя почерпнём.

На сей раз ропот стал громче, но в нём уже слышалось не столько беспокойство, сколько любопытство и даже одобрение. Европа для них была далёкой, почти мифической землёй, откуда приходили редкие, диковинные вещи и смутные слухи.

Отдав последние распоряжения, я вышел из конторы и быстрым шагом направился к своему каменному дому, что стоял в глубине усадьбы. Пора было собираться. Мысли уже опережали тело, мчась вперёд, к заснеженным дорогам, ведущим в Москву, а затем — на запад. Нужно было спешить. Россия ждать не любила, а уж Пётр Алексеевич — и подавно.

Столица встретила меня привычной суетой, переходящей в лихорадку перед Новым годом. Улицы, едва оправившиеся от осенней грязи, теперь утопали в снежной каше, и возки с трудом пробивались сквозь заторы у Китай-города. Я не стал задерживаться в своём московском доме, приказав лишь разгрузить нехитрый скарб, и, сменив запылённого коня, сразу направился в Преображенское. Чувство было знакомое — государь не терпел проволочек, а его послание дышало безотлагательностью.

Меня провели в ту самую рабочую светлицу, где когда-то пахло свежей древесиной. Теперь воздух был густ от запаха воска, старой бумаги и табачного дыма. Пётр Алексеевич стоял посреди комнаты, склонившись над огромным столом, заваленным картами, свитками и чертежами. Рядом, подобрав полы кафтана, ютился дьяк Посольского приказа, что-то быстро начеркивающий на грифельной доске. Царь, увидев меня, резко выпрямился, отбросив в сторону циркуль.

— Ломатёв! В срок! Я уж думал, застрянешь в серпуховских сугробах! — Он быстрыми шагами подошёл ко мне, окинул оценивающим взглядом с головы до ног. — Выглядишь получше, чем после Азова. Отдохнул на своей мануфактуре?

— Раны зажили, государь. Работа — лучшее лекарство.

— Лекарство… Верно сказано! — Пётр хмыкнул и, схватив меня за локоть, потащил к столу. — А вот и новое лечение предстоит. Гляди!

Его длинный палец упёрся в развёрнутую карту Европы, испещрённую свежими пометками. Линии предполагаемого маршрута тянулись от Риги через Курляндию к Бранденбургу, дальше — в Голландию, Англию, Вену…

— Великое Посольство, Евгений. Глаза и уши России. Руки, чтобы перенимать, и головы, чтобы думать, что именно перенимать. — Его глаза горели тем самым знакомым огнём одержимости. — Лефорт, Головин, Возницын — будут официальными лицами. А я… а мы с тобой — иными.

Я вопросительно посмотрел на него, не понимая.

Пётр усмехнулся, видя моё недоумение. — Неужели думаешь, я поеду как царь всея Руси? Чтобы меня в каждом городе встречали хлебом-солью да пускали пыль в глаза? А ведь и стрельнуть могут попытаться? В Европе ведь явно никому не нужна сильная Русь и понятно, что много кто про наш успех под Азовом разузнать успели. Нет, друг. Цель — увидеть суть, а не парадную мишуру. Я еду инкогнито. Урядник Пётр Михайлов. В свите посольства. Буду учиться корабельному делу у самых искусных мастеров. И ты… ты отправишься со мной под иным именем.

Воздух словно вырвали из моих лёгких. Эта идея, знакомая по учебникам истории, теперь обретала плоть и кровь. Быть не официальным лицом, а одним из многих, тенью в свите…

— Ваше величество… — начал я, подбирая слова. — Позвольте усомниться… Безопасность… Ваша персона…

— Безопасность! — отрезал он, и его лицо стало суровым. — Моя персона в безопасности лишь тогда, когда Россия сильна. А сила — в знаниях. Я не поеду, чтобы пировать в ратушах. Я поеду, чтобы стоять по пояс в ледяной воде на верфях Амстердама и пахнуть смазным жиром в цехах Лондона. Решение принято. Оно не обсуждается. — Его взгляд, тяжёлый и не терпящий возражений, впился в меня. — Вопрос лишь в том, кем будешь ты.

Мысль заработала лихорадочно быстро. Быть знатным человеком, пусть и под вымышленным именем, — значит привлекать ненужное внимание, быть втянутым в светские интриги. Мне нужна была свобода — свобода передвижения, возможность незаметно посещать мастерские, верфи, лаборатории, вести долгие беседы с инженерами и учёными, не вызывая подозрений.

— Ваше величество… то есть Пётр Михайлов, — поправился я, видя, как в глазах царя мелькнуло одобрение. — Если уж нам предстоит быть простыми людьми, то мне нужна роль, дающая возможность быть ближе к станкам, а не к посольским приёмам. Я… — я сделал паузу, рождая на ходу легенду. — Я предлагаю быть вашим личным мастеровым. Специалистом по особым механизмам. Евгений Трофимов, сын. Инженер-практик, состоящий при уряднике Михайлове для починки и оценки всяких диковинных машин. Это позволит мне свободно проникать в цеха, задавать вопросы, не возбуждая лишнего любопытства. Кому какое дело до любопытного ремесленника?

Пётр задумался, постукивая пальцами по столу. Его взгляд скользнул по моим рукам, ещё хранившим следы ожогов от литейного цеха и мозоли от штурвала.

— Мастеровой… — протянул он, и в уголках его губ заплясали усмешливые морщинки. — Звучит… правдоподобно. Бородой тебя, конечно, не скроешь, но в простом кафтане, с инструментами за поясом… Да. Сойдёт. — Он резко кивнул. — Будь по-твоему. Евгений Трофимов, инженер-механик при уряднике Михайлове. Готовься. Выезжаем с первым серьёзным санным путём. Запасайся тёплой одеждой, деньгами на мелкие расходы и глазами, чтобы смотреть. И языком, чтобы спрашивать. Запомни — отныне ты не дворянин Ломатёв, а мастер Трофимов. Забудь о чинах и титулах. Твоя гордость — в твоих знаниях и умелых руках. Не подведи.

— Не подведу, — твёрдо ответил я, чувствуя, как на плечи ложится новая, странная тяжесть. Быть никем, чтобы в итоге стать для России всем. — Когда выезжать?

— Через неделю. Максимум — десять дней. Пока соберутся остальные, продумаем детали. У тебя есть своя канцелярия в городе?

— Придумаем, найдём, разберёмся… — быстро проговорил я, стараясь сообразить, к чему клонит государь.

— Хорошо. Завтра к вечеру жду тебя здесь с конкретными предложениями. Какие цеха, каких мастеров нужно искать в первую очередь в Голландии? Какие станки попытаться выкупить или зарисовать? Какие трактаты по механике и химии раздобыть? Голова должна работать, Евгений. Не на пару дней затея.

Он снова повернулся к карте, его внимание уже переключилось на что-то другое. Аудиенция была окончена. Я поклонился и вышел, оставив его в облаке табачного дыма и грандиозных планов, тогда как сам направился в сторону ближайшей корчмы.

Свеча уже оплыла, заливая стол густым наплывом сала, когда я отложил перо и размял онемевшие пальцы. Заскрипели костяшки, неприятно отдаваясь в застывшем воздухе казённой избы. На столе лежал испещрённый чёрным список — плод многочасового напряжения ума и памяти. Не просто перечень имён и специальностей, а костяк будущего. Корабелы, литейщики, инженеры-гидравлики, знатоки фортификации, химики, способные поставить производство не просто капсюлей, а новых взрывчатых составов…

Я встал, кости затрещали от долгой неподвижности. Подошёл к заиндевевшему окошку, протёр стекло рукавом кафтана. За окном давно стемнело, лишь редкие огоньки в окнах да тусклые пятна фонарей на пустынных улицах Москвы. Город спал. Время текло незаметно, сменяясь лишь потуханием и заменой свечей, да редкими глотками остывшего кваса. Сначала я выписал очевидное — голландских корабелов с верфей Ост-Индской компании, оружейников из Зуля, английских судостроителей. Потом потянулись нити тоньше: специалисты по точной механике, часовщики, которые могли бы наладить производство шпилечных замков и измерительных приборов. Вспоминал много о ком, начиная от инженеров-гидравликов, заканчивая французскими пушечными мастерами.

Вернулся к столу, взял лист. Список получился обширным, почти нереальным. Но это был лишь ориентир, карта сокровищ, где вместо золота значились умы. Я мысленно прикидывал, кого можно заполучить деньгами, кого — посулами карьеры в молодой, жаждущей знаний империи, а кто окажется неподкупным патриотом своей страны. С последними — сложнее. Придётся действовать через подкуп прислуги, выкрадывать чертежи, зарисовывать механизмы.

Снова сел, принялся выписывать второстепенные, но не менее важные пункты: какие конкретно станки попытаться приобрести или зарисовать, какие книги искать в университетских библиотеках Лейдена и Оксфорда. Требовались трактаты по металлургии, химии, прикладной математике. В голове рождался план: разделиться с Петром, чтобы охватить больше. Он — на верфи, я — в цехах и мастерских. Он — за дипломатическими протоколами, я — за техническими знаниями. Так получится охватить гораздо больший пласт необходимых специалистов и знаний.

Внезапно меня будто толкнуло. Шевельнулся, сделав вид, что потягиваюсь, и боковым зрением метнул взгляд в тусклое оконное стекло. В нём, как в чёрном зеркале, отражалась часть улицы. И там, в глубокой тени напротив, замерла неподвижная тёмная фигура. Не пьяный прохожий, не ночной сторож. Слишком прямая осанка, слишком неподвижная поза. Следящий.

Ледяная игла прошлась по позвоночнику. Мысли о списках и станках мгновенно испарились, уступив место холодной, отточенной внимательности. Неужели Меншиков? Или кто-то из бояр, недовольных сближением царя с «выскочкой-мастеровым»? А может, иностранный агент, уже учуявший запах грядущего Посольства?

Действовать нужно было тихо и быстро. Я демонстративно зевнул, потушил свечу, погрузив горницу в почти полную тьму. Постоял в тишине, прислушиваясь. С улицы не доносилось ничего, кроме завывания ветра в щелях. Затем, двигаясь по памяти, нащупал в потёмках свой простецкий кафтан, накинул его. Из ящика стола достал два пистолета и, взведя их, сунул за пояс. Без оружия выходить из дома глупо, а отсиживаться внутри было ещё хуже.

Крадучись, вышел в сени. Скрипнула половица, я замер. Ничего. Приоткрыл наружную дверь. Резкий холодный воздух ударил в лицо. Улица была пустынна. Тени лежали густо и неподвижно. Той фигуры напротив уже не было. Но это ничего не значило.

Не выходя на свет, слился с тёмной стеной избы и двинулся вдоль неё, не к главной улице, а вглубь узкого переулка. Ноги сами несли быстро и бесшумно, тело помнило навыки, казалось, навсегда оставленные в другом времени. Прижался к углу, выдержал паузу, резко выглянул и сразу отпрянул. Мелькнул силуэт — он шёл параллельной улицей, стараясь держаться на одном уровне. Значит, не один. Работают группой.

Повернул в другую сторону, резко сменив направление, нырнул в арочный проход под каменными палатами. Пробежал его на другой двор, заваленный бочками. Замедлил шаг, влился в тень сарая. Сердце стучало ровно и часто, но в голове была ясность. Москва — не степь под Азовом, здесь другая тактика. Нужно не отстреливаться, а раствориться.

— Далеко собрался?

Глава 2

Резкий толчок в спину едва не отправил меня на скользкие камни мостовой. Вместо падения – резкий бросок в сторону, инстинктивный, выдрессированный месяцами муштры и настоящими боями. Острая, жгучая полоса огня прошла по шее чуть ниже затылка – лезвие скользнуло по воротнику кафтана, рассекая ткань и прорывая кожу, но не достигая цели. Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Я кубарем откатился в сторону, в мокрый снег, смешанный с нечистотами, и в тот же миг, не видя ещё нападающего, выхватил из-за пояса тяжёлый пистоль, ощущая моментально вернувшуюся уверенность.

Из темноты, словно из самой тени сарая, вынырнула коренастая фигура в тёмном зипуне. Глаз не было видно, только сжатый в белой руке клинок, короткий и грязный, сверкнул тускло. Он уже заносил его для второго удара, короткого, в живот. Моя рука сама вскинулась, палец нащупал спуск. Оглушительный хлопок ударил по ушам, отбросив в сторону все звуки ночной Москвы. Белый дым, а вместе с ним и пуля вонзились в лицо нападавшему. Он не вскрикнул, лишь ахнул, будто его ударили в солнечное сплетение, и отшатнулся. В упор пуля пробила ему грудную клетку навылет. Тёмное, почти чёрное пятно мгновенно расползлось по зипуну. Он рухнул навзничь, захрипев; из раны хлынула густая, тёплая, липкая жидкость, пахнущая смесью меди и железа.

Не было и секунды на передышку. Из-за угла, из той самой тьмы, где я заметил наблюдателя, выскочил второй. Более крупный, тяжелый, неповоротливый. Он не стал метать нож, а просто ринулся на меня, как медведь, расставляя руки в стороны и намереваясь задавить массой. Я едва успел отбросить пустой пистоль. Его вес обрушился на меня, мы оба грохнулись в грязь. Сильный, тупой удар головой о камни отозвался в черепе огненной болью. В глазах поплыли тёмные круги. Он был сверху, его колено впилось мне в грудь, выжимая воздух. Пахло потом, чесноком и дешёвым табаком. Его жирные пальцы вцепились в моё горло, сжимая, перекрывая дыхание. Я извивался, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной.

Зрение начинало мутнеть, в висках стучало. Одной рукой я отчаянно упирался в его толстую морду, пытаясь отклонить её, другой нащупывал что-нибудь на земле, будь то камень, обломок палки – любой предмет, что может мне жизнь спасти. Пальцы скользнули по чему-то холодному и мокрому. Второй пистоль! Я не успел бы его перезарядить, но он был тяжёлым, литым из хорошего металла. Собрав последние силы, я изловчился и со всей дури ударил им нападавшего по виску. Раздался глухой, костяной щелчок, затем хруст. Его хватка на мгновение ослабла. Этого хватило.

Я рванулся, вывернулся, сбросив его с себя. Он рухнул на бок, оглушённый, но не побеждённый. Из рассечённого виска по его щеке стекала тёмная струйка. С рычанием он попытался подняться, его рука потянулась за своим ножом, заткнутым за кушак. Я был быстрее. Бросился вперёд, прижимая его к земле, и, всё ещё сжимая в кулаке тяжёлый пистоль, нанёс ещё один удар. И ещё. Глухие, влажные звуки ударов по живой плоти отдавались в костяшках. Он хрипел, дёргался, потом затих. Тело подо мной обмякло.

Откатился от него, тяжело дыша. Всё тело ломило, из раны на шее сочилась кровь, размазываясь по воротнику. Рука, сжимавшая пистоль, онемела и была вся в крови – его или моей, я не различал. Поднялся на ноги, пошатываясь. Нужно было бежать. Криков пока не было слышно, но выстрел наверняка привлёк внимание ночного дозора.

Пустился вдоль переулка, прижимаясь к стенам. Ноги подкашивались, в груди кололо. Москва спала, но её молчание было обманчивым. Каждый тёмный проулок, каждая арка таили угрозу. Пробежал один переулок, второй, стараясь держаться подальше от основных улиц. Мысль работала лихорадочно: кто эти люди? Меншиков? Боярская оппозиция? Или кто-то из иностранцев, кто уже знал о целях Посольства и пытался устранить меня до его начала?

Выскочил на более широкую улицу. Впереди, у развилки, мелькнул огонёк. Фонарь. И тёмные фигуры в знакомых стрелецких кафтанах с бердышами в руках. Патруль.

Я резко замер, попытался отпрянуть назад в темноту, но было поздно. Один из них, молодой парень с усатым лицом, уже указал на меня пальцем.

– Стой! Кто идет? – его голос прозвучал громко и властно в ночной тишине.

Поворачиваться и бежать означало вызвать погоню и пулю в спину. Я остановился, подняв руки, стараясь дышать ровнее. Кровь с подбородка капала на снег.

– Свой… – попытался я сказать, но голос сорвался на хрип. – Дворянин… Ломатёв… На меня напали…

Стрельцы приблизились, окружив меня полукольцом. Их лица в свете фонаря были настороженными и недружелюбными. Старший, бородач с нашивками унтера, окинул меня пристальным взглядом, заметил кровь, разорванную одежду, пистоль, всё ещё зажатый в моей руке.

– Дворянин? – усмехнулся он. – А по мне – так бандит с большой дороги. И пахнет от тебя порохом странно. Брось железо на землю.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я наклонился, чтобы положить пистоль. В этот миг мой взгляд упал на лицо одного из стрельцов, стоявшего чуть позади. Оно показалось мне знакомым. Не по Серпухову, нет. Где-то в Кремле, в толпе… И в его глазах я прочитал не просто служебную бдительность, а холодное, осознанное внимание. Он не сводил с меня взгляда, и его рука лежала не на древке бердыша, а на рукояти сабли. Этот сработает куда быстрее, чем мне бы этого хотелось. Всего одно движение, и мне могут снести голову. По всем движениям этого «стрельца» было видно, что саблей орудовать он умеет и думать перед ударом не будет.

Это была не случайная встреча. Это была засада.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я не положил пистоль, а резким движением швырнул его в ближайшего стрельца, того самого унтера. Тяжёлое оружие угодило тому в лицо с глухим стуком. Раздался крик. В следующее мгновение я уже рванулся в сторону, в узкий проход между двумя избами.

– Держи! – заорал кто-то сзади.

Воздух свистнул – мимо уха пролетело копьё, вонзившись в бревенчатую стену. Я бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как в лёгких горит, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Сзади гремели тяжёлые сапоги, крики, ругань. Поворот, ещё один. Москва превратилась в лабиринт смертельных теней. Я выскочил на какую-то площадь, запыхавшийся, почти без сил. Сзади уже доносился лай собак и нарастающий топот погони.

Внезапно из-за колодца выросла ещё одна тёмная фигура. Не стрелец – в коротком плаще, с длинным, как у палача, ножом. Он шёл на меня молча, целенаправленно. Я отступил, нащупывая за спиной стену. Бежать было некуда. Справа – глухой забор, слева – стрельцы. Передо мной – профессиональный убийца.

Он атаковал без предупреждения, длинный клинок блеснул, описывая дугу. Я едва успел пригнуться, лезвие просвистело над головой, задев шапку. От ответного удара кулаком он ловко увернулся, и его колено с силой врезалось мне в бедро. Боль пронзила ногу, я чуть не рухнул. Он уже заносил нож для решающего укола. В последнем отчаянном усилии я поймал его вооружённую руку, упираясь изо всех сил. Его свободная ладонь вцепилась мне в горло, сжимая старые синяки. Мы сцепились в мёртвой схватке, лицом к лицу. Его дыхание было ровным, холодным. В его глазах не было ни злобы, ни азарта – только пустота и сосредоточенность на работе.

Из последних сил, чувствуя, как сознание начинает уплывать, я рванул его на себя и с размаху ударил головой в переносицу. Раздался отвратительный хруст. Он ахнул, его хватка ослабла. Я вырвался, отпрянул. Из его разбитого носа хлестала кровь, но он не отступил, лишь покачнулся и снова пошёл на меня, теперь с тихим, свирепым рычанием. Его нож снова блеснул. Я отскочил, споткнулся о камень и грузно рухнул на спину. Он был надо мной, занося клинок. Я увидел остриё, направленное прямо в глаз.

Грянул выстрел. Не мой. Громкий, разрывной. Голова нападавшего дёрнулась, его тёмное лицо исказила гримаса удивления и боли. Он замер на мгновение, потом медленно, как подкошенный, осел на бок. Из его виска сочилась кровь.

Я лежал, не в силах пошевелиться, глядя в небо. Над мной стоял офицер гвардии, держа в руках дымящийся пистоль. Лицо у него было злое и одновременно бледное, как лунный свет.

– Живой? – спросил он без лишнего официоза.

– Да… – выдохнул я, стараясь удержаться в сознании.

– Царь приказал вас отыскать и доставить в Кремль.

Ко мне подошли двое, подхватили под руки и посадили у ближайшей стены. Сунули в руку открытую фляжку с водой, позволив вдоволь напиться. Стало гораздо легче, ушёл гул из головы. Раз царь решил отправить за мной гвардейцев, значит, намечается что-то неприятное. Возможно, в столице завёлся очередной недоброжелатель, которому на этот раз почти удалось меня уничтожить. Отличная попытка, и лишь своевременное прибытие гвардейцев Петра смогло меня спасти. Иначе валялся бы сейчас на земле в состоянии фарша или с лишней дыркой в теле.

Войдя в Спасские ворота, я едва переводил дух. Кремль, обычно спавший глухим сном после заутрени, сейчас бурлил, словно разворошённый улей. Вместо тишины – лязг железа, тяжкий топот сапог по утрамбованному снегу, ржание коней и сдержанные, хриплые команды. Воздух, морозный и колкий, пропах дымом из тысяч труб и людским страхом.

Площадь перед Грановитой палатой была залита трепещущим светом десятков факелов, которые держали преображенцы в полной боевой выкладке. Их лица в отсветах пламени казались вырезанными из тёмного дерева – неподвижные, суровые маски. Они стояли шеренгами, образуя живой коридор, в глубине которого металась, как зверь в клетке, высокая фигура в тёмном кафтане. Пётр.

Гвардейцы, что привели меня, буквально понесли меня под руки к нему. Я попытался выпрямиться, отдышаться, но нога предательски подкосилась, и я бы рухнул, если бы не цепкая хватка солдат.

Царь резко обернулся на шорох. Его лицо, искажённое гримасой нечеловеческой ярости, было бледно, глаза горели тёмным огнём. Он двумя шагами преодолел расстояние, отделявшее нас, и впился в меня взглядом, будто проверяя, цел ли, жив ли.

– Жив… – просипел он, и это было не вопрос, а констатация, вырвавшаяся с каким-то злым облегчением. – Жив, чёрт бы их побрал! Ещё один шаг, и опоздали бы! Лекаря! Перевяжите ему шею!

Ко мне тут же подскочил какой-то человек с сундучком, принялся за дело. Пётр же, не отводя от меня горящего взгляда, продолжал, и его голос, низкий и хриплый, резал морозный воздух, как тупой нож:

– Узнал сегодня к вечеру. Остатки Софьиных прихвостней, боярская мразь, что по углам шипит, решила, вишь, время пришло. Пока я за посольством снаряжаюсь, бунт устроить. Ворота стрельцам подкупить, моих верных перерезать, а тебя… тебя, Ломатёв, в первую очередь!

Он говорил отрывисто, сдавленно, и с каждым словом его ярость нарастала, превращаясь в нечто холодное и всесокрушающее.

В этот миг из-за угла Чудова монастыря донёсся оглушительный грохот, треск ломаемого дерева, женский визг и пьяный рёв. Вскоре на площадь вкатилась словно буря – группа гвардейцев, грубо тащившая за собой трёх человек. Двоих седовласых бояр в дорогих, но наскоро накинутых шубах и молодого парня в расшитом кафтане.

– Чурбатов! Талов! – Пётр назвал их имена безо всякого почтения, с нескрываемым презрением. – И отродье твоё, Никифор! Ишь, от боярской спеси даже в кандалы упереться пытается!

Старший, Курбатов, с седой окладистой бородой, вырвался из рук солдат и попытался встать в позу; его лицо, багровое от бессильного гнева, исказила надменная усмешка.

– Государь! Какая невидаль? Ночной обыск? Без суда, без…

– Заткни свою пасть, старая гиена! – голос Петра прозвучал как удар кнута. – Суд будет! Завтра! При всём честном народе! Чтобы всякая моль, точащая царский трон, знала – её ждёт! А пока… – он сделал шаг вперёд, и его тень, огромная и зловещая, накрыла боярина, – пока отведите эту гниду в ту самую яму, где он против царя своего умышлял! С глаз моих долой!

Гвардейцы дёрнули Чурбатова так, что тот, захрипев, чуть не рухнул. Его сын, тот самый молодой парень, с перекошенным от страха лицом закричал что-то бессвязное, моля о пощаде. Но его уже тащили по снегу, как мешок с мякиной.

Вслед за этой группой из разных концов Кремля появлялись новые. Гвардейцы, не церемонясь, выволакивали знатных людей из их покоев за стенами кремля, срывали с них шапки, хватали за бороды. Кто-то шёл с гордым, но испуганным видом, кто-то плакал и пытался уцепиться за косяк двери. Воздух гудел от приглушённых стонов, сдавленных рыданий и грубой солдатской ругани. Палаты, ещё недавно бывшие символом их власти и богатства, превращались в ловушки.

– Видишь, Евгений? – Пётр стоял рядом, его плечо почти касалось моего. Всё его тело было напряжено, как тетива. – Видишь, как они трепещут? Думали, царь-отрок, за играми да кораблями, до них дела нет. Ошиблись. Я не Иван Васильевич, в опричнину играть не стану. Но потроха ихние гнилые выворочу на свет божий! Чтобы помнили!

Он повернулся ко мне, и в его взгляде, помимо ярости, читалась какая-то лихорадочная решимость.

– Поездка наша в Посольство отменяется? – спросил я, всё ещё чувствуя жгучую боль в шее и ломоту во всём теле.

– Отменяется? – Пётр горько усмехнулся. – Напротив! Теперь она нужна как никогда! Мы уедем, но только после того, как я выжгу здесь калёным железом всякую крамолу! Завтра будет суд. Скорый и правый. А после – на плаху самых ярых. Пусть народ видит, что происходит с теми, кто посягает на государеву волю. А мы… мы с тобой, Ломатёв, как и договаривались, отправимся на Запад. Но теперь уезжаем, оставив за спиной не шаткое перемирие, а выжженную землю для всяких Чурбатовых и Таловых. Пусть здесь остывают, пока мы будем умствовать и перенимать.

Он снова посмотрел на площадь, где гвардейцы уже строили схваченных бояр в колонну. Его лицо озарилось холодным, почти торжествующим огнём.

– Да, – прошептал Пётр, больше для себя, чем для меня. – Так и будет. Сперва – суд и казнь. Потом – дорога. Пора показать всем, что Россия не намерена больше спать, а я – не намерен терпеть.

Я стоял, поражённый происходящим вокруг меня зрелищем. Великое множество людей не последней позиции в обществе были здесь. Я узнавал лица бояр, которых видел в Москве и походе на Азов. Казалось бы, у них было всё: силы, положение, богатство, старый род, а теперь всех их вели сюда, несмотря на все достижения их и их предков.

Я присел подле стены одного из зданий. Сейчас было объективно наплевать на то, как я выгляжу на фоне остальных. Моя кровь против их крови не значила ничего, а сегодня лишились общественного статуса слишком многие.

Течение истории точно изменилось слишком сильно. Если и происходили крупные бунты, то это был стрелецкий, и должен был начаться намного позже. К тому же, попасть под него столько людей ну никак не могло.

Мысли в голове запутались. Разбирательств внутри государства всегда было достаточно, как во времена монархии, так и значительно позже. Внутренние группировки спокойно могли резать друг друга, прикрываясь любыми причинами, чтобы устранить собственных противников на политической арене. Так было после реформы патриарха Никона, так было во времена смены царских династий. Но почему именно сейчас? Если пытаться свергнуть царя, то делать надо было раньше, до того, как иные политические силы были разгромлены, а сам царь успел провести первую удачную военную кампанию. Или это попытка последней надежды? Авантюра? Непонятно, всё слишком странно…

Глава 3

Кремлёвская площадь на рассвете была неузнаваема. Вместо привычного утреннего торга её заполонила иная, мрачная суета. Воздух, морозный и колкий, гудел от приглушённого говора тысяч собравшихся горожан, сбитых в кучу преображенцами с примкнутыми штыками. Но главное, что заставляло сердце сжиматься, — были десятки высоких плотов из свежесрубленных сосен, воздвигнутых в самом центре. Это были не просто плахи для казни, а своеобразные эшафоты-подмостки, с которых приговорённым предстояло выслушать свой удар судьбы, будучи на виду у всей Москвы.

Меня, едва державшегося на ногах после ночной резни, с затянутой тугой повязкой на шее, гвардейцы проводили на отведённое место рядом с прочими сподвижниками Петра — Лефортом, Головиным, Меншиковым. Последний встретил мой взгляд холодной, ничего не выражающей усмешкой, будто ночные события его нисколько не касались. Я отвёл глаза, чувствуя, как подступает знакомая тяжесть. Сегодня прольётся кровь, и не только на площади.

Внезапно гул толпы сменился напряжённой тишиной. Из Спасских ворот, не спеша, вышел Пётр. Он был один, без свиты, в том же походном преображенском кафтане, забрызганном грязью, а может, и чем-то иным. Всё тело выражало вселенскую усталость, тяжёлую, но не сломившую царскую волю молодого государя. Его лицо было бледно и неподвижно, как маска, но в глазах горел тот самый тёмный огонь, который я видел в ночь расправы над заговорщиками. Он поднялся на самый высокий помост, сооружённый напротив Лобного места, и обвёл взглядом замершую в ожидании площадь. Взгляд его был тяжёл и властен, не терпящим возражений.

— Народ русский! — его голос, громовой и чёткий, рубил морозный воздух, разносясь над площадью. — Бояре верховные! Предстали вы здесь не перед царским гневом, но перед судом правды Божьей и государственной! Судить вас будут по всей строгости и правде! Будьте честны перед нами, перед Господом и перед собой!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в каждую душу. Тишина стала звенящей.

— Заговор крамольный раскрыт! — продолжил Пётр, и его пальцы сжались в кулаки. — Умышляли изменники на государя, на Русь святую! Пока я, ваш царь, добывал славу оружию под Азовом, они здесь, в палатах каменных, точили ножи да писали доносы лживые! Думали, ослабела царская длань? Ошиблись!

Он резким жестом подозвал первого из приговорённых. К помосту, спотыкаясь, под конвоем поволокли седобородого боярина Чурбатова. Его лицо было землистым, рот полуоткрыт в беззвучном стоне.

— Иван Чурбатов! — прогремел Пётр. — Вменяется тебе государственная измена, умысел на цареубийство, сношения с врагами заморскими! Что скажешь в оправдание?

Чурбатов попытался что-то выговорить, но лишь бессильно закашлялся. Страх сковал его горло.

— Молчишь? — холодно усмехнулся царь. — Значит, вину признаёшь. По закону — четвертовать! Имущество в казну!

По толпе пронёсся сдержанный, испуганный вздох. Чурбатов рухнул на колени, его тело затряслось в конвульсиях ужаса.

— Но! — Пётр воздел руку, и этот жест был исполнен такой силы, что все снова замерли. — Не кровью единой крепится царство. Памятуя о заслугах предков твоих, дарую тебе жизнь. Но отныне ты — никто. Лишаю тебя чинов, вотчин, звания боярского! Сошли в монастырь на Белоозеро! В келье холодной кайся в грехах своих, пока душа в теле! Жизнь твоя — вот твоя плаха! Увезите эту рвань!

Конвоиры поволокли обезумевшего от неожиданного помилования старика прочь. Пётр следил за ним тяжёлым взглядом, играя на контрасте. Он показал и силу, и — милость. Но милость страшную, равную по жестокости самой казни.

Следующим вывели его сына, молодого Никифора Чурбатова. Тот, в отличие от отца, шёл с гордо поднятой, но бледной как полотно головой.

— Никифор Чурбатов! — голос Петра снова стал стальным. — Уличают тебя в руководстве шайкой подкупленных стрельцов, в покушении на верных слуг моих! Рука твоя поднята на будущее России! Что скажешь?

Юноша попытался найти опору в своей спеси. — Государь... сие наветы... — начал он, но голос дрогнул.

— Врёшь! — рявкнул Пётр, и его слово ударило, как обух. — Свидетели есть! Письма твои крамольные есть! Признавайся!

Под взглядом царя, полным презрения и гнева, молодой боярин сломался. Он зарыдал, пав ниц.

— Помилуй, царь-батюшка! Молод я был, глуп!

— Молодость — не извинение глупости! — отрезал Пётр. — Глупость можно простить. Злой умысел — нет. Замышлял убийство — получи по заслугам. Приговор — отсечение головы. Привести в исполнение после завершения суда. Пусть посидит в заточении, поглядит на солнце в последний раз. Увести!

Этот приговор, вынесенный без колебаний, повис в воздухе ледяным смерчем. Никифора, обречённого на мучительное ожидание смерти, поволокли к одной из каменных башен. Его истошный вопль «Нет!» был коротким и оборвался за толстыми стенами.

Так продолжалось несколько часов. Пётр, как грозный библейский пророк, один вершил суд. Он не читал бумаг, не советовался с дьяками. Каждое имя, каждое преступление он, казалось, знал наизусть. Он демонстрировал феноменальную память и глубинное понимание всех пружин заговора. Одних, менее виновных или раскаявшихся, он лишал чинов и имений, отправляя в ссылку. Других, чья вина была доказана железно, приговаривал к казни, но не сейчас, а по окончании этого леденящего душу спектакля.

Он мастерски играл на чувствах толпы и наблюдающей аристократии. То вызывал у людей сочувствие, милуя старого и немощного боярина, которого, как было ясно, втянули в заговор силой. То вызывал одобрительный ропот, безжалостно отправляя на плаху зазнавшегося воеводу, уличенного в казнокрадстве ещё во время Азовского похода. Он был не просто карающей дланью, он был режиссёром, сценаристом и главным актёром в этой драме, цель которой была не просто наказать, но и переломить хребет самой идее боярской вольницы.

Когда солнце поднялось над Москвой, отбрасывая длинные тени от бесчисленных плотов, наступила кульминация. Вывели главного обвиняемого — боярина Талова, человека с умными, холодными глазами, того, кого считали мозгом и душой заговора. Он шёл спокойно, с достоинством, принимая ненавистные взгляды толпы.

— Семён Талов! — Пётр смотрел на него без тени гнева, с каким-то даже ледяным любопытством. — Мудростью и хитростью тебя Бог не обидел. Мог бы служить верой и правдой. Но избрал путь измены. Подговаривал, смущал, стравливал. Уличают тебя в попытке сношений со шведским двором. Это уже не мятеж, это — государственная измена. Что скажешь?

Талов медленно поднял голову. Его голос был тих, но слышен на краю площади.

— Правду говоришь, государь. Не стану отпираться. Делал, что делал, для Руси, как я её понимал. Старая Русь, без твоих новшеств иноземных.

— Старая Русь? — Пётр усмехнулся, и в этой усмешке была вся бездна между ними. — Та, что в смутах и отсталости тонула? Нет, боярин. Твоя Русь — это Русь гнили и распада. А я строю Русь новую. Сильную. И на пути к ней такие, как ты, — лишь сор, который нужно вымести. Приговор — четвертование. Казнить последним. Пусть видит, как рушится мир, который он пытался сохранить.

Он произнёс это без пафоса, как констатацию. И в этой страшной простоте была нечеловеческая сила. Талов, сохраняя маску достоинства, кивнул, будто приняв вызов. Его отвели в сторону, поставив рядом с теми, кто ждал своей очереди на смерть.

Пётр спустился с помоста. Его гигантская тень скользнула по бледным, искажённым ужасом лицам приговорённых к казни. Он подошёл ко мне. Его глаза были пусты и усталы.

— Видел, Ломатёв? — тихо спросил он. — Вот цена власти. Одних — унизить, других — убить, чтобы миллионы жили в сильном государстве. Не завидная доля.

— Не мне казнить их, государь, — не менее устало проговорил я, делая несколько глотков из стоявшего пред мной кувшина, будто стараясь вымыть из горла неприятную горечь.

Смотреть за судом оказалось куда тяжелее, чем предполагалось изначально. Странно, но подобного чувства странной, смертельной усталости я не ощущал даже после боёв в окрестностях Азова, хотя тогда в могилы отправилось куда больше людей, чем сейчас. В бою убивать было куда проще. Тогда не было видно, как жизнь уходит из глаз людей, а сейчас вот... Сейчас же... Стало понятно, что обрекать людей на смерть намного сложнее.

— А кому же? — Пётр улыбнулся, хитро прищурившись при этом. — Вот представь, что я тебя поставлю землёй какой-то заведовать? Вот появятся там смутьяны какие. Против власти твоей пойдут, против меня зло задумают, против веры нашей с тобой. Хотя не так ты сильно веришь, — царь потрогал усы в задумчивости. — Вот захотят твою семью убить, цеха твои пожечь, пароходы взорвать, людей твоих пострелять вздумают. Что ты делать с ними будешь? Милость показывать?

— Не знаю, государь, — едва смог я вымолвить, ощущая, как царь нависает надо мной.

— Значит будет тебе тренировка. Остаёшься здесь, лично выносишь приказы к казни каждому, кто на смерть обречён, будь то дыба или топор палача. Будет тебе опыт. А завтра опять в Кремль явишься. Нам выдвигаться надобно, и чем скорее, тем лучше будет.

Словно тяжёлый свинцовый колокол, приказ Петра обрушился на меня, пригвоздив к месту. Воздух на площади, густой от мороза и людского дыхания, внезапно стал невыносимо спёртым. Казнить? Мне? Руководить этой мясорубкой? Глотка пересохла, сердце забилось с такой силой, что я услышал его стук в висках, заглушающий даже приглушённый гул толпы.

Царь, бросивший мне эту фразу с убийственной небрежностью, уже удалялся в сторону Грановитой палаты, его высокая фигура быстро растворялась в сутолоке гвардейцев и дьяков. Я остался стоять у подножия помоста, чувствуя на себе десятки взглядов — солдат, приговорённых, просто любопытных. Все они ждали. Ждали, что буду делать я, Евгений Ломатёв, инженер, попавший в это лихое время, когда сама жизнь ничего не стоила.

Время словно растянулось, превратившись в тягучую, мучительную паузу. Я смотрел на свои руки — руки, привыкшие держать чертёжный циркуль и гаечный ключ, пачкаться в машинном масле и угольной пыли. А теперь им предстояло подписать десятки смертных приговоров. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Мысль о том, чтобы отдать приказ палачу, вызывала тошноту.

Минуты шли. На площади началось некое движение, послышался нетерпеливый шёпот. Ко мне, стараясь ступать неслышно, подошёл седой унтер-офицер из преображенцев, его лицо было испещрено морщинами и шрамами.

— Господин Ломатёв, — тихо, но настойчиво произнёс он, — народ замер. И палачи ждут. Негоже затягивать. Смутьяны могут за мысли дурные зацепиться. Прикажите начинать.

Его слова, произнесённые беззлобно, по-деловому, вонзились в сознание острее любого ножа. «Смутьяны... за мысли дурные зацепиться». Он был прав. Любая нерешительность на моём месте могла быть воспринята как слабость, как нелояльность царской воле. А за этим следовала всего одна участь — оказаться на этом же помосте.

Я медленно, будто на дыбу взбираясь, поднялся на ступеньки эшафота. Дерево под ногами скрипело, прогибаясь. Передо мной выстроилась шеренга обречённых. Их лица были бледны, у некоторых подкашивались ноги, и конвоиры держали их под руки. Один, молодой ещё парень, беззвучно плакал, слёзы оставляли белые дорожки на запылённых щеках.

Первый в очереди был стрелецкий десятник, коренастый мужчина с бычьей шеей. Его вина — участие в попытке мятежа и получение денег от бояр-заговорщиков — была доказана. Я посмотрел на него, пытаясь встретить его взгляд, но он упрямо уставился куда-то за мою спину, в свинцовое небо.

Воздух с силой вырывался из моей груди. Я открыл рот, но звука не последовало. Горло свела судорога. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я сделал над собой чудовищное усилие.

— Казнить... — мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. Я кашлянул, заставив себя выпрямиться. — Казнить! — повторил я уже громче, обращаясь к палачу, стоявшему у плахи с тяжёлым топором на плече.

Палач, огромный детина в кожаном фартуке, кивнул с профессиональной безразличностью. Двое помощников грубо рванули стрельца вперёд. Тот вдруг обрёл дар речи и закричал, дико, нечеловечески, упираясь и цепляясь ногами за неровные доски. Его крик оборвался, когда его силой пригнули к плахе. Мелькнула сталь. Глухой, влажный удар. Я зажмурился, но было поздно — я уже увидел, как тёмный комок покатился по настилу, оставляя за собой алый след. Тело, выпущенное из рук помощников, осело мешком. Воздух наполнился медным, тошнотворным запахом свежей крови.

Внутри всё оборвалось. Ноги стали ватными. Я схватился за перила, чтобы не упасть. «Следующего!» — кто-то крикнул, и этот голос показался мне пришедшим из другого мира.

Ко мне подтащили пожилого подьячего, виновного в составлении крамольных писем. Он был в полной прострации, его бормотание сливалось в невнятную молитву. Я кивнул палачу, не в силах вымолвить слово. На этот раз я не закрывал глаз, наблюдая, как жизнь покидает человека. Это было ещё страшнее. Тело дёрнулось и затихло.

Так продолжалось. Я стал автоматом, механически кивавшим головой после оглашения каждой вины. Каждая казнь была разной. Одни встречали смерть с тупым равнодушием, другие рыдали и цеплялись за жизнь до последнего мига. Одного дворянина, осуждённого за отравление неугодного ему человека, казнили через повешение. Долгая агония, судорожные подёргивания ног в воздухе, зловещий хруст — эти звуки и образы впивались в память, словно раскалённые иглы.

Потом настал черёд самой ужасной казни — четвертования. Привели того самого воеводу, уличенного в казнокрадстве. Когда палач с помощниками приступили к своей работе, я не выдержал и отвернулся, но не мог заткнуть уши. Душераздирающие вопли, хлюпающие, режущие звуки, тяжёлое дыхание мучителей — всё это слилось в единую симфонию ада. Меня затрясла мелкая дрожь, желудок сжался в комок, подкатывая тошноту. Я видел, как багровые брызги летят на лица стоящих в первом ряду солдат.

Я потерял счёт времени и казням. Рука, которой я делал тот страшный знак, онемела. Взгляд затуманился. Я уже не видел людей, лишь размытые силуэты, которые сменяли друг друга перед моими глазами, чтобы через мгновение исчезнуть в кровавом мракобесии. В ноздрях прочно поселился стойкий, сладковато-прелый запах смерти, смешанный с запахом страха и ледяного ветра.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая кремлёвские стены в багровые тона, подвели последнего — боярина Талова. Он шёл сам, отстранив конвоира, его лицо было спокойно и сурово. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочёл не ненависть, а нечто вроде холодного любопытства и... понимания.

Талов точно меня не боялся. Он был удивительно спокоен, как для человека, который не так давно помышлял участвовать в масштабном государственном перевороте, целью которого могли стать не только простые петровские приближённые, но и сам государь. Всё же, не всем нравилась власть царя-реформатора.

— Ну что, мастеровой? — тихо произнёс он. — Понял, наконец, цену милости царской?

Я не нашёл, что ответить. Просто кивнул палачу в последний раз. Мне было всё равно. Я был пуст. Вымотан до предела, опустошён нравственно и физически. Когда с Таловым было покончено, я, не глядя на окровавленный эшафот, спустился вниз и, оттолкнув предлагающую помощь руку унтера, побрёл прочь с площади, оставляя за спиной груды тел и липкую, застывающую на морозе кровь.

Глава 4

Холодное утро застало меня на подъезде к Спасским воротам. Солнце ещё только поднималось из-за столичных кровель, окрашивая позолоту куполов в жидкое багровое золото, но внутри у меня было серо и пусто, словно после долгой болезни. Спал я плохо, если это вообще можно было назвать сном. Лицо в зеркале выглядело осунувшимся, с синеватыми тенями под глазами, а тело ломило, будто после тяжёлой работы. Шея под плотной повязкой ныла тупой, напоминающей о прошлом болью.

Я велел кучеру остановиться у самого рва, не доезжая до подъёмного моста. Соскочил на землю, поправил на себе простой, без каких-либо украшений, дорожный кафтан, туго перетянутый кожаным поясом. За спиной болтался скромный ранец с самым необходимым, а у пояса, вопреки будущей роли, тяжело и привычно лежали два пистолета в кобурах, а через плечо был перекинут новый, тщательно вычищенный штуцер. Без них я чувствовал себя голым и уязвимым, как рак без панциря.

Войдя в ворота, я направился к месту сбора будущего Великого Посольства, к тому самому помосту, где вчера вершился кровавый суд. Теперь площадь была пустынна и чисто выметена, лишь тёмные, въевшиеся в утрамбованную землю пятна у эшафотов упрямо напоминали о вчерашнем дне. Воздух был свеж и морозен, но мне чудился в нём стойкий, призрачный шлейф железа и смерти.

Из-за угла Грановитой палаты появилась щегольская фигура Франца Лефорта. Швейцарец был, как всегда, безупречен в богатом, но практичном европейском плаще; его лицо, обрамлённое аккуратно напудренным париком, выражало деловую собранность и лёгкую усталость. Человеком он всегда был занятым, а уж теперь, когда предстояла очень длительная дипломатическая поездка, то и вовсе дел стало куда больше, и это не могло не отражаться на его аристократическом лице.

— А, Ломатёв! — окликнул он меня, быстрыми шагами приближаясь. — То есть, извиняюсь, мастер Трофимов. Выглядите собранным. Готовы к столь долгому и нелёгкому пути?

Я постарался выдавить подобие улыбки, вышедшее скорее кривой гримасой. — Когда-то мне доводилось преодолевать расстояния и побольше, господин Лефорт, — ответил я, намеренно уклончиво. Мысленно я представил самолёты и скоростные поезда, и горькая ирония сквозила в моих словах. — Но признаюсь, после вчерашнего и этого ранения чувствую себя не столь бодро, как хотелось бы.

— Вы про Урал? Пётр иной раз продолжает вспоминать вашу удачу. — В том числе.

Лефорт оценивающе окинул меня взглядом; его глаза, умные и проницательные, заметили мою бледность и напряжённую осанку. — Тогда всё пустяки, — отмахнулся он с лёгкой небрежностью, в которой, однако, чувствовалась непоколебимая уверенность. — Если уж выжили под Азовом, когда на вас турецкая картечь сыпалась и ятаганы сверкали, то и этот переход переживёте. Дорога и свежий воздух — лучшее лекарство от московской лихорадки, будь она от ран или от дурных воспоминаний. Любая столица силы высасывает, где бы она ни стояла. Люди, интриги, вся эта духота. Где бы я ни бывал — везде всё одинаково. Будь то Москва, Париж или Амстердам.

Его взгляд скользнул по моему вооружению, и на его губах появилась лёгкая, понимающая усмешка. — Хотя, должен заметить, для простого инженера-механика вы несколько... перегружены сталью и свинцом. Два пистоля да штуцер — это больше подобает офицеру в походе, а не мастеровому, едущему перенимать заморские диковинки.

Я непроизвольно коснулся рукояти одного из пистолетов, ощущая под пальцами шершавость нарезной кости и холодность металла. — После недавней ночной прогулки по московским переулкам, господин Лефорт, — ответил я, и мой голос прозвучал суше и жёстче, чем я предполагал, — я поклялся себе, что в жизни не отойду дальше своего крыльца, не имея при себе возможности за себя постоять. Роль ролью, а жизнь дороже. Пусть меня хоть весь Семёновский полк охранять будет, но без оружия — увольте. Даже если государь меня лично на плаху отправит, я всё равно с оружием расставаться не буду.

Лефорт кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Благоразумно, — произнёс он просто. — В чужих землях опасностей хватает, и далеко не все они исходят от станков с острыми кромками.

В этот момент с другого конца площади раздался резкий, хорошо знакомый голос, рубящий морозный воздух, как топор. — Кончай переливать из пустого в порожнее! К телегам! По местам! Тронуться надобно, пока день не разгулялся!

Пётр, одетый в простой серый кафтан урядника Михайлова, стоял возле головного возка, подгоняя возницу. Его высокая фигура, лишённая теперь царственной осанки, всё равно излучала такую концентрацию энергии и воли, что все присутствующие — дипломаты, солдаты охраны, слуги — засуетились, бросившись к своим повозкам и лошадям. Воздух наполнился последними командами, скрипом колёс, ржанием коней и гулом голосов. Великое Посольство трогалось в путь.

Лефорт хлопнул меня по плечу. — Ну, мастер Трофимов, займём свои скромные места. Впереди — Рига, ветер Балтики и, надеюсь, не столь кровавые зрелища.

Мы направились к одному из замыкающих обоз возков, где уже располагались члены нашей «технической» группы. Я откинул полог, бросил свой ранец на солому и, окинув последним взглядом залитую утренним солнцем и всё ещё пугающую своими тёмными воспоминаниями площадь, влез внутрь.

Морозная дорога на Ригу оказалась на удивление сносной. Санный путь, укатанный тысячами полозьев, петлял среди заснеженных лесов и полей, изредка пробегая мимо убогих деревень с покосившимися избами. Наш караван, растянувшийся на добрую версту, состоял из десятка крытых возков и конной охраны. Я ехал в одной из повозок с Лефортом и ещё несколькими «техническими» специалистами, которых Пётр, несмотря на свой новый статус, сумел пристроить в посольство. Скрип полозьев, ржание лошадей и однообразный пейзаж за окном действовали усыпляюще, отгоняя, хоть и ненадолго, кошмары кремлёвской площади.

Через несколько дней пути впереди, за редким сосновым бором, показались серые каменные стены и островерхие крыши. Рига. Город, даже с дальнего расстояния, разительно отличался от всего, что я видел в России. Не низкие, приземистые постройки русских городов, а взметнувшиеся в небо готические шпили церквей и ратуши. Не хаотичная деревянная застройка, а чёткие, мощёные булыжником улицы. Воздух здесь пах иначе — не дымом печей и прелой соломой, а морем, смолой и чем-то чужеродным, европейским.

Нас встретили у ворот. Не с хлебом-солью, а с деловыми, насторожёнными лицами. Группа купцов в добротных, но неброских камзолах и местный патруль в униформе, непохожей на нашу. Обменявшись короткими приветствиями с Лефортом, они проводили наш караван вглубь города. Рига поражала своей чистотой и порядком. Каменные дома с высокими фронтонами, вывески с геральдическими символами, ухоженные мостовые. После Москвы с её грязью и теснотой это казалось другим миром.

Пока Лефорт и официальные лица решали вопросы с размещением, на площади перед ратушей, куда нас определили, к нашей группе подошёл человек в чёрной сутане. Его лицо было худым и интеллигентным, а русская речь, хотя и с заметным акцентом, лилась удивительно свободно.

— Добро пожаловать в Ригу, господа, — произнёс он, вежливо склонив голову. — Ксёндз Мацей Вышинский, слуга Господа и скромный учёный. Слышал о великой миссии, что следует в земли немецкие, и осмелился предложить свои скромные услуги. Языки знаю, обычаи тамошние изучил. Могу быть полезен в качестве переводчика и советника.

Лефорт, вышедший вперёд, холодно окинул священника взглядом. Его лицо выражало вежливую, но непреодолимую неприязнь. — Благодарю за предложение, отец, — ответил он сухо. — Однако посольство укомплектовано. Мы имеем своих переводчиков и не нуждаемся в услугах католического духовенства.

Возникла неловкая пауза. Ксёндз, казалось, готов был отступить, но в этот момент из толпы наших людей, переодетых в простую одежду, раздался уверенный голос урядника Михайлова.

— Позвольте не согласиться, господин посол, — Пётр вышел вперёд, его глаза под нависшими бровями смотрели прямо на Лефорта. — Человек, знающий местные порядки, никогда лишним не будет. К тому же, — он многозначительно посмотрел на Вышинского, — в католических землях, куда мы держим путь, наличие своего священника может открыть многие двери, которые перед протестантами или православными наглухо закрыты. Люди там больше доверяют своим.

Лефорт нахмурился. Было видно, как внутри него борются дипломатическая целесообразность и личная неприязнь к «папистам». Он бросил взгляд на Петра, но тот стоял непоколебимо, и в его позе читалась не просто настойчивость солдата, а нечто большее — воля, которую Лефорт, знавший истинное лицо «урядника», не мог игнорировать.

— Что ж... — наконец, нехотя, произнёс Лефорт. — Если вы считаете, Михайлов, что это пойдёт на пользу делу... Отец Мацей, мы принимаем ваше предложение. Будьте готовы отправиться с нами с рассветом.

Польский ксёндз склонился в благодарном поклоне, и в его глазах блеснул огонёк заинтересованности. В тот же вечер, на совете в отведённом для нас каменном доме, Пётр, уже без лишних церемоний, объявил своё решение.

— Задержимся здесь на пару дней. Рига — важный узел. Нужно наладить контакты с местными купцами, присмотреться к их товарам, к организации дела. Лефорт, займитесь официальными переговорами. А мы с Трофимовым, — он кивнул в мою сторону, — пройдёмся по мастерским, посмотрим, что здесь куётся и льётся. Узнаем, нельзя ли найти умные головы и умелые руки, готовые послужить России за хорошее жалованье.

Покинув ратушную площадь, я двинулся вглубь города, оставив позади суету официальной делегации. Меня манили не торговые ряды, полные заморского товара, а запах угля и раскалённого металла, доносившийся из боковых улочек. Рига встретила меня гулом, не похожим на гомон русских городов — здесь слышалась упорядоченная, деловая какофония молотов, станков и отрывистой немецкой речи.

Первой моей целью стала кузница, притулившаяся у подножия одной из мощных каменных стен. Войдя под низкую каменную арку, я оказался в царстве огня и железа. Двое коренастых мужчин с заляпанными сажей лицами управлялись с мехами у горна. Я постоял в стороне, наблюдая за их работой — слаженной, быстрой, без лишних движений. Один из кузнецов, заметив меня, что-то крикнул на непонятном наречии, вероятно, латышском. Я показал на висевшие на стене инструменты — зубила, пробойники, молотки необычной формы — и поднял большой палец, стараясь изобразить одобрение. Мужик хмуро кивнул и, достав из кожаного фартука заготовку гвоздя, одним ударом молота расковал шляпку. Мастерство было отменным. Я попытался жестами показать, что интересуюсь не только кузнечным делом: проведя пальцем по воздуху, будто очерчивая контур стены, и изобразил пальцами «пушку», сложив их в трубку. Кузнец нахмурился, не понимая, но затем махнул рукой в сторону дальнего конца улицы, откуда доносился лязг. Понял я его с трудом, но направление было задано.

Следующей точкой стала слесарная мастерская. Здесь воздух был густ от запаха машинного масла и свежей стружки. Работали на примитивных, но эффективных токарных станках с ножным приводом. Ящики с болтами, гайками, заготовками шестерён — всё это говорило о высоком, по местным меркам, уровне механизации. Хозяин, щуплый немец в очках, что-то быстро и сердито объяснял подмастерью. Увидев меня в дверях, он оборвал речь и уставился с немым вопросом. Я снова прибег к пантомиме, показывая на детали станка и снова изображая выстрел пушки. Немец что-то пробурчал и, достав из-под стола железную деталь — часть какого-то замкового механизма, — начал что-то яростно доказывать, тыча в неё грязным пальцем. Я лишь кивал, стараясь запомнить очертания детали и принцип работы станка. Общения не получалось, но глазами я успевал схватывать куда больше, чем мог бы понять с помощью слов.

Оставив мастерские, я направился к городским укреплениям. Именно они интересовали меня больше всего. Я знал, что скоро этим стенам предстоит выдержать осаду, и мне нужно было понять, где их слабое место. Обошёл массивные ворота, тщательно осматривая кладку, толщину стен, устройство бойниц. Взгляд выхватывал детали: недавно подведённые контрфорсы у основания одной из башен, свежий камень в кладке — следы недавнего ремонта. Город готовился к обороне. На одном из бастионов, укрытом от посторонних глаз частоколом, я заметил скопление солдат городского гарнизона и несколько пушек. Орудия были не старыми чугунными монстрами, а относительно современными бронзовыми пушками на лафетах с железными осями. Я прикинул их калибр и возможную дальность стрельбы, мысленно примеряя к ним уязвимые точки своих пароходов.

Именно здесь я допустил оплошность. Увлёкшись осмотром, я вышел на открытое место, стараясь разглядеть устройство поворотного механизма одной из пушек. Внезапно сзади раздался резкий окрик. Я обернулся и замер: по мостовой в мою сторону чеканным шагом двигался патруль — трое солдат в синих мундирах с алебардами на плечах. Их командир, молодой офицер с усами, смотрел на меня с подозрением.

Мысль заработала лихорадочно. Бежать — значит выдать себя наверняка. Остаться — попытаться выкрутиться. Я сделал вид, что не понимаю, о чём речь, и, бормоча что-то невнятное на русском, начал рыться в своём ранце, будто ищу какую-то вещь, демонстративно показывая пустые ладони. Офицер приблизился и повторил вопрос, на этот раз по-немецки, тыча пальцем в мою грудь, а затем — в запретную зону у пушек.

Я изобразил глухого и немого, начал активно жестикулировать: показал на свою одежду, измазанную углём из кузницы, затем сделал вид, что работаю молотком у наковальни, и, наконец, беспомощно развёл руками, указывая на окружающие дома, будто заблудился. Сердце колотилось где-то в горле. Солдаты переглянулись. Один из них что-то сказал офицеру, тот усмехнулся и махнул рукой, явно приняв меня за придурковатого ремесленника. Он что-то крикнул мне вдогонку и, плюнув, повёл свой патруль дальше.

Я не стал дожидаться, пока они передумают, и быстро зашагал в противоположную сторону, свернув в первую же попавшуюся узкую арку. Прислонившись к холодному камню, я перевёл дух, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Глупая, непростительная ошибка. Но она дала мне ценную информацию: дисциплина в гарнизоне была на высоте, бдительность — тоже. Взять такой город с наскока, без тщательной подготовки и мощной осадной артиллерии, было бы чистым безумием.

Выждав, я выбрался из своего укрытия и продолжил путь, теперь уже избегая открытых пространств укреплений. Я свернул в сторону порта. Здесь царила своя жизнь: грузили и разгружали корабли, сновали грузчики, стояли склады с лесом. Меня интересовали не товары, а сама гавань, её конфигурация, глубина у причалов. Мысленно я прикидывал, смогут ли мои пароходы подойти достаточно близко для эффективного обстрела или придётся высаживать десант на неудобном берегу.

К вечеру, усталый и промёрзший, я вернулся к ратуше, где разместилось наше посольство. В голове у меня уже складывался чертёж Риги — не парадный, туристический, а сугубо утилитарный, военный. Я отметил для себя слабые места в новых фортификациях, запомнил расположение артиллерийских батарей, оценил боевой дух гарнизона. Город был крепким орешком, но и у него находились уязвимые места. Одно было ясно точно — будущий штурм потребует тонкого расчёта, хитрости и крови, очень много крови.

Глава 5

Следующий отрывок дороги до Курляндии запомнился мне смутным, тягучим однообразием, прерываемым лишь короткими дневными привалами и долгими, холодными ночёвками. Лес по сторонам дороги, сначала редкий и продуваемый, всё более сгущался, превращаясь в угрюмую, бесконечную стену из вековых сосен, чьи вершины терялись в низком, свинцовом небе. Санный путь стал уже, полозья скрипели по слегка подтаявшему за день насту, а к вечеру мороз снова сковывал всё своим железным дыханием.

В тот день мы остановились на ночлег раньше обычного, найдя относительно сухую поляну, защищённую от ветра высоким снежным валом. Пока солдаты охранения разбивали походный лагерь и рубили хворост для костров, а конюхи хлопотали вокруг лошадей, закутанных в потники, основная часть посольства разбрелась по поляне, стараясь хоть как-то устроиться на ночь. Воздух быстро наполнялся дымом десятков костров, смешанным с запахом хвои, влажной шерсти и варёной крупы.

Именно в этой суматохе обустройства я и заметил ксёндза Вышинского. Он не сидел на одном месте, а, словно тёплый ветерок, мягко перемещался от одной группы людей к другой. Сначала присел на корточки рядом с парой молодых солдат из охраны, которые чистили свои мушкеты. Слышалось его спокойное, доброжелательное бормотание, пара негромких вопросов. Солдаты, сначала настороженные, уже через минуту оживлённо что-то рассказывали, улыбаясь. Поляк кивал, его интеллигентное лицо выражало неподдельный интерес.

Затем он перешёл к группе подьячих, сидевших на разостланных попонах и деловито перебиравших бумаги. И здесь он нашёл подход. Спросил что-то о трудностях пути, о качестве бумаги и чернил в здешних краях. Секретари, польщённые вниманием образованного человека, пустились в пространные объяснения. Я видел, как их лица разглаживались, как они, перебивая друг друга, начинали делиться не только сухими фактами, но и своими маленькими жалобами, наблюдениями, впечатлениями от Риги. Вышинский не выспрашивал, он просто беседовал, но после пяти минут такого разговора его собеседник, казалось, был готов выложить душу, рассказать о всех тайнах канцелярии Лефорта и даже о снах, что снились прошлой ночью.

Я сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к седлу, и чистил замок своего штуцера, стараясь не выдавать нарастающего внутреннего напряжения. Ловкость, с которой этот человек стирал любые барьеры, была поразительной и оттого пугающей. В его устах самые безобидные вопросы — о дороге, о еде, о погоде — незаметно заворачивали в такие дебри, откуда собеседник выносил ощущение, что поведал что-то сокровенное.

Вскоре его внимание привлекло и моё одиночество. Поднявшись, он плавно направился ко мне, его тёмная сутана выделялась тёмным пятном на фоне белого снега. Он улыбался той же спокойной, располагающей улыбкой.

— Не помешаю, господин Трофимов? — спросил он, мягко опускаясь на колени на разостланную рядом со мной попону. — Вижу, человек вы делающий, руки не знают покоя. Оружие чистите — дело нужное, особенно в дороге.

Я коротко кивнул, не отрываясь от работы. — Забота об инструменте — первое дело для мастера.

— Именно так, — оживился Вышинский. — Я за вами в Риге с интересом наблюдал. Вы не по лавкам, как иные, бегали, а прямиком в кузницы да в слесарни. Глаза ваши, простите за откровенность, сразу отметили. Глаза человека, который ищет не товар, а знание. Удивительный практический ум должен быть у вас, чтобы с первого взгляда понимать суть механизмов. Позвольте поинтересоваться, где вы этому научились? У какого мастера проходили выучку? Должен же быть у такого умельца достойный наставник.

Вопрос висел в воздухе, казалось, совсем невинный, полный искреннего любопытства. Но за ним я чувствовал стальной крючок. Я усмехнулся, сделав вид, что полностью поглощён чисткой курка, и провёл по нему промасленной тряпицей.

— Наставники были разные, отец Мацей, — ответил я уклончиво. — Жизнь — лучший учитель. То тут подсмотришь, то там попробуешь. Бывало, и молотком по пальцам получал, когда торопился — вот и наука. А так — смышлёные ребята в Серпухове собрались, друг у друга перенимаем, что знаем. Школа, можно сказать, на ходу.

— Скромничаете, — покачал головой ксёндз, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, что я видел в Риге. — Такое чутьё к механике... его не в кузнице приобрести. Оно или от Бога, или... от очень необычных учителей. Ваши пароходы, о которых теперь легенды ходят... разве может просто «смышлёный» человек такое создать?

Я с силой дёрнул за курок, проверяя его ход. Раздался сухой, отрывистый щелчок. — А кто его знает, — отшутился я, глядя на него. — Может, и впрямь Бог подсобил. А может, просто голова на плечах есть да руки из нужного места растут. Случалось, и не такое из простого железа вымучивать приходилось, лишь бы дело шло.

В этот момент по краю поляны проходил Лефорт. Он обходил лагерь, отдавая тихие распоряжения своим адъютантам. Его взгляд скользнул по нам с Вышинским, и я увидел, как его обычно невозмутимое лицо на мгновение стало ещё более холодным и отстранённым. Он не остановился, не сделал и намёка на неодобрение, но его глаза, острые и проницательные, на секунду задержались на мне. В них читалось не просто раздражение присутствием католического священника, а нечто новое — настороженность, переходящая в подозрение. Было ясно: тот факт, что я, его технический специалист, так непринуждённо беседую с этим поляком, не ускользнул от его внимания и был занесён в некий мысленный список.

Вышинский, казалось, не заметил этого ледяного взгляда. Он мягко вздохнул, поднимаясь.

— Что ж, не буду отвлекать вас от важного дела, мастер Трофимов. Ваша скромность делает вам честь. Надеюсь, в дальнейшем пути нам ещё представится случай побеседовать. Уверен, вы могли бы рассказать множество удивительных вещей.

Он отошёл так же бесшумно, как и появился, снова смешавшись с людьми у соседнего костра. Я же ещё долго сидел, вкладывая начищенный курок на место и чувствуя на себе незримую тяжесть взгляда Лефорта, который теперь, я был уверен, наблюдал за мной из темноты. Лагерь вокруг постепенно затихал, уходя в вечернюю дремоту.

Митава встретила нас густыми снежными хлопьями, застилавшими фасады невысоких, но крепких каменных домов. Постоялый двор «У Золотого льва», куда нас определили, оказался просторным, пропахшим дымом, хмелем и влажной шерстью гостей. Пока слуги разгружали возки и относили поклажу в горницы, официальная делегация во главе с Лефортом и Головиным собралась в общей зале, дабы обсудить с городскими властями вопросы дальнейшего пути и снабжения. Я, следуя своей новой роли, устроился с кружкой тёплого пива в углу, у камина, стараясь быть на виду, но не привлекать внимания.

Переговоры начались с первых же минут. За столом напротив наших дипломатов уселись двое курляндских чиновников — старший, дородный, с седыми усами и умными, хитроватыми глазами, и его помощник, молодой и нервный. Обменявшись церемониальными любезностями через переводчика Посольского приказа, они быстро перешли к сути. И тут возникла преграда. Переводчик, бойко щёлкавший литературным немецким, явно терялся, слыша густой, певучий говор курляндцев, изобилующий странными словами и оборотами, непривычными для уха.

Лефорт, сидевший с безупречно-вежливым, но каменеющим лицом, делал вид, что всё понимает, но по его сжатым пальцам на столе я видел — он осознаёт, что уткнулся в глухую стену. Головин пытался вставить слово, но его чопорный немецкий лишь заставлял местных чиновников морщиться и переспрашивать. Воздух в зале сгущался, наполняясь неловким молчанием и взаимным раздражением. Дело, не успев начаться, заходило в тупик.

Именно в этот момент из тени у печи мягко выплыла тёмная фигура ксёндза Вышинского. Он приблизился к столу с почтительным, но уверенным поклоном.

— Господа, — обратился он сначала к Лефорту, затем к курляндцам, — позвольте предложить моё скромное содействие. Диалекты Прибалтики мне знакомы. Быть может, я смогу помочь достигнуть взаимопонимания?

Лефорт метнул на него взгляд, в котором смешались облегчение и нескрываемая антипатия. Помедлив секунду, он коротко кивнул. Вышинский с лёгкостью встал между сторонами, и зал словно наполнился светом. Его речь, струящаяся и безупречно вежливая, не просто переводила слова — она передавала интонации, поясняла скрытые смыслы, сглаживала шероховатости. Когда старший чиновник, усмехнувшись, произнёс какую-то местную поговорку, Вышинский не только точно перевёл её, но и кратко объяснил исторический контекст, вызвав у курляндцев одобрительный смех и кивки. Лёд был растоплен в мгновение ока. Переговоры потекли плавно и продуктивно, как полноводная река.

Лефорт, наблюдая за этим феноменом, сидел с каменным лицом, но по его расслабленным плечам было видно — опасность миновала. Когда все вопросы были улажены и курляндцы, довольные, поднялись из-за стола, Лефорт, не глядя на Вышинского, произнёс сквозь зубы:

— Благодарю за помощь, отец. Вы оказались... полезны.

— Всегда к вашим услугам, господин посол, — с лёгким поклоном ответил ксёндз, и в его голосе не звучало и тени торжества.

Пётр, стоявший всё это время в стороне в роли молчаливого урядника, одобрительно хмыкнул, встретившись со мной взглядом. Его глаза ясно говорили: «Вот видишь? А ты сомневался».

Вскоре зала опустела. Чиновники удалились, дипломаты разошлись по комнатам обсуждать детали. Я, сделав вид, что направляюсь к выходу во двор, задержался в тёмном коридоре, ведущем в глубь постройки. Из приоткрытой двери каморки, отведённой Лефорту, донёсся сдержанный голос. Я прижался к холодной стене, затаив дыхание.

— ...просто поразительно, ваше превосходительство, — это был голос Вышинского, мягкий и задушевный. — Я много видел на своём веку талантливых самоучек. Но мастер Трофимов... в нём чувствуется иная школа. Системная. Глубокая. Его подход к механике, термины, которые он изредка роняет... это не кустарные знания. Это слог выпускника лучших французских или, быть может, голландских инженерных академий. Удивительная широта кругозора.

Лефорт что-то пробормотал неразборчиво, но в его тоне сквозило раздражение.

— О, нет, я ни в чём его не обвиняю! — поспешно и слащаво воскликнул Вышинский. — Напротив, я восхищён! Такое сокровище в глухих лесах Серпухова... это же чудо! Просто диковинка, достойная изучения. Человек с таким образованием, добровольно скрывающийся в провинции... это наводит на столь интересные размышления.

Его слова, облечённые в форму комплимента, висели в воздухе отравленным клинком. Он не обвинял прямо, но каждым словом вбивал в голову Лефорта мысль о том, что я — не тот, за кого себя выдаю. Что за моей маской простого мастера скрывается нечто большее, чужеродное и потенциально опасное.

Я отшатнулся от стены, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот человек был опаснее любого заговорщика с ножом в переулке. Он играл тонко, без давления, используя лишь намёки и лесть, но его слова разъедали доверие, как кислота. Раскрыть его игру, закричать, что он лжёт и клевещет, — значило лишь подтвердить его намёки, выставить себя нервным и скрытным. Он поставил меня в идеальную ловушку.

Твёрдым шагом я вышел на постоялый двор, вдохнул полной грудью колкий морозный воздух. Снег валил густо, застилая следы. Я видел, как у колодца стоят двое наших солдат, курят трубки. Я направился к ним, подошёл поближе, сделал вид, что проверяю крепление полога на одном из возков.

— Холодно, братцы, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Один из них, коренастый преображенец, кивнул: — Да уж, не лето. А ты, мастер, чего не в тепле?

— Да так, размяться нужно, после дороги затекли все кости, — ответил я, начиная неспешный разговор о качестве здешнего овса для лошадей и крепости местного пива.

Я решил твёрдо: с этой минуты мои одинокие вылазки по чужим кузницам и арсеналам должны прекратиться. Нужно быть на виду, среди своих, всегда доступным для случайного взгляда Лефорта или Петра. Нужно демонстрировать покорность и простоту, стать скучным и предсказуемым. Пусть Вышинский ищет новые щели для своих ядовитых намёков, а лучше бы с ним разобраться, но пока я не видел таких возможностей.

Через несколько дней мы встретились с местными оружейниками, дожидаясь удачной погоды для продолжения движения. Я стоял у верстака, заваленного причудливыми инструментами, и пытался жестами объяснить седовласому, с лицом, иссечённым морщинами, оружейнику суть усовершенствованного затворного механизма. Старик по имени Гунтарс, хмуря густые брови, внимательно следил за движениями моих рук, изредка издавая не то одобрительное, не то недоумевающее хриплое кряхтение. Я показывал на детали его собственных работ — изящно выкованные замки к колесцовым пистолетам, — а затем, взяв обломок медной проволоки, сгибал его, имитируя предлагаемую мной пружину. Казалось, между нами зарождалось некое подобие понимания, мост, переброшенный через пропасть незнания языков. К сожалению, приданные нам толмачи не могли объясняться на шведском, а известный мне английский ещё долго не будет настолько сильно распространённым. Лишь через несколько веков можно будет мало-мальски объясниться с ними на этом сложном языке.

Внезапное движение у входа заставило меня на секунду отвлечься. В мастерскую, раздвигая толпу свиты, вошёл Пётр в своей роли урядника Михайлова, а следом — Лефорт и Меншиков. Швейцарец с холодным любопытством окинул взглядом тесноту и грязь кузницы, тогда как Меншиков, как всегда, вальяжно расселся на бочонке с гвоздями, наблюдая за происходящим с ленивой усмешкой. Пётр же, забыв на мгновение о своём инкогнито, с горящими глазами подошёл к стенду, где висели готовые штуцеры местной работы, и начал что-то живо обсуждать с Головиным.

Я снова сосредоточился на Гунтарсе, показывая, как предложенная мной деталь уменьшит время перезарядки. В этот момент с улицы в помещение, запыхавшись, влетел один из людей Меншикова — тот самый вертлявый тип с бегающими глазами, что всегда крутился у него по пятам. Он что-то лихорадочно зашептал на ухо своему патрону, тыча пальцем в тёмный угол мастерской, заваленный обломками старых станков и ящиками с углём.

Лицо Меншикова мгновенно преобразилось. Ленивая небрежность слетела с него, как маска, уступив место хищной, самодовольной оживлённости. Он резко поднялся с бочонка и, не скрывая торжества, направился к группе Петра и Лефорта.

— Ваше прев... то есть, господа! — громко начал он, привлекая всеобщее внимание. Его голос прозвучал неестественно громко в гулком помещении. — Кажется, мы нашли кое-что любопытное! Не иначе как знак свыше или... от иных покровителей.

Все взгляды устремились на него. Пётр нахмурился, Лефорт поднял бровь с холодным интересом. Меншиков, наслаждаясь моментом, с преувеличенной осторожностью, словно боясь заразиться, достал из кармана небольшой пинцет. Затем он медленно, выдерживая паузу, направился в указанный угол и, наклонившись, извлёк из груды металлического хлама маленький блестящий предмет.

На пинцете, поблёскивая в тусклом свете кузнечных горнов, лежал изящный серебряный крестик. Не привычный православный, с восемью концами, а латинский, католический, с удлинённым нижним лучом, искусно выполненный, с тончайшей ажурной резьбой.

Меншиков поднял его так, чтобы все могли видеть, и многозначительно обвёл взглядом присутствующих. Его глаза, холодные и насмешливые, задержались на мне, стоявшем у верстака, а затем медленно, с театральной паузой, перешли на бледнеющего ксёндза Вышинского, замершего в тени у двери.

— Нашёл, — смакуя каждое слово, произнёс Меншиков. — Прямо здесь, в углу.

Лефорт сделал шаг вперёд, его лицо стало непроницаемым. Пётр смотрел на крестик с тяжёлым, настороженным любопытством. Тишина в мастерской стала гулкой, её нарушал лишь треск углей в горне да тяжёлое дыхание Гунтарса.

— Отец Мацей, — Лефорт обратился к ксёндзу, и его голос прозвучал ледяной сталью. — Не соблаговолите ли взглянуть? Что сие означает?

Вышинский, казалось, уменьшился в размерах. Он медленно приблизился, его пальцы дрожали, когда он взял крестик из рук Меншикова. Осмотрев его, он побледнел ещё больше, и голос его дрогнул, став тихим и прерывистым:

— Сие... сие символ одного из братств... Очень закрытого. Посвящённые носят их как знак принадлежности... и взаимного... узнавания.

Он не сказал прямо, что крестик мой. Он даже не посмотрел на меня. Но каждое его слово, каждый оттенок голоса создавал в воздухе незримую, отравленную нить, что тянулась от этого серебряного знака ко мне, чужому, непонятному мастеру, с его странными знаниями и с нестыкующимся прошлым. Он не обвинял, он лишь констатировал факт, но этот факт повис в воздухе обвинительным приговором. Мол, такой знак мог обронить только свой, посвящённый, человек, связанный с тайными католическими кругами. А я, только что стоявший в этом углу, был единственным, кто под это описание хоть как-то подходил.

Глава 6

Кёнигсберг возник из зимней мглы словно декорация из иного мира, вырезанная из серого камня и покрытая ледяной глазурью. После долгих недель пути по заснеженным дорогам Прибалтики его готические шпили, зубчатые стены и строгие фасады казались воплощением европейской мощи и порядка. Воздух, морозный и колкий, пахнул морем, углём и чуждой мне жизнью — здесь не было ни московской духоты, ни деревенского простора. Город немецкой гордости, некогда символ всего прусского духа. Он ещё не успел стать одним из самых известных городов, ещё не произошли за его домами войны, ещё не успели пролиться тонны человеческой крови. Странно было видеть перед собой город, в котором я уже бывал в будущем. Хотя город из моего времени был совсем иным, уничтоженным и возрождённым заново.

Нас разместили в самой цитадели, в каменных покоях для важных гостей. Пока слуги разгружали возки, ко мне подошёл Пётр в кафтане урядника Михайлова. Его лицо, обветренное дорогой, было серьёзно.

— Слушай, Трофимов, — отвёл он меня в сторону, понизив голос. — Сегодня вечером у курфюрста Фридриха, вернее, у его военных советников, будет приём. Нужно показать товар лицом. Достань свои лучшие штуцера. Пусть эти немцы увидят, что в России не только медведи по улицам ходят. Покажешь, на что твои ружья способны. Цель — поразить их. Чтобы задумались о союзе против турка. Понял?

Я кивнул, чувствуя привычную тяжесть ответственности.

— Понял. Подготовлю два штуцера. Покажем им скорострельность и точность.

Через несколько часов наш небольшой отряд стоял в просторном, слабо освещённом зале кёнигсбергского замка. Нас встретила группа прусских офицеров в синих мундирах. Их лица выражали вежливое, но отстранённое любопытство. Старший из пруссаков, генерал с седыми баками, сделал шаг вперёд.

— Господа, мы наслышаны о ваших… необычных ружьях. Курфюрст заинтересован в прогрессе военного дела. Продемонстрируйте, что привезли.

Мы вышли во внутренний двор замка, где установили мишени. Я подал знак своим стрелкам. Они чёткими движениями вскрыли ящики, извлекли два капсюльных штуцера. Прусские офицеры окружили нас полукольцом, их взгляды скользили по оружию со скепсисом.

Первый выстрел моего стрелка прозвучал резко и сухо. Пуля ударила в центр мишени. По рядам пруссаков пробежал удивлённый шёпот. Пока их солдаты возились с фитилями, мой второй стрелок произвёл пять выстрелов подряд. Скорость была ошеломляющей.

Я вышел вперёд сам. Взяв штуцер, выбрал самую дальнюю мишень. Прицелился, замедляя дыхание. Выстрел. Щит качнулся. Второй выстрел — и следующая пуля легла буквально в пару дюймов от первой.

Тишина во дворе стала звенящей. Генерал, забыв о церемониях, быстрыми шагами подошёл ко мне и вырвал штуцер из моих рук.

— Но… как? — его немецкая речь лихорадочно затараторила. — Ни дыма! Ни долгой перезарядки! Скорость… точность! Это меняет всё! Все правила боя!

Тут же начался шквал вопросов. Ими засыпали Лефорта и Петра.

— Кто изобретатель? Какой состав воспламенителя? Можно ли купить партию? Лицензию? Мы предлагаем пятьдесят тысяч талеров за одни только чертежи!

Пётр, стараясь сохранять невозмутимость, отшучивался, но по его сжатым кулакам было видно — он торжествует.

Именно в этот момент вновь зазвучал мягкий, вкрадчивый голос ксёндза Вышинского.

— Сие чудо… оно не могло родиться в русской глуши, — с неподдельным восхищением произнёс он. — Такую технологию ищут лучшие умы Европы — в Париже, Лейдене, Лондоне! Порох, что воспламеняется от лёгкого удара и почти без осечек… Откуда у простого мастера Трофимова чертежи и, главное, химический состав для этих… капсюлей?

Его слова, как ядовитые семена, упали на благодатную почву. Этим моментом не преминул воспользоваться и Меншиков. Подойдя к Петру, он наклонился к его уху.

— Евгешка твой, государь, очень уж на себя работу берёт, — его голос звучал едким шёпотом. — Секрет такой силы — достояние государево, а он им, как своим личным, распоряжается. И демонстрирует так, будто это его личная заслуга. Или… у него свои интересы есть? Смотри, как немцы на него смотрят. Золотом обещают осыпать.

Пётр, до этого сиявший от успеха, помрачнел. Он резко отвёл взгляд от Меншикова.

— Не время, Александр Данилович, — сухо бросил он.

Ночью я не спал, сидя у стола с разобранным замком капсюльного пистоля, пытаясь механической работой отогнать тяжёлые мысли, но они вились упорным роем, возвращаясь к дневным событиям — к восхищённым и алчным взглядам прусских офицеров, к ядовитым намёкам Вышинского и холодной, внезапной настороженности в глазах Петра.

Внезапный резкий стук в дверь, отрывистый и властный, заставил меня вздрогнуть. Прежде чем я успел отозваться, дверь распахнулась, и в проёме возникла высокая фигура гвардейского унтера. Его лицо в свете моей свечи было неподвижным и суровым.

— Мастер Трофимов. К государю. Немедленно, — прозвучала короткая, не терпящая возражений фраза.

Сердце неприятно ёкнуло. Вызов в столь поздний час не сулил ничего хорошего. Накинув походный кафтан и на ходу проверяя, заткнуты ли за пояс пистоли, я последовал за гвардейцем. Пустынные коридоры резиденции были освещены редкими факелами, отбрасывавшими на стены гигантские, пляшущие тени. Воздух пах остывшим воском, влажным камнем и напряжённым ожиданием.

Меня ввели в кабинет Петра — просторное помещение с голыми каменными стенами, заставленное тяжёлыми дубовыми сундуками и заваленное рулонами карт. Государь стоял у огромного камина, в котором чадило несколько сырых полешек. Он был без кафтана, в одной расстёгнутой рубахе, его лицо, освещённое снизу неровным светом пламени, было мрачным и усталым. В пальцах он сжимал смятый лист бумаги.

— Закрой дверь, — отрывисто бросил он унтеру, не глядя на меня.

Когда дверь захлопнулась, Пётр медленно повернулся. Его глаза, запавшие от недосыпа, горели тёмным, холодным огнём.

— Садись, Евгений.

Я опустился на табурет у стола, чувствуя, как под сердцем застывает тяжёлый, холодный ком. Пётр несколько секунд молча смотрел на меня, его пальцы нервно постукивали по бумаге.

— Получил я сегодня известия, — начал он тихо, но от этой тишины по спине побежали мурашки. — От своих людей в Польше. В Данциге, у шведского посланника, объявился некий эмиссар. Предлагает купить чертежи. Наши чертежи. Скорострельного капсюльного штуцера.

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Воздух в комнате стал густым, как кисель.

— Швед, понятное дело, уши развесил. Цену ломят несусветную. А этот эмиссар… — Пётр резким движением разгладил смятый лист на столе, — клянётся, что чертежи подлинные. Что добыл их из самых что ни на есть надёжных рук. Из России.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как каждое слово царя вбивает в меня гвоздь. Измена. Промышленный шпионаж. И все улики, все намёки, исподтишка брошенные Вышинским и Меншиковым, теперь складывались в единую, ужасающую картину. И главным подозреваемым в ней был я.

— Я… не понимаю, государь, — наконец выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Чертежи хранятся в Серпухове, под охраной…

— В Серпухове! — Пётр внезапно взорвался, ударив кулаком по столу так, что затрещали доски. — А здесь?! Здесь, в Кёнигсберге, кто демонстрировал штуцера прусским генералам? Кто один знает все тонкости и состав капсюлей?! Не утверждаю, что это ты, Ломатёв. Но тень пала. И тень эта — на тебя. Понимаешь?

— Понимаю, — коротко ответил я, сжимая кулаки под столом. Горло пересохло.

— Хорошо, — Пётр откинулся на спинку кресла, его взгляд стал тяжёлым и изучающим. — Теперь слушай задание. И слушай внимательно. У курфюрста здесь, в Кёнигсберге, есть арсенал. И артиллерийский парк. Новые орудия, литые по последним образцам. Мне нужен отчёт. Подробный. Тайный. Какие пушки можно было бы… приобрести. И вывезти в Россию. Без лишнего шума.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Это было чистое, неприкрытое шпионство. На территории пока ещё союзного государства. Отказ — прямая дорога в застенок по обвинению в измене. Согласие — означало ввязаться в смертельно опасную игру, поставить крест на своей репутации и дать врагам готовый козырь: «Ломатёв — шпион».

— Государь… — начал я, подбирая слова. — Это… Курфюрст… Мы же гости…

— Мы — Россия! — перебил он, и в его глазах вновь вспыхнул знакомый огонь. — И нам нужно оружие. Сильное оружие. Шведы за спиной наращивают мускулы, турок зализывает раны, а Европа смотрит на нас как на дикарей. Поражать их на словах — мало. Нужно быть сильными. А сила — в железе и порохе. Ты сделал для нас ружья, пароходы, корабельные пушки. Теперь помоги с пушками пехотными. Это приказ, Евгений. Не просьба. Ты либо выполняешь его, либо… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, зловещий и недвусмысленный. — Докажешь, что твоя верность России — не пустой звук. Докажешь мне.

— Я понял, государь, — мои слова прозвучали глухо, но чётко. — Отчёт будет. Что именно вас интересует?

Уголки губ Петра дрогнули в подобии улыбки, но глаза остались ледяными.

— Всё. Калибры, длина стволов, качество литья, устройство лафетов, новейшие системы запалов. Всё, что увидишь. Используй свои глаза и свои знания. И чтобы никто, слышишь, никто об этом не узнал. Ни Лефорт, ни Головин, ни тем более этот иезуит Вышинский. Отчитываешься только мне. Лично.

Он отвернулся и снова уставился в камин, давая понять, что аудиенция окончена. Я поднялся, слегка пошатываясь от внезапной слабости, и, не говоря более ни слова, вышел в коридор. Гвардеец проводил меня до моей комнаты тем же бесстрастным взглядом.

Заперев дверь, я прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь пробирает всё тело. Передо мной стояла невыполнимая задача. Проникнуть в охраняемый арсенал, изучить пушки, не привлекая внимания… Это было самоубийством. Но отступать было некуда. Пётр поставил меня на краю пропасти. Шаг влево, шаг вправо — падение.

Нужно было выдвигаться.

Кёнигсберг встретил меня спящей, застывшей тишиной. Фонари редкими островками света выхватывали из мрака скользкую булыжную мостовую, готические выступы карнизов, нависавшие над узкими проходами между домами. Воздух, морозный и влажный, обжигал лёгкие, пахнул речной сыростью, угольной пылью и чужим бытом. Я двигался быстро, но без видимой спешки, тенью скользя по стенам, воротник кафтана поднят, руки засунуты в глубокие карманы, где пальцы сжимали рукояти пистолей. Каждый шаг отдавался в звенящей тишине гулким эхом, и этот звук казался неестественно громким.

Повернул за угол, нырнул в арку, ведущую в следующий квартал, и на мгновение замер, прислушиваясь. Позади, в отдалении, чётко отчеканил шаг. Не тяжёлый, размеренный топот городского патруля, а лёгкий, почти крадущийся. Я ускорил движение, свернул в первый попавшийся переулок, уже не скрываясь, почти бежал, прижимаясь к тёмным стенам амбаров. Преследователь не отставал, его шаги теперь звучали чаще, явно пытаясь сократить дистанцию. Это был не пруссак — их стража ходила чётким строем, а походка этого была иной, мягкой, обученной скрытному движению. И не местный пьяница — те шатались ближе к кабакам. Это был кто-то свой. Кто-то из посольства.

Сердце забилось учащённо, сжимаясь холодным комком. Мысль работала с предельной чёткостью, отсекая всё лишнее. Мне нужно было исчезнуть. Впереди мелькнул развал старых бочек и ящиков, заваливший выход в другой проулок. Я рванул вперёд, перепрыгнул через груду мусора, приземлился на мягкий, подтаявший снег и, не оборачиваясь, метнулся вправо, в узкую щель между двумя высокими каменными домами. Проход был так тесен, что плечи задевали стены. Выскочил на небольшую, замкнутую со всех сторон площадку, служившую, судя по запаху, местом сброса нечистот. Тупик.

Преследователь должен был появиться сзади. Я прижался к ледяной стене, затаив дыхание, и выхватил один из пистолей. В ушах стучала кровь. Из темноты проступила фигура. Невысокая, в тёмном, неброском плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Он замер на входе в тупик, его голова повернулась, сканируя пространство. Я видел, как его плечи напряглись, поняв, что добыча ушла. Он постоял так с десяток секунд, потом, с тихим, досадливым выдохом, развернулся и быстрым, бесшумным шагом скрылся в переулке.

Я не двигался ещё долго, давая ему время уйти, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. Угроза миновала, но тревога не уходила, лишь сменилась тяжёлым, гнетущим осознанием. За мной следили свои. И теперь я знал это наверняка.

Дорога назад в резиденцию показалась бесконечно долгой. Каждая тень казалась затаившимся врагом, каждый случайный скрип ставни заставлял вздрагивать и хвататься за оружие. Поднявшись по чёрной, холодной лестнице в свой флигель, я уже протягивал руку к скобе двери, как вдруг из мрака коридора, из глубокой ниши, выплыла высокая, тёмная фигура. Я отшатнулся, пистоль сам оказался в руке, курок взведён.

В нише стоял ксёндз Вышинский. В его вытянутой руке горела единственная свеча, и колеблющийся свет падал снизу вверх, превращая его лицо в неподвижную, восковую маску святого с огромными, тёмными провалами глаз. Но в этих провалах не было ни смирения, ни благости — лишь холодная, безмолвная насмешка, пронизывающая и всевидящая. Он не сказал ни слова. Его губы тронула тонкая, почти неуловимая улыбка. Затем он медленно, с театральной плавностью склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и отошёл, его тень поползла по стене, а за ним уплыл и свет свечи, оставив меня в полной, давящей темноте. Словно сам дьявол явился, чтобы пожелать спокойной ночи.

Я втолкнул дверь плечом и, не зажигая огня, рухнул на стул. В висках стучало. Рука всё ещё сжимала пистоль. Эта встреча была красноречивее любого доноса. Он знал. Знал, где я был. И, возможно, знал — зачем.

Ждать до утра не имело смысла. Собрав волю в кулак, я поднялся и снова вышел в коридор, направляясь в покои Петра. Гвардеец у его двери, узнав меня, молча пропустил внутрь.

Царь был на ногах, у того же камина. Казалось, он не ложился с момента нашей прошлой беседы. На столе перед ним стоял недопитый кубок, а в воздухе висел тяжёлый запах дешёвого вина и усталости.

— Ну? — коротко бросил царь, не поворачиваясь.

Я выдохнул и положил на край стола небольшой, испещрённый схематичными набросками и цифрами листок.

— Арсенал, государь. Охрана расставлена с немецкой педантичностью. Часовые на подступах, у ворот, на внутреннем периметре. Патрули с собаками. Освещён факелами. Любая попытка сблизиться будет раскрыта. Шума будет больше, чем пользы. Урон репутации посольства окажется несопоставим с потенциальной выгодой.

Пётр медленно обернулся. Его глаза, воспалённые от бессонницы, уставились на листок. Он протянул руку, взял его грубыми, мозолистыми пальцами. Не читая, не глядя, он скомкал бумагу в тугой, бесформенный шар. Пальцы его сжались с такой силой, что костяшки побелели. Затем, с коротким, яростным выдохом, он швырнул её в камин. Комок бумаги угодил в тлеющие угли, на мгновение обволокся сизым дымком, а потом вспыхнул ярким, коротким языком пламени, осветив на мгновение искажённое внутренней борьбой лицо царя. Он стоял, глядя на огонь, его плечи были ссутулены, а в осанке читалась не привычная решимость, а странная, почти беспомощная нерешительность. Казалось, он колебался — между гневом и трезвым расчётом, между яростью и холодной необходимостью. И в этой его минутной слабости была опасность, куда более серьёзная, чем все прусские патрули вместе взятые.

Глава 7

Конец долгого морского перехода из Кёнигсберга принёс долгожданную перемену. Вместо свинцовых вод Балтики и однообразных песчаных берегов в разрывах весеннего тумана начали проступать низкие, подёрнутые молодой зеленью берега, прорезанные бесчисленными каналами. Воздух, влажный и плотный, приобрёл новый запах — солёный, свежий, с примесью смолы, водорослей и чего-то незнакомого, промышленного. Вскоре на горизонте вырос лес мачт, такой густой, что казалось, он способен остановить ветер. Амстердам.

Наш корабль, лавируя среди бесчисленных судёнышек, барж и лодок, медленно вполз в устье реки Амстел. Город обрушился на нас какофонией звуков и красок. Рёв быков на набережной, скрип бесчисленных блоков, поднимающих тюки с товарами, гомон толпы на причалах, говор на десятке наречий. Всё это сливалось в единый гул живущего полной жизнью муравейника. После сдержанного порядка прусских городов эта кипучая, почти хаотичная энергия била в голову, как крепкое вино.

Пока Лефорт и Головин, облачившись в свои лучшие европейские кафтаны, готовились к официальным визитам в ратушу, наша «техническая» группа получила относительную свободу. Пётр, чьи глаза горели лихорадочным блеском, уже на второй день, отбросив всякие церемонии, отозвал меня в сторону.

— Верфь Ост-Индской компании, — сказал он коротко, понизив голос. — Слышал, там лучшие корабелы мира. Буду работать. Урядник Пётр Михайлов ищет подённой работы плотником. Надо всё увидеть своими глазами, всё руками попробовать.

Он ушёл на следующее утро, затерявшись в толпе таких же рабочих, и растворился за воротами огромной верфи, откуда доносился нескончаемый стук молотков и запах свежеструганного дерева.

Мне же предстояло своё задание. Через два дня, следуя рекомендациям одного из местных купцов, связанных с русской торговлей, я стоял у ворот оружейной мануфактуры в районе Ауд-Зейд. Предприятие принадлежало семейству ван Дейк и славилось своими инновациями в обработке металла и качеством замков. Я предъявил поддельное рекомендательное письмо, выдав себя за Евгения Трофимова, опытного мастера-оружейника из Ливонии, искавшего работы и новых знаний.

Хозяин, Геррит ван Дейк, мужчина лет пятидесяти с умными, пронзительными глазами и руками, покрытыми старыми ожогами, бегло просмотрел бумагу и окинул меня оценивающим взглядом.

— Ливония? — переспросил он на ломаном немецком. — Откуда у вас такие познания в механике? Я слышал, там больше луками стреляют.

— Жизнь заставляет учиться, герр ван Дейк, — ответил я, опустив взгляд, играя роль скромного ремесленника. — Много ездил, много видел. Хочу перенять лучшие голландские методы.

Меня определили в цех точной механики, где собирали и подгоняли замки для дорогих охотничьих ружей и пистолетов. Работа была ювелирной. Воздух гудел от вращения точильных кругов, приводившихся в движение водяным колесом, и был наполнен запахом машинного масла и металлической пыли. Я с головой окунулся в рутину, стараясь не выдавать системных знаний. Делал вид, что с трудом читаю чертежи, задавал простые вопросы старшим мастерам, восхищался нехитрым приспособлениям, которые для меня были архаикой.

Но глаза мои были настороже. Я жадно впитывал всё: организацию труда, последовательность операций, устройство станков. Примитивные, но эффективные токарные и сверлильные станки с ножным приводом, жёсткие лекала для проверки деталей, система клеймения — всё это фиксировалось в памяти, отмечалось для последующего анализа.

Иногда, слушая равномерный стук молотков и вой кругов, я ловил себя на мысли, что эта размеренность обманчива. За ней скрывалась не система в нашем, государственном понимании, а дикая, хищная эффективность роя. Каждый здесь работал на себя, но совокупность этих эгоизмов порождала невиданную производительность. Мне же приходилось играть роль одинокой пчелы, тщательно скрывающей, что она прилетела из чуждого, дисциплинированного улья.

Я видел и слабые места: низкое качество стали для пружин, несовершенство сверлильных станков, ведущее к браку, утомительную ручную доводку деталей. Внутри всё зудело от желания показать, как это можно улучшить, но я сжимал зубы и играл свою роль.

Однако профессионализм выдавал себя. Через неделю ко мне подошёл пожилой мастер, Корнелис, наблюдавший за мной исподволь. Он молча постоял, глядя, как я с необычной для новичка скоростью и точностью подгоняю шептало к курку.

— У тебя хорошая рука, Трофимов, — наконец произнёс он. — И глаз острый. Ты так не первый год работаешь. Где учился на самом деле?

— Там, где железо не жалеет тех, у кого руки дрожат, — уклончиво ответил я, продолжая работу.

Мой упорный труд и странная для простого подёнщика смесь невежества в мелочах и глубочайшего понимания сути процессов не остались незамеченными. Сам ван Дейк пару раз заходил в цех и подолгу стоял позади, наблюдая за моей работой. Его взгляд был задумчив, но в нём читалась тень подозрения. Иностранец, слишком умелый, чтобы быть простым ремесленником, и слишком молчаливый, чтобы быть выскочкой.

Спустя десять дней тяжёлой работы на мануфактуре я получил условный знак. Возвращаясь вечером в свою каморку на окраине города, я заметил на стене у моста через канал мелом нарисованный якорь. Ночью, сменив несколько переулков, я пришёл в указанное место — заброшенный склад у самого порта, пропахший гнилью и старой рыбой.

Внутри, в свете одинокой свечи, стоял Пётр. Его лицо, загорелое и обветренное, сияло неукротимой энергией. Одежда была в опилках и смоле, руки исцарапаны и покрыты свежими мозолями, но в его осанке была гордость добытчика.

— Ломатёв! — встретил он меня, забыв о конспирации. — Здесь, брат, просто рай земной! Верфь! Таких размеров я и представить не мог! Двадцать кораблей одновременно на стапелях! Леса уходят в небо! Работают, как часовой механизм. Каждый знает своё дело. Я уже топором владеть научился не хуже иных здешних плотников. Чертежи… чертежи кораблей видел! Всё запоминаю, что могу, зарисовываю по ночам.

Он выдохнул, словно пробежал несколько вёрст, и его взгляд стал жёстче.

— А ты что? Нашёл кого? Этих… умов?

— Мануфактура ван Дейка, государь. Технологии передовые, но есть над чем работать. Мастера сильные, но подозрительные. Хозяин присматривается.

— Так встряхни их! — нетерпеливо бросил Пётр. — Покажи, что ты можешь! Но… исподтишка. Чтобы они сами за тобой побежали. Нам нужны их знания, их руки. Золота не жалеть. Сули им всё, что угодно: жалованье втрое, свои мастерские, почёт. Россию строим, Евгений. И строить её будут люди. А люди эти — здесь.

Он схватил меня за плечо, и его пальцы впились в мышцы с привычной силой.

— Не подведи. Узнавай, ищи, склоняй. Я на верфь ещё на неделю устроился. Узнаю, как они такие махины в океан гоняют. Встречаемся здесь же через семь дней. И чтоб у тебя уже были имена.

Он растворился в темноте, как призрак, оставив меня наедине с гулом спящего города и тяжким грузом нового задания. Просто учиться было уже недостаточно.

Воздух Амстердама, густой от запахов моря, смолы и человеческих страстей, начал сгущаться ещё больше. Я чувствовал это кожей — настороженные взгляды, быстрые, прерывающиеся разговоры, когда я приближался. Мастерская ван Дейка, прежде бывшая царством шума и работы, теперь напоминала паутину, где я был мухой. И пауки уже начали шевелиться.

Первым тревожным звонком стало появление нового лица — немолодого, коренастого голландца по имени Дирк. Его представили как опытного механика, перешедшего с верфи Ост-Индской компании. Он был общителен, навязчиво доброжелателен и вездесущ. Его доброжелательность была отточена, как лезвие рубанка, — ровная, гладкая и бездушная. Он втирался в доверие не как коллега, а как сборщик долгов, который сначала вежливо интересуется здоровьем. В его карманах, помимо крохоборческих голландских грошей, наверняка звякали и монеты пожестче — талеры инквизиции или гильдии.

— Интересная конструкция шептала, — как-то раз заметил он, наблюдая, как я собираю замок. — В Ливонии такие применяют? А не кажется ли тебе, что угол зацепа можно было бы сделать острее? На пару градусов. Увеличило бы надёжность, но требует более качественной стали. Ты ведь разбираешься в металлургии?

Вопрос прозвучал легко, но крючок был заброшен. Я, уставший за день от постоянного напряжения и необходимости скрывать каждую мысль, на секунду отпустил щит.

— Сталь — да, но проблема не в угле, а в точке приложения силы, — почти машинально ответил я, проводя пальцем по схеме в воздухе. — Если сместить ось вращения курка вот сюда, на треть миллиметра, и облегчить боевую пружину, то износ уменьшится в разы без потери мощности.

Я замолчал, поняв, что сказал слишком много. Слишком технично. Слишком… инженерно. Дирк не проронил ни слова, лишь медленно кивнул, его глаза сузились, становясь похожими на щёлочки. Он улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла.

— Любопытно… Очень любопытно, — произнёс он и отошёл, оставив меня с тяжёлым, холодным комом в груди.

Ошибка. Глупая, детская ошибка, цена которой в лучшем случае — изгнание, в худшем — яма в сыром прибрежном грунте. Я проклинал себя, но вместе с проклятиями в голове, с холодной ясностью, начал прорисовываться запасной план. Если игра в тайного ученика провалена, остаётся роль дерзкого выскочки. Рискованнее, но порой только яркий огонь привлекает тех, кто привык торговать свечами.

В тот же день, ближе к вечеру, грянул взрыв. Негромкий, глухой хлопок, больше похожий на лопнувший мех, донёсся из закрытой лаборатории, где старый алхимик-практик ван Дейка экспериментировал с составами для воспламенителей. Никто не пострадал — лишь окутало едким дымом с примесью серы и селитры. Суматоха была недолгой, но показательной. Мастера перешёптывались, бросая на меня косые взгляды. Я был чужим, новичком, и рядом со мной стали происходить странные вещи.

Холодный, пронизывающий взгляд хозяина мануфактуры я почувствовал ещё до того, как обернулся. Геррит ван Дейк стоял на пороге цеха, его руки были засунуты за кожаный фартук, а лицо выражало не гнев, но сосредоточенную, холодную ярость охотника, выследившего зверя. Он медленно обвёл взглядом закопчённые стены лаборатории, затем его глаза, твёрдые и неумолимые, как сталь, остановились на мне.

Ничего не сказав, он развернулся и ушёл. Но приговор был вынесен. Воздух после этого сгустился до состояния желе.

Вечером, пробираясь к месту встречи с Петром по каналам, залитым гнилой тьмой, я заметил тени. Их было двое. Они не шли за мной по пятам, а двигались параллельно, исчезая и появляясь вновь в арках противоположных домов. Профессионалы. Более искусные, чем те, что преследовали меня в Кёнигсберге. Я резко сменил маршрут, нырнув в лабиринт узких, пахнущих рыбой и нечистотами переулков, ведущих от воды. Тени последовали, не теряя нити.

Мне удалось оторваться, лишь пройдя через чей-то задний двор, заваленный пустыми бочками из-под сельди, и перебравшись через низкую каменную ограду. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Они уже не скрывались. Это была не просто слежка — это была демонстрация силы, намёк на то, что моя игра подходит к концу.

В заброшенном портовом складе Пётр ждал, сидя на перевёрнутом ящике. Его лицо, освещённое пламенем огарка, сияло энтузиазмом.

— Чертежи рангоута я почти целиком скопировал! — начал он, но тут же замолк, вглядевшись в меня. — Что случилось? На тебе лица нет.

Я коротко, без прикрас, выложил ему всё: и каверзные вопросы Дирка, и свою оплошность, и взрыв, и тяжёлый взгляд ван Дейка, и новую, наглую слежку.

Энтузиазм на лице Петра угас, сменившись знакомой мрачной сосредоточенностью. Он встал, сжав кулаки.

— Меншиков, — прошипел он с такой ненавистью, что по коже побежали мурашки. — Это его почерк. Сука подколодная! Заработать хочет и тебя подставить. Эти «упрощённые» чертежи его люди уже, наверное, по всем лавкам продают. А голландцы… они не дураки. Поняли, что ты за птица.

— Что прикажете делать, государь? — спросил я, чувствуя, как ловушка захлопывается. — Ван Дейк уже вынес вердикт. Сейчас его люди, наверное, докладывают заказчикам — консорциуму оружейников.

— Бороться, — резко сказал Пётр. Его глаза загорелись в полумраке. — Если они думают, что русского медведя так просто спугнуть, ошибаются. Ты — мои глаза и уши здесь. Ты должен выстоять. Я не могу тебя забрать — все труды насмарку.

— Они не станут ждать, — возразил я. — Ван Дейк отдал приказ. Готовится «несчастный случай». Чтобы убрать меня и опозорить посольство.

Пётр задумался, его взгляд блуждал по запылённым балкам склада. В его молчании не было растерянности. Это была тишина перед залпом. Он взвешивал не просто мою судьбу — он оценивал геополитический риск, стоимость скандала, цену одного человека против цены технологий для будущего всей России. Я видел, как в его глазах, отражавших прыгающий огонёк свечи, сталкивались горячая братская ярость и ледяной расчёт монарха. Он был молод, но бремя власти уже научило его жечь одним, чтобы согреть других.

— Значит, нужно действовать первыми. Публично. Сломать их игру. — Он шагнул ко мне, впиваясь в меня взглядом. — Завтра же иди к ван Дейку. Сам. Не жди, пока он к тебе пришлёт. Скажи… скажи, что ты раскрыл причину вчерашнего взрыва в лаборатории. Скажи, что это не несчастный случай, а просчёт в составе ихнего воспламенителя. Докажи это. Блесни знаниями. Не скрывайся больше.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Это была авантюра. Чистейшее безумие.

— Но… они же поймут окончательно, кто я…

— Пусть понимают! — отрезал Пётр. — Пусть видят, что русские не только воровать умеют, но и думать могут! Ты выйдешь из тени и бросишь им вызов. Не они тебя, а ты их поставишь в тупик. Покажешь, что твои знания — это не угроза их бизнесу, а возможность его превзойти. Соблазни их! Не как шпиона, а как партнёра! Или… как ценный трофей, который лучше заполучить, чем уничтожить. Риск? Да. Но иначе — труп в канале. Выбирай.

Он был прав. Отступать было некуда. Пассивность означала верную смерть или, что хуже, позорный провал всей миссии. Нужно было атаковать. Использовать их же подозрительность как оружие.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую, стальную пружину. — Я пойду.

— И, Ломатёв, — Пётр положил руку мне на плечо, и в его прикосновении была вся суровая поддержка, на которую он был способен. — Если что… мы тебя не бросим. Но первый удар — за тобой.

Я вышел из склада в сырую амстердамскую ночь. Тени на другом берегу канала замерли, наблюдая. Я больше не пытался их избегать. Я шёл прямо, глядя перед собой, чувствуя их взгляды на своей спине.

Мне сложно было представить, что же будет дальше. Новая игра, на этот раз на политической арене. В этот раз подведу уже не просто себя, а может быть, что и вовсе всю страну.

Страх не ушёл. Он кристаллизовался, превратившись в острый, холодный осколок в самой глубине сознания. Но рядом с ним родилось новое чувство — странное, почти пьянящее освобождение. Завтра мне не нужно будет лгать, притворяться, склонять голову. Завтра я встану во весь рост — не Трофимов, не подёнщик, а инженер Ломатёв, посланец царя Петра. И пусть они видят в этом вызов. Я же видел в этом начало настоящего разговора. Голландцы уважали только силу — силу кошелька, силу флота, силу ума. Завтра я брошу на их стол последнюю из имевшихся у меня монет. Завтра я пойду на приём к пауку в его собственную паутину.

Глава 8

Холодное железо наручников впилось в запястья, прежде чем я успел издать хоть звук. Ворвавшиеся в мою каморку на окраине Амстердама люди в тёмных, неброских камзолах действовали с отлаженной, безжалостной эффективностью. Мой протест, мою попытку объясниться — всё это грубо оборвали. Чья-то тяжёлая рука захлопнула мне рот, другой корявый кулак с силой врезал под дых. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, тело согнулось пополам. Пока я давился, пытаясь вдохнуть, меня скрутили, набросили на голову колючий мешок, и мир погрузился в тесную, душную тьму.

Меня потащили. Я споткнулся о порог, ударился плечом о косяк, слышал лишь отрывистые гортанные команды на голландском и тяжёлое дыхание конвоиров. Бросили в повозку. Копыта зацокали по булыжнику. В ушах стоял звон, в животе тлела тупая боль, а в груди клокотала ярость от собственного бессилия. Так и не достучался до ван Дейка. Опоздал. Мне просто не дали слова.

Тюрьма встретила меня сырым, промозглым холодом, въевшимся в камень на века. Мешок сдернули, и я, моргая, увидел тесную каменную нору без окна. Единственный источник света — узкая щель под массивной дверью, окованная железом. Воздух был густым и спёртым, пах плесенью, нечистотами и отчаянием. Наручники с лязгом расстегнули, отбросив меня на скользкий, липкий пол. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке с финальным, зловещим щелчком. Я остался в полной, давящей тишине, если не считать доносящегося откуда-то сверху приглушённого стона и постоянного, назойливого звука капающей воды.

Первым делом я ощупал себя. Рёбра целы, но на рёбрах и спине наливались багровые синяки. Шея, недавно залеченная, снова ныла. Отдышавшись, я подполз к стене, прислонился к ледяному камню и начал раскладывать в голове мозаику случившегося. Взрыв. Этот проклятый, ничтожный хлопок в лаборатории. Мне сразу показалось странным, что он был таким… глухим. Слишком глухим для случайного возгорания пороховой смеси. Скорее, это было намеренное, контролируемое действие. Диверсия. Кто-то подбросил или подменил компоненты, чтобы вызвать небольшой, но эффектный инцидент. И сделал это именно тогда, когда я, чужак, оказался поблизости.

Кто? Дирк, этот «бывший» корабел с навязчивой улыбкой? Он был самым очевидным кандидатом. Или сам ван Дейк, чтобы разом избавиться от подозрительного иностранца, не пачкая рук открытым увольнением? А может, люди Меншикова, действуя по его указке, чтобы окончательно скомпрометировать меня в глазах Петра и голландцев? Мысль о том, что Александр Данилович мог пойти на прямое вредительство, лишь бы убрать соперника, уже не казалась невероятной. Он видел во мне угрозу своему влиянию и был готов на всё.

Дверь камеры со скрипом отворилась. Вошли двое — те же, что арестовывали, но теперь с ними был ещё один человек, в строгом, но дорогом чёрном камзоле, с лицом бухгалтера и холодными глазами инквизитора. Это был следователь. Он не представился, просто сел на принесённый стражником табурет, а его спутники встали у двери, скрестив руки на груди.

Допрос начался без предисловий. Вопросы сыпались чётко, жёстко, как удары молота.

— Ваше имя? — Евгений Трофимов. — Происхождение? — Ливония. — Род занятий? — Оружейный мастер. — Цель пребывания в Амстердаме? — Найти работу, перенять опыт голландских мастеров.

Следователь усмехнулся, тонкой, беззвучной усмешкой.

— Опыт? Или чужие секреты? Вы занимались промышленным шпионажем на мануфактуре герра ван Дейка. Вчерашний взрыв — результат вашей диверсии, попытка скрыть следы или саботировать производство конкурента. Признавайтесь.

Я сжал кулаки, чувствуя, как нарастает знакомая холодная ярость. Они уже всё для себя решили.

— Взрыв — не моё дело. Я пришёл учиться, а не вредить. Возможно, кто-то другой подстроил это, чтобы подставить меня. Или это был несчастный случай из-за халатности вашего алхимика.

Он не слушал. Его вопросы кружились вокруг одних и тех же тем: кому я передаю сведения, сколько мне платят, есть ли у меня сообщники в русском посольстве. Они искали мотив — шпионаж, вредительство, — и любое моё отрицание лишь укрепляло их в уверенности, что я лгу. Я упрямо держался своей легенды: простой мастеровой, мечтавший поработать с лучшими. Они не верили ни одному слову. После получаса этого цирка следователь резко поднялся, кивнул страже, и они вышли, снова защёлкнув массивный замок.

В камере снова сгустилась тишина, теперь отягощённая горечью поражения. Они не искали правду, им нужен был виноватый. И я идеально подходил на эту роль — чужак без рода и племени, со странными знаниями.

Прошло несколько часов. Я уже начал продумывать худшие сценарии, когда снаружи снова послышались шаги. Щель под дверью на мгновение потемнела, и внутрь, бесшумно, просунули сложенный в несколько раз листок бумаги. Я рванулся к нему, схватил. Письмо было без подписи, но почерк я узнал — Головин. Писал он сдержанно, обтекаемо, но смысл был ясен.

«Положение отчаянное, — гласило послание. — Хозяин в ярости, но скован ролью и не может открыто вступиться. Лефорт настаивает на официальном отречении от тебя, дабы спасти репутацию всего Посольства. Меншиков лишь разводит руками, при каждом удобном случае напоминая, что он, мол, предупреждал о твоей ненадёжности и опасных амбициях. Решение должно быть принято до утра. Держись».

Я скомкал записку, чувствуя, как холодная реальность смыкается вокруг горла. Пётр разрывался. С одной стороны — я, человек, давший ему пароходы, штуцера и победу под Азовом. С другой — риск провала всей грандиозной затеи Великого Посольства, дипломатический скандал, крах надежд на союзы и технологии. Лефорт, всегда прагматичный, видел один выход — принести меня в жертву. А Меншиков… Меншиков искусно играл свою партию, прикидываясь озабоченным, но вкладывая в уши Петра яд сомнения: «Я же предупреждал, государь, он непредсказуем, он чужой, он опасен».

Я встал и начал мерить камеру шагами, от стены до стены. Отчаяние было плохим советчиком. Нужно было думать. Действовать. Но что можно было сделать в каменном мешке? Моя судьба теперь решалась в кабинетах русской миссии, в ходе жестокой игры, где я был разменной монетой. И Пётр Алексеевич, мой могущественный покровитель, оказался заложником собственной легенды и государственной необходимости.

Следующие несколько дней слились в однообразный, изматывающий кошмар. Каждое утро грубый окрик тюремщика выдирал меня из тревожной дремы. Дверь со скрежетом отворялась, и меня вместе с другими заключёнными выгоняли в сырой, затянутый туманом внутренний дворик. Нашей задачей была бессмысленная, тяжёлая работа — перетаскивать каменные блоки с одного конца двора в другой и обратно. Под бдительными взглядами стражников с алебардами мы, согбенные, месили грязь, ворочая неподъёмные глыбы. Мозоли на руках стёрлись в кровь, спина горела огнём, а ледяной ветер с канала пробирался до костей. Всё это напоминало адскую каторгу, призванную сломить не только тело, но и волю.

Я старался не выделяться, опустить голову и механически выполнять приказы, но внутренне всё во мне было напряжено, как струна. Каждый приход тюремщика, каждый новый звук за дверью заставлял сердце замирать в ожидании вестей или нового витка пыток. Питание было скудным — чёрствый хлеб и мутная баланда, от которой сводило желудок. Ночами я лежал на гнилой соломе, ворочаясь и прислушиваясь к стонам и кашлю других узников, и строил в голове догадки. Кто? Зачем? Успел ли Пётр что-то предпринять?

Однажды вечером, когда я возвращался с работ, обессиленный и промокший до нитки, ко мне в камеру зашёл незнакомый тюремщик — не тот, что обычно. Он был коренаст, с обветренным лицом моряка и колючим, оценивающим взглядом. Бросив на пол мою пайку, он прошипел на ломаном немецком, чтобы я не шумел, и сунул мне в руку зажатый в кулаке смятый комок бумаги. Сердце ёкнуло. Я спрятал записку за пазуху, дождался, когда шаги затихли в коридоре, и развернул её дрожащими пальцами.

Почерк точно принадлежал Головину, ведь был сдержанным и деловым, но слова заставляли кровь стынуть в жилах. Лефорт настаивал на моём отречении. Меншиков разводил руками, сокрушаясь о «непредсказуемости выскочки-мастерового». Положение казалось безнадёжным. Но далее следовал сухой отчёт о действиях Петра. Государь, не веря в мою вину, действовал в обход официальных каналов. Его верные люди, гвардейцы, переодетые в платья матросов и торговцев, рыскали по портовым тавернам и трущобам, выискивая нити заговора.

Именно они столкнулись с другой группой — людьми Меншикова, которые активно «заметали следы». Одного из возможных свидетелей, подмастерья с мануфактуры ван Дейка, нашли мёртвым в канаве. Другой внезапно разбогател и срочно покинул город. В воздухе пахло большой игрой, и ставкой в ней была моя жизнь.

Но гвардейцы нашли слабое звено — одного из подручных ван Дейка, старого кузнеца по имени Хендрик, известного своим пристрастием к джину. В одной из портовых пивных, угостив старика и подыгрывая его бахвальству, они услышали пьяную, но красноречивую фразу: «Работали чисто, подбросили те самые русские капсюли… старый алхимик и не догадался, что состав подменили…».

Пётр, получив эту информацию, взбеленился. Теперь он знал наверняка — меня подставили. Улики сфабриковали, чтобы разом избавиться от неудобного чужака, чьи знания и близость к русскому царю могли нарушить чьи-то планы. Возможно, сам ван Дейк опасался, что я переманю его лучших мастеров. Возможно, за этим стояли более могущественные силы — конкуренты или даже шведские агенты, желавшие сорвать сближение России и Голландии.

Заключительные строки письма были лаконичны: «Держись. Работаем. Выход ищем». Я сжёг записку, растирая пепел в пыль, и впервые за долгие дни почувствовал не призрачную надежду, а холодную, яростную решимость. Враги не учли одного — упрямства Петра Алексеевича и преданности его гвардейцев. Игра ещё не была проиграна.

На следующее утро работа во дворе показалась менее тягостной. Я вновь обрёл почву под ногами. Каждый удар кирки, каждый переносимый камень был теперь не просто наказанием, а тренировкой, подготовкой к предстоящей схватке. Я заметил, что тот самый тюремщик-«моряк» иногда появлялся вдалеке, и наши взгляды на секунду встречались. В его глазах я читал не сочувствие, но молчаливое понимание — связь была установлена.

Однажды нас вывели чистить заросшие канавы у внешней стены тюрьмы. Работа была грязной, вонючей, но она давала немного больше свободы движений. Я работал лопатой, выгребая вязкую жижу, когда мимо прошла группа стражников, конвоируя нового заключённого — тощего, испуганного парня в одежде портового грузчика. Один из конвоиров, толстый рыжий голландец, отчитал его за что-то, грубо толкнув в спину. Парень споткнулся и грохнулся в грязь прямо передо мной. На мгновение его глаза, полные животного ужаса, встретились с моими.

В этот миг я увидел не просто очередного несчастного. Я увидел возможность. Пока конвоиры смеялись над его неуклюжестью, я коротким, почти незаметным движением помог ему подняться, прошептав по-русски: «Не падай духом».

Он удивлённо взглянул на меня, но тут же опустил глаза. Этого было достаточно. В переполненной тюрьме любая связь, даже мимолётная, могла стать козырем. Я не знал, кто он, но был готов ухватиться за любую соломинку.

Вечером, возвращаясь в камеру, я почувствовал на себе тяжёлый взгляд старшего надзирателя — не того, что передал записку, а другого, с лицом, высеченным из камня, и маленькими, свиными глазками. Он остановил меня у двери.

— Держись скромнее, русский, — просипел он, и его дыхание пахло луком и дешёвым табаком. — Нечего тут свои порядки заводить.

Он толкнул меня в камеру, и дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Я понял: за мной наблюдают не только друзья. Нужно было быть осторожнее. Любой неверный шаг мог всё разрушить.

Прошла ещё неделя. Отчаяние сменилось выдержкой, вымуштрованной, как у солдата перед атакой. Я научился экономить силы, находить в каше менее испорченные куски, пить воду, не глотая плававшую в ней тину. Я даже сумел подобрать в углу двора обломок ржавого гвоздя и спрятал его в складках своей рваной одежды — жалкое оружие, но лучше, чем ничего.

Как-то раз во время работы нас застал проливной дождь. Стражники, ругаясь, загнали нас под навес, сложенный из дров. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, молчаливые и зябкие. Рядом со мной оказался тот самый парень, которому я помог подняться. Он дрожал от холода.

— Спасибо тогда, — вдруг тихо сказал он по-голландски, не глядя на меня. — За что? — так же тихо ответил я. — За то, что поднял. Здесь редко кто помогает.

Мы стояли молча, слушая, как дождь барабанит по крыше. Этот короткий разговор был первым проблеском человечности в аду тюремного быта. Я понял, что даже здесь, на дне, можно найти если не союзников, то хотя бы тех, кто не пнёт упавшего.

Наконец однажды ночью, когда город за стенами затих, в камеру снова просунули записку. На этот раз текст был короче, но весомее. «Завтра. Будь готов к любым переменам. П.». Инициал Петра был выведен размашисто и уверенно. Сердце забилось чаще. Это не было обещанием свободы — это было предупреждением о буре. Государь затевал что-то большое.

Я лёг на солому, но сон не шёл. В ушах стоял гул от прилива крови. Что они задумали? Штурм? Подкуп? Дипломатический нажим? Я мысленно перебирал все возможные варианты, стараясь быть готовым к любому развитию событий. Гвоздь в моём рукаве казался теперь не просто куском железа, а символом сопротивления.

На рассвете тюрьму взбудоражили необычные звуки. Снаружи доносился повышенный гомон, торопливые шаги, окрики на непонятном мне языке. Даже надзиратели казались нервными и озабоченными. Обычный утренний ритуал был нарушен. Нас не выгнали на работу, просто принесли пайку и заперли.

Я сидел в своей камере, прислушиваясь к каждому шороху. Час прошёл, затем другой. Напряжение нарастало. Внезапно в коридоре раздались тяжёлые, уверенные шаги, не похожие на поступь тюремной стражи. Шаги приближались к моей двери. Раздался резкий приказ на голландском, лязг ключей, и дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял не тюремщик. Передо мной был высокий гвардеец в походном кафтане, его лицо было сурово и непроницаемо. Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— Мастер Трофимов? — произнёс он по-русски, и его голос прозвучал как раскат грома в гробовой тишине камеры. — Собирайтесь. Вы свободны. По личному распоряжению его величества царя Петра Алексеевича.

Он отступил, пропуская меня. Я поднялся на ноги, чувствуя, как дрожь от неожиданного освобождения борется с привычной осторожностью. Шагнул за порог, в сумрачный коридор. Освобождение пришло, но я понимал: война только начинается. Враги, что подставили меня, ещё не повержены. И теперь, выйдя из каменного мешка, я должен был дать им ответ.

Пар от только что выпитой тарелки супа поднимался в холодный воздух каморки, застилая на мгновение зарешечённое окно. Я сидел на краю грубой деревянной кровати, чувствуя, как дрожь отсыревшего за недели заточения тела понемногу отступает перед теплом печки и живительной тяжестью горячей еды. Дверь отворилась без стука, и в помещение вошёл Пётр. Не урядник Михайлов, а царь Пётр Алексеевич — плечи расправлены, взгляд тяжёл и устал, но в осанке читалась привычная властность. Он скинул с плеч мокрый от дождя плащ и бросил его на табурет.

— Голландцы отпустили. Не без труда и не без угроз, — его голос прозвучал хрипло, без предисловий.

Пётр прошёлся по тесной комнате, сжав руки за спиной. Костяшки пальцев были белыми.

— Пришлось… открыть им карты. Сказать, что под личиной урядника скрывается русский царь. И что человек, которого они держат в тюрьме как шпиона, — мой личный инженер. Потребовал его немедленного освобождения.

Царь остановился у окна, глядя на залитые дождём черепичные крыши Амстердама. В его спине, в напряжённой линии плеч, я видел не просто усталость, а нечто большее — унижение. Раскрыть свою главную тайну, поступиться тщательно выстроенной легендой ради меня… Цена была огромной.

Отставив чашку, я поднялся на ноги. Голова слегка закружилась, но я подавил слабость, выпрямившись во весь рост. Глубоко вздохнул, встречая его тяжёлый взгляд.

— Ваше величество… Я не знаю, как благодарить вас за это. За вашу веру… и за эту жертву.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В горле встал ком.

— Клянусь вам всем, что для меня свято — памятью о дыме и крови под Азовом, жизнями стрелков моей сотни, что полегли на тех стенах, — я никогда не предавал вас. Ни намерением, ни делом. Никогда.

Я замолчал, дав словам проникнуть в сознание. Пётр не перебивал, лишь его взгляд, острый и пронзительный, впивался в меня, будто ища малейшую фальшь.

Он медленно покачал головой, и напряжение в его плечах чуть ослабло.

— Знаю, Евгений. Знаю. Не в тебе дело. — Он с силой провёл рукой по лицу, сметая усталость. — Вся эта затея… это Посольство… Она словно лакмусовая бумажка для всякой скверны. Одни воруют чертежи, другие подставляют, третьи плетут интриги, будто мы не в чужих землях, а в московских приказах. Иногда кажется, что враги не там, за границей, а здесь, в нашей же свите.

Пётр развернулся к окну, смотря на густой сумрак.

— Пока мы тут с немцами разговоры ведём, то из самой Москвы к нам гонец прискакал. С дурными вестями он приехал. — Что-то случилось? — С юга, с Дона… начались волнения. Казаки, беглые, местные… толком ничего не ясно. Шепчутся о новых налогах, о злоупотреблениях воевод, о земле. Местами уже горят усадьбы, грабят обозы. Искра, Ломатёв. Малая искра, но если её не затушить, выгорит половина страны. Уже говорят, что у них даже собственный «народный царь» появился. Как Стенька Разин с его разбойниками. Точно такая же собака. А ведь прошло с того времени всего ничего…

Царь резко развернулся ко мне.

— Мне уезжать никак нельзя. Посольство — это глаза и уши России здесь, на Западе. Бросить всё — значит перечеркнуть все достижения. Но и ждать, пока этот пожар разгорится, — смерти подобно. Нужен человек. Сильная рука. И умная голова.

Взгляд монарха потяжелел.

— Я не могу оставить тебя здесь, в этой паутине интриг. Слишком сильно ты успел наследить. Никак нельзя тебе здесь оставаться. Меншиков с Лефортом уже точат зубы. Вышинский со своими намёками… Нет. Ты нужен мне там. Поедешь на юг. Возьмёшь отряд надёжных людей — преображенцев, своих стрелков. Разберёшься на месте. Узнаешь, кто стоит за этими волнениями. Усмиришь бунтовщиков, но… — он сделал ударение на слове, — постараешься понять их. Если есть правда за ними — найди её. Накажи виновных, но не тронь тех, кого обстоятельства вынудили. Я даю тебе полную власть на месте. Действуй по своему усмотрению, но помни — нужен мир. И порядок.

Приказ был сложным. Я остановился, посмотрел в потолок, думая над тем, как это вообще смогло произойти. В истории между крупными восстаниями под руководством Степана Разина и Кондратия Булавина не было полноценных, тяжёлых и кровавых выступлений. До него ещё долго, почти десяток лет, и я планировал сделать так, чтобы его не произошло, но вот появился некто иной, какой-то «Народный царь». Не сказать, что такой популистский ход был чем-то редким, но нет, выступлений быть не должно было. Это был очередной виток, настолько опасный и появившийся слишком невовремя. Очень скоро нужно будет идти на шведов, брать Прибалтику в свои руки, а такое выступление может отнять слишком много внимания у правительства. Дон и Поволжье всегда были краями, где может разгореться искра, которую без тушения никак нельзя было оставлять.

— Прикажите выдвигаться завтра?

— Само собой, — кивнул Пётр. — Завтра снабжу тебя всеми необходимыми грамотами. Направишься в Москву, заберёшь из Серпухова собственную сотню. Они тебе подчиняются. Если решишь взять из моих полков, то и на это получишь себе возможность. Только надо осторожным тебе быть. Столицу от смутьянов мы смогли освободить, но на юге против тебя могут и заговоры плести. Если возможно будет, то обойдись малыми силами. Нельзя нам на юге страны большое кровопролитие устраивать.