Эту жизнь я проведу в роскоши! Никаких подвигов! (Ни разу не сработало)

Глава 1 «Просыпайся, тварь»

Пинок пришёлся под рёбра — привычно, почти ласково. Носок сапога, подбитый железом. Левый бок, между третьим и четвёртым ребром, если считать снизу. Надсмотрщик Гурт — он всегда бил в одно и то же место, как человек, нашедший в жизни единственное призвание и верный ему до конца. — Просыпайся, тварь. Он открыл глаза.

Потолок барака. Балки чернёные, скользкие от вечной сырости. Третья слева расщеплена — в трещине кто-то когда-то спрятал медяк, и медяк до сих пор там, если знать, куда смотреть. Он знал. «Опять». Не паника. Не отчаяние. Даже не раздражение — хотя раздражение было бы уместнее всего. Скорее — тупое, привычное узнавание, как когда заходишь в таверну, где обсчитывают, но другой поблизости нет. Тело — тринадцать лет. Худое, мелкое, рёбра можно пересчитать, не напрягаясь. Запястья горели — кандалы сняли дня три назад, судя по тому, как подживают следы. Значит, та же точка, что и всегда. Начало зимы, невольничий квартал, партию пригнали недавно, документы ещё оформляют. Пальцы ног ледяные. Рот — как будто облизал дно колодца. Он сел. Барак просыпался: тридцать с лишним тел на нарах, кашель, храп, запах, от которого в первые петли его выворачивало, а теперь — ну, запах и запах. Хуже вчерашней каши. Хотя каша тут тоже хуже вчерашней — по спирали, каждый день хуже предыдущего, и непонятно, где дно. Гурт уже шёл дальше, раздавая подъёмные пинки по нарам. Большой человек с маленькой властью — самое опасное сочетание. Хотя нет. Опасным Гурт был лет двести назад, когда юный идиот на втором или третьем круге решил, что раз он знает будущее, то может сразу показать характер. Гурт тогда сломал ему два пальца. Не со зла — по инструкции. Пальцы срослись криво, и целую петлю он не мог нормально держать меч. Урок был полезный. Из тех, что запоминаешь кожей. Он потянулся — осторожно, не привлекая внимания. Проверил тело: что работает, что нет, что болит. Болело примерно всё, но по-мелкому, по-бытовому. Ничего сломанного, ничего гнилого. Зубы целы — язык прошёлся по ряду, как покупатель по рыночным лоткам. Все на месте. Хорошо. В одной из петель он начал с выбитой челюстью, и это было, мягко говоря, неудобно. Тринадцать лет. Десять — до конца. Десять лет до того, как небо треснет пополам и из трещины хлынет что-то, чему он так и не нашёл названия за все эти жизни. Что-то голодное, белое, похожее на свет, но — не свет. Один раз он был в эпицентре, когда началось. Стоял на крепостной стене Аргеллана, смотрел, как горизонт складывается, будто мокрая бумага. Больше не хотел. Последние несколько петель он старался к десятому году оказаться подальше — на островах, в южных джунглях, однажды даже на корабле посреди океана. Не помогало. Катастрофа не знала географии. Мир кончался — весь, целиком, без исключений — и начинался пинок. Просыпайся, тварь. Он спустил ноги с нар. Пол ледяной, каменный, покрытый чем-то, о чём лучше не думать. Рядом, на нижней полке, скрючился мальчишка — лет десять, не больше. Новенький, судя по глазам. Мокрые, красные, распухшие. Первая ночь, наверное. Или вторая. Мальчишка посмотрел на него снизу вверх — с тем выражением, которое он видел тысячу раз: помоги, ты старше, ты должен знать, что делать. Он хотел отвернуться. Не потому, что не хотел помочь — потому что знал: через шесть дней этого мальчишку купит старый горшечник с Медной улицы, и мальчишке будет нормально. Горшечник — хороший хозяин. Бьёт редко, кормит сносно, через четыре года даст вольную. Мальчишка проживёт неплохую жизнь — ну, все десять лет, что ему отведены, как и всем. Любое вмешательство — лишнее. Бессмысленное. Помощь, которая никому не нужна, — пустая трата сил. Он отвернулся. И всё-таки — через секунду — обернулся обратно. Мальчишка всё ещё смотрел. Подбородок дрожал, но плакать он уже не плакал — выплакал, видимо, за ночь. — Эй, — тихо сказал он. Присел на корточки, чтобы лицо оказалось на одном уровне. — Слушай меня. Первое: не плачь на людях. Они это видят и начинают думать, как на тебе сэкономить. Второе: когда пойдут кормить — не отказывайся, даже если противно. Вырвешь потом, за бараком. Но сначала — съешь. Понял? Мальчишка кивнул — медленно, неуверенно. — И третье, — он чуть улыбнулся, одними губами. — Тебя купит старик. Руки в глине, борода седая, горшечник. Не бойся его. Он хороший. Он тебя не обидит. — Откуда ты... — прошептал мальчишка. — Знаю, и всё. — Он положил ладонь ему на плечо — легко, на секунду. — Всё будет нормально. Правда. Он выпрямился и пошёл к выходу, не оглядываясь. Бессмысленный поступок. Мальчишку всё равно купит горшечник, всё равно проживёт свою жизнь, всё равно умрёт — как и все — через десять лет, когда небо треснет. Слова ничего не изменят. Но пусть хоть сегодня будет не так страшно. Знать всё наперёд — это не суперсила. Это хуже, чем вчерашняя каша.

Утренняя баланда. Он ел медленно, сосредоточенно, вычищая миску. Тело хотело есть — тринадцатилетнее, голодное, растущее, и ему было плевать, что разум помнил вкус жареной оленины с розмарином, перечного соуса с островов Тах-Ри, белого вина из подвалов наместника Северной марки. Тело говорило: калории. Тело было право. Рядом сидел Дорс — старый раб, беззубый, с длинным шрамом от уха до подбородка. Дорс был во всех петлях, и во всех петлях говорил одно и то же. — Сегодня поведут на рынок, — прошамкал Дорс, заглядывая в свою миску так, будто надеялся найти на дне ответы. — Слыхал? Партию нашу. Целиком. — Угу. — Говорят, из дворца покупщик будет. Для кухонь. — Не будет, — сказал он, не подумав. — Покупщик из дворца придёт в четверг. Сегодня — только перекупщики и один тип с верфей, ему нужны двое для такелажа. Дорс посмотрел на него с тем особенным выражением, которое появляется у людей, когда тринадцатилетний мальчишка говорит вещи, которых не может знать. — Откуда... — Подслушал. У охранников. Дорс кивнул. Люди всегда принимали простое объяснение. Это ещё один урок, выученный давно: не нужно врать сложно. Сложная ложь — как дорогое платье на нищем. Простая — как воздух. Никто не замечает. Он доел баланду, поставил миску на край стола и начал думать. План. В этот раз у него был план. Нет, планы у него были всегда. Десятки, сотни планов, от примитивных до безумных. Были петли, когда он пытался предотвратить катастрофу — лобовым штурмом, интригами, шантажом, мольбой. Были петли, когда он просто жил: становился купцом, наёмником, капитаном, однажды — садовником (хорошая была петля, тихая). Были петли, когда он сдавался и первые три года лежал лицом к стене, пока голод не выгонял. Но этот план — этот план ему нравился. Род Саэта. Старый дворянский род, одна из опорных фамилий Аргеллана. Маги, дипломаты, военные — из тех семьи, которые вплетены в имперскую ткань так глубоко, что выдерни нитку — поползёт весь узор. Девять лет назад — если считать от текущего момента — у них пропал наследник. Старший сын главной ветви, мальчик четырёх — или пяти, граница дня рождения проходила где-то рядом с той поездкой, — исчез вместе с родителями и кормилицей во время переезда между летней и зимней резиденциями. Карета, эскорт, ночь, лесная дорога. Нашли потом — не всё и не сразу. Родители исчезли без следа, как будто их и не было никогда. Кормилицу нашли через полторы недели, в канаве у дальнего хутора, с перерезанным горлом, будто пыталась бежать и её догнали. Мальчика — не нашли. Глава рода — дед по отцовской линии, старик жёсткий, как сухая кость, — не признал их мёртвыми. Снарядил поиски. Разослал письма. Назначил награду. Год, два, пять. К девятому году все вокруг давно похоронили наследника — а старик всё ещё искал. Старший внук. Старший сын. Надежда главной ветви. Он знал это, потому что в одной из прошлых петель работал на человека, который подделывал родословные, и дело Саэта было у того в «безнадёжных» — слишком высокопоставленная семья, слишком много проверок. Но он-то знал больше, чем любой подделыватель. Он знал, как выглядел пропавший мальчик — был портрет в фамильной галерее, он видел его лично, в другой жизни, когда забрался в поместье Саэта совсем по другому поводу. Тёмно-русые волосы. Серые глаза — или зелёные, портрет был не очень чёткий, старая школа, мазки крупные. Худое лицо, скулы высокие. Мальчику на портрете было лет пять, так что поди разбери, но общее сходство... Общее сходство было достаточным. Он проверял — в другой петле, мимоходом. Стоял перед зеркалом, держал рядом копию портрета, сделанную по памяти, и думал: сойдёт. Не идеально, но сойдёт. Пропавшему наследнику сейчас тринадцать-четырнадцать — как раз его возраст, даже легче. Мелкий для возраста — нормально, если учесть, где он якобы рос. Худой — логично. Никаких особых примет, кроме родимого пятна на левой лопатке. Родимое пятно — вопрос решаемый, если знать одного старого татуировщика в порту. Простой план. Не героический. Не спасительный. Просто — десять лет в тепле. Нормальная еда, мягкая постель, крыша, которая не течёт. Библиотека — у Саэта отличная библиотека, он помнил. Может быть, даже горячая ванна. Каждый день. Горячая ванна. Он почти улыбнулся. Почти.

Выбраться из рабства — самая простая часть. Он делал это столько раз, что мог бы написать пособие. «Практическое руководство по обретению свободы в Аргеллане: для начинающих и отчаявшихся, с таблицами маршрутов патрулей». Вариантов было много, но для текущего плана годился только один — чистый, без следов. Нельзя было просто сбежать: беглого раба ищут, а наследнику знатного рода негоже иметь за спиной розыскной лист. Нужно было исчезнуть так, чтобы никто не искал. Невольничий рынок — через два дня. Среди перекупщиков будет Хамелла, толстая женщина с вечно красным лицом и золотым зубом. Хамелла скупает дешёвый товар — больных, слабых, негодных — для перепродажи в провинцию. Её караван уходит на юг через Серный тракт, и на третий день пути останавливается у переправы через Гнилушку. Переправа — узкое место, охрана расслаляется, половина напивается в придорожном кабаке. В одну из прошлых петель он ушёл именно оттуда — ночью, через камыши, оставив на берегу рваную рубаху и пятна куриной крови. Решили, что утонул. Списали. Но это — через неделю. А пока — барак, холод, баланда. Он мог потерпеть. Терпеть он умел лучше всего остального.

Два дня он был образцовым рабом. Тихий, послушный, глаза в пол. Это тоже было привычным — надевать покорность, как старую одежду. Тело помнило: как ссутулить плечи, как сделать шаг короче, как убрать из взгляда всё, что могло вызвать подозрение. Тринадцатилетний мальчик, забитый, бессловесный. Товар. Единственное, что он себе позволил — на рынке, когда их выстроили на помосте и покупатели ходили вдоль ряда, щупая зубы и плечи, — он чуть заметно кашлянул. Не сильно. Ровно настолько, чтобы серьёзный покупатель прошёл мимо, а Хамелла — задержалась. — Этот, — ткнул в него её помощник, тощий малый с бегающими глазами. — Мелкий, но жилистый. На юге откормится. Хамелла посмотрела на него, как смотрят на репу на прилавке — прикидывая вес. — Кашляет. — Холод. Пройдёт. — Три медяка. — Пять, — сказал работорговец. — Три, — повторила Хамелла с тем непоколебимым спокойствием, которое дает многолетняя практика. Сошлись на четырёх. Его жизнь стоила четыре медных монеты. Он знал, потому что слышал этот торг раньше. В другой петле — не за себя, за кого-то другого. Но сумма была примерно одинаковая. Четыре медяка. Столько стоит плохой ужин в хорошей таверне.

Караван Хамеллы шёл медленно — два фургона, восемь невольников, четверо охранников и сама Хамелла верхом на муле, который выглядел не менее уставшим от жизни, чем его хозяйка. Серный тракт, зимний, раскисший, тянулся серой лентой между голыми холмами. Небо — низкое, ватное, из тех, что обещают снег и не дают. Он шёл в связке, между стариком с больной спиной и девчонкой лет одиннадцати, которая не переставала плакать с момента покупки. Верёвка тёрла запястья поверх старых следов от кандалов. Мелочь. На привалах он молчал, ел что давали, не поднимал глаз. Охранники его не замечали — он был мебелью, фоном, ничем. Это тоже было навыком, отточенным до совершенства: быть настолько неинтересным, что взгляд скользит мимо. На второй вечер он нашёл то, что искал — ржавый гвоздь в полу фургона. Длинный, чуть загнутый. В руках человека, который знает, что делает, — это отмычка. Он знал. На третий день — переправа. Гнилушка — речка шириной в двадцать шагов, мутная, с ленивым течением. Мост полуразрушен, фургоны переправляли на пароме, по одному. Суета, ругань, лошади нервничают. Кабак на берегу — «Три щуки», вывеска перекошена, внутри пахнет кислым пивом и мокрым деревом. Двое из четырёх охранников зашли внутрь ещё до того, как первый фургон оказался на том берегу. Всё по расписанию. Он дождался темноты. Развязал верёвку — гвоздь, пара минут работы, узел был простой, рассчитанный на людей, которые не умеют развязывать узлы. Выбрался из-под фургона, где их уложили на ночь. Камыши начинались в тридцати шагах. Рубаху он оставил на берегу. Куриную кровь доставать не пришлось — порезал ладонь о камень, хватило. Мелко, неглубоко, заживёт за три дня. Через реку он перебрался вброд — вода ледяная, по пояс, течение слабое. На том берегу — лес. В лесу — старая охотничья тропа, о которой не знал никто, кроме людей, ходивших по ней раньше. Он был одним из этих людей. В другой жизни.

Семь дней. Семь дней от переправы до Аргеллана — если пешком, если по охотничьим тропам, если знаешь, где переночевать и у кого не спрашивая взять еду. Он знал. Амбар на хуторе за Кривым оврагом — пустует зимой, хозяин в городе. Сеновал тёплый, если зарыться поглубже. Это — первая ночь. Силки у ручья — поставлены кем-то, но этот кто-то проверяет их только по четвергам. Сегодня — вторник. В силках — кролик. Костёр он разводить не стал: ел сырое мясо и не морщился. Бывало хуже. Деревня Сухие Криницы — третий день. Храм Единого на площади, при храме — богадельня. Старый жрец, отец Мирон, подает всем, не спрашивая. Он не спросил и в этот раз. Хлеб, похлёбка, одеяло на ночь. Мальчик поблагодарил, опустив глаза. Отец Мирон положил руку ему на голову и сказал: «Храни тебя Единый, дитя». Он не стал говорить, что Единый, если он есть, хранит его уже так давно, что это начинает напоминать издевательство. На пятый день он вышел на Имперский тракт. Здесь было проще — торговые обозы, паломники, бродяги. Затеряться — как сбросить камень в реку. Он пристроился к обозу торговца тканями. Сказал, что идёт в Аргеллан, к дяде. Торговец посмотрел на его рваные штаны, голый торс (рубаху-то оставил на берегу) и тощие рёбра — и молча бросил ему старый плащ. — Замёрзнешь, дурак. — Спасибо. Плащ вонял козлом и был велик раза в три, но это был лучший плащ в его жизни. Ну, в этой жизни. В этой конкретной, только начавшейся. На седьмой день — стены Аргеллана. Серый камень, высокие башни, знамёна на ветру — имперский грифон, золото на алом. Столица. Четыреста тысяч душ, если верить переписи, и ещё сто тысяч, если не верить. Город, в котором он начинал каждую петлю и который знал лучше, чем собственное лицо. Лучше — потому что лицо каждый раз было одним и тем же, а город менялся. Чуть-чуть. Вывеска новая тут, лавка закрылась там. Мелочи, но он замечал. Ворота — Южные, через них проще всего. Стража проверяет обозы, но на мальчишку при обозе — ноль внимания. Он вошел в город, как входил сотни раз: никем, ниоткуда, в никуда. Но в этот раз — не в никуда.

Первое дело в городе — татуировщик. Старый Крюк, третий переулок от портовой площади, вывески нет, дверь — между прачечной и лавкой с сушёной рыбой. Крюк не задавал вопросов. Крюк вообще не разговаривал — немой от рождения. Зато руки у него были такие, что имперские аристократы втайне ездили к нему за «родовыми отметинами», которые по какому-то недоразумению забыла поставить природа. Родимое пятно на левой лопатке. Размер — с ноготь большого пальца. Форма — неправильная, чуть вытянутая, похожая на лист. Цвет — тёмно-коричневый. Он знал всё это, потому что в одной из петель видел описание в семейном архиве Саэта. Подробное, с зарисовкой на полях. Саэта были педантичны — фиксировали всё, от первого зуба до последнего вздоха. Полезная привычка. Для них. Для него — тем более. Крюк сделал работу за час. Больно — ощутимо, но терпимо. Он лежал на животе, на грязной кушетке, и думал о горячей ванне. Через несколько дней. Совсем скоро. Горячая вода, мыло — настоящее, не щелочное, — полотенце, которым не стыдно вытираться. Заплатил медяком — последним, украденным у спящего возчика на тракте. Воровство — тоже навык. Не любимый, но необходимый.

Второе дело — одежда. Нельзя явиться на порог рода Саэта в козлином плаще и рваных штанах. Но нельзя и в хорошей одежде — пропавший наследник, выросший бог знает где, не должен выглядеть щёголем. Нужно что-то среднее: бедно, но не нищенски. Чисто, но поношено. Одежда человека, который не голодает, но и не жирует. Он нашёл то, что нужно, на Тряпичном рынке. Рубаха — льняная, серая, заштопана на локте. Штаны — шерстяные, тёмные, чуть короткие. Башмаки — вот с башмаками пришлось повозиться. Он обошёл четыре лотка, прежде чем нашёл пару, которая выглядела правильно: ношеные, но крепкие, подошва стёрта, но не до дыр. Башмаки человека, который много ходил. Расплатился мелкой работой — полдня таскал ящики для старьёвщика. Старьёвщик дал башмаки и кусок хлеба с салом. Сало было прогорклое. Хлеб — чёрствый. Он съел всё и не поморщился. Потом — баня. Общественная, на Кожевенной улице. Вода — тёплая, не горячая. Мыло — щелочное, жжёт кожу. Но — чистота. Он тёр себя так, будто мог отмыть не только грязь. Следы от кандалов оставались. Они всегда оставались. Ничего — наследнику, выросшему в неволе, они даже к лицу. Часть истории. Вернее, часть лжи. Он посмотрел на себя в мутное зеркало над лоханью. Тринадцать лет. Худое лицо, скулы, серо-зелёные глаза. Тёмно-русые волосы — мокрые, длинные, прикрывают шрам на виске. Шрам старый, с первых петель, и он давно забыл, откуда тот взялся, — тело начиналось с ним каждый раз, как деталь интерьера, которую не выбирал. Похож? На портрет пятилетнего мальчика — похож ли он? Достаточно. Должно быть достаточно.

Третье дело — история. Легенда. Он репетировал её в голове, пока шёл через город к Верхнему кварталу, где жили Саэта. Мальчик. Пропал в четыре или пять — точно не помнит, был слишком мал. Помнит ночь. Помнит крики. Помнит, как кормилица схватила его за руку и тащила через лес — долго, долго, он уже не мог идти, и она несла его на руках. Потом — чужая деревня, чужие люди. Кормилица оставила его в каком-то дворе и ушла — сказала, вернётся. Не вернулась. Его подобрали. Перепродали. Дальше — руки, запахи, хозяева. Имя? Разные хозяева звали по-разному. Настоящего он не знает. Но он помнит — смутно, как сквозь воду — большой дом. Сад. Женщину, которая пела. И — пятно на лопатке. Однажды старый раб сказал ему: «Это метка знатного рода, мальчик. Тебя украли». Он запомнил. Он выжил. Он пришёл. Простая история. Дырявая, если копнуть, но кто будет копать? Дед? Он хочет поверить. Девять лет хочет. Он давал ему то, во что можно было поверить. Верхний квартал. Широкие улицы, каменные дома, кованые ограды. Здесь даже воздух другой — без вони канализации, без кислого запаха бедности. Деревья вдоль аллей — голые зимой, но ухоженные, подстриженные. Фонари — магические, мягкий золотистый свет, хотя до вечера ещё далеко. Роскошь. Он шёл, и ноги сами несли по знакомому маршруту. Три квартала от Белой площади, поворот направо, потом — налево, мимо особняка с грифонами на воротах (это — Альдерры, не туда), дальше, до конца улицы, где каштановая аллея упирается в кованые ворота с гербом. Герб Саэта: серебряная башня на лазоревом поле, два скрещённых ключа под ней. «Храним, что сокрыто» — девиз рода, если он правильно помнил ольстен. Он никогда не разбирался в имперской геральдической грамматике — и за сотни жизней не удосужился. Ворота. Высокие, тяжёлые, со следами магической ковки — узоры текли по металлу, едва заметно мерцая. За воротами — подъездная аллея, в глубине — дом. Не дом — поместье. Три этажа серого камня, стрельчатые окна, увитые плющом балконы. Красиво. Спокойно. Богато. Десять лет. Здесь. В тепле. Он стоял перед воротами, и на мгновение — короткое, как удар пульса — что-то в нём дрогнуло. Не страх. Не предвкушение. Что-то другое, чему он не хотел давать имя. Что-то похожее на... Нет. Он подавил это. Привычно, как давят зевок. Подошёл к воротам. Рядом — будка привратника. Старик в ливрее, заснувший с газетой на коленях. Он постучал в стекло. Старик вздрогнул, уронил газету, нашарил очки. — Чего тебе? Он стоял прямо. Не ссутулившись — как раб. Не расправив плечи — как дворянин. Посередине. Мальчик, который не знает, кто он, но надеется. — Моё имя... — он запнулся. Рассчитанная запинка — не слишком долгая, не слишком короткая. — Мне сказали... я думаю, что я — из рода Саэта. Старший сын. Которого потеряли. Давно. Пауза. Старик моргнул. Посмотрел на него — снизу вниз, потом сверху вниз. Худой мальчик в бедной одежде, со следами кандалов на запястьях и серо-зелёными глазами. На пороге дома, который девять лет искал пропавшего ребёнка. — Стой здесь, — сказал старик. Голос дрогнул. — Никуда не уходи. Я... сейчас. Он не ушёл. Стоял, смотрел на ворота, на узоры магической ковки, на мерцание серебра в сером зимнем свете. Десять лет. Внутри что-то шепнуло: «а может, в этот раз — не десять. Может, в этот раз — по-другому». Он не стал слушать. Надежда — хуже вчерашней каши. Портится быстрее, а отравиться проще. Ворота открылись.

Глава 2 «Дар может спать»

Ворота открылись, медленно, уверенно, как открывается сейф у человека, который знает, что внутри. За воротами — двор. Плиты светлого камня, припорошённые первым снегом; снег лежал тонким слоем, будто кто-то посыпал сахарной пудрой и забыл стряхнуть. Две дорожки расчищены: главная — к крыльцу, боковая — куда-то за угол, к службам. Фонтан посередине — зимой сухой, чаша заложена еловым лапником от мороза. Всё правильно, всё по-хозяйски. Старик-привратник шёл впереди, оглядываясь через шаг. Не потому что боялся — потому что не верил. Девять лет он смотрел на эти ворота и ждал. Сейчас — получил. И теперь не знал, что с этим делать. На крыльце их встретил дворецкий. Высокий, тощий, с длинным лицом человека, который давно перестал удивляться. Он окинул мальчика взглядом — быстрым, точным, от волос до башмаков, — и коротко кивнул привратнику: — Иди на место. Я сам. Привратник ушёл, в последний раз бросив взгляд. Дворецкий посмотрел на мальчика ещё раз, уже без спешки. — Как тебя представить? — Что? — Как тебя зовут? — Не знаю. Разные хозяева звали по-разному. Уделив размышлениям не больше трёх ударов сердца, дворецкий решился. — Пойдём. Внутри дома было тепло. Оно шло от хороших печей, толстых стен и людей, которые умеют жить. Пахло воском, лавандой, чуть-чуть — дымом из камина в дальней комнате. И ещё — магией. Её запах он узнавал безошибочно: лёгкий, сухой, как будто кто-то растёр между пальцами мяту и забыл руки помыть. В этом доме магия жила не гостьей — хозяйкой. Его провели через прихожую, потом — через длинный коридор с портретами. Он не смотрел по сторонам: мальчик, который видит родовую галерею впервые, не пялится — он боится. Он шёл, опустив глаза, и вздрагивал на каждом скрипе. Только по одному портрету он позволил себе мазнуть взглядом — мимоходом, боковым зрением. Пятилетний мальчик в синем бархате, тёмно-русые волосы, худое лицо. Тот самый. Оригинал. Коридор кончился двустворчатой дверью. Тёмное дерево, железные полосы, ручка в виде башни — маленькая копия той, что на гербе. Дворецкий постучал — один раз, негромко, но как-то так, что стало понятно: в этой двери так стучит только он. — Войди, — сказал голос изнутри. Голос был ровный, не громкий. Но воздух в коридоре будто стал чуть гуще — будто слово упало в воду и пошли круги. Дворецкий открыл дверь. Отступил в сторону. — Иди, — сказал мальчику. И не вошёл следом. Кабинет был большой, но не просторный: места много, но всё чем-то занято. Стеллажи до потолка, книги — не декоративные, а читаные, с закладками, с выцветшими корешками. Письменный стол — тяжёлый, тёмный, заваленный бумагами в аккуратных стопках. Камин — высокий, горит ровно, без треска, как будто огонь тоже знает, где он находится, и ведёт себя прилично. На стене — одна-единственная картина: не портрет, не пейзаж. Карта. Старая, с правками, с пометками на полях. Карта земель рода. И человек за столом. Он видел в жизни много страшных людей. Капитанов, которые вешали матросов за косой взгляд. Магов, которые сжигали деревни за невыплаченный долг. Одного князя, который приказал отрезать повару уши за пересоленный суп — и потом, за ужином, признался, что просто был не в духе. Этот — не был страшным. Этот был — тяжёлым. Каэлан Саэта сидел прямо и сложно было представить его опирающимся на спинку. Сухой, высокий, седой. Тёмный камзол без украшений, только перстень — тяжёлый, серебряный, с лазуритом. Глаза — тёмные. Лицо — такое, на котором складки шли от решений, принимаемых ежедневно. Рядом с ним воздух был плотнее. Мальчик почувствовал это кожей, как чувствуют перепад давления перед грозой. Магия не текла от старика — она была стариком, и старик был ею. Разделить нельзя. Мальчик почувствовал себя незначительным и... маленьким?.. Это было неожиданно. Он давно отвык чувствовать себя маленьким. Здесь — впервые за очень долгое время — он почувствовал, что в комнате загадка не он. Он ссутулил плечи. Опустил глаза. Сделал шаг вперёд и остановился. Каэлан молчал. Долго. Так молчат, когда думают. Смотрел. Мальчик стоял и чувствовал, как взгляд проходит по нему: лицо, волосы, руки, запястья со следами кандалов, ноги, башмаки. Потом — обратно. Потом — ещё раз, медленнее. «Считает. Сверяет. С портретом, с архивом, с памятью. Ждёт, что не совпадёт.» — Мальчик, — сказал Каэлан. Пауза. Слово одиноко повисло в воздухе, растворившись в тишине. Мальчик поднял глаза. Коротко, виновато. Опустил снова. — Как тебя зовут? Снова пауза. Подход был знакомым — он сам им пользовался, в другой петле, когда допрашивал контрабандистов для одного неприятного человека в одном нехорошем порту. Молчишь — собеседник начинает говорить. Говорит больше, чем хотел, и не может остановиться, пока не выболтает всё. — Не знаю, — сказал он тихо. — Меня... меня звали по-разному. Чаще — Щенок. Потом — Серый. У последнего хозяина — просто эй. Каэлан не кивнул. Не нахмурился. Просто принял информацию — и снова замолчал. «Надо молчать. Надо — но не получается. Слово за слово и наговорю лишнего.» Он сжал зубы. Посчитал до семи. До двенадцати. — Откуда знаешь девиз. Это был не вопрос. Это была проверка. — Старик сказал, — ответил он. — Раб. У предпоследнего хозяина. Он увидел пятно у меня на лопатке и сказал: «Это знак знатного рода, мальчик. Башня и ключи. Храним, что сокрыто.» Он учёный был. До рабства. — Он сглотнул. Взаправду сглотнул — во рту пересохло. — Я запомнил. Каэлан смотрел и это продолжалось вечность. — Как его звали, — сказал он. — Меррен. Просто Меррен, другого имени он не называл. Он... умер. Зимой. Кашлял долго. Меррен существовал. В одной из прошлых петель он действительно знал такого старика — раба-учёного в соляных копях у южных озёр. Старик умер от чахотки. «Ложь на мёртвых держится лучше всего — мёртвые не поправляют.» Каэлан положил руку на подлокотник. Кончики пальцев у него были обожжённые. Застарелые ожоги ученических лет, которые остаются навсегда. Он не сжал подлокотник. Просто — положил руку. — Подойди, — сказал он. — Ближе. Мальчик подошёл. Остановился в двух шагах от стола. — Ещё. Он подошёл вплотную. Край стола уткнулся в бедро. Каэлан поднял левую руку — ту, что с перстнем, — и положил на плечо. Не сильно. Ровно настолько, чтобы было понятно: рука на месте. И тогда пришла магия. Он ждал её — но всё равно едва не дёрнулся. Она была тяжёлая. Она не лезла внутрь — она просто легла сверху мокрой шубой и стала смотреть. Не глазами — как-то ещё. Он чувствовал, как она обводит его по контуру, проходит по коже, заглядывает в рот, в уши, в грудь, в живот. Не больно. Просто — плотно. Он стоял. Не сопротивлялся. Это было почти легко — потому что сопротивляться было нечему: правда была простой. В его жизни было много боли. Его били. Продавали. Он не помнил своих родителей. Не помнил своего имени. Голод. Страх. Попытки скрыться, спрятаться и жить, несмотря ни на что. Всё это было правдой. Всё это магия и увидела. Она не могла увидеть того, чего не было: что он не был наследником Саэта. Отсутствие — не ложь. Молчание — не слово. Юридически — пустота. Магически — тоже. Он стоял, и магия смотрела, и — глухо, краем сознания — он думал о том, как в одной из петель ограбил храм в Меленне, и там был похожий обряд истины, только жрец был пьяный, и он едва не рассмеялся посреди обряда, потому что жрец икал в ритм заклинанию. «Не думай об этом. Думай о кандалах. Думай о том, как болели запястья. Это правда. Это — можно.» Он думал о кандалах. Магия шла дальше. Она искала не ложь — она искала искру. Дар. То, что должно было быть в любом мальчике из рода Саэта, в любой степени, в любом возрасте, хоть спящее, хоть младенческое, хоть едва тлеющее. Искру магии, которая — у Саэта всегда была. Но только не у него. Магия прошлась раз. Второй. Третий — уже медленнее, уже упрямее. Она искала, как ищет старый пёс потерянный след — не веря, что следа нет, вынюхивая то место, где он должен был быть. Следа не было. Он почувствовал как рука на его плече чуть дрогнула. И магия ушла. Медленно, неохотно, она стекла водой в никуда. Он поднял глаза. Лицо Каэлана не изменилось. Ни одна складка не сдвинулась. Тёмно-карие глаза смотрели так же ровно. Но рука — та, что осталась на подлокотнике, — сжалась. Обожжённые кончики пальцев побелели на тёмном дереве. Он понял это без слов. Он был пуст. В мальчике из рода Саэта должен был быть дар — любой, даже слабый. В нём — пусто, как в кабаке после закрытия. Чисто, выметено, ни искры. И Каэлан это увидел. Он стоял и ждал. В прошлых петлях он видел, как люди теряют надежду — по-разному. Кто-то ломался сразу, кто-то медленно, как лёд весной. Каэлан — не ломался. Он просто стал ещё тяжелее. Как будто то невидимое, что он нёс, стало на один камень больше. «Сейчас скажет. Скажет „не он", скажет „уходи", скажет „дайте ему денег на дорогу и пусть не возвращается". Справедливо. Логично. В рамках разумного.» Он уже начал прикидывать, куда пойдёт. Портовые кварталы, старые знакомые (сейчас будущие — но он знал, где их искать), до весны перезимовать, потом — дальше. Привычное. Не страшно. Хуже, чем могло бы быть, но... — Дар может спать, — сказал Каэлан. Он поднял глаза. Быстро. Слишком быстро — испортил реакцию. Мальчик, который не понимает слова «дар», не должен был так быстро на это слово отреагировать. Но Каэлан не смотрел на него. Каэлан смотрел в камин. — Дар может спать, — повторил он. Так же ровно, но чуть медленнее. — Может быть подавлен. Рабство ломает. Он помолчал. — Редко, но случается. Мальчик слушал — и понимал: старик убеждает не его. Старик убеждает себя. Голос Каэлана был ровный, но внутри этой ровности что-то едва заметно трескалось. «Он хочет верить. Он не поверил — но хочет. Это не то же самое, что верит. Но мне пока достаточно.» — Ты мой внук? Мальчик растерянно посмотрел на мужчину, который спокойно глядел прямо в глаза. Сердце ускорило бег и он вздрогнул, не вынеся тяжести. — Я не знаю, господин, — произнёс он тихо. Тишина заполнила кабинет, вязкой ватой облепив лицо. — Месяц, — сказал Каэлан. Мальчик не понял — и посмотрел на мужчину. — Останешься в доме месяц, — сказал Каэлан. — Будешь жить. Есть. Спать. Я велю лекарю посмотреть тебя и вылечить. Если дар проснётся — останешься в роде. Если не проснётся — получишь денег на дорогу и пойдёшь. Куда захочешь. Пауза. — Согласен. Он кивнул. Медленно. Так кивает мальчик, который не до конца понял, что произошло, но боится переспросить. — Да, — сказал он тихо. — Спасибо. Каэлан посмотрел на него. Первый раз за разговор — прямо в глаза. Долго. — Не благодари, — сказал он. — Пока не за что. Он опустил взгляд. — Иди, — сказал Каэлан. — Дворецкий всё тебе покажет. Мальчик повернулся и пошёл к двери. На пороге — остановился. Не потому что хотел — потому что мальчик на его месте остановился бы. — А как... — он запнулся. — Как меня звать? Если... пока? Каэлан посмотрел на него — снова долго. Что-то перекатилось в тёмно-карих глазах, но не вышло наружу. — Эйден, — сказал он. — Пока — Эйден. Это имя моего деда. Так звали... Не дождавшись продолжения, Эйден посмотрел на мужчину. Он выглядел погружённым в свои мысли и Эйден предпочёл выйти. В коридоре его ждал дворецкий. Так же спокойно, так же с длинным лицом. Он посмотрел на Эйдена и коротко наклонил голову. — Молодой господин, — сказал он. — Пройдёмте. «Молодой господин...» Эйден пошёл за ним.

Его мыли в большой комнате с каменным полом и медной ванной. Ванна была — настоящая. Не лохань. Медная, блестящая, с лапами в виде львиных, и вода в ней — горячая, с паром, с запахом каких-то трав, которые Эйден не узнал. Мята, вроде. И ещё что-то горьковатое, из тех, что добавляют в больничные отвары. Две служанки — одна постарше, одна помоложе. Обе увидели его спину и одновременно ахнули. Тихо, но ахнули. — Ох, маленький, — сказала старшая. — Это ж как же тебя... — Неудачно упал, — сказал Эйден, забираясь в воду. — Несколько раз. В течение нескольких лет. Младшая хихикнула — нервно — и тут же прикрыла рот рукой. Старшая насторожилась, поджав губы, но уже через мгновение посмотрела на младшую строгим взглядом, и та опустила глаза. Вода была — горячая. Эйден прикрыл веки и позволил себе на две секунды, не больше, просто быть в воде. Это было почти опасно: позволять себе чувствовать хорошее. Хорошее развращает. К нему привыкаешь, а потом его отнимают — и больно. Но две секунды можно. Две секунды не считаются. Потом он открыл глаза и снова стал мальчиком: худым, смущённым, немного испуганным. Служанки мыли его мягкими тряпками, и старшая всё причитала — тихо, себе под нос, — на каждый шрам. Эйден считал: восемь причитаний на спину, четыре на плечи, два на бок, одно большое на левое бедро. Потом его одевали. Рубаха — мягкая, белая, тоньше тех, что он носил. Штаны — шерсть, но мягкая, не колючая. Жилет — тёмно-синий, с серебряной вышивкой по краю. Сапоги — новые, из хорошей кожи, по ноге. Всё было — чуть великовато. Это и правильно: на вырост. Служанка помоложе причесала ему волосы. Гребень прошёлся по шраму на виске — она ойкнула. — Простите, молодой господин. — Ничего, — сказал Эйден. — Старый. Не болит. «Её зовут как-то на „Л". Лисса. Или Лирра. Сейчас не важно.» Его отвели в комнату. Маленькая, гостевая, на втором этаже, в конце коридора. Окно выходило в сад — зимний, серый, с голыми яблонями и заснеженной беседкой. Камин уже горел — кто-то позаботился. Кровать — настоящая. Деревянный каркас, матрас, одеяло, подушка. Подушка белая, чистая, пахнет лавандой. Эйден закрыл за собой дверь. Постоял. Подошёл к кровати. Сел — осторожно, как садятся на что-то, что может оказаться иллюзией. Не оказалась. Матрас прогнулся под ним — мягко, упруго. Пахло — чистым. Не было клопов. Не было блох. Не было того рабского запаха, который он не замечал годами, но узнавал мгновенно. Он лёг. Вытянулся во весь рост — не поджимая ноги, не сворачиваясь калачиком. Руки положил за голову. Посмотрел в потолок. Потолок был белый. С лепниной по краям — простой, геометрический узор, без вычурности. У Саэта не бывает вычурности. Саэта — основательные. «Это я могу растянуть. Месяц — а там найду способ остаться. Я всегда нахожу.» Он закрыл глаза. И впервые за эту петлю — улыбнулся. Не иронически, не для маскировки. Просто — уголками губ. Так улыбаются, когда устали и наконец можно не. Он заснул.

Утро пришло со звоном — где-то в доме пробило восемь. Эйден открыл глаза — и на секунду не понял, где он. Потолок не тот. Простыня не та. Запах не тот. Потом — вспомнил. И снова закрыл глаза. На три секунды. Роскошь. Завтрак ему подали в малой столовой — небольшая комната, угловая, с окнами на две стороны. За окнами — сад, снег лежал гуще, чем вчера. Ночью подсыпало. В столовой был камин — маленький, изразцовый, с синим узором. На столе — хлеб, масло, мёд в керамическом горшочке, кувшин с чем-то тёплым (оказалось — молоко с мёдом и корицей), тарелка с сыром, тарелка с холодным мясом. Эйден сел. Оглядел стол. «Это больше еды, чем я видел за последние три недели. На одного.» Никого за столом не было. Дворецкий — тот самый, длинный — стоял у стены и смотрел в окно. По его виду нельзя было понять, следит он или просто стоит. Эйден начал с хлеба. Отломил — хлеб был свежий, ещё тёплый, с хрустящей коркой. Намазал маслом — масло было настоящее, жёлтое, не разведённое. Сверху — капля мёда. Откусил. Закрыл глаза. «Единый, это стоило всех нервов, которые мне вымотал старик вчера.» Он ел медленно. Запивал молоком. Брал сыр, брал мясо. Не торопился. Тело говорило: ещё. Тело имело право. И тогда вошла она. Словно вихрь, она ворвалась внутрь. Дверь стукнула о стену, в проёме возникла маленькая фигура, вся угловатая, вся из локтей и коленок, с чёрными прямыми волосами до плеч и огромными тёмно-синими глазами. Лет одиннадцать, мелкая, в дорогой, но мятой тунике с подпалинами по подолу. На пальцах — свежие розовые отметины от ожогов. В воздухе вокруг неё что-то потрескивало — тихо, но отчётливо. — Госпожа Лирен, — предупреждающе произнёс дворецкий, но она лишь бросила раздражённый взгляд. Лирен остановилась посреди комнаты. Посмотрела на него так, как смотрят на жука в супе. Не с отвращением — с возмущением. Жуку не место в супе. Жук нарушает порядок мироздания. — От тебя не пахнет магией, — сказала она. — Вообще. Ты — пустой. Дворецкий у окна не шевельнулся. Эйден отметил — привычка. Девочка так делает часто. Он не открыл глаза. Прожевал. Проглотил. — А от тебя пахнет подпалённой шерстью, — сказал он. — Молодая госпожа встала не с той ноги? Пауза. Короткая. И вокруг неё — полыхнуло. Не огонь — воздух. Эйден кожей почувствовал, как давление скакнуло — и тут же осело. Она умела гасить. Не сразу, но умела. Кто-то её учил. Отец, скорее всего. — Ты самозванец, — сказала она. Голос был высокий, злой, быстрый. — Я знаю. Я это точно знаю. Ты врёшь. Не знаю про что, но врёшь. У тебя глаза врут. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — ровно, без выражения. Не агрессивно, не оборонительно. Так смотрит мальчик, которому лень спорить. — Как скажешь, — сказал он. — Я буду следить за тобой, — сказала она. — Каждый день. Каждый шаг. Я докажу, что ты врёшь. И дед тебя выгонит. — Угу. — И нечего так говорить. — Как. — Вот так. Как будто тебе всё равно. Тебе не может быть всё равно. Эйден отломил ещё кусок хлеба. — Мёд передашь? Она уставилась на него. На мёд. На хлеб. На его руку. На его лицо. Потом — резко, раздражённо — заправила волосы за ухо. Шагнула к столу. Схватила горшочек с мёдом. Поставила — слишком сильно — перед ним. Горшочек брякнул. — Спасибо, — сказал Эйден. — Тупоголовый каменный гусь, — сказала она. — Сама такая. Она открыла рот. Закрыла. Развернулась и вышла — почти так же громко, как вошла. Дверь стукнула ещё раз. В столовой снова воцарились тишина и покой. Эйден доел хлеб и мёд. «Наблюдательная. Опасно. И агрессивная. Тоже опасно — но проще. Может, стоило снова стать пиратом.»

Она таскалась за ним весь день. Он вышел в сад — она оказалась в двадцати шагах позади, делая вид, что рассматривает кусты. Кусты стояли голые. Рассматривать нечего. Он вернулся в дом — она прошла мимо, демонстративно в другую сторону, и через минуту он услышал её шаги за спиной в коридоре. Он сел в библиотеке — не той, большой, а малой, на втором этаже, куда его пустил дворецкий с оговоркой «если молодой господин желает» — она вошла через пять минут, взяла книгу (явно наугад), села в кресло напротив и стала «читать». Книга была вверх ногами. Эйден заметил. Не сказал. Он смотрел в свою книгу — «Хозяйственные записки южных провинций», скучнейшая вещь, но именно такую должен был бы открыть мальчик, впервые попавший в библиотеку. Глаза скользили по строкам. Мозг работал параллельно. «Она будет повсюду. Значит, нельзя расслабляться ни на секунду. Ни жеста, ни слова, ни взгляда, который выдал бы не-тринадцатилетнего.» — Ты ходишь не так, — сказала она вдруг. Из-за своей книги. Он не поднял глаз. — Как. — Ты ходишь как... как-то не так. Как будто ты старше. Не мальчик, а... не знаю. Как отец. Он так ходит. Когда устал. Эйден перевернул страницу. — Я вырос на улице, — сказал он. — Ходят по-разному. — Ты не хромаешь, — сказала она. — Рабы обычно хромают. Я видела. — Везёт мне. — И спина у тебя прямая. Слишком. — Буду сутулиться, — сказал он. — Для тебя. Она замолчала. Перевернула свою книгу — наконец-то — правильной стороной. Видимо, сама заметила. Эйден смотрел на страницу и думал. «Она права. По всем пунктам права. Я в шаге от того, чтобы быть раскрытым одиннадцатилетним ребёнком. Ниже падать некуда.» Он медленно, незаметно опустил плечи. Ссутулился — чуть-чуть. Переложил ногу на ногу — по-мальчишески, неловко. Поймал себя на том, что дышит слишком ровно, — сбил дыхание на полтакта. Мелочи. Из них складывается всё.

Глава 3 «Дом»

Утро второго дня началось со звука, которого Эйден не слышал очень давно, — тишины. Не той тишины, что бывает перед плохим: перед обыском, облавой, дракой. Не той, что висит в трюме, когда корабль замер в штиль и все знают, что вода на исходе. А тишины бытовой, сытой, в которой где-то далеко кто-то ходит по своим делам, скрипит половицей, переговаривается вполголоса, — и всё это не про тебя. Он лежал, глядя в потолок, и слушал. Внизу — шаги. Тяжёлые, размеренные. Звякнула посуда. Голос — женский, громкий, с придыхом, будто разговаривает сам с собой и заодно со всем миром. Он сел. Провёл рукой по лицу. Встал и потянулся всем телом до хруста в суставах. За дверью — скрипнула половица. Тихо. Слишком тихо для взрослого. Эйден не улыбнулся. Но в уголке рта что-то дёрнулось. «Уже на посту. Я её недооценил — она не просто агрессивная. Она ещё и упрямая.» Он встал и медленно, с наслаждением оделся. Выглянул в окно: сад за ночь побелел плотнее. Снег лёг плотным одеялом на землю. Чистый лист, готовый принять на себя следы жизни. Он открыл дверь. Лирен стояла в трёх шагах, прислонившись к стене, и делала вид, что внимательно изучает обои. Обои были серо-голубые, в мелкий геометрический узор, и изучать их было примерно так же увлекательно, как хозяйственные записки южных провинций. — Доброе утро, — сказал Эйден. — Не для тебя, — сказала Лирен, не глядя. — Ладно. Он прошёл мимо. Она двинулась следом, чуть отстав.

Дом впечатлял. Эйден видел дворцы и помпезнее, однажды он даже жил в таком около месяца, пока его не выставили за попытку соблазнить не ту наследницу. Но этот был большим, устойчивым, правильным. Особняк был построен не для того, чтобы удивлять, а для того, чтобы жить. Много. Долго. Два этажа плюс мансарда и подвал. Левое крыло — жилое, семейное. Правое — гостевое и хозяйственное. Между ними — центральная часть: холл, большая гостиная, обеденный зал, кабинет Каэлана на втором этаже, библиотека (та самая, большая, куда его пока не пускали). Он шёл не спеша. Именно так ходит мальчик, которому всё любопытно и немного страшно: останавливался перед картинами, разглядывал лепнину, проводил пальцем по перилам лестницы. Каждый раз — чуть вздрагивал на звук. «Три окна в коридоре второго этажа. Среднее — на западную сторону, карниз под ним широкий, сойдёт для выхода. Дверь в конце коридора — служебная, для прислуги, ведёт на чёрную лестницу. Ещё один выход — через кухню во двор. Третий — парадный. Четвёртый — через библиотеку, если там есть дверь в сад, надо проверить.» За спиной — шорох. Лирен делала вид, что завязывает шнурок. Шнурок был уже завязан, и довольно туго. Эйден прошёл дальше. На лестнице он замедлился. В этом не было необходимости, но так поступил бы мальчик, впервые попавший в большой дом. Перила были тёмного дерева, отполированные поколениями рук до тусклого блеска. Ступени — широкие, удобные. На площадке — витражное окно: синий и янтарный, абстрактный узор, не фигура. Вычурность — это не про род Саэта. — Ты специально так медленно идёшь? — Смотрю, — сказал Эйден. — Чего тут смотреть. Дом как дом. — У меня не было. Он не обернулся. Но услышал — шаги за спиной запнулись буквально на секунду. «Ага. Не ожидала. Она ещё не научилась думать о том, что у других могло быть иначе.» Он пошёл дальше.

На первом этаже пахло иначе. Здесь пахло кухней. Не той кухней, которую Эйден знал по рабству, — прогорклым жиром, сыростью, подгоревшей кашей. Этой кухней — нормальной, богатой, сложной. Хлеб, травы, что-то мясное в духовке, лук, которого только что резали. И — поверх всего — сладковатый тёплый запах топлёного масла. Он замер в дверях. — О, — сказал голос из глубины кухни. — А вот и ты. Женщина была крупная. Не толстая — крепкая, широкая в плечах, с сильными руками, покрасневшими от горячей воды. Рыжеватые волосы собраны в небрежный пучок, из которого уже выбились пряди. Передник в пятнах — травяных, винных, ещё каких-то. Веснушки по лицу. Ореховые внимательные глаза. Она посмотрела на него — и Эйден на долю секунды напрягся. Это был старый рефлекс: когда на тебя смотрит взрослый, ты проверяешь, с каким намерением. Намерения не было. Его разглядывали. Как разглядывают котёнка, которого принесли в дом. — Ну-ка, — сказала она. — Ну-ка, иди сюда, маленький, дай я на тебя посмотрю. Эйден сделал шаг. Осторожный.

— Да не бойся ты, — сказала она. — Я Меллара. Тётка твоя. То есть — не совсем твоя, но как бы и твоя, если по дому считать. А ты, значит, Эйден. Хорошее имя, между прочим. Ну чего встал? Садись. Она говорила быстро, на ходу что-то помешивая в большом котле, и слова у неё ветвились, как бузина в заросшем саду. Эйден сел на табурет у длинного стола. — Я уже завтракал. — Это ты называешь — завтракал? — Меллара всплеснула руками, не выпуская поварёшку. — Яна мне рассказала. Хлеба полкуска, сыра ломтик, молока кружку. Это не завтрак, это насмешка над завтраком, это разминка перед завтраком. Ты себя в зеркале видел? Худой, как мартовский кот, ну-ка, покажи руку. Он показал. Не потому, что хотел, — потому что она уже сама взяла его запястье, быстро и крепко, мозолистой рукой. — Вот, — сказала она торжествующе и с горечью одновременно. — Кожа да кость. Запястье — как у воробья. Кто тебя так, а? Молчи, не отвечай, я знаю кто. Надсмотрщики. Чтоб им на том свете кашу солили неправильно. Ну-ка, ешь. Перед ним возникла миска. Эйден даже не успел понять, когда она её поставила. В миске была каша. Не та серая клейкая жижа, которую в разных своих жизнях он ел больше, чем хотел бы помнить, а густая, жёлтая, с маслом, с мёдом, с какими-то орехами сверху. — Я правда не... — Ещё ложку, — сказала Меллара. — Одну. Просто попробуй. Одну ложку — это не еда, это дегустация. Ну. Эйден взял ложку. Каша была горячая. И сладкая. И — правильная. В ней было всё, что должно быть в каше у хорошей хозяйки, которая не жалеет масла и не экономит на мёде. Он съел ложку. Потом ещё одну. Потом ещё. Меллара стояла напротив, прислонившись бедром к столу, и смотрела. Не оценивающе. Просто — смотрела, как ест. С таким выражением, с каким смотрят на огонь в камине. — Ну вот, — сказала она тихо. — Вот так. «Она первая.» Эйден отметил это как отдельный факт, требующий внимания. «Первая, кто на меня смотрит — и ничего не считает. Ни сходства с портретом, ни силы дара, ни возможной пользы, ни возможного вреда. Видит голодного ребёнка и кормит. Это — новое. Это надо запомнить.» Он ел. Она говорила. О травах, которые надо сушить до снега, а их никак не досушишь, потому что сын старшего конюха опять простудился и нужны отвары; о том, что Лирен — которая, между прочим, стоит в дверях и подслушивает, думая, что её не видно, — снова обожгла пальцы, потому что упрямый ребёнок, весь в отца. Лирен фыркнула в дверях. Очень возмущённо. — Я не подслушиваю. — Конечно, — сказала Меллара не оборачиваясь. — Ты просто дышишь за дверью. Зайди, не стой. Кашу будешь? — Нет. — Значит, будешь. Садись. Лирен зашла — с видом человека, которого ведут на казнь, но который ни в коем случае не доставит палачам удовольствия увидеть его страх. Села — на противоположный конец стола. Подальше от Эйдена. Перед ней возникла тарелка. Меллара снова повернулась к котлу. Эйден и Лирен ели молча. Лирен — демонстративно глядя в стол. Эйден — ровно, размеренно. Так должен есть мальчик, который ещё не до конца верит, что еда не закончится. «Каша вкусная. Она стоит всех усилий.»

Дерек попался ему во дворе. Эйден вышел — не по делу, просто посмотреть, как устроено пространство. Двор был разделён: передний, парадный, с фонтаном и дорожками, — и задний, хозяйственный, с конюшнями, сараями, кузней и тренировочной площадкой. На площадке и стоял Дерек. Он был крупнее, чем Эйден ожидал по звуку шагов. Широкоплечий, тяжёлый, с бычьей шеей и руками, которые выглядели так, будто могли выломать дверь вместе с косяком. В военном камзоле, несмотря на то что утро, несмотря на то что дом. Пояс. Меч. Всё на месте. Он стоял боком, разговаривал с кем-то из дружинников. Потом обернулся — и увидел Эйдена. Эйден был в двадцати шагах. Он сразу же, автоматически, оценил: расстояние, угол, ближайшее укрытие (нет), возможные пути отхода (три, все средние), состояние противника (расслаблен, но меч по рукой). А потом, так же автоматически, всё это обнулил. «Я мальчик. Тощий и испуганный.» Он расслабил плечи. Опустил руки, одну в карман, вторую просто вдоль тела. Слегка ссутулился. Дерек отпустил дружинника коротким кивком. Подошёл. Эйден ждал. Дерек остановился в двух шагах — ближе, чем нужно для разговора, но именно так, как встают люди, которые хотят дать понять: здесь я главнее. — Это ты, значит. Не вопрос. — Да, — сказал Эйден тихо. Дерек смотрел. Долго. Не как Каэлан — не проверяя, не сверяя. Просто — оценивая. Как оценивают лошадь перед покупкой, или, скорее, как оценивают лошадь, которую уже купили, но продавец попался нечестный. — Тощий, — сказал Дерек. — Да. — Меллара раскормит. — Да. Пауза. Эйден стоял, опустив глаза. Не двигался. Не пытался заполнить тишину — он уже понял по одному разговору с Каэланом, что в этом доме тишину заполнять не надо. Дерек молчал. Эйден чувствовал — не глазами, кожей, — что взгляд Дерека движется. По лицу. По плечам. По рукам. По рукам — дольше. Рукава на запястьях задрались и из-под них виднелись следы. Тёмные, потемневшие, уже не свежие. Следы от кандалов. Эйден не поднял глаз, но услышал, что Дерек чуть сменил позу. Почти незаметно. Вес перенёс с одной ноги на другую. И что-то в тяжёлом, нетерпеливом дыхании этого большого человека чуть сбилось. Эйден не поднял глаз. Это было важно — не поднять глаз сейчас. Потому что если поднять, то Дерек увидит, что он увидел. А этого нельзя. — Хм, — сказал Дерек. Это не было звуком одобрения или осуждения. Просто зарегистрировал. Положил в какую-то свою внутреннюю полку, к другим зарегистрированным вещам. — Ладно, — сказал он. — Живи пока. Развернулся. Пошёл обратно к дружиннику. Эйден постоял ещё секунду. Потом пошёл дальше: медленно, как мальчик, которого отпустили, и который не сразу в это поверил. «Не союзник. Но и не враг. Где-то посередине. »

Из-за угла конюшни раздался громкий шёпот: — Папа тебе не верит. Эйден не обернулся. — Вот, — продолжил шёпот. — Никто не верит. Я слышала. Дядя Освин сказал вчера: «любопытный случай». А папа сказал: «пусть». А тётя Меллара сказала: «дайте ребёнку поесть». А дед вообще ничего не сказал, но я знаю, что он не верит. Потому что он никогда не верит сразу, никому, даже мне иногда. Шёпот был громким. Эйден прошёл ещё три шага. Остановился. Посмотрел в сторону — но не на угол, из-за которого она шипела. На крышу конюшни. На ворону, которая там сидела и смотрела на него с таким же примерно выражением, как Лирен. — А ты, — сказал он спокойно, — за мной весь день ходишь. Пауза. — И что? — сказала Лирен. Уже не шёпотом. Нормальным, злым голосом. — Значит, верится немножко, — сказал Эйден. — Иначе — зачем? Тишина. Он слышал как она дышит. Быстро. Обиженно. Набирает воздух, чтобы ответить, и не знает что. — Не, — сказала она наконец. — Это не потому что верится. Это потому что я хочу доказать. — Угу. Пауза. — Ты надо мной издеваешься, — сказала она. — Ни капли. — Тупоголовый каменный гусь. — У тебя ограниченный словарный запас, — сказал Эйден. — Вчера тоже был гусь. — Я ещё не закончила тебя ругать! — сказала Лирен. — Я только начала! У меня много слов! — Не сомневаюсь. Она что-то пробурчала из-за угла. Слов он не разобрал, но по тону — ничего хорошего. Эйден пошёл дальше. «У неё дома всё хорошо. Это видно. Это слышно. Так огрызается только ребёнок, у которого есть куда возвращаться. За такой тон меня бы продали в третий раз, и уже не в дом, а в шахты.» Он отметил это. С лёгкой завистью. «Это опасно. Зависть к детству — самое разрушительное чувство из всех, что у меня были. Оно не даёт ничего, кроме усталости.» Он выкинул эти мысли из головы.

Освина он увидел мельком в коридоре второго этажа, когда шёл к себе. Мужчина стоял у окна, спиной. Светлые пшеничные волосы, аккуратно уложенные. Стройный, среднего роста. Одет дорого и ненавязчиво: тёмно-серый камзол, белый воротник, ничего лишнего. В руке — маленькая кожаная книжка, открытая. В другой тонкий стил. Он не обернулся, когда Эйден проходил мимо. Но Эйден почувствовал. Тем внутренним чутьём, которым опытный вор отличает случайного прохожего от того, кто прохожим прикидывается. «Этот самый опасный в доме, после старика. Каэлан придавит силой, если поймёт. Этот просто окажется там, где я не ждал, и мне это не понравится.» Эйден прошёл мимо. У двери своей комнаты он оглянулся — короткий, детский жест, любопытство. Освин по-прежнему стоял у окна. Писал. Не поднял головы.

К вечеру Эйден устал. Не физически. Физически он мог бы идти ещё сутки — рабство учит выносливости. Устал — головой. Целый день быть мальчиком тринадцати лет, впервые в большом доме, впервые в семье, впервые в тепле, — это оказалось тяжелее, чем он рассчитывал. Каждое движение проверял. Каждое слово взвешивал. И всё это — под постоянным наблюдением одиннадцатилетней девочки, которая не знала, что именно ищет, но искала упрямо. Ужин подали в малой столовой. Меллара, Лирен (села как можно дальше, демонстративно), двое детей помладше — мальчик лет семи и девочка лет пяти, которым Эйдена ещё не представили и которые смотрели на него огромными глазами, молча. Ирена — жена Дерека, Эйден понял это сразу, хотя её ему тоже не представили, по тому, как она положила руку на плечо девочки и тихо что-то сказала. Спокойная. Тёплая. Смотрит на Эйдена — внимательно, без враждебности. Оценивает, но мягко. Мужчин не было. Эйден ел. Говорил — мало, отвечал на вопросы Меллары (она спрашивала про еду, про комнату, про то, не холодно ли, не жмут ли сапоги), улыбался маленькой девочке, когда та наконец решилась посмотреть на него в упор. Девочка моргнула и спряталась за маму. Лирен ела свирепо. Как будто мстила. После ужина Меллара отпустила его «отдыхать, ты, маленький, еле на ногах держишься, я вижу». Эйден не возражал. Поднялся к себе. Закрыл дверь. Постоял у неё. Послушал. Через минуту — в коридоре скрипнула половица. Та же, что утром. «Она всё ещё на посту. Или снова на посту. Интересно, она вообще спит.» Он подошёл к окну. Посмотрел на сад. Уже смеркалось, снег синел в сумерках, и первые фонари на главной дорожке зажигались один за другим — магические, ровный мягкий свет, без мерцания. Он разделся. Лёг. Натянул одеяло до подбородка. Стал ждать.

К двум часам ночи дом спал. Эйден это определил по затихшим звукам в особняке. Последней затихла кухня. Меллара, видимо, ещё варила что-то долгое, какой-то отвар, но и она ушла около часа. Шаги в коридорах прекратились. Слуги спали. Дружинники в караулке на первом этаже только что поменялись и о них можно было не беспокоиться. Лирен он не слышал давно. То ли ушла спать, то ли заснула в коридоре. Он не исключал второго, с таким-то упрямством. Эйден открыл глаза. Полежал ещё минуту, слушая. Потом встал. Одевался быстро, тихо, в то, в чём пришёл: старая рубаха, старые штаны, та же куртка. Одежда пахла прошлой жизнью, и это было к лучшему: в ней он двигался так, как привык. Он подошёл к окну. Рама открылась без скрипа. Вчера, когда его оставляли в комнате, он смазал её капелькой масла, которое прихватил в ванной. Мелочи могли спасти жизнь. Карниз под окном был широкий, в три ладони шириной. Он вылез наружу, прикрыл за собой раму, прошёл по карнизу к углу дома и спустился по водосточной трубе, железной, крепкой, основательной, как всё здесь. Коснулся свежего снега. Следов он не избежит, но это поправимо: обратно пойдёт по своим же, а по утру служанки затопчут всё, что он оставит в саду. «Если Лирен утром не пойдёт специально искать следы. А она пойдёт.» Значит, он отойдёт подальше. Он обогнул дом по теневой стороне, прошёл мимо окон кухни, мимо служб и конюшни. Лошади внутри переступили копытами, одна тихо фыркнула. Он двинулся за конюшню, мимо дровяного сарая, к старому саду, где деревья были старше дома и куда свет фонарей не доставал. Вышел на небольшую поляну под старой яблоней. Снег ровный, нетронутый. Эйден остановился. Выдохнул. «Снова. Сначала.» Это была первая мысль, каждый раз одна и та же. Ты выходишь в темноту, становишься в позицию, и первая же секунда напоминает тебе, что ты в чужом теле, которое на деле твоё. Маленькое. Слабое. Не помнящее. Он встал. Ноги на ширине плеч, вес распределён. Закрыл глаза. Дыхание. Четыре счёта — вдох. Семь — задержка. Восемь — выдох. Старое упражнение, южное; он научился ему давно, в жизни, которую уже не помнил, но с этого упражнения начинал каждый раз. Тело, в котором учишь такое, становится другим телом. Не сильнее — внимательнее к себе. Десять циклов. Двадцать. Открыл глаза. Разминка, потом растяжка, старая и функциональная, для тех групп, которые нужны для движения, а не для красоты. Тело скрипело. Сопротивлялось. Когда он садился в глубокий присед с пяткой на полу, икру судорожно свело, и он зашипел сквозь зубы. «Тринадцать лет. Я заново учусь садиться. Это унизительно.» Но он знал, что это пройдёт. Через неделю судорог не будет. Через три он сядет в полный шпагат. Через два месяца будет стоять на руках. Тело молодое: оно учится быстро, если знать, что ему давать. А он знал. Дальше формы. Не боевые приёмы. Приёмы видны: вот удар, вот защита, вот бросок. А формы — это то, из чего потом складываются приёмы. Последовательности движений, которые выглядят как танец, как гимнастика, как что угодно, но каждое движение в них отработано под конкретную боевую задачу. Он начал с самой простой. Южная школа, низкая стойка, движение по малому кругу. Перенос веса, поворот бедра, раскрытие плеча, возврат. Снег тихо хрустел под ногами. Это было плохо: хрустящий снег его выдавал, учил двигаться неправильно. «Значит учту хруст. Буду двигаться так, чтобы хрустело меньше. Это тоже тренировка.» Раз. Два. Три. Поворот. Раз. Два. Три. На третьем повторении он сбился. Нога подвернулась на корне, плечо ушло вперёд быстрее бедра, и он едва не упал. Он вздохнул и начал сначала. На пятом плечо держало правильно. На седьмом — бедро. На десятом он сделал форму от начала до конца, не идеально, но без грубых ошибок. Пот выступил между лопатками. Дыхание было быстрее, чем хотелось бы. «Несколько минут работы и я уже выдохся. Отлично. Просто отлично.» Он присел в снег. Упёрся ладонями. Отдышался. Потом встал и начал снова. Он работал сорок минут. Больше не стал: в первый раз нельзя нагружать. Закончил стойкой «корень»: ноги глубоко согнуты, спина прямая, руки перед грудью, как будто держишь шар. Ноги дрожали уже через минуту, но он выстоял две. Потом медленно выпрямился. Тело говорило: устал, всё болит, верни меня в постель. Он послушал и согласился. «Пока так. Через неделю чуть больше.» Он стёр снег с ладоней о штаны. Взял маленькую ветку и провёл ею по взрытому снегу: смазал следы, размыл контур, превратил площадку в нечто бесформенное, как будто тут крутилось животное.

Не идеально, но сойдёт. Пора было возвращаться. Он не знал, что за ним смотрит Освин: из узкого окна мансарды, единственного с той стороны, где был расположен кабинет младшего сына Каэлана. Сначала, когда фигура только вышла из-за конюшни, он подумал, что это кто-то из дружинников. Но потом фигура остановилась на поляне, и Освин понял, что это ребёнок. Мальчик внизу начал двигаться. Освин наблюдал с начала и до конца. Он видел достаточно, чтобы понимать, что именно происходит. В юности он занимался с мастером из южных провинций. Мастер был старый, сухой, говорил мало. Показывал формы. Такие же, как эта. И этот ребёнок двигался как его учитель. Мальчик сбился. Начал снова. Сбился и начал снова. Тело у него было очевидно слабое, не готовое, это было видно даже с третьего этажа. Но то, что он пытался этим телом делать — это был не ученик первого года. Это был кто-то, кто делает такие формы давно. Очень давно. Или кто-то, у кого феноменальная насмотренность. Или кто-то, кого этому учили в таком раннем возрасте, что мышцы запомнили, а ум забыл. «Интересный случай», — сказал он вчера за ужином. И это не было преувеличением. Когда мальчик закончил, стёр следы и пошёл обратно, Освин не двинулся с места. Стоял и смотрел в пустой сад ещё некоторое время. Потом открыл кожаную книжку. Стил завис над страницей но так и не опустился. Освин закрыл книжку и положил её на стол. Погасил свечу. Сел в кресло у окна и остался сидеть в темноте, спокойно глядя на сад, где под снегом лежали размытые следы, которые к утру занесёт новый снег. И тот, кто увидел бы его сейчас, удивился бы. Потому что это было не похоже на сдержанного Освина. Он улыбался.

Эйден вернулся в комнату тем же путём. Закрыл окно. Разделся. Лёг. «Завтра болеть будет всё. Сегодня уже болит. Это хорошо. Значит, работает.» Он закрыл глаза. За окном тихо пошёл новый снег. Эйден заснул.

Глава 4 «Лежебока»

Утро началось с того, что у него болело всё: тупо, ровно, честно. Плечи, спина, задняя поверхность бёдер, икры, пресс, который за прошлую ночь, кажется, вспомнил, что он существует, и обиделся. Шея давала о себе знать отдельной строкой. Эйден лежал, не открывая глаз, и проводил ревизию. «Каждый раз одно и то же. Икры, спина, плечо, живот. Но по-другому съедят. Через месяц войду в ритм. Мягкая постель и вкусная еда. Не забывай.» Он открыл глаза. Балки тёмного дерева, чистая побелка между ними. «Вставай.» Он не встал. За окном было светло. Зимнее низкое солнце пробивалось сквозь занавеску жёлтой полосой и ложилось на одеяло. Одеяло было тёплое, как и солнечная полоса. Вылезать из-под него не хотелось. «Сладкая ловушка. Меня тут кормят, здесь тепло. И я начинаю думать, что так бывает. Но всё это может резко измениться.» Он сбросил одеяло. Воздух был прохладный. Камин ещё держал остаточное тепло. Он сел на край, опустил ноги на коврик, подождал, пока тело сообразит, что теперь оно не лежит. Тело соображало медленно и ему было что сказать. «Да-да, я понял, всё болит, спасибо.» Он встал. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Сад был белый, нетронутый. Новый снег за ночь всё прикрыл, как он и предполагал. «Один из немногих случаев, когда погода на моей стороне.» Умылся холодной водой. Привычки — это основа, и чем она крепче, тем легче ему будет. Он помнил это и жизнь не раз показывала, что бывает, если этим пренебречь. Оделся в то, что ему дали Саэта. Серая рубаха, тёмные штаны, мягкая куртка без герба. Всё сидело чуть свободно, и это было кстати. Он одёрнул рукав. Посмотрел на тёмную полосу под ним. «Пусть видят. Это часть легенды.» Он опустил рукав. Пошёл вниз.

Он понял, что проспал утро, только когда увидел накрытый стол. Обеденная зала была залита полуденным, густым солнцем, цвета мёда в банке на подоконнике. Лучи света падали на белую скатерть, на серебро, на рыжеватые волосы Меллары, которая стояла у буфета и что-то перекладывала с одного блюда на другое с выражением человека, решающего стратегическую задачу. Было многолюдно. Дерек сидел во главе с правой стороны, в повседневном, без меча. Ирена была рядом, спокойная, прямая, с тем же тёплым вниманием, что вчера вечером. Серьёзный Таммен сидел напротив матери, как будто обед — это работа, и её надо делать качественно. Крисса, младшая дочь Дерека, рядом с Иреной, на высоком стуле, болтала ногами. Лирен расположилась на дальнем конце стола. Как можно дальше. Демонстративно. Остальных мужчин рода Саэта за столом не было. — О, — сказала Меллара. — А вот и наш лежебока. Садись, маленький, пока не остыло. Она похлопала по стулу рядом. Эйден подошёл и сел. Солнце упало ему на плечи, на затылок, на тыльную сторону ладоней. «Тёплое. Тёплое — как рука, которую положили тебе на плечо, и не для того, чтобы куда-то потащить.» Перед ним возникла тарелка. Кусок запечённого мяса, овощи, подлива, и сбоку две булочки. — Это тебе, — сказала она. — Съешь всё, до конца. Я проверю. — Хорошо, — сказал Эйден. — «Хорошо» он говорит. Видели? Нет чтобы поспорить, как нормальный ребёнок. Таммен, скажи, когда я тебе тарелку ставлю, ты что говоришь? — Я говорю «спасибо, тётя Меллара», — сказал Таммен серьёзно. — Это ты при гостях говоришь. А обычно? — Обычно — «а можно мне ещё хлеба». — Вот. Нормальный ребёнок. А этот — «хорошо». Как маленький старичок. — Я не старичок, — сказал Эйден. — А кто ты? — Голодный. Меллара засмеялась. Коротко и громко, тем смехом, который у неё, видимо, был один на все случаи жизни. Ирена улыбнулась уголками губ. Крисса посмотрела на Меллару с интересом и не поняла, но решила, что раз тётя смеётся, то это хорошо, и тоже засмеялась, и у неё изо рта вылетел недожёванный кусок хлеба, который она тут же подобрала с тарелки и съела обратно. — Ирена, твоя дочь ест хлеб с пола. — Крисса ест хлеб с тарелки, — сказала Ирена. — Просто по сложной траектории. Дерек хмыкнул. Эйден взял вилку. Он уже начал понимать, что у Меллары всё правильное, какое должно быть. Он ел медленно. Не из приличия — иначе не получалось. Тело всё ещё не верило, что еду не отнимут. «Лежебока… Я не лежебока. Я просто очень давно не спал и не ел нормально. В этом теле.» Он добрался до булочек. Маленькие, круглые, с блестящей корочкой, от которой шёл пар, когда он разломил одну пополам. Внутри был воздушный мякиш, чуть сладковатый, с изюмом и чем-то ещё, чему он не знал названия. Он откусил. Закрыл глаза. На секунду. «Это нечестно.» — Меллара, — сказал он, дожевав. — Что, маленький? — Ради этих булочек стоило бежать из рабства. Он сказал это спокойно, жуя, тоном, которым говорят о погоде. Крисса перестала болтать ногами. Таммен медленно поднял голову. Ирена чуть повернула лицо к Дереку, Эйден это зафиксировал боковым зрением. Дерек перестал резать мясо. Меллара замерла на секунду. И вдруг расхохоталась. Громко, от живота, так, что задрожали тарелки на буфете. — Слышал, Дерек? — она вытерла глаза углом передника. — Вот это оценка по заслугам. Ради булочек, он говорит! Дерек усмехнулся и продолжил резать, но глаза не изменились, оставшись непроницаемыми. Оценивающими. «Он ищет двойное дно. А оно тут было. Просто не отдельно от правды.» — Ещё одну? — сказала Меллара и, не дожидаясь ответа, положила на тарелку Эйдена третью булочку. — Меллара, — сказала Ирена, — ты его сейчас раскормишь до состояния, когда он не сможет встать из-за стола. — И отлично. Пусть сидит. Набегаться всегда успеет. Эйден откусил от третьей булочки. Солнце уютно устроилось у него на щеке. Он слегка повернул голову, чтобы попало на вторую. Не специально. Так, как поворачивается кот. Дерек смотрел.

— А ты вообще что-нибудь умеешь, кроме как есть? Голос был с дальнего конца стола. Лирен. Она просидела весь обед молча, ковыряя вилкой овощи с таким видом, будто овощи ей лично задолжали денег. И наконец не выдержала. Эйден дожёвывал булочку и не отвечал, пока она не закончилась. Это была хорошая булочка. Потом поднял глаза. Лирен сидела, подавшись вперёд, локти на столе, подбородок упёрся в кулак. В тёмно-синих глазах светилась злость. — Вообще, — сказала она, — что-нибудь? — Смотря в каком смысле, — сказал Эйден. — В любом. — В любом — да. — Например? Эйден пожал плечами. — Жевать, — сказал он. — Видишь. — Это не умение. — Для некоторых — умение. — Каких некоторых? — Маленьких, — сказал Эйден. — У которых ещё не все зубы. Пауза была ровно такой длины, какая нужна, чтобы человек понял. Лирен поняла. Она была мелкой для своего возраста. Знала это. Ненавидела это. И всех, кто успевал заметить. Воздух у её плеча затрещал. Чуть-чуть, едва заметно. Чашка, стоявшая перед ней, треснула. Вдоль. Одной ровной линией. Чай вытек на скатерть тёмным пятном. Эйден растерялся, не ожидав такой бурной реакции. Таммен отодвинулся. Он сделал это спокойно, как человек, который давно знает, куда отодвигаться, когда сестра злится. Крисса уронила ложку. — Лирен, — сказала Ирена. Одно слово. Негромкое. С лёгкой хрипотцой. Лирен замерла. Воздух у её плеча перестал трещать. Она открыла рот. И закрыла. — Он первый начал, — сказала она. — Он доедал булочку, — сказала Ирена. — Ты первая спросила. Чашка — твоя. Убери. — Я не... — Убери, — сказала Ирена тем же тоном. Лирен встала. Взяла треснувшую чашку двумя руками и пошла на кухню. Плечи у неё были напряжены так, что Эйден видел, как у неё подрагивает между лопатками. Дерек молчал всё это время. Он смотрел на Эйдена и задумчиво хмурился. Так хмурятся люди, которые пытаются что-то сложить в голове и у них не складывается. «Он не понял шутки. То есть понял, но не в том слое. Он думает: тринадцатилетний дразнит одиннадцатилетнюю. Но что-то царапает и он не понимает что. И хорошо.» Эйден посмотрел на дверь, в которую ушла Лирен. «Столько силы. Грубой. Нешлифованной. Такую или учат держать, или она сама найдёт, что сжечь...» Он оборвал себя. Резко. Как будто кто-то захлопнул книгу у него в голове. «Нет. Не моё дело. Я тут гость.» — Вкусно, — сказал он Мелларе. — Знаю, — ответила Меллара. Голос у неё был спокойный. Как будто трещины на чашке не было. Как будто это было обычное дело за обедом: чашки, дочери, обиды. «В этом доме тепло. Даже злость Лирен его не рушит — так, погода за окном. Я такого не знал. У рабов не бывает семьи.»

После обеда он был свободен. Меллара занялась посудой, Ирена увела Криссу наверх, Таммен ушёл во двор с деревянным мечом. Лирен после истории с чашкой не вернулась. Эйден задержался. Подышал солнцем. Потом вышел. Эйден шёл медленно, как шёл бы тринадцатилетний мальчик, который первый раз в жизни попал в нормальный дом. Он останавливался у окон. Прикладывал ладонь к стеклу. Трогал перила. У третьего окна он задержался на полвдоха дольше. Рама у нижнего угла была чуть светлее — её часто брали пальцами. Эйден не стал проверять запор. Не днём. Не в первый день. «Открывается. Конюшенный двор. Годится.» В холле он задержался дольше. Под лестницей обнаружилась ниша со старым креслом с лежащей пыльной книгой. «Мёртвая зона. Если спускаться и сесть сюда, из парадного входа меня не видно. Годится.» Он поднялся по лестнице, постоял у витражного окна. На площадке лестница раздваивалась. Правый коридор вёл в гостевое крыло, а левый в семейное. Эйден пошёл по левому. Никто не говорил, что нельзя, а он делал вид, что не понимает разницы. Длинный коридор. Ковровая дорожка, тёмно-красная с золотой каймой, мягкая, скрадывающая шаги. Тебя не слышно, но и ты не услышишь. На стенах — портреты. Эйден остановился у первого. Мужчина средних лет. Тёмно-карие глаза, почти чёрные. Это был Каэлана, только моложе лет на сорок. У этого лица была ещё лёгкость. Угол рта был немного загнут вверх, как будто человек вот-вот улыбнётся. «До того, как перестал улыбаться. Интересно, когда он перестал.» Следующий — женщина. Рыжеватые волосы, ореховые глаза, веснушки. Широкое, открытое лицо. Подпись: «Айриль Саэта». «Она бы меня накормила тоже. Как Меллара. Меллара в неё. Это видно.» Дальше висели портреты детей Каэлана. Эйден задержался у того, чьим сыном он назвался. Посмотрел в глаза. И двинулся дальше. Коридор кончался. В конце была дверь, явно на чёрную лестницу, а перед дверью узкое окно. Окно выходило на задний двор. Отсюда было видно конюшню, кусок тренировочной площадки, дровяной сарай и дальше, за сараем край старого сада. «Отсюда ту поляну не видно. Угол закрывает сарай. Но если смотреть из мансарды, то сарай уже не закрывает. С неё видно всё.» В мансарде было единственное на этой стороне узкое окно. Сейчас оно было закрыто. «Чей это кабинет? И был ли там кто-то ночью? Вполне мог. Нужно быть осторожнее.» — Эйден. Спокойный, ровный голос прозвучал сзади. Эйден не вздрогнул. Секундное напряжение в плечах, которое он тут же отпустил, и мальчишеское оборачивание, с чуть опущенной головой. В коридоре, шагах в десяти, стоял Освин. Пшеничные волосы уложены, тёмно-серый камзол. В руке закрытая кожаная книжка, за ухом — стил. Он улыбался, но эта полуулыбка ничего не значила. — Прогуливаешься? — Да, — сказал Эйден. — Тётя сказала, не заблужусь. — Разумеется, — сказал Освин. — Дом устроен просто, если понимать принцип. А ты, я смотрю, понимаешь. — Я просто смотрю. — Ну-ну. Смотри, конечно. Он сделал шаг вперёд — плавный, тихий. Эйден отметил: ковровая дорожка под Освином не издавала вообще никакого звука. — Я хотел бы с тобой поговорить, — сказал Освин. — Меллара, говорят, подложила тебе четыре булочки. — Три. — Значит, информант ошибся. Исправлю. Он вытащил из-за уха стил, задумчиво замер и снова убрал. — Пойдём. Тут недалеко. — Куда? — В мансарду. Ко мне в кабинет. «Он ведёт меня туда. Хочет сказать, что видел меня?» — Хорошо, — сказал Эйден и пошёл за Освином.

Лестница на мансарду была узкая, с крутым поворотом на середине, и наверху упиралась в низкую дверь. Освин открыл её и пропустил Эйдена вперёд. Кабинет оказался не таким, как Эйден ожидал. Не теснота с бумагами и не показная роскошь, а простор: мансарда занимала весь верх центрального корпуса, светлая, с косым потолком и тремя окнами. Мебели мало. Большой стол у дальнего окна — того самого, узкого, которое Эйден видел снизу. Два кресла напротив друг друга. Книжный шкаф в углу, аккуратный, без излишеств. Бумаги на столе разложены ровными стопками, по углам — стеклянные пресс-папье. Камин тихо тлел, без треска. И — мужчина в форме. Эйден увидел его сразу, как вошёл. Высокий, сухой, в тёмно-зелёной с серебром форме капитана. Серо-зелёные глаза. Тонкий шрам на левой скуле. Стоял у стены сбоку от стола, чтобы видеть и кресло, и дверь, и окно, и Освина, и Эйдена. Правая ладонь лежала на левом запястье. Тем самым жестом. «Кто-то из клановой военной верхушки. Капитан или выше. Он здесь, чтобы смотреть.» Эйден скользнул по нему взглядом — форма, чужой дядька, неинтересно — и повернулся к Освину. Незнакомец чуть наклонил голову. Не в приветствии. В том, как наклоняют голову, когда хотят увидеть силуэт под другим углом. — Садись, — Освин указал на кресло. Кресло стояло так, что свет из окна падал прямо на Эйдена. Освин сел напротив. Между ними был низкий столик с чернильницей, кожаной книжкой и пустым стаканом. Эйден сел. Не в центр кресла, а ближе к краю, как сидит человек, который не уверен, что ему здесь надолго. Незнакомец позади опустил взгляд к его правой стопе. Эйден почти почувствовал это — как если бы ему наступили на носок. Ладони мальчик положил на колени. Пальцы расслабил и старался не сжимать. — Тебе удобно? — спросил Освин. — Да, господин. — Хорошо. Я подумал, что нам стоит поговорить вдвоём. Спокойно. Без Меллары. Она чудесная женщина, но рядом с ней любой разговор превращается в дегустацию выпечки. Лёгкая улыбка. Эйден улыбнулся в ответ и его улыбка была на полтона тише. «Просто поговорить. Значит не видел.» — Вдвоём? — спросил Эйден, едва качнув головой в сторону незнакомца. — Это капитан Рафаэль Муэрго, — сказал Освин. — Он у нас следит за порядком. Не обращай внимания. — Хорошо. Рафаэль не пошевелился. Не кивнул в ответ на представление. Просто продолжил смотреть. Не в глаза — куда-то в район ключиц, потом — на ладони, потом — снова куда-то в район плеч. «Лицо ему сейчас не нужно. Оно врёт. Он смотрит на то, что не врёт.» Освин открыл книжку. Стил появился у него в пальцах. — Расскажи мне, Эйден, как ты сюда попал. С самого начала. С того, что ты помнишь первым. Эйден опустил глаза на свои ладони. Сложил пальцы в замок. Подержал. Разнял. — Я помню телегу, — сказал он. — Это, наверное, первое. Я был маленький. Женщина рядом. Её звали Миран, кажется. Я её плохо помню — только что у неё были тёплые руки и она пахла чем-то... травяным. Может, это я придумал потом. Я не уверен. Он сделал паузу. Не для эффекта. Так, как делает паузу человек, которому неприятно вспоминать, но он старается. — Она заболела в пути и умерла. Меня продали купцу, который возил детей. Потом был дом человека по имени Левер, у него была красильня. Я там работал четыре года. — Чем красили? — Я не знал названий, господин. Синий щипал кожу сильнее. Красный пах железом. Жёлтый потом не отмывался с ногтей. Освин сделал пометку в книжке. — Что было дальше? — Потом Левер проигрался и меня забрал человек по имени Корт, он возил рабов на юг. С ним я был месяца три. Потом он продал меня в одно место... где держали таких, как я. — Каких, как ты? — мягко спросил Освин. — Беспокойных, — сказал Эйден. — Тех, у кого вещи рядом ломаются. — Хорошо, — сказал Освин. — Спасибо. А теперь — Левер. Расскажи мне про него поподробнее. Какой он был? — Толстый, — сказал Эйден. — Не очень высокий. Бородатый. Борода рыжеватая, но он её красил иногда. У него был левый глаз косой. Не сильно. Чуть. — Чем он тебя бил? — Хлыстом. Иногда палкой. Палка была короткая, толстая. Он её называл «учительница». — Он сам бил? — Сам. У него был один помощник, но тот бил редко. — Как звали помощника? Пауза. Короткая. Эйден чуть нахмурился, как хмурится человек, который пытается вспомнить. — Я не помню. Его называли... что-то вроде «Кар». Или «Карн». Я не помню точно. Все его так звали, я думал, это имя, а потом понял, что это, может быть, кличка. — Ну-ну. Стил в пальцах Освина повернулся. Один раз. Эйден отметил. — Дальше, — сказал Освин. — Красильня. Где она была? — В городе. Я не знаю, как город назывался, я никогда не выходил наружу. Только когда увозили — тогда я видел улицу. Улица была мощёная, узкая, и пахла рыбой. Значит, город был у воды. — У моря или у реки? — Я не знаю. Я никогда не видел ни моря, ни реки. Мне сказали потом, в другом месте, что пахнет рыбой — это либо у моря, либо у реки. — Кто сказал? — Один человек. Уже не в красильне. Позже. — Что за человек? Эйден чуть опустил голову. «Вот. Сейчас он начнёт копать туда.» — Я не помню имени. Это был раб, как я. Старше. Темноволосый. У него был шрам — здесь, — он провёл пальцем по левой щеке. — Длинный. Он со мной разговаривал, когда нас держали в одном месте. Учил меня кое-чему. Стоять, чтобы не падать, когда бьют. Падать так, чтобы меньше болело. Дышать, когда страшно. Немногому. Потом его увели. Стил Освина плавно остановился, словно маятник. Рафаэль у стены сделал шаг. Один, короткий. Не вперёд — вбок. Так, чтобы свет из окна падал на лицо Эйдена под другим углом. «Засёк. Этот человек со шрамом самое слабое место в моей истории, и они оба это поняли одновременно. Хорошо. Пусть будет слабое место.» — Стоять, чтобы не падать, — повторил Освин. — Это интересный навык. Покажешь? Эйден моргнул. Один раз. По-настоящему. Это было неожиданно. «Он хитрее, чем я думал. Он не просит рассказать, а просит показать.» — Я не очень помню, — сказал Эйден медленно. — Это было давно. Я попробую. Он встал. Медленно, по-мальчишески неловко, оттолкнулся ладонями от подлокотников, потом подтянул ноги, потом распрямился. Подошёл на шаг от кресла. Не уверенно расставил ноги. Согнул колени слишком сильно. Так их сгибает человек, который слышал, что надо согнуть, но не понимает зачем. Опустил плечи. Втянул голову. — Вот так, кажется, — сказал он. — Он говорил — чтобы вес был... — он замялся, — чтобы вес был... ниже. Я не помню слово. Я был маленький. Он держал стойку секунды три. Потом, как мальчик, которому неловко, выпрямился. Рафаэль смотрел, но не на стойку, а на то, как Эйден из стойки вышел. Это было то самое мгновение, которое было нельзя контролировать полностью. И Эйден нарочно его не контролировал полностью. Вышел чуть неровно, перенеся вес с пятки на носок не туда. Но не совсем нелепо. — Ясно, — сказал Освин. — Спасибо. Садись. Эйден сел. На край кресла. Чуть прислонился к спинке — устал. Дети устают быстро и это нормально. — Этот человек со шрамом, — сказал Освин. — Он называл тебя как? — Малёк, — сказал Эйден. — Иногда — «дубина». — Он сам как тебя называть начал? — Меня все так звали, — сказал Эйден. — В красильне тоже. У Левера тоже. Я был мелкий. Я и сейчас не очень большой. — Хм. Освин сделал запись в книжке. — Эйден, — сказал Освин и поднял глаза. — Я задам тебе сейчас один вопрос. Один. Ответь как сможешь. Не нужно стараться отвечать красиво. Хорошо? — Хорошо. — Ты к нам зачем пришёл? Пауза. Эйден посмотрел на свои ладони. Потом — на Освина. Потом — мимо Освина, в окно, на белое небо за окном. «Вот. Это настоящий вопрос. Все остальные были вокруг да около.» Он мог сказать «искать род». Он мог сказать «потому что мне больше некуда». Он мог сказать «потому что услышал, что ищут». Он сказал другое. — Потому что я устал, господин. Освин чуть наклонил голову. Едва-едва. — Устал? — Да. От того, что меня бьют. И от того, что я не знаю, кто я. Он сказал это ровно. Без слёз, без дрожи в голосе. Так, как говорят правду, к которой давно привыкли. «Это почти правда. Я устал. Я не знаю, кто я.» Освин помолчал. Стил в его пальцах сделал один оборот. Потом второй. Освин закрыл книжку. — Понятно, — сказал он. — Спасибо, Эйден. В этот момент в дверь постучали. Один раз. Коротко. И, не дожидаясь ответа, дверь открылась. Каэлан вошёл, наклонив голову под низкой притолокой. Воздух в комнате как будто чуть осел. Эйден почувствовал это кожей: его слегка прижало к креслу. «Магия. Не скрывает. Он не считает нужным её прятать здесь.» Эйден начал вставать. Каэлан качнул ладонью — сиди. Эйден сел обратно. Каэлан не подошёл к столу. Остановился у второго окна, заложив руки за спину и посмотрел в окно, на белый сад. — Освин, — сказал он. — Заканчиваем, отец. — Хорошо. Пауза. Каэлан повернул голову — медленно, как поворачивают тяжёлую дверь. — Мальчик. — Да, господин. — Тебя устроили? — Да. — Спал? — Спал, господин. — Меллара тебя не замучила? В углу рта Каэлана не дрогнуло ничего. Но Эйден понял, что это была шутка. — Нет. Меллара меня кормит. — Это да, — сказал Каэлан. — Это она умеет. Он снова посмотрел в окно. Помолчал. — Если тебе что-то нужно — скажи Мелларе. Она передаст. Не ходи в левое крыло один. Не из-за тайны — из-за того, что там скрипучие половицы и старая жена моего брата плохо спит. Понял? — Понял, господин. — Хорошо. Иди. Эйден встал. Поклонился на половину поклона, как мальчик, которого учили манерам когда-то давно, но плохо. Прошёл к двери. У двери обернулся. — Спасибо, — сказал он Освину. — И вам, господин, — это Каэлану. На Рафаэля не посмотрел. Намеренно. Так, как не смотрит мальчик на молчащего страшного дядьку — лишний раз не привлекая внимания. Открыл дверь. Вышел и тихо прикрыл за собой. На лестнице, на середине, на крутом повороте, он остановился. Прислонился плечом к стене. Закрыл глаза на один вдох. «Это будет долгая партия. Освин не верит и не не верит. Он наблюдает. Это нормально. Это даже хорошо. Рафаэль другое дело. Он не положил меня ни на какую полку. Он смотрел. Это хуже. Значит он будет строить своё представление не торопясь, по кусочку. Каэлан пришёл в конце. Хотел увидеть меня в момент, когда я уже размяк. Он посмотрел. Пока что хватило.» Он пошёл вниз. На первом повороте пахнуло хлебом и дымом. На секунду захотелось просто вернуться в залу, сесть где-нибудь у стены и ничего не считать. Он почти усмехнулся. «Вот поэтому и нельзя».

А в кабинете наверху Освин аккуратно закрыл книжку и положил её на стол. Стил вернул за ухо. — Что скажете, отец? Каэлан продолжил смотреть в окно. — Рафаэль, что ты думаешь? Рафаэль отлепился от стены. Сделал один шаг к центру комнаты. Он не любил занимать пространство больше, чем нужно. — Шрамы настоящие, — сказал он. — На ладонях щёлочь, на запястьях — верёвки, старые. На руках и на спине всё, что положено рабу. На лице, думаю, тоже что-нибудь найдётся, если приглядеться. — Но? — сказал Освин. — Ноги, — сказал Рафаэль. — Я вчера смотрел в прихожей, и сегодня, когда он вставал из кресла. Сверху раб. А ниже колен — нет. Он ставит стопу, как человек, которого учили не падать. Вес держит ровно, без усилия. И когда показывал стойку, то показал плохо. Но не просто плохо, а… правильно плохо. Вот это мне и не нравится. Не то, что он не умеет, а то, что он точно знает, как должно выглядеть «не умею». — Может, его и вправду учил тот человек со шрамом, — сказал Освин ровно. — Может, — Рафаэль кивнул. — Такое бывает. Старший раб берёт младшего, показывает что-то. Я такое видел. История вполне возможная. — Но? — Но уж больно складно он её рассказал. Пауза где надо. Пальцем по щеке провёл где надо. Всё на месте, всё подогнано. Это не значит, что он врёт — правда тоже бывает складной. Просто… слишком чисто. Каэлан наконец повернулся. Посмотрел на Рафаэля. — Что ты предлагаешь? — Подождать, — сказал Рафаэль. — Завтра с утра понаблюдаю за ним, пока он думает, что один. Поговорю со слугами: может, кто уже что-то заметил. Через неделю будет яснее. — Согласен, — сказал Освин. — Он мне сказал одну вещь, которая мне понравилась. Я спросил, зачем он пришёл. Он сказал — устал. От того, что бьют, и от того, что не знает, кто он. — И что в этом понравилось? — спросил Каэлан. — Это не то, что я ожидал услышать, — сказал Освин. — Я ожидал: «искать род». Или «потому что больше некуда». Готовый ответ. А он сказал — устал. Это не готовый ответ. Это либо правда, либо хорошее притворство. — Что хуже? — спросил Каэлан. Освин чуть улыбнулся. Той же полуулыбкой. — Если правда, то мы получили мальчика, которому действительно некуда идти. Это значит, он будет держаться за дом обеими руками. Это полезно. — А если притворство? — Тогда мы получили мальчика, который понимает, что готовые ответы хуже неготовых. Это значит, его учили. И это тоже полезно. Просто по-другому. Каэлан помолчал. Подошёл к столу. Взял со стола одно из стеклянных пресс-папье. Подержал в ладони. Положил обратно. — Пусть живёт, — сказал он. — Пусть Меллара его кормит. Пусть Дерек его жалеет. Пусть Лирен его ненавидит. Ей давно пора научиться злиться на того, кто не рассыпается от её злости. А ты, Рафаэль, смотри. — Да, милорд. — Освин. — Да, отец. — Что говорит твоё чутьё? Освин подумал несколько секунд. — Моё чутьё, отец, говорит, что этот мальчик не то, что он показывает. Но также говорит, что то, что он показывает, нам выгодно. Поэтому моё чутьё пока молчит. — Хорошо, — сказал Каэлан. Он пошёл к двери, открыл её и вышел. Дверь за ним тихо закрылась. Освин посмотрел на Рафаэля. Рафаэль — на Освина. — Зима будет длинной, — сказал Освин. Рафаэль промолчал, но это молчание было громче любых слов.

Глава 5 «Восемь месяцев»

Малая библиотека рода Саэта пахла так, как пахнут все библиотеки: пылью, старой кожей, чуть-чуть мышами, которых ленятся травить, и тем особенным запахом чернил, которыми писали лет сто назад и которые до сих пор не выветрились. Эйден этот запах любил. Не за романтику — за предсказуемость. Библиотеки везде одинаковые, и в них всегда можно затеряться.

Он сидел за дальним столом, у окна, спиной к стене. Привычка, от которой не избавишься, даже если очень захочешь. Перед ним лежали три тома: «Хроники Северных Домов», «Генеалогия младших ветвей», и какая-то совсем уж пыльная штука без названия на корешке, которую он стащил с верхней полки наугад. Под рукой лежал лист бумаги, на котором он рисовал что-то бессмысленное. Если кто войдёт, то увидит скучающего мальчика, который листает книжки, потому что велели читать.

На самом деле вспоминал он совсем другое.

Он никогда всерьёз не думал о том, что привлекало его в этом роде. Можно было найти торговый дом среднего достатка и как сыр в масле кататься, благо дети исчезали с завидной регулярностью, не оставляя о себе ничего. Почему Саэта? Захотелось окунуться в мир высшей аристократии империи? Лишняя суета, лишние враги и слишком много долга и пустые разговоры о чести. Это всё, что он вынес из общения с дворянами во всех своих жизнях. Нет, и среди них встречались дельные люди, но их было настолько исчезающе мало, что всех их можно было бы пересчитать по пальцам обеих рук. Хотя вращался он обычно среди отребья и преступников, так что на что-то другое было рассчитывать наивно.

Саэта... Имена. Даты. Кто кому брат, кто кому шурин, кто умер бездетным, у кого был ублюдок, признанный за два года до смерти. Род Саэта — старый, ветвистый, с кучей боковых линий, в которых даже сами Саэта путались. Это было хорошо. В путанице легче спрятаться. Эйден уже знал: у старика был младший брат, погибший на южной границе сорок лет назад. У того брата осталась дочь, выданная замуж в купеческий род в Сиране. У этой дочери — сын, исчезнувший семь лет назад. Куда — никто не знает. И вот это уже было очень, очень удобно. И вот это уже было очень, очень удобно. Если бы понадобилось — он мог бы при случае подбросить эту нить. Не сейчас. Через месяц, может, через два. Когда Каэлан окончательно решит, что искра «спит». Тогда — да, тогда можно намекнуть, что, может, не основная линия, может, через мать, может…

«Не сейчас. Сейчас просто читаем.»

Он перевернул страницу. Скрипнула половица за спиной.

Эйден не повернулся. Он уже знал, кто это. По шагам, по дыханию, по тому, как воздух в библиотеке чуть сгустился — потрескивание, едва слышное, как у разогревающегося чайника. Лирен.

— Ты опять тут.

Он не поднял головы.

— Книжки. Большие. Картинок мало.

— Не строй из себя дурака.

— Я не строю. Я и есть.

Она обошла стол. Встала напротив. Скрестила руки. Эйден позволил себе посмотреть — медленно, лениво, как смотрят на муху, которая залетела и сама уйдёт. Растрёпанная. Левый рукав в саже. На указательном пальце — свежий ожог, маленький, аккуратный, как от свечи.

«Тренировалась одна. Опять.»

— Что читаешь?

— Хроники.

— Зачем?

— Дед велел.

— Врёшь.

Эйден вздохнул. Закрыл книгу — не до конца, оставив палец между страницами. Откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё снизу вверх, напоминая уставшего взрослого, который смотрит на ребёнка, требующего внимания.

— Лирен. Чего ты хочешь?

— Поединок.

— Чего?..

— Ты слышал.

Он слышал. Просто хотел, чтобы она сама произнесла это ещё раз и сама же услышала, как глупо это звучит. Не помогло. Она смотрела ему в глаза, и в этих огромных, тёмно-синих, неудобных на её жёстком детском лице глазах, не было и тени сомнения.

— Поединок, — повторил он. — С тобой.

— Со мной.

— Тебе одиннадцать.

— А тебе тринадцать. И что.

— И то, что я три года таскал цепи, а ты три года тренируешься превращать врагов в пепел, и в любом случае это не повод драться в библиотеке.

— Не в библиотеке. В саду. Сейчас.

Он закрыл книгу полностью. Положил руки на стол — ладонями вниз, спокойно.

— Нет.

— Почему.

— Потому что нет.

— Это не ответ.

— Это ответ. Просто короткий.

Она набрала воздуха. Было видно, как поднялись худенькие плечи, как сжались кулаки, как на кончиках пальцев на мгновение мелькнуло что-то рыжее, голодное, и тут же погасло.

«Контролирует. Уже лучше, чем в первые дни.»

Эйден почти улыбнулся. Почти.

— Если ты из нашей семьи, — сказала она, и голос у неё стал ниже, отрывистее, отцовский, — Покажи хоть что-нибудь. Хоть что. Магию — не можешь, ладно, я поверила, что искра спит, дед поверил, все поверили. Но ты же не только из магии состоишь. Меч. Палка. Кулаки. Хоть камень брось далеко. Хоть что-нибудь, что покажет, что ты — Саэта.

— А если я не покажу?

— Значит, ты не Саэта.

— А если я просто не умею?

— Все умеют. Хоть как-то.

— Не все.

— Все Саэта.

Эйден посмотрел на неё долго.

«Вот тут — осторожно. Она не дура. Она правда не дура.»

— Лирен, — сказал он тихо. — Я не Саэта по тому, как меня воспитывали. Меня воспитывали кандалы. Знаешь, чему учат кандалы?

— Чему.

— Не дёргаться. Это всё. Один навык. Очень полезный.

Он медленно поднял руки. Обе, ладонями вверх, как будто сдаётся. Закатал рукава. Не до конца, только до запястий, и ещё чуть выше, до середины предплечья. Рубцы были там, где и положено: тонкие, белёсые, опоясывающие, в двух местах — где железо натирало особенно сильно. Толще и неровнее.

— Смотри. Три года. Какой меч?.. Я ложку-то с трудом держу первую неделю.

Это работало. Это всегда работало. Даже с Освином работало. Меллара после такого приносила тёплое молоко с мёдом, и Эйден его пил, потому что молоко — это молоко, и нечего разбрасываться. На Дерека работало хуже, но и он отводил взгляд. Только старик смотрел сквозь рубцы, как через стекло.

Лирен смотрела на запястья. Долго. Эйден ждал.

«Сейчас она смягчится. Сейчас она скажет «прости» или хотя бы замолчит. Сейчас.»

Она подняла глаза.

— Врёшь.

— Лирен.

— Дырявый мешок с враньём, — повторила она, и голос у неё стал ещё тише, ещё отчётливее, как будто она сама удивилась тому, что говорит, но не могла остановиться. — Рубцы — настоящие. Я не про них. Я про всё остальное. Ты по-другому двигаешься, когда думаешь, что никто не видит. Я видела.

Эйден не пошевелился. Не моргнул. Не вдохнул чуть глубже, чем обычно. Сделал лицо чуть более скучающим.

— Где ты меня видела.

— Не важно.

— Важно.

— Не скажу.

— Лирен.

— Не скажу.

Он медленно, очень медленно отпустил пальцы — заметил, что они напряглись на краю стола. Поднял глаза. Посмотрел на неё — не с угрозой, нет. С усталостью. С той усталостью, которая в нём была настоящей и которую он обычно прятал. Сейчас он её достал, показал самый краешек, на грани восприятия.

— Лирен. Ты по ночам за мной следишь?

Он сказал это ровно. Без нажима. Как спрашивают «ты хлеб купил?».

И увидел, как у неё в глазах что-то промелькнуло.

Сначала было недоумение. Потом понимание того, что он только что сказал, и того, как это звучит. Краска пошла снизу, от ключиц, вверх по шее, до щёк, до ушей — а уши у Лирен были маленькие, аккуратные, и сейчас они стали алыми, как два сигнальных фонаря. Эйден смотрел и думал, что вот это, наверное, единственное, что может случиться с ней без её ведома. Она может покраснеть.

— Я не…

— Угу.

— Я не следила!

Эйден промолчал, глядя на её уши

— Я просто…

— Лирен.

— Я не спала! — выпалила она, и голос у неё подскочил, сорвался, она это услышала и стиснула зубы. — Я тренировалась. В саду. На тренировочной площадке. И видела как ты шёл. И решила проследить. Один раз. Случайно.

— Случайно.

— Случайно.

— Проследить?

— Да.

— Один раз.

— …Может, два.

Эйден позволил себе улыбку. Маленькую. Не насмешливую, потому что насмешка её бы только разозлила, а ему сейчас не нужна была злая Лирен, ему нужна была смущённая. Смущённая Лирен уходила. Злая — оставалась.

— Лирен, — сказал он мягко.

— Я ещё…

— Иди. Поговорим потом.

Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Что-то хотела сказать, что-то важное, упрямое, окончательное, но уши у неё горели, и она это чувствовала, и от этого они горели ещё сильнее, и в какой-то момент она поняла, что любое следующее слово сделает только хуже. Развернулась. Пошла к двери. У двери на полсекунды, не оборачиваясь, остановилась и сказала в косяк:

— Я всё равно докажу.

И тихо вышла из комнаты. Это было хуже хлопка. Это значило, что она унесла обиду с собой и будет с ней носиться, пока не получит удовлетворения.

Он сидел ещё минуту. Потом медленно опустил рукава и закрыл книгу. Положил сверху ладонь.

«Проблема.»

Он смотрел на свою тонкую, с длинными пальцами ладонь, на белёсый шрам поперёк указательного пальца. Ладонь была спокойная, но внутри нарастал ком тревоги.

«Наблюдательная. Упрямая. Не отстанет. Видела что-то, чего видеть не должна была. Сколько раз? Один? Два? Что именно? Если расскажет взрослым, то они поймут, что я знаю больше чем должен знать ребёнок-раб. Если просто что я не сплю и хожу — это терпимо, мало ли почему ребёнок не спит. Перенести тренировки? Куда? Внутри слуги и скрипучие полы, только добавлю свидетелей. Совсем перестать тренироваться? Буду слаб, а слабых жизнь не прощает.»

Он закрыл глаза. На секунду. Открыл.

Лирен.

И впервые за это утро он позволил себе подумать о ней не как о проблеме. Просто как о Лирен. Растрёпанной, с ожогом на пальце, с покрасневшими ушами, с упрямым подбородком. Девочка, которая тренируется до подпалин в одиннадцать лет, потому что хочет, чтобы отец сказал ей «горжусь». Девочка, которая увидела бродящего странного мальчика и не смогла сдержать любопытства. Девочка, которая называет его «дырявый мешок с враньём» и при этом, скорее всего, тысячу раз за эти недели подумала, а вдруг — настоящий.

«Похожа на меня.»

Эта мысль пришла без разрешения, и Эйден её прогнал.

«Не похожа. У неё семья. У неё дом. У неё магия, которая трещит в воздухе, когда она злится. У меня кандалы и десять лет до конца света. Не похожа.»

Он пытался прогнать эту мысль, но она возвращалась вновь и вновь.

Он встал. Поставил книги на место — в том же порядке, в каком взял, корешками ровно. Вышел из библиотеки. В коридоре пахло воском — Меллара с утра натирала перила. Где-то на втором этаже смеялась Крисса, тоненько, как чайник. Из кабинета Освина доносился ровный, негромкий голос. Дом жил своими дневными заботами, в нём пахло воском и сдобой.

«Один раз.»

Эйден шёл по коридору, и руки у него висели вдоль тела расслабленно, и плечи были чуть сутулыми, походка — разболтанной, чуть детской, чуть рабской, заученной до автоматизма. Идеальный тринадцатилетний сирота. Идеальный наследник, у которого спит искра.

В голове было пусто и тихо, как бывает перед тем, как принять решение.

Ужин прошёл буднично. Лирен сидела через стол, на Эйдена не смотрела, ела быстро и молча, что для неё было нехарактерно. Ирена это заметила — Эйден видел, как мать перевела взгляд с дочери на него и обратно, — но ничего не сказала. Дерек был погружён в свои мысли, Освин отсутствовал, а у деда было то лицо, какое у него бывало, когда он перебирал внутри что-то невидимое.

Меллара принесла пирог с яблоками. Эйден съел два куска. Один потому что вкусно. И вдогонку второй, потому что не помнил, когда в последний раз ел настолько вкусный яблочный пирог, и хотел запомнить.

После ужина он пошёл к себе. Разделся. Лёг. Полежал минут двадцать — пока в доме всё не стихло, пока не прошла Меллара с обходом, пока Дерек не закрыл дверь своего кабинета. Тогда — встал. Оделся обратно. Тихо.

Но пошёл не в сад, нет.

Эйден открыл окно. Высунулся. Посмотрел вверх. Карниз был широкий и удобный, хоть и шёл под небольшим углом. По карнизу, по крепкой, кованной водосточной трубе. От трубы по выступу декоративного фриза. А там уже и край крыши. Маршрут он проложил за два дня, в первые же дни, на всякий случай. Сейчас был тот самый «всякий случай», только не такой, какого он ждал.

Поднялся он за минуту. Без шума. На крыше было прохладно, но он оделся тепло, да и день выдался на удивление тёплым для начала зимы. Ночь стояла ясная, с полной луной. Эйден сел у трубы на снег, спиной к ней. Подтянул колени. Обхватил.

Город спал. Видно было далеко — крыши, крыши, крыши, дым, поднимающийся строго вверх из труб. Потом стена, а дальше огни порта внизу, мелкие, как искры от костра. Где-то там, в порту, в одной из таверн, в жизни, которую он почти забыл, сидели пьяные моряки и говорили о роде Саэта так, как говорят о далёкой беде, которая тебя не касается.

«Слышал про Саэта?»

Эйден закрыл глаза, стараясь вспомнить далёкие слова как можно чётче.

Таверна называлась «Медная подкова». Портовый город то ли Эльтан, то ли Карревен, в той петле он много где был, и названия город перемешались в голове. Над стойкой висела настоящая подкова, потемневшая от копоти, кривая. Пиво было кислое. Он сидел в углу, ждал человека, который должен был передать ему карту, и слушал вполуха.

— Слышал про Саэта?

— Это который северный? Магический?

— Этот, да. Сначала наследник с сыном пропал, так и не нашли. А потом, в год водяной крысы, после Эстиваля, девчонку у них украли. Старшую.

— И что?

— Нашли. По частям. В мешке у южной границы, спустя… не помню, год, может, два. Старик их — Каэлан, во — помер от горя. Средний сын запил, говорят, вусмерть. Младший куда-то пропал. То ли уехал, то ли сам себя порешил. Не знаю. Был род, и нет рода.

И они замолчали, думая тяжёлую думу каждый о своём. Они выпили ещё. Эйден тогда тоже выпил. Подумал «бывает». Подумал «через пять лет все сгорят, какая разница». Дождался своего человека, получил карту, ушёл.

Сейчас он сидел на крыше дома Саэта, и над ним стояла луна, и внизу, в одной из комнат, спала девочка, которая через год или меньше окажется в мешке у южной границы. По частям.

«Ей сейчас одиннадцать. Год водяной крысы наступит через три месяца, Эстиваль ещё через пять. Жить ей осталось восемь месяцев и столько, сколько отмерят похитители.»

Он попал в дом две недели назад, и петля шла своим чередом, и значит, у него было мало времени. Для чего?..

Эйден открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Тонкие. Слабые. Запястья — те самые, которые он сегодня показывал Лирен. Тело мальчика, которое он с первого дня гонял по саду, и которое отзывалось пока меньше чем на одну десятую того, что он умел в каждой прошлой петле.

«Я могу уйти.»

Мысль была старая, проверенная, надёжная, как любимый нож. Он её достал, повертел в голове, осмотрел. Уйти было просто. С этой крыши на соседнюю, с соседней на стену сада, со стены в переулок. Переулок выходит к торговой улице, торговая улица шла к восточным воротам, восточные ворота вели к дороге на юг. У него под половицей в спальне какое-то количество меди, которую он за эти недели вытащил по одной монете из разных мест, и которых никто не хватился. До побережья четыре дня пешком. На побережье он знает три порта и в каждом по человеку, который не задаёт вопросов. Через две недели он будет в Сиране. Через месяц окажется там, где захочет. И проживёт оставшиеся годы тихо, незаметно, в каком-нибудь городе у моря, где никто не знает, что такое род Саэта.

Он смотрел на луну и считал. Не годы, булочки. Меллара пекла их по утрам: с маслом, с корицей, иногда с тёртым яблоком. Пуховая, тёплая постель с бельём, которое меняли раз в три дня. Горячая ванна, с травами, которые Меллара бросала «чтоб спал крепче». Тишина в библиотеке. Скрип половицы перед дверью — он уже знал, какая половица, и подстраивался. Запах чистоты и капельки уютной пыли. Голос Криссы, тоненький, через две стены. Даже Освин стал привычной угрозой, как и Лирен с её ушами, ожогами и «дырявым мешком с враньём».

«Я просто хотел пожить красиво. Один раз.»

Он сказал это вслух. Тихо, сквозь зубы, в ладонь. Никто не услышал. Луна не считалась.

«Один раз — и не получилось.»

Потому что красиво получается только тогда, когда не знаешь. А он знал. Он теперь знал про мешок у южной границы, про старика, который помрёт от горя, про среднего сына, который запьёт, про младшего, который куда-то пропадёт. Он знал, что у девочки с покрасневшими ушами есть срок, и срок этот короче, чем его собственный.

«Можно уйти и не знать. Можно уйти и знать.»

Разница была. Не в том, что снаружи — снаружи всё одинаково, ушёл и ушёл. Разница была в том, что внутри. А внутри Эйдена жил один очень неудобный человек, которого он за множество жизней так и не научился забыть окончательно. Человек этот был тем самым, кто в шестнадцать лет, в первой петле, ещё не зная, что петля, бросился в горящий дом за чужим ребёнком и вытащил, и обжёг руки, и ничего за это не получил, кроме обожжённых рук. Тот человек никуда не делся. Просто стал тише. Прятался за ленью, за иронией, за «мне всё равно».

Сейчас он смотрел из-под рёбер и молчал. Не уговаривал. Не давил. Просто был и от его присутствия Эйдену было неудобно сидеть.

Он криво усмехнулся в темноту. Луна сдвинулась на полпальца. Стало чуть холоднее. Эйден не пошевелился, только пар вырывался изо рта. Он сидел и думал, что он может сделать и что знает. Он слышал только сплетню. Может, это не те Саэта, а Лирен — не та девчонка. Но если та, то её украдут через восемь месяцев, но с трудом верилось, что из особняка. Пробраться в него ещё можно было, и выскользнуть из него, не заходя слишком далеко, тоже, но похитить кого-то из главного дома, незаметно для всех, включая стражу — слишком невероятно. Да и дорогу на юг он знал очень хорошо. Можно было поднять старые связи. Хотя какие связи?.. Он с этими людьми пока незнаком, но знает, как найти к ним подход, особенно при наличии денег, а их надо достать, но это несложно.

«С этим можно что-то сделать.»

Он сидел ещё долго. Решение уже было принято, он только делал вид, что выбирает, потому что человеку нужно делать вид, иначе совсем неприятно. Внутренний неудобный человек молчал и не уходил. Меллара пила душистый чай на кухне. Лирен спала через три комнаты, и уши у неё в ночи уже остыли.

Дом дышал. Дом не знал.

Эйден поднялся — тихо, экономно, без лишних движений. Постоял на крыше ещё секунду. Посмотрел вниз, на сад, на снег, серебрящийся в свете луны. И пошёл обратно. Карниз, труба, фриз, окно.

В комнате было тепло. Он разделся. Лёг. Натянул одеяло до подбородка.

Он лежал и смотрел в потолок. Белый, с лепниной по краям. Эйден изучил его досконально: все трещины, все изгибы, все паутинки в углах.

«Завтра.»

Он закрыл глаза.

«Один раз пожить красиво не вышло. Ладно. Тогда — иначе.»

Он не успел додумать, как именно. Сон пришёл быстро, тяжёлый, как одеяло. Во сне была таверна «Медная подкова», и кривая подкова над стойкой, и моряк, у которого вместо лица было лицо Лирен, и моряк говорил «бывает», и Эйден просыпался, балансируя на грани между сном и явью, и засыпал снова, и моряк говорил «бывает», и в третий раз Эйден во сне тихо, сквозь зубы сказал ему, командным тоном, который у него проскакивал в особо напряжённых ситуациях:

— Не будет. В этот раз — не будет.

Моряк не ответил. Моряки в снах вообще редко отвечают.

К утру Эйден этого сна не помнил. Помнил только, что проснулся с решением, которое уже было где-то внутри, готовое, как нож в ножнах. Лежал минуту, привыкая. Потом встал. Подошёл к окну. Открыл.

Внизу, в саду, под старой яблоней, стояла Лирен. В ночной рубашке, поверх — наброшенный плед. Босая. Снег плавился у неё под ногами, а изо рта вырывалось милое облачко пара. Она смотрела вверх. Не на его окно, а чуть выше, на крышу. Эйден отступил на полшага в тень. Она его не увидела. Постояла ещё секунду, поджала пальцы на снегу, поёжилась, развернулась и пошла обратно в дом: быстро, сердито, как воробей, которого опять что-то оскорбило.

Эйден смотрел ей вслед.

«Наблюдательная. Упрямая. Не отстанет.»

Он закрыл окно. Постоял у него ещё немного — лбом к холодному стеклу. Потом отошёл. Начал одеваться. Медленно, как одевается мальчик, у которого спит искра и болит после вчерашнего вся спина.

Сквозь дверь проникал запах булочек с корицей.

Глава 6, «Тебе показалось, Шая»

Солнце висело над частоколом низко, подниматься выше ему, похоже, не хотелось, и тени от столбов лежали через двор длинные, до самой стены. Утро было морозным. Снег за неделю утоптали. Серый уже, не снег, а корка. У бочки желтело. У крыльца кухни — черно, там выливали. Воздух доставал не сразу. Вдохнёшь — и где-то под ключицей заломит, будто туда холод и метил. Дерека было слышно раньше, чем видно. — Раз. Два. Связка. Левее. Левее, я сказал, куда тебя вправо тащит. Голос ровный, без злости, без ничего. Так гвозди заколачивают — не думая. Десяток молодых стоял у козел с деревяшками. Переминались. Пар шёл изо рта клочьями. Лица у всех уже красные, а у двоих по виску ползло — и это они ещё толком ничего не делали, так, разминка. Дерек шёл вдоль строя. Одному развернул кисть, молча. Другого толкнул в плечо — тот качнулся, чуть не сел, но встал потом твёрже, чем стоял. У бочки, под навесом, стояла Ирена. Привалилась к столбу плечом и лениво смотрела на молодых дружинников. Плащ был распахнут — под плащом тёмная рубаха, пояс, на поясе нож. Она почти ничего не говорила. Раз в минуту, не громче обычного разговора, бросала: «Алек, локоть.» Или: «Шире.» И крупный парень с рябым лицом, к которому это относилось, дёргался так, будто его огрели плетью между лопаток. В дальнем углу, у одиночного столба для рубки, стояла Лирен. Деревянный меч был ей не по росту, тяжеловат для запястья, и она с этим не справлялась. Рубила. Стойка была слабой: ноги слишком близко, левая впереди под неправильным углом, плечо задрано к уху, замах от плеча, а не от корпуса. Удары злые, частые, без передышки. На пальцах поверх вчерашних ожогов лежали свежие, неаккуратно перевязанные узкими полосками ткани. Кожа на костяшках лопнула в двух местах. Рядом с Дереком стоял человек, которого Эйден видел на встрече с Освином. Высокий, сухой, в тёмно-зелёном с серебром, как и в прошлый раз. Это была форма капитана стражи Муэрго. Лет сорока с небольшим, тёмно-русые волосы стрижены коротко, на висках первая седина. На левой скуле тонкий шрам, почти не видный, и человек этот время от времени касался его пальцем, будто проверял, на месте ли. Казалось, он возвышается скалой среди людей; присутствие его ощущалось даже издалека. Сам Эйден появился из-за угла господского дома. Зевнул, не прикрывая рта, потёр ладонью щёку. Одежда на нём была саэтовская, выданная неделю назад: белая рубаха из мягкого полотна, шерстяные штаны без колючести, тёмно-синий жилет с серебряной нитью по краю, новые сапоги хорошей кожи. В руке у него было яблоко, зимнее, мелкое, кислое. Он привалился к перилам крыльца, откусил и стал жевать. «Гоняет молодых всерьёз. Алек у него под присмотром: то ли наказан, то ли проверяет. Ирена смотрит на двоих справа, на остальных не обращает внимания. Парень в зелёном не из поместья. Вассал?» Он откусил ещё. «Лирен. Растяжение заработает к концу недели. Если повезёт — только запястье. Если нет — поясница.» Он отвёл от неё взгляд. Не его дело. Мальчик без магии, без школы, ничего не знает о том, как обращаться с мечом. Стоит, жуёт яблоко. Он посмотрел на незнакомую девочку на тренировочной площадке. Маленькую, лет десяти, в учебном кожаном дублете с потёртыми пластинами на груди. Тёмные волосы в тугую косу, узел в узел, без единой выбившейся пряди. Она стояла поодаль от молодых дружинников, у второй стойки с оружием, и о чём-то коротко переговаривалась с тем самым Алеком. Точнее, переговаривался он, а она отвечала односложно, не отрываясь от выбора деревянного клинка по руке. «Привезли с собой. Дочь? Племянница? По возрасту маловата для ученицы при капитане. Но дублет не на вырост, по фигуре. Значит, носит часто.» Капитан в зелёном повернул голову. На полсекунды его взгляд прошёл по крыльцу, зацепил Эйдена, не задержался. Вернулся к строю. «Заметил, но не подал вида. Опасный.» Эйден откусил яблоко в третий раз. В груди легко засвербело и дыхание слегка участилось. Этот человек стоял как стоят те, кого Эйден узнавал во множестве прошлых жизней. Без лишних движений, укоренившись в земле, без напряжения в плечах. Мастера, которые не тратят энергию зря, но готовые в любой момент взорваться движением, несущим смерть. Он перевёл взгляд на девочку. Дерек коротко обернулся, кивнул ей через плечо: — С Алеком. Связка третья, медленно. Девочка кивнула. Подошла к Алеку, который был выше её на полторы головы и настолько же шире, и встала в стойку. Стойка была простой и без затей. Алек ухмыльнулся, посмотрел на Дерека, потом на Ирену у бочки. Никто ему ничего не сказал. Ухмылка сползла с лица сама. Они начали. Эйден перестал жевать. Девочка двигалась экономно. Без той общей суетливости, которая бывает у учеников, когда они стараются. Шаг — ровно туда, куда нужно. Кисть поворачивается ровно на четверть, без перебора. Локоть прижат. Когда Алек делал заход, она не отступала больше, чем требовалось, и не уходила в защиту с запасом. Удар парировала по касательной, и тут же возвращала клинок в ту же линию. По лицу Алека потекли капли пота, а у неё даже дыхание не сбилось. «Школа.» Эйден откусил яблоко. Он медленно жевал и смотрел. Дерек оборвал упражнение через минуту, негромко: «Стоп.» Девочка немедленно отступила на шаг и опустила меч. Алек выдохнул так, что пар вырвался столбом. И тогда Дерек обернулся. — Эйден. Иди сюда. Посмотрим, на что ты способен. Эйден отлип от перил с подчёркнутой неохотой, расправил плечи — одно подняв выше другого — и спустился по ступенькам слегка хромая. Дерек сунул ему в руку деревянный меч с козел. Меч был тяжёлый, неудобный, чуть длиннее, чем нужно для подростка, и центр тяжести у него был смещён к острию. Эйден взял меч так, как берёт его человек, видевший, как держат, но не пробовавший. Слишком сжал у самой гарды, локоть отвёл в сторону, большой палец положил поверх кулака. Дерек кивнул второму молодому, который стоял рядом: — Йорик. С молодым господином. Покажи, что умеешь, — это уже Эйдену. Эйден кивнул, посмотрел на Йорика снизу вверх, изобразил на лице ту смесь решимости и испуга, которая бывает у подростков, впервые получивших в руку оружие. Йорик встал в простую стойку. Дерек отступил на шаг. Ирена внимательно следила за тем, что происходит на площадке. Эйден сделал выпад, слишком широкий и открытый. Йорик своей возможности не упустил и, не успев себя остановить, мазнул деревянным клинком по рёбрам. Удар прошёл по жилету, гулко. Эйден ойкнул, отступил, чуть не выронил меч. «Тошно изображать болванчика.» Он поправил рукоять и сделал второй выпад — поуже, но всё с тем же открытым боком. Йорик парировал, перехватил и ударил сверху. Эйден задрал меч слишком высоко, и клинок Йорика мазнул по запястью. Пальцы он разжал сам. Меч упал в снег. — Ой, — сказал Эйден и наклонился. Он поднял меч, щеки слегка заалели. — Ещё раз, — сказал Дерек. Эйден встал. На этот раз почти прилично: ноги ровно, спина, меч перед собой. Йорик зашёл сбоку. Эйден попробовал блок — кисть провернулась не туда, и удар пришёлся по тем же рёбрам, что и в первый раз. Эйден сложился пополам, сел в снег, закашлялся. «Будет синяк.» Дерек смотрел сверху: не зло, скорее с раздражением. Эйден поднял на него глаза, скривился, попытался встать. Получилось со второго раза. Меч он держал теперь обеими руками, словно палку. И тогда Дерек, не глядя на него, бросил через двор: — Шая. Разомнись с молодым господином. Легко. Эйден стоял с деревянным мечом в опущенной руке, но уже через мгновение перехватил его поудобнее, но всё равно неправильно. Рёбра ныли, но позориться, отказавшись от спарринга с девчонкой, не хотелось. Шая спокойно и деловито вышла на площадку. Подошла на нужную дистанцию, остановилась. Серые, близко посаженные глаза посмотрели на него прямо и долго, пока он не отвёл взгляд. — Готов, молодой господин? — спросила Шая. Голос был ровный и по-детски серьёзный. Эйден чуть нервно кивнул, но внутри было спокоен и расслаблен. Это был не первый его поединок. Шая встала в стойку. Подняла меч. Удар сверху был медленным и почти ленивым — скорее проверочный, чем во всю силу. Эйден увидел движение. И тело отреагировало раньше, чем голова успела крикнуть «нет». Он парировал, и удар скользнул по клинку и ушёл в пустоту, куда-то вбок, в снег. Эйден замер. «Шшш.» На долю секунды Шая замерла. В её глазах мелькнуло не удивление, а что-то другое — то, как смотрят на мелькнувшую в толпе фигуру, на секунду показавшуюся знакомой. У капитан в тёмно-зелёном с серебром рука дёрнулась к мечу. Эйден разжал пальцы. Меч упал в снег. Эйден сел туда же, тяжело, со звуком, схватился за запястье и, явственно переигрывая, взвыл: — Ой! Рука! Я её подвернул, погодите, погодите... Скривился, прижал кисть к животу, покачался вперёд-назад. Шая медленно опустила свой меч. Стояла секунду. Не шевелилась. Потом сказала, ровно, без выражения: — Вставайте, молодой господин. Ещё раз. Эйден мотнул головой. Не глядя на неё. На неё он сейчас посмотреть не мог: знал, что если посмотрит, она увидит то же самое второй раз, и в этот раз уже без всякого сомнения. — Нет, — сказал он. — Всё. Я пошёл. Не могу больше. Поднялся тяжело. Меч в снегу оставил. — Хватит на сегодня, — сказал Дерек со стороны. — Иди. Голос у него был нейтральный. Слишком нейтральный. Эйден похромал к крыльцу. Хромал он на правую ногу теперь, не на левую, и сам этого почти не заметил, и только пройдя половину двора, поправился, перенёс вес и снова стал припадать на левую. «Соберись.» Он прошёл мимо угла, где у одиночного столба стояла Лирен. Лирен опустила меч и смотрела на него как на загадку, которая только что развернулась прямо перед носом и ещё не успела свернуться обратно. Когда он поравнялся с ней, она зашипела: — Ты нарочно! Шёпот был детский, злой, но не только. В нём была обида: «меня вы тут гоняете, а ты выпендриваешься». Эйден притормозил на полшага. Повернул к ней голову. Подмигнул ей — коротко, нагло, как подмигивают на рынке, когда один стащил у торговки яблоко, а второй прикрыл. И сказал, тихо, чтобы слышала только она: — Плечо опусти. Не задирай к уху. Левую ногу отставь дальше, на полступни. Замах от корпуса, не от плеча. Растяжение заработаешь. И пошёл дальше, хромая, придерживая ладонью рёбра. Лирен стояла с деревянным мечом, опущенным к самому снегу. Рот у неё был чуть приоткрыт. Потом, медленно, она опустила плечо. На лице у неё было уже не злость. Что-то другое, чему Эйден не дал бы названия и за что Лирен не дала бы названия сама. Эйден дошёл до крыльца. Поднялся по ступенькам. Двор за его спиной продолжал жить. Рафаэль стоял у стойки с водой. Дерек подошёл, зачерпнул ковшом и выпил. По подбородку потекла капля, он стёр её тыльной стороной ладони. Сказал, не глядя на Рафаэля: — Интересный у нас наследник. Рафаэль ответил ровно: — Да, господин. Шая подошла чуть позже. — Капитан. — Что? — Молодой господин поставил блок из третьей связки. Рафаэль смотрел на неё. Долго. У него было лицо, по которому невозможно прочитать, что он думает, и тем хуже было это лицо в моменты, когда он действительно думал. Палец его всё ещё лежал на недокрученном ремешке перчатки. — Тебе показалось, Шая. Она выдержала его взгляд. Две секунды. — Да, капитан. Показалось. Развернулась и пошла к стойке за водой. Лирен в своём углу медленно опустила плечо к нужному уровню. Отставила левую ногу на полступни дальше. Перенесла вес. Подняла меч заново. Ударила. Удар прошёл по столбу глуше, чем прежние. Она ударила ещё раз. И ещё. Не сказала никому ни слова.

В коридоре господского дома было полутемно, и стены здесь хранили холод так, как умеют хранить только старые камни. Эйден дошёл до поворота у малой галереи, остановился. Прислонился лопатками к стене. Закрыл глаза. «Хочу драться.» Руки у него подрагивали в нетерпении. Они помнили, как правильно, и в этом дворе разве что капитан в тёмно-зелёном с серебром мог бы противостоять тому Эйдену, прежнему. Или будущему?.. Но приходилось сдерживаться и изображать неумеху. Это было неправильно. «Эта девочка.» Он открыл глаза. «Что-то в ней. Как будто встретил старого знакомого. Нет. Хватит.» Он усмехнулся криво, сам себе, в полутёмный коридор. Оттолкнулся лопатками от стены. Пошёл дальше расслабленной походкой подростка, который болтается без дела по большому дому и сам не знает, куда идёт. Хромал он теперь уже только для виду, и то слабо.

После обеда он шёл в малую библиотеку. Шёл медленно, потому что в библиотеке его никто не ждал и спешить было незачем. Из боковой двери, мимо которой он проходил, высунулась крупная веснушчатая рука. Перехватила его за рукав. — Так, мальчик. Сюда. Я тебя с утра ловлю. Меллара. Не обсуждается. Рука у неё была сильная, как у конюха, и пахла она мятой, воском, шафраном и ещё чем-то горьким, отчего сразу хотелось чихнуть. Она затащила его в свою травяную, ногой захлопнула за собой дверь. Комната была большая, светлая, в три окна с южной стороны, и солнце сюда падало щедро даже в декабре, через чистые намытые окна. С потолочных балок свешивались пучки сухих трав. Эйден узнал мяту, душицу, тысячелистник, что-то полынно-горькое, у дальней балки — длинные стебли зверобоя. По стенам стояли полки. На полках — склянки всех размеров: пузатые, узкие, тёмного стекла, прозрачного, с притёртыми пробками и с тряпичными затычками. Котлы у дальней стены, ступки разного размера на столе, пузырьки на отдельной подставке. В углу был отгорожен закуток для тех трав, которые не любят свет: занавеска из плотной серой ткани, чуть приподнята снизу для воздуха. На большом дубовом столе посередине лежали недоразобранные пучки, ножницы с тёмными от сока лезвиями, ступка с чем-то зелёным и разные чашки. Пахло мятой, воском и едва уловимо самой Мелларой, тем тёплым домашним запахом, который у неё был всегда: хлебом и травами. — Сюда, — сказала она и подтолкнула его в низкое кресло с подушками у окна. — Сел, сел. Не вставай. Не спрашиваю, удобно ли, потому что всё равно не выберешь. Эйден сел. Подушки были мягкие, продавленные ровно настолько, чтобы держать спину. Меллара налила ему чая из глиняного чайника. Чай был тёмный, пах липой и ещё чем-то, что Эйден не смог узнать. Поставила перед ним на маленький табурет блюдо с печеньем. — Ешь. Худой как щепка. Смотреть больно. Я тебя две недели уже кормлю, а ты как был тощий, так и есть, ну что за наказание Единого, не в коня корм. Эйден взял печенье. Откусил. Печенье было сладкое не приторно, с лёгкой горчинкой кардамона. Запил чаем. Чай горячий, и от него под рёбрами, в том самом месте, куда пришёлся удар деревянного меча, стало чуть теплее. — Так, — сказала Меллара. — Рубаху подними. Не всю, до рёбер. Что там у тебя. — Ничего, — сказал Эйден. — Подними, я сказала. Он поднял. Меллара присвистнула. По правому боку расползался синяк размером с ладонь, налитой, багровый, по краям уже отливающий синевой. Она положила пальцы — большие, тёплые, чуть шершавые от трав — рядом с синяком. Надавила в стороне, проверяя. — Рёбра целы, — сказала она. — Дерек, конечно, дурак. Здоровый мужик гоняет тощего ребёнка деревянным дрыном. Я ему позже скажу. Сейчас он сам не свой, у него Йорик опять накосячил с обозом, а я не люблю говорить, когда у него уже пар идёт, я подожду, пока остынет, тогда уж по полной. Сиди. Не дёргайся. Она достала с полки серую банку, открыла, зачерпнула на пальцы чего-то холодного, серовато-зелёного, пахнущего окопником и чем-то ещё, и положила это на синяк через сложенный в несколько раз чистый лоскут. — Держи рукой. Прижми. Не сильно, легонько. Десять минут пусть постоит. Эйден прижал. «Холодно. Хорошо.» Меллара уже взяла его правую руку. Подняла рукав. Посмотрела на запястье. На запястье у него были старые шрамы. Тонкие, по кругу, едва заметные на бледной коже, но при свете из окна они проступили чётко, как нацарапанные иголкой. От кандалов. Эйден давно их не замечал, как не замечают форму собственного носа. Меллара ничего не сказала. Просто открыла другую банку, пахнущую воском и мёдом, набрала на палец жирной мази и стала мазать вокруг шрамов. Мягко. Со спокойным умением, с которым опытный лекарь делает обычную работу. — Кожа сухая у тебя, — сказала она. — В подвале, видать, ничем не мазали. Ну, теперь будем мазать. Каждый вечер. Не вздумай отлынивать. Я проверю. — Угу, — сказал Эйден. Она говорила. Без умолку. Про сад, в котором этим летом не уродился крыжовник, потому что грянул мороз в мае, и она его не предусмотрела, а соседский травник из деревни, Кирш говорил, что ему подсказали его старые кости, но врёт, потому что у него тоже не уродился, она проверяла, ходила нарочно, видела. Про Криссу, которая вчера превратила овсянку в «снежную гору» и отказалась есть, потому что снежные горы есть нельзя, на них только ходят, и Меллара минут двадцать с ней спорила, и в итоге пришлось овсянку переложить в другую миску и назвать «болотом», тогда Крисса согласилась, потому что в болоте можно тонуть. Про то, что ей надо съездить в город, потому что у неё кончается шафран, а без шафрана половина зимних настоек не идёт. Эйден слушал её вполуха. От Меллары шла магия — тонкая, особенная. У Дерека она была плотная и тупая, как кулак в дверь. А у Меллары — травяная какая-то, тёплая, с шафраном, и шла она через неё ровно и без усилия, как дыхание. «Таких я встречал редко.» Он позволил себе на секунду прикрыть глаза. На одну. Чай был горячий, печенье он уже доел, кресло держало спину как надо. «Хорошо.» Дверь открылась без стука. Лирен. Она замерла на пороге, увидев его в кресле, с компрессом на боку, и по лицу у неё в две секунды прошло сразу несколько разных вещей. Сначала — злость: опять он, и опять тут, у тётки. Потом — что-то про утреннее «плечо опусти». Потом просто растерянность. Она шагнула назад, в коридор. Меллара, не глядя и не отпуская его запястья: — Куда. Заходи, заходи. Третий раз за день, между прочим. Я тебе утром что говорила? Без перчаток не лезь к огню, я тебе двадцать раз повторяла, ты как глухая. Будешь, как батюшка, в перчатках до старости ходить. Покажи руки. Не торчи на пороге, дует же. Лирен зашла, тихо пробормотав что-то про то, где она видела эти балы и всех, кто на них ходит. Закрыла за собой дверь. Села на табурет у стола. Подальше от Эйдена, у дальнего края, но в той же комнате. Положила руки на стол ладонями вверх. Молча. Эйден смотрел в окно. В окно был виден кусок двора. Двор уже опустел: тренировка кончилась, козлы с оружием убрали, бочка с водой стояла одна у столба навеса. На утоптанном снегу остались следы. У одиночного столба для рубки на снегу была кучка свежих щепок. Он чашку держал обеими руками. На Лирен не смотрел и не подкалывал. Просто пил чай. — Опять, — сказала Меллара, разглядывая её пальцы. — Опять с правой ты не справилась. Я тебе говорила: огонь не любит, когда его берут за хвост. Дай сюда. Не дёргай. Сиди. Будет щипать первые две минуты, потом отпустит. Она мазала Лирен пальцы той же мазью, что Эйдену запястья. Воском и мёдом. Лирен не отвечала. Смотрела на свои пальцы. Раз в полминуты она коротко поднимала глаза в сторону Эйдена, на полсекунды, и тут же опускала их обратно. Эйден видел это краем глаза, но ничем себя не выдавал. Один раз их взгляды встретились. Не нарочно. Он посмотрел на дальнее окно, она в этот момент подняла глаза, и они оказались на одной линии. Полсекунды. Лирен отвела глаза первой. Эйден отвёл вторым. Никто не сказал ни слова. «Ребёнок. Просто ребёнок с обожжёнными руками. А был такой хороший план.» Эйден прокрутил чашку в ладонях. Чай ещё был тёплый.

«В сотне жизней я спасал детей. И терял. И торговал. И один раз выкупал обратно у работорговцев девочку, которую сам же продал им неделей раньше, потому что не было другого способа провести её через границу. Потом эта девочка выросла и стала женой герцога Йолана, и я её больше не видел.» Меллара закончила с правой рукой Лирен. Взяла левую. — Эту ты вчера на чём? — спросила она. — Свеча, — сказала Лирен. — Свеча. Какая ж это свеча, это у тебя плетение на пальце сорвалось, я что, не вижу. Свеча так не делает. Не ври мне, мелкая. Я тебе говорила: если хочешь учиться плетениям с огнём — приди и скажи. Я с тобой сяду. Не одна. Что ты как кошка дикая, всё сама да сама. — Угу, — сказала Лирен. — «Угу», — передразнила Меллара. — Вот вырастешь — будешь так со своими детьми разговаривать, увидишь, каково это. Лирен не ответила. Меллара мазала ей левую руку. Воркующе, не очень громко. — Так. Эту тоже мазью. Завтра приходи к обеду, посмотрю. Не три, не лезь холодной водой, если будет щипать — потерпишь, не сахарная. Лирен кивнула. Слезла с табурета. Пошла к двери. На пороге задержалась. Полуобернулась. На Эйдена не посмотрела прямо, а смотрела куда-то в район окна, мимо него. Сказала тихо, отрывисто, голосом неожиданно низким для ребёнка: — Спасибо. За плечо. И вышла, прикрыв за собой дверь, не дав ему ответить. Меллара подняла бровь. Посмотрела на Эйдена. У неё на пальцах ещё оставалась мазь, и она вытерла их об угол передника. — Это она про что? Эйден пожал плечами. Сделал глоток чая. — Понятия не имею. Девочки. Меллара хмыкнула. Поправила пучок на затылке тыльной стороной ладони, не запачкав волос. — Девочки, — повторила она. — Девочки, конечно. Ты тут, мальчик, не умничай. Я этих девочек видела с пелёнок, и Лирен от тебя в жизни «спасибо» бы не сказала ни за что. Ну да ладно. Сиди, допивай. Я тебе ещё налью. Она налила ещё. Села напротив, на свой высокий табурет, взяла в руки пучок зверобоя и стала перебирать стебли, отщипывая сухие листья на отдельную плошку. Эйден допил чай. Поставил чашку. Через окно он смотрел на двор. У одиночного столба, рядом с которым с утра она видел Лирен, видны были зарубки в два слоя. Нижние — старые, утренние, с неправильным углом. Высоко, у уровня плеча — старые шли резко вкось. Сверху — новые. Эти ложились ровнее. Угол замаха другой. Плечо опущено. Эйден смотрел на эти зарубки минуту. Может, две. «Она умеет слушать.» Он поставил пустую чашку рядом с блюдом из-под печенья и откинулся на подушку. Закрыл глаза. За окном уже начинало темнеть: декабрьский день короткий, и сумерки приходили в четвёртом часу. Где-то в доме, далеко, на половине Дерека, послышался смех Криссы, потом топот, потом голос Ирены, негромкий, и топот сразу стих. Меллара отщипнула очередной сухой листок, бросила его в плошку. Эйден сидел с закрытыми глазами. В травяной пахло мятой, тёплым воском и шафраном. У окна на дубовом столе тихо лежал недоразобранный зверобой. За окном лежал двор со столбом, на котором было два слоя зарубок. В травяной было тихо. И эта тишина ему нравилась.

Глава 7, «Ночной гость»

За конюшнями, отделённый от них утоптанной дорожкой, лежал просторный огороженный загон, где днём выгуливали лошадей. Эйден приметил его на третью ночь, бродя по поместью в поисках укромного места. Загон подходил как нельзя лучше: ровная, хорошо утоптанная площадка шагов в тридцать, со всех сторон обнесённая жердями ограды, а главное — из окон особняка её было не разглядеть, потому что между ними и загоном стояли длинные конюшни да разросшийся ряд старых яблонь. Ночью здесь не было ни души: лошадей загоняли в стойла засветло, конюхи расходились спать, и до утренней кормёжки сюда никто не заглядывал. У того угла ограды, где он входил, Эйден разбросал по земле сухие ветки: наступишь — хрустнет. Одну жердь в проёме, через который проще всего было пробраться, он надломил и подвесил на нитке — если кто-то отведёт её рукой, нитка дрогнет на колышке у столба, который он различал даже в темноте: на нём белела щепка. Ущербная луна стояла высоко, её света едва хватало, чтобы не оступиться на мёрзлых комьях. Эйден стоял в одной рубахе. Жилет, перевязь и плащ он сложил на верхнюю жердь ограды — чтобы потом надеть всё в правильном порядке. В правой руке у него был кинжал. Его дал Дерек со словами «Мужчина дома Саэта не расстаётся с оружием никогда», и спорить было бесполезно. К тому времени он уже успел стащить нож, но этот был лучше: тонкий, с гардой простого узора, в чёрных ножнах. Лезвие он этим вечером проверил при свече — заточка ровная, без щербин. Балансировка чуть смещена к рукояти, что для метания неудобно, но для ближнего боя сойдёт. Он закрыл глаза. Постоял так с полминуты, выравнивая дыхание. Две недели тренировок уже давали себя знать. Тело отзывалось лучше, чем в первый день: движения шли ровнее, дрожь в связках появлялась позже, запястье держалось дольше. Но мышцы всё ещё работали медленнее, чем нужно, и к четвёртому упражнению запястье начинало гудеть, а после — ныло предплечье и всё остальное. В каждой петле он начинал заново, раньше или позже. Сбегал, пытался жить спокойно или погружался в отчаянье, путешествовал или вёл разгульную жизнь. Однажды начал лет в пятнадцать, после трёх лет в каменоломнях, где руки превратились в дрова, а спина в один кривой узел. Тогда он восстановился за восемь месяцев и пика формы так и достиг. Сейчас ему было тринадцать, мышцы и сухожилия откликались легче, и начал он сразу. Шесть месяцев до сносного уровня, до опасного — год. Но уже сейчас он вполне мог выжить в трущобах Аргеллана. Он перешёл с кинжала на деревянный меч, который стащил с тренировочной площадки на второй день и спрятал в сене у конюшни. И никто не заметил, да никто их и не считал особо. Базовые формы. Первая связка: три удара, три блока, шаг и поворот. Вторая: четыре удара с разной высоты, разрыв дистанции. Третья — та самая, из которой он утром поставил блок и за которую его чуть не разоблачили. Он остановился. Опустил меч. Перед глазами всё ещё стояло то, как Шая посмотрела на него — на полсекунды. «Что она увидела? И стоит ли беспокоиться?» Может и нет. Северная школа, берущая начало, как он слышал, из муэргской, была распространена широко. Мало ли где мальчик мог понабраться. Он сам учился у северянина в одной из давно забытых жизней. Один из тех инструкторов, который не давал спать четыре ночи и заставлял повторять одно движение, пока оно не становилось дыханием. «Может быть мне это и на руку. Странного терпят. Полезного — кормят. Надо стать полезным.» Он успокоил себя, но не до конца. И этот человек в зелёном — Рафаэль Муэрго. С такими же, как у него глазами. Эйден заметил это сегодня утром не сразу, а в коридоре, после, когда вспоминал лица. Тоже серо-зелёные. Близко посаженные. Такие он видел в зеркале по утрам. «Совпадение. У трети жителей империи такие глаза. Я их в каждой петле встречаю по дюжине. Не цепляйся.» Он поднял меч. Связка вторая. С самого начала. Медленно. Шаг, удар, блок, разрыв дистанции. Шаг, удар, блок, разрыв дистанции. Сто раз подряд, без пауз, пока запястье не начало дрожать, а плечо не загорелось. Тогда он поменял руку. Левой — хуже, но он работал и левой: в бою бывает всякое. Мокрая рубаха холодила спину. Изо рта шёл пар, короткими облачками поднимаясь ввысь. Луна сместилась на ширину ладони, когда он закончил. Он сел на камень у стены, растёр ладонями плечи. Подтянул к себе свёрнутый жилет, но не надел, ожидая, пока кожа просохнет. Вот тогда он и услышал. Хруст. Сухая ветка под чьей-то ногой. Он замер. Тело отреагировало мгновенно, напружинившись. Дыхание замедлилось, он выдыхал коротко и через зубы, чтобы пара не было видно. Кинжал тихо скользнул в ладонь. «Один и лёгкий. Идёт неуверенно.» Куст шевельнулся. Из-за него выступила фигура: мелкая, в тёмном плаще поверх ночной рубахи. В руке был деревянный меч. Лирен. Эйден негромко выдохнул. Она остановилась за оградой загона, не смея войти внутрь. Слабый лунный свет падал ей в лицо и выражение настолько отличалось от дневного, что Эйден невольно всмотрелся. Без обычной сжатой злости. Тёмно-синие глаза казались огромными, смотрели уверенно и ровно, отчего становилось неуютно на душе. — Я знала, — сказала она. Голос был тихий и низкий. Такой у неё бывал, когда она забывала огрызаться. — Ты быстрый. По-настоящему. Эйден медленно опустил кинжал. Положил на камень рядом. Прикрыл по привычке сверху краем сложенного жилета. — Давно стоишь? — спросил он. — Недавно. С третьей связки. Я слышала, как ты считаешь под нос. — Я не считал вслух. — Ты губами шевелил, — сказала она. — Я близко. Его губы скривились. Он опёрся ладонями о камень за спиной и сел прямее. — Ну, видела. И что? — Научи меня. Без «пожалуйста». Без «можно». Положенное на стол требование. Эйден на секунду закрыл глаза и еле удержался от вздоха. «Одиннадцать лет. Полчаса в одной рубахе под плащом смотрела, как мальчишка машет деревяшкой, и решила, что он умеет лучше её отца. И сказала это так, будто говорит "дай хлеба".» Он открыл глаза. — С чего ты взяла, что я научу лучше? — Я не сказала, что лучше. Я сказала, что ты двигаешься правильно. Папа учит... — она запнулась, подобрала слово, — иначе. Он сильнее. Но ты — точнее. Я вижу. «Видит. В одиннадцать лет. Если бы её отдать в нормальную школу, через пять лет она бы стояла рядом с Шаей, и та не смотрела бы на неё свысока.» — Я уже подходила к дяде Рафаэлю, — сказала Лирен. — С утра. После того как ты ушёл. Спросила, может ли он со мной позаниматься. Он сказал — нет. Сказал, мой отец запретил мне брать уроки на стороне. — Почему запретил? Она пожала плечами. Жест был отцовский, рваный. — Я маг. После нового года меня отправят в академию. Папа говорит, что маг и мечник требуют разных подходов и мне только повредят основы фехтования. Учителя сами всё поставят. А я не могу ждать. — Почему не можешь? Молчание. Она переступила с ноги на ногу. Деревянный меч в её руке качнулся. — Не твоё дело. — Согласен, — сказал Эйден ровно. — Шаю ты тоже не пробовала спрашивать? — Шая не посмеет. Дядя Рафаэль её приёмный отец. Скажет — не подходи к молодой госпоже, она и не подойдёт. Эйден помолчал. Достал из-под жилета кинжал, чтобы рука была занята. Покрутил рукоять в ладони. Лезвие в лунном свете тускло отблёскивало — он его при заточке протирал маслом, и масло сохло долго. — Я тебе не верю, — сказала Лирен в тишину. Он поднял на неё глаза. — В смысле? — В том смысле, что ты не наш. Я не знаю, кто ты, и мне всё равно. Ты что-то умеешь. Я хочу уметь тоже. Это всё. «Если бы услышал её отец — выпорол бы.» Эйден улыбнулся. Не широко. В уголок рта. — Воробей, ты понимаешь, что мне тринадцать лет? — Понимаю. — А ты на сколько меньше? — На два. И что? — И ничего. Я просто отмечаю, что ты пришла среди ночи к мальчишке, на два года старше тебя, и потребовала, чтобы он тебя учил тому, чему его, возможно, никто не учил. Где у тебя в этом прореха? — Логически — нигде. Я тебя видела утром. Ты блок поставил из третьей связки. Я знаю, как она выглядит, мне её папа показывал, я не справилась. Ты справился. И отыграл потом дурака. Я смотрела. «Кхорн их всех задери. Двое за день. Плакали мои тёплая постель и булочки Меллары.» — Я тебя не буду учить, — сказал он. Она молчала. Не возражала. Стояла, держала меч, смотрела. — Не потому что не хочу, — добавил он. — Потому что ты права в одном: лишняя память тела тебе ни к чему. Через два месяца уедешь в академию и там с тобой будут заниматься мастера. Если я сейчас с тобой позанимаюсь, я тебе подложу свинью. — Я разберусь. — Не разберёшься. Тело хорошо запоминает и плохо забывает. Ты не хочешь стать слабым боевым магом из-за того, что я с тобой две недели помашу палкой. Лирен молчала. По лицу у неё прошла волна — короткая, злая, проглоченная. — А если я не пойду в академию? — сказала она тихо. — Тогда поговорим, — сказал Эйден. — Иди спать, воробей. Не сегодня. Она ещё постояла. Потом резко, по-отцовски развернулась и пошла обратно по тропинке. Деревянный меч у неё висел в опущенной руке, шлёпал по ноге. Снег под её сапогами скрипел тонко и редко: она была лёгкая. Эйден сидел на камне, пока её шаги не стихли совсем. «Не спорит. Это плохо. Если бы спорила — был бы шанс, что выпустит пар и забудет.» Он встал. Растёр поясницу. Подобрал жилет, плащ, перевязь. Оделся медленно, проверяя каждую застёжку. Перед тем как уйти, обошёл загон и разровнял отпечатки своих ног. К стене дома он подошёл со стороны кухонного двора. Там был старый плющ, прибитый к стене скобами для того, чтобы не отвалился под снегом, и по плющу можно было подняться до карниза второго этажа, а оттуда на свой карниз. Через десять минут он был у себя. Свечу зажигать не стал. Разделся в темноте, аккуратно развесил вещи на спинке кресла, лёг. «Шесть месяцев. Сносный уровень. Через год — опасный.» Он закрыл глаза.

На следующий день он играл прилежно. Завтракал в малой столовой с Мелларой и Криссой; Крисса ела вяло, потому что вчерашний снег её разочаровал — он не таял на ладони, как, по её мнению, и положено волшебному снегу. Эйден объяснил ей, что снег волшебный, но магия в нём отложенная: тает только в апреле и только если посмотреть прямо. Крисса задумалась. После завтрака он час просидел в малой библиотеке с книгой по родовым гербам — Освин «между прочим» оставил её на видном месте, и Эйден честно перевернул двадцать страниц, запоминая лишь то, чего не знал. Это была малая часть. Большую он знал в подробностях, которых здесь и не печатали. К полудню он попался на глаза Дереку, который шёл из казармы к господскому дому, и Дерек, не останавливаясь, сказал: — Завтра в восьмом часу на двор. С Йориком. — Угу, — сказал Эйден и поморщился, потирая правый бок. — А может, я ещё... — На двор, — сказал Дерек. Эйден кивнул печально. Дерек ушёл. Лирен он за весь день видел дважды. Один раз — мельком, в коридоре: она прошла мимо него и не посмотрела. Второй — за обедом: она сидела на дальнем краю стола, рядом с матерью, и ела молча. Это его насторожило сильнее, чем если бы она дерзила. «Что-то готовит.» Он улыбнулся Мелларе через стол, попросил добавки моркови. Меллара положила ему две ложки и заодно прошлась по теме рассказала историю о служанке и мыше в подвале. Было смешно, и Эйден пару раз хихикнул, глядя в тёплые глаза тётушки.

Лирен пришла на третью ночь после первого разговора. Эйден к тому времени уже немного перестроил тренировку: теперь он начинал не с упражнений, а с короткой пробежки — три круга вокруг сада, неслышно, по утоптанной тропинке. Это разогревало, и связки потом работали лучше. Он услышал её на втором круге. Хруст на тропинке у стены. Она не пыталась прятаться. Эйден дошёл до загона, остановился. Лирен уже стояла там — снова на краю, снова с деревянным мечом. — Я подумала, — сказала она без предисловий. — Ты прав про память тела. Я не хочу сложностей с тренировками на мага. — Хорошо, — сказал Эйден осторожно. — Я хочу другого. Покажи мне не движения. Покажи... — она запнулась, — как ты думаешь. Когда стоишь. Как ты выбираешь, куда смотреть. Куда ставить ногу. Это же не память тела. Это голова. «Кхорн побери.» Он смотрел на неё с минуту. Молча. «Одиннадцать лет. Сама додумалась до того, до чего не доходят половина дружинников её отца. Что бой — это в первую очередь голова, и только потом руки. Если её сейчас отправить в академию, и она там за пять лет не пропадёт, то будет страшным человеком.» — Воробей, — сказал он, — ты понимаешь, что у меня тоже могут быть причины не учить тебя? Свои. — Понимаю, — сказала Лирен. — Поэтому я не спрашиваю, кто ты. Я просто прошу. — Зачем тебе? Она помолчала. Подняла подбородок. — Не скажу. «Честно.» Он подумал ещё. — Нет, воробей, — сказал он. — Иди спать. Она коротко кивнула и ушла. Эйден доделал тренировку. Был зол. Не на неё. На себя. «Жалко её. Это плохо. Я уже раз пожалел её тогда, на тренировке. И вот теперь она ходит за мной каждую ночь. Жалость дорого стоит.»

Она пришла ещё раз. Через две ночи. В этот раз он услышал её ещё дальше — у конюшни. Тяжелее ступает: устала за день, видимо, Дерек гонял. Он закончил связку. Положил меч на камень. Сел. Лирен вышла из-за бузины. Прошла на плешку — на этот раз не остановилась у края, а сделала два шага внутрь. Сама подошла ближе. Села на снег напротив него, скрестив ноги. Меч положила рядом.

— Я не буду больше просить, — сказала она. — Я просто прихожу. Сижу. Смотрю. Если ты против — гони. Если нет — буду сидеть. Эйден посмотрел на неё долго. «Маленькая, упрямая, гордая. Где-то между вздорностью и страхом перед отцом — настоящая. Эта настоящая, если её не сломать, вырастет в кого-то, на кого будут оборачиваться.» — Сиди, — сказал он. — Молча. Если хоть одно слово услышу — гоню. Понятно? — Поняла. Он встал. Поднял меч. Начал связку с самого начала. Лирен сидела на снегу. Полчаса. Когда он закончил и снова сел на камень — она встала, подняла меч, отряхнула с плаща налипший снег и ушла, не сказав ни слова. «Ну вот. Теперь у меня тренировки с тенью.» Он усмехнулся в темноту.

Так прошло восемь ночей. Лирен пришла за это время шесть раз. Сидела молча. Эйден не пытался её учить, не пытался выгнать. Просто работал. Он стал замечать за собой странную вещь: с ней присутствующей он работал лучше. Не из показухи — он не показывал. Из того, что её молчание было каким-то очень внимательным, и в этом внимании он будто видел сам себя со стороны, и поправлял мелочи, которых обычно не замечал. «Учитель из тени. Никогда такого не было.» На девятую ночь чувства у него были уже другие, чем в первую. Тело отзывалось быстрее. Запястье больше не гудело после первых десяти связок — оно гудело после тридцатой. Удары стали ровнее. Дыхание встало в нужный ритм. И вот тогда он понял, что у него снова обостряется то, что он называл про себя «нюхом». В каждой петле это возвращалось в разное время: в одной — за месяц, в другой — за полгода. Это было не магия. Это было что-то другое, что давало ему в нагрузку обнуление: способность чувствовать магию так, как другие чувствуют запах. Сегодня, когда он шёл к саду, он впервые за эту петлю поймал чужую магию краем чутья. Слабую. Знакомую. Он постоял у конюшни, прислушался — это была Меллара, у себя в травяной, готовила что-то с лёгкой настойкой огня. Тёплый шафрановый отсвет, медленно перетекающий по комнате. Эйден улыбнулся в темноту. «Вернулось. Хорошо.» Лирен в эту ночь не пришла. Он начал работать. Она пришла позже обычного. Луна успела сместиться больше, чем на ладонь, — он уже подбирал жилет, чтобы уходить. Хруст на тропинке. Шаги — её, лёгкие. Эйден замер, потом быстро накинул жилет и скользнул в тень конюшни, прижавшись спиной к тёплым доскам. Не хотелось сегодня встреч, разговоров, её вопросительного взгляда. Хотелось просто уйти незамеченным — раствориться в ночи, как привык. Лирен вышла к загону. Не увидела его. Остановилась — она привыкла, что он встречает её сидя на камне, и не понимала, куда он делся. Помедлила, оглядываясь, и медленно двинулась дальше вдоль ограды. Она прошла в нескольких шагах от него. Совсем близко. Он затаил дыхание, выждал, пока она минует угол конюшни, и уже шагнул было прочь, в темноту, к тропе за загоном. А вслед за ней — запах и цвет. Чутьё, только-только проснувшееся у него этим вечером, вдруг встало в полный рост, и он почувствовал. Магия. Чужая. Тонкая, плотно свёрнутая внутри себя. Этот запах прелой листвы — он уже знал, кто за ним скрывается. Братство Тени. Эйден застыл на полушаге. «За Лирен? Кто-то идёт за ней, прячась под покровом.» Тело собралось мгновенно, кинжал уже привычно выскользнул из ножен. Он прислушался к чужой магии, пытаясь понять, где её хозяин. Шла она шагах в четырёх позади Лирен. Не торопилась. Ждала, когда девочка дойдёт до места, где её не услышат от дома. Мысли понеслись вскачь. «Братство Тени. Я с ними работал. Этот запах нельзя было перепутать. Зачем им Лирен? Через два месяца она поедет в академию, и там всякое случается, но сейчас она в защищённом поместье Саэта, среди дружины.» Ритм сердца ускорился, и руки слегка задрожали. «Гори оно всё.» Он шагнул из тени куста наперерез. Лирен вздрогнула и обернулась. Её зрачки расширились, рот открылся, готовый исторгнуть звук, но он был быстрее. Скрытая магией фигура среагировала быстрее, чем должен реагировать обычный человек. Морок спал и Эйден увидел мужчину среднего роста, в тёмном, лицо обвязано тканью, в руке короткий клинок, в левой — что-то длинное и узкое. «Игла. Усыпляющая или ядовитая, неважно. Значит её заказали взять живой. Иначе клинок был бы один.» Эйден ушёл вниз и в сторону. Кинжал он повёл снизу вверх — в пах, в живот, в куда дотянется. Но мужчина был хорош: ушёл шагом назад и в бок, клинок его свистнул сверху и пошёл Эйдену в шею. Эйден парировал. Удар прошёл по кинжалу, скользнул, но мужчина был сильнее, и кинжал у Эйдена улетел в сторону. «Кхорн.» Лезвие мужчины пошло обратно — наотмашь, по руке Эйдена. Эйден отскочил, но не до конца. Чужой клинок прошёл по его левому предплечью, разрезал рукав, разрезал кожу — глубоко, до мышцы. По пальцам потекла кровь. «Кровь идёт сильно. Надо кончать быстро.» Эйден ушёл вбок, к камню, на котором лежал жилет. Под жилетом оставался нож, которой он добыл сам. Он нащупал рукоять левой рукой и в эту секунду мужчина настиг его; шагнул, занося клинок над головой. Лирен закричала — что-то горловое, детское и страшное. И вместе с криком по чутью ударило: горькая, пепельная волна, от которой бросило в дрожь. Запах огневика он узнал сразу. Не жалкий мячик с кулачок младенца. Много больше. Огонь Лирен рванул из всего тела сразу, не свёрнутый ни в какое плетение или форму. Просто масса. Сила, которой ребёнок не умеет управлять, бросилась туда, куда смотрели её глаза. Огненный шар размером с кулак выскочил из ладони со скоростью, какой у магов её возраста не бывает — она вложила всё, что было. Шар прошил мужчину в спину ниже левой лопатки. Прошил насквозь: Эйден увидел, как шар продолжил движение дальше, а левая рука у мужчины повисла на сухожилиях, потом отвалилась совсем. Из ослабших пальцев в снег упала игла. Мужчина не упал сразу. Даже с дырой в груди он развернулся, поднял правую руку с клинком и шагнул к мальчику, чтобы добить, как будто это могло что-то изменить. Эйден поднырнул под его клинок снизу и воткнул нож мужчине под рёбра, снизу вверх, в сердце. Провернул. Вытащил. И воткнул в шею, потому что первый удар иногда не убивает сразу. Мужчина повалился на него. Они упали вместе на снег, и тело придавило его сверху. Снег под ним таял, становясь мокрым и тёплым. Эйден упёрся правой ладонью в грудь убитого, спихнул его в сторону и сел. Левую руку он прижал к боку, чтобы остановить кровь — рукав уже хлюпал. Поднял глаза. Лирен стояла там же, шагах в шести. Деревянный меч у её ног, в снегу. Она смотрела не на труп, а на выставленные перед собой ладони, открытые и пустые. Белое полотнище лица, синие губы, чёрные дыры глаз. Дыхание — короткое и частое, как у кролика. «Шок. Слишком много магии. И не контролирует ничего: ни магию, ни ноги. Сейчас упадёт.» Эйден встал. Шатало. Левая рука горела. Он подобрал свой первый кинжал из снега, сунул в ножны, не вытирая. Подошёл к Лирен. Она увидела его. И вместо того, чтобы посмотреть ему в лицо, посмотрела на него — на всего, на залитого чужой кровью, на разрезанный рукав, на тёмное, расплывшееся пятно от запястья до плеча. — Ты ранен? — слабым голосом выдавила она. — Нет, — сказал Эйден. — Это не моя кровь. Помолчал. — Ну, в основном не моя. Ты немного перестаралась, воробышек. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала. Глаза у неё медленно закатились и ноги перестали её держать. Эйден шагнул вперёд и поймал её правой рукой. Левая уже не работала. Он чувствовал, как немеют пальцы. Поймал плохо, неровно, но удержал. Она была совсем лёгкая. Кости у неё под плащом были птичьи, через ткань чувствовались ключицы и лопатки. «Совсем ребёнок.» Он опустился с ней на одно колено, чтобы не уронить. Она лежала у него на правой руке, голова запрокинулась, коса свесилась в снег. «Магическое истощение плюс шок. Ничего, отойдёт. Главное — тепло и быстро домой.» Он поднял голову и как можно громче крикнул в сторону дома, чтобы донесло до конюшни, где дежурный должен был услышать: — Стража! Эхо ушло в холодный воздух коротко и сухо. Где-то в стороне дома хлопнула дверь. Зажёгся свет в окне второго этажа. Эйден прижал Лирен к себе плотнее — чтобы её плащ обхватил их обоих, чтобы ей было теплее. Голову её устроил у себя на плече. Коса легла ему на грудь и сразу прилипла к мокрой ткани. — Лежи, воробей, — сказал он тихо. — Сейчас придут. Она не отвечала. Дышала. По тропинке от дома уже бежали — двое, потом трое. Факелы. Кто-то крикнул сзади: «Капитан, сюда!» — и Эйден узнал голос: дружинник, дежурный с восточного входа. Голос Дерека он услышал секундой позже, ещё дальше — тот кричал что-то непонятное, кому-то. Эйден сидел на снегу с Лирен на руках и смотрел на труп в трёх шагах. Лицо у убитого было обнажено — повязка съехала, — и Эйден его не узнавал. Молодой, чисто выбритый, обычное лицо человека из города, без особых примет. На шее, под подбородком, по линии ключицы — короткая татуировка в виде ломаной линии. Знак Братства. «Контракт не выполнен, значит придут снова. Неужели всё так серьёзно?..» Первый из факелов подбежал. Это был Йорик, который оставил на его теле уже не один синяк. Увидел сцену. Замер. Но не стал ничего спрашивать, а присел на одно колено рядом, заслонив их с Лирен от ветра спиной, и крикнул через плечо: — Капитан! Молодой господин с госпожой Лирен здесь! Господин ранен! Лирен... — он замялся, — без сознания! И тело! Чужое тело! Шаги ближе. Дерек выскочил из-за бузины — без плаща, в одной рубахе, с обнажённым мечом в руке. Увидел. На секунду — долю секунды — Эйден увидел в этом большом мужчине то, чего никогда не видел в нём при свете дня. Страх. Не за себя. Потом Дерек уже был рядом, опустился на колени, забрал у Эйдена Лирен — бережно, обхватив сразу всё, чтобы не дать голове запрокинуться. Не сказал Эйдену ни слова. Прижал дочь к груди. Прижался лбом к её виску. Постоял так секунду. Потом поднял голову. Посмотрел на Эйдена. — Что случилось. Голос ровный. Тот самый, которым он гвозди заколачивает. Эйден открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент пришла слабость, кровь остановить до конца не удалось. Кровь из левой руки уходила всё это время, пока он сидел. Он покачнулся. Йорик его подхватил под правое плечо. — Капитан, — сказал Йорик. — Молодой господин теряет кровь. — Тащи его в дом, — сказал Дерек, не глядя на Йорика. — К Мелларе. Сразу. Бегом. Йорик подхватил Эйдена под мышки, рывком поставил на ноги. Эйден кивнул, постарался идти сам. Получалось плохо. — Тело не трогать, — сказал Дерек кому-то за спиной. — Никому. Я разберусь. Никто не уходит из сада, пока не скажу. Караул в две смены вокруг загона, факелы по углам. Зови капитана Муэрго. И отца. Голос его ни разу не дрогнул. Только в одном слове — «отца» — Эйден услышал то, как Дерек выдохнул. Эйден шёл, опираясь на Йорика. Сад поплыл. Он закрыл глаза на несколько шагов, потом открыл. «Завтра будет тяжело. Но я жив. И она тоже.» На пороге кухни их встретила Меллара, в наспех накинутом халате поверх ночной рубахи, с распущенными рыжеватыми волосами, разлетевшимися по плечам. Она глянула на Эйдена один раз, и лицо у неё на секунду стало другим. — На стол, — сказала она. — Йорик, рубаху с него режь, не снимай. Воду грей. Спирт мне с верхней полки, синяя бутыль. Шевелись. Эйдена положили на широкий кухонный стол, на чистую простыню, которую Меллара уже расстелила за полминуты. Лампу поднесли ближе. Меллара взяла его левую руку, посмотрела на разрез, цокнула языком. — Хорошо порезали, аккуратно. Сухожилие цело. Артерия не задета, иначе бы ты тут не лежал, а уже бегал по ту сторону. Кость не задета. Будешь жить, мальчик. Не дёргайся. — Я и не, — сказал Эйден. Эйден помолчал секунду. — Лирен вытащила меня, — сказал он. — Не наоборот. Меллара его не переспросила. Но руки её на секунду замерли. Потом она снова заработала. — Ну вот, — сказала она негромко. — Значит, девочка моя теперь знает, каково это. Кто бы мог подумать. Помолчала. — Ладно. Теперь рот закрой, мальчик. Я зашивать буду. Будет больно. Эйден закрыл рот. За окном, во дворе, факелы разрезали ночь на куски. Где-то далеко, уже у господского дома, раздался голос Каэлана. Игла вошла Эйдену в кожу. Меллара работала быстро, ровно, без лишних движений. От её пальцев шло тёплое и пахло шафраном. «Хорошо.» Эйден закрыл глаза. «Кажется мой план пожить спокойно провалился.»

Глава 8, «Решение»

Эйдена позвали к Каэлану на четвёртый день после той ночи. Рука к тому времени уже не горела, а глухо ныла под повязкой, которую Меллара меняла дважды в сутки и каждый раз цокала языком, будто рана была виновата лично перед ней. Швы держались и Эйден мог уже сгибать пальцы, хотя кулак сжимался слабо и неохотно. Левая рука пока годилась только на то, чтобы придерживать чашку. Всё это время его не трогали. С ним вели себя так, как ведут с вещью, которую ещё не решили, куда поставить: кормили, перевязывали и оставляли в покое. Дважды он ловил на себе взгляды в коридоре. Один раз это был дружинник, которого он не знал, второй раз кто-то стоял у его двери ночью и ушёл, не войдя. «Решают. Долго решают. Ну и хорошо.» На четвёртое утро за ним пришёл Йорик. Молча кивнул на дверь и пошёл вперёд, не оглядываясь, уверенный, что Эйден пойдёт следом. Эйден пошёл. Кабинет Каэлана с предыдущего раза совершенно не изменился. Такой же тёмный тяжёлый стол, все те же стеллажи с книгами. Бумаг на столе прибавилось, а потрескивающий огонь в камине уютно грел. Пахло воском и старой бумагой. Атмосфера стала тяжелее и сначала Эйден не понял, что изменилось. Но потом он осознал, что обострившееся восприятие даёт о себе знать. Густой, выдержанный запах магии, как после сильного летнего дождя. Не пущенная в ход, но лежащая в воздухе слоями, она щекотала волосы и потрескивала. Чутьё повело носом и тихо заскулило. «Воздух и огонь. Мощный старик. Если захочет, он размажет меня по этому ковру быстрее, чем я успею моргнуть.» Каэлан сидел за столом. За его спиной, у окна, стоял Рафаэль. Стоял так, как умел только он: вроде бы расслабленно, а на деле так, что любое движение в комнате не могло от него ускользнуть. Эйден остановился в трёх шагах от стола. Пальцы дрогнули, захотелось спрятать руки в карманы, но он удержал себя. Стоял ровно, чуть ссутулясь, как положено уставшему мальчишке с раненой рукой. Каэлан смотрел на него. Долго. Даже зная о том, что он ждёт, когда нервная болтливость сама собой овладеет мальчиком, было сложно удержаться и не начать говорить. Но Эйден молчал. В эту игру он играл не впервые — и не всегда с этой стороны стола. В камине треснуло полено. За окном переступила лошадь, звякнула сбруей. — Ты не мой внук, — сказал Каэлан. Без нажима, ровно — будто положил на стол что-то тяжёлое и убрал руку. Эйден не дёрнулся, не отвёл глаз. Внутри коротко сжалось и отпустило. «Вот и всё. Неплохой был месяц.» — Я наблюдал. — Каэлан говорил медленно. — Дара у тебя нет, памяти о роде тоже. Ты ел за моим столом, спал под моей крышей — и ни разу не сделал того, что сделал бы он. Ты чужой. Спорить было не с чем, да и незачем. Эйден кивнул. — Можно вопрос? Каэлан чуть наклонил голову. — Если знали с самого начала, почему только сейчас? — Потому что три дня назад ты встал между моей внучкой и убийцей. — Старик смотрел на него в упор. — Слишком глупо для ищущего комфорт. Такие берегут себя и прячутся за чужими спинами. А ты — рискнул. Вот это и меняет всё. Эйден выдержал паузу, не торопясь её заполнить. За спиной Каэлана не шевельнулся Рафаэль, но его внимание Эйден чувствовал затылком — как жар, если стоишь слишком близко к огню. И тогда он сделал то, чего сам от себя не ждал. Эйден даже не вспоминал об этом, лёжа в постели три дня или обдумывая, что он скажет старику при неизбежной встрече. Слова вышли сами. — Вашему сыну Дереку через два месяца предложат поехать в Тоулу. Разбирать спор графа Ренье с арендаторами. Он не сможет отказаться. По дороге он попадёт в засаду и будет ранен. До графа он не доедет и до конца года вызволить его не удастся. Тишина в кабинете стала другой. Не пустой, как раньше, а плотной. Воздух налился весом, у Эйдена заложило уши, будто он нырнул на глубину. Магия в комнате шевельнулась, медленно, как зверь во сне, и снова легла. Лишь огонь в камине загудел чуть громче, но почти сразу успокоился. Каэлан не двинулся. Ни один мускул на резном лице не дрогнул. Только за окном лошадь перестала переступать, словно тоже замерла. — Откуда ты это знаешь? Эйден пожал плечами. Жест вышел кривой из-за раненой руки. «Пьяная байка контрабандистов про степных шаманов. И про Эрека Саэту. Давно, в другой жизни.» — Не важно откуда, — сказал он. — Важно, что я прав. Вы проверите. Через два месяца придёт предложение из Тоулу. Тогда и посмотрим. — Допустим, не придёт. — Тогда я лжец, и вы со мной разберётесь, как собирались разобраться сегодня. Я ничего не теряю. Я и так стою перед вами как чужой. Каэлан смотрел на него ещё. Потом откинулся в кресле, медленно, и кожа обивки скрипнула под ним. — Возможно, ты знаешь вещи, которые знать не должен, — сказал он. Слова он клал по одному, будто пробовал каждое на вес, прежде чем положить. — Это делает тебя полезным. Или опасным. — Или тем и другим сразу, — сказал Эйден. Уголок рта у него дёрнулся вверх, сам собой. — Но опасным не для вас. — Почему? И тут Эйден сказал правду. Он сам удивился, как легко это вышло, но притворщик из него получился плохой, так почему бы не попробовать что-нибудь новенькое?.. — Потому что мне нужна тёплая постель и горячая еда. И я готов быть очень полезным, чтобы их не потерять. Вот и всё. Мне не нужна ни власть и никакой великой цели у меня нет. Просто тепло и сытость. Человек, которому нужно только это, предсказуем. Каэлан прикрыл веки и, когда открыл глаза, в них появилось выражение, знакомое Эйдену по бесчисленным жизням. Холодный и безжалостный расчёт. Мальчик почти видел, как фигуры передвигаются по доске у него в голове. — У рода Саэта есть враги, — сказал Каэлан. Сказал не Эйдену, а как будто себе, в воздух, расставляя что-то по местам. — Род, у которого пропал наследник, истекает кровью на виду у всех. Падальщики чуют это за лигу. Они кружат семь лет. И если наследник вдруг найдётся... — То попробуют на зуб наследника, а не род, — закончил Эйден. Без выражения. Каэлан посмотрел на него, и впервые за весь разговор Эйден увидел в старике что-то живое за гранитом. Любопытство. Холодное, профессиональное, но настоящее. — Ты понимаешь, что предлагаешь, — сказал Каэлан. — Стать наследником без дара крови и без защиты рода изнутри. Каждый, кто захочет ударить по Саэта, ударит сначала по тебе. Ты будешь приманкой. Открытой, на виду. «Я бывал и приманкой, но и без этого меня убивали мечом, ядом, огнём, голодом, холодом, водой и однажды балкой, которая просто упала с потолка ни с того ни с сего. Вот это было обидно. Приманка — это та работа, которую я знаю лучше любой другой.» — Я буду приманкой, которая спит на перине и ест стряпню Меллары, — сказал Эйден. — По мне, это повышение. Тишина. А потом Каэлан сделал то, чего Эйден не ждал. Коротко, сухо, на одном выдохе, почти беззвучно — старик усмехнулся. Тень улыбки мелькнула на его жёстких губах и тут же ушла. — Хорошо, — сказал Каэлан, и голос снова стал ровным и тяжёлым. — Официально ты мой внук. Найден, возвращён. Дар подавлен годами рабства. Проснётся он или нет — Единый его знает, но семья превыше всего. Ты получишь имя, статус наследника и всё, что к статусу прилагается. В том числе всех, кто придёт по твою голову. Он сделал паузу. Положил руки на стол, сцепил пальцы. Обожжённые кончики были тёмными в свете лампы. — Неофициально ты мне чужой. Ты будешь отвечать на мои вопросы и выполнять всё, что скажу. Как сейчас. Без торга, без условий. В тот день, когда ты перестанешь быть полезен или решишь навредить роду, я раздавлю тебя. Без злости и без усилия. Это не угроза, мальчик. Это просто то, как будет. Эйден кивнул. — Честная сделка. — Сделки заключают равные, — сказал Каэлан. — Это не сделка. Это милость. Запомни разницу и не путай впредь. — Запомню, — сказал Эйден. Он не стал спорить. Спорить было глупо, потому что старик был сейчас прав. Но через два месяца, когда из имперского дворца придёт письмо, Каэлан развернёт его и поймёт, что мальчишка не соврал, баланс качнётся. Чуть-чуть. На волос. По крупице, по зёрнышку, медленно, незаметно для него самого. Эйден умел это. Из всех вещей, которым он научился за сотни жизней, эта была одной из самых полезных и самой тихой. — Иди, — сказал Каэлан. — Меллара тебя ещё не отпустила. Лечись. С завтрашнего дня будешь учиться тому, что должен знать наследник. Грамоте, счёту, гербам, именам. Дерек и Рафаэль продолжат с мечом, когда рука срастётся. При этих словах Эйден на долю мгновения скосил глаза на человека у окна. Рафаэль не пошевелился. Лицо его было ровным, спокойным, неброским — такое теряется в толпе. Мужчина спокойно посмотрел мальчику в глаза и Эйден опустил голову. Он поклонился. Неглубоко, как кланяется тот, кто кланяться не привык, но старается. Повернулся и пошёл к двери. Рука ныла. Спина чувствовала два взгляда, и оба были тяжёлыми, каждый по-своему. Дверь за ним закрылась. В кабинете несколько секунд стояла тишина. Каэлан смотрел на закрытую дверь, не мигая. Потом заговорил, не оборачиваясь. — Он хорошо держится. Рафаэль отошёл от окна. Встал сбоку от стола, там, где обычно стоял, докладывая господину. — Да, мой господин, — сказал он ровно. — Мальчик вырос. Каэлан кивнул. — Ты проверишь его слова о Дереке, — сказал Каэлан. — Уже начал, мой господин. У меня есть люди на южном побережье. Если в порт Тоулу за последний месяц приходило что-то не то, я узнаю раньше, чем придёт письмо графа. — Хорошо. — Каэлан помолчал. — И ещё, капитан. — Да. — Тот, с иглой. Знак Братства на шее. Братство берёт заказы, не выбирая. Кто-то заплатил за мою внучку. За девочку одиннадцати лет, у которой даже дар ещё не огранён. — Старик повернул голову и посмотрел на Рафаэля. — Я хочу знать кто. Пока тихо. — Понял, мой господин. — Иди. Рафаэль поклонился и пошёл к двери. У самой двери Каэлан окликнул его. Не по титулу. — Рафаэль. Капитан остановился. Каэлан смотрел на него. Что-то было у старика в глазах, чего там обычно не водилось, — короткое, незаконченное, будто он что-то хотел спросить. — Ничего, — сказал Каэлан. — Иди. Рафаэль вышел.

В коридоре было холодно. Слуги ещё не протопили эту часть дома как следует, и от каменных стен тянуло зимней сыростью. За высокими окнами лежал белый двор. Снег шёл всю ночь и под утро перестал. Эйден прислонился лбом к холодному камню. Лоб был горячий, и от прикосновения по коже прошла дрожь. Слова про Дерека вырвались сами. Он этого не планировал, не взвешивал, не выбирал момент — они просто вырвались, как выходит воздух, когда тебя бьют под дых. И это пугало куда сильнее самого старика. Он привык сначала думать, потом говорить. Иначе — ошибка, а за ошибку всегда платили одинаково. Случалось быстро. А бывало так, что он молил, чтобы всё закончилось быстрее. Язык, живущий собственной волей, мог однажды стоить ему очень дорого. Но слова прозвучали, и забрать их было нельзя. Эйден выпрямился и пошёл дальше. Лирен ждала его у поворота. Она стояла, привалившись плечом к стене, в платье, которое явно надела наспех, и башмаках не по сезону. Лицо было бледнее обычного — четыре дня после того, как из неё вырвалось столько магии, не прошли даром, Меллара сказала, что девочка отлёживалась и ничего не ела сутки. Но глаза горели. Тёмно-синие, огромные, и в них всё сразу: любопытство, страх, нетерпение, гордость, всё без всякого фильтра. Она оттолкнулась от стены, как только увидела его. — Ну?! — сказала она. — И тебе доброго утра, воробей. — Не воробей! Что там было?! Ты один, значит не выгнали, значит что? Говори! Эйден сунул здоровую руку в карман. Привалился к стене с другой стороны, лицом к ней. — Остаюсь, — сказал он. — Наследник. Между прочим, официально. Лирен открыла рот. На полсекунды лицо у неё стало совсем детским, растерянным, и Эйден успел подумать, что вот так, без злости, она хорошенькая. Потом полсекунды кончились, глаза сузились, и злость вернулась на положенное место. — Ты?! — выдохнула она. — Наследник?! Да ты же пустой! У тебя дара нет, у тебя синяки по три дня не сходят, ты на тренировках с дружинниками деревянным мечом машешь как... как огородник тяпкой! Какой из тебя наследник?! — Самозванец-наследник, — согласился Эйден. — Звучит-то красиво. — Дед спятил, — сказала Лирен с такой искренней, глубокой убеждённостью, что Эйден чуть не засмеялся вслух. — Точно спятил. Я матери скажу. — Скажи. Только дед, по-моему, в здравом уме. По крайней мере, я интересен ему. Она прищурилась. Эйден почти видел, как у неё в голове закрутились колёсики. Одиннадцать лет, а соображала она с пугающей скоростью, перемалывая ситуацию со всех сторон сразу. — Если ты наследник, — сказала она медленно, — то ты мне старший. По роду. Так? — Допустим, — сказал Эйден осторожно. «Не нравится мне, куда она клонит.» — Старший в роду обязан учить младших. — Лирен подняла подбородок. — Воинской науке в том числе. Мне это отец с трёх лет в голову вбивает: что старший отвечает за младшего, что старший учит, что у старшего нет права отказать, если младший просит дела, а не баловства. Это закон рода. Дед его сам и держит. — Она скрестила руки на груди. — Так что теперь не «хочу, научи». Теперь «должен». По закону. Эйден моргнул. «Кхорн их всех задери. Она же только что меня загнала в капкан. Я ей про закон рода и долг ничего не говорил, она сама всё знала и ждала, пока я стану тем, на кого этот закон распространяется. Маленькая, расчётливая, упрямая.» Он прокрутил в голове то, что успел вычитать из книги о роде, которую подсунул ему Освин. Про старших и младших там было. Не дословно так, как она сказала, но близко. Проверит он это, конечно, — но звучало так, будто она не врала. Скорее всего, не врала. Она была не из тех, кто врёт по мелочи: ей хватало гордости говорить правду в лицо и наслаждаться, как от этой правды кому-то неудобно. — Воробей, — сказал он, — ты страшный человек. Она не улыбнулась, но что-то в лице у неё дрогнуло, и Эйден понял, что попал. — Завтра, — сказала Лирен. — Ночью. За конюшнями. Как раньше. Только теперь ты учишь по-настоящему. И не вздумай отговариваться рукой, рука у тебя через неделю заживёт, Меллара сказала. — Учу, — сказал Эйден. — Раз закон — учу, спорить не буду. Только не мечу. Она нахмурилась. Руки на груди скрестились плотнее. — Закон говорит — воинской науке. Меч — это… — Закон говорит — старший учит делу, а не тому, что младший себе в голову вбил. Он смотрел на неё ровно. — Меч тебе отец даёт. И хватит с тебя меча. Я тебя буду учить другому. Тому, чего тебе той ночью не хватило. Лирен застыла. Подбородок ещё держался высоко, но в глазах что-то дрогнуло, и Эйден понял, что она не согласна. — Ты ударила, — сказал он спокойно, без нажима, как говорят о погоде. — От всей души, я видел. А потом повалилась кулём и встать не могла. И если бы тот человек был не один, то для нас бы всё закончилось. И никакой меч бы тебя не спас, потому что ты бы выронила его перед тем, как упасть сама. — Я не… — Тебя спасёт не то, как ты бьёшь. — Он не дал ей договорить, но сказал негромко, и от этого вышло жёстче, чем если бы он повысил голос. — Тебя спасёт то, что ты делаешь, когда внутри пусто и страшно, а руки не слушаются. Дыхание. Как стоять, чтобы не упасть. Как двигаться, когда тело хочет замереть и тебе уже всё равно, что будет дальше. Как расходовать себя экономно и достаточно. Скучно. Тяжело. Без красоты и свиста клинка. — Он чуть пожал плечом. — Согласна — приходи завтра. Хочешь красиво махать железом — иди к отцу, это его двор. Лирен молчала долго. Взгляд исподлобья мог бы прожечь в нём дыру, а нижняя челюсть напряглась, сделав её лицо ещё острее. — Я просила не об этом, — сказала она наконец, тихо и упрямо. — Ты просишь учить, — сказал Эйден. — Сама. Но если ты просишь меня, то считаешь, что я знаю больше твоего. Так вот: для тебя меч без контроля — это баловство. Она дёрнула головой, будто отгоняя что-то, и Эйден ждал, что она огрызнётся и уйдёт. Лирен молчала, но нижняя челюсть немного ослабла и было видно, что в её голове идёт напряжённая работа и не в её пользу. — А память тела? — спросил он мягче. — Уедешь в академию — там тебя будут учить по-своему. Если я тебе сейчас вобью своё, потом переучиваться больно. Лирен помолчала. Потом сказала, и голос у неё упал, стал ниже и ровнее, тем взрослым голосом, который у неё прорывался, когда она забывала злиться. — Поеду или нет — пока не решено. Дед думает. — Она отвела взгляд в сторону, к окну, за которым лежал снег. — После того, что было. Может, год буду дома. Может, больше. Так что время есть. «Дед думает.» Эйден прокрутил это в голове и достроил то, чего она не сказала и, может, до конца сама не понимала. Не «отец не пускает, бережёт». Род Саэта находится не в пустоте и если Лирен запрут в поместье, то кто-то может подумать, что старик боится. А кто-то может начать действовать смелее. «А она это чует. Не словами — кожей. Потому и пришла учиться.» — Хорошо, — сказал Эйден. — Завтра. Ночью. За конюшнями. Дыхание и стойка. Меч оставь дома. Лирен кивнула. Резко, по-отцовски. Хотела, кажется, сказать что-то ещё — может, последнее слово оставить за собой, как она любила, — но не сказала, только развернулась так же резко и пошла по коридору прочь, держа спину прямо и разворачивая плечи. Она получила не то, за чем шла, и где-то по дороге к двери, кажется, начала понимать, что получила больше. Эйден смотрел ей вслед. Здоровая рука всё ещё была в кармане, больная висела вдоль тела, под повязкой тянуло и ныло. Он знал из старых петель примерно, как идут дела у рода в эту зиму. Он весь месяц старательно вспоминал и сортировал слухи и домыслы, которые он слышал вокруг всё это время. И на его памяти девочки по имени Лирен к следующей осени уже не было. Что-то случалось — то ли в дороге, то ли дома, то ли в той самой академии, куда её отправляли, — и кто-то очень настойчиво приходил за ней раз за разом, пока однажды не доходил. Тогда он не знал её. Имя в чужом разговоре, не больше. А теперь она шла по коридору, маленькая и упрямая, и стучала башмаками, и училась не падать. «Если я не встану между ней и теми, кто приходит, её не будет к осени. Может, тогда они заберут меня вместо неё — я наследник, я мишень удобнее, я знаю, кто за мной охотится, и могу из этого что-то выжать. А может, и нет. Может, заберут обоих.» Он остановил мысль. Загнал её обратно, туда, откуда она вылезла. «Я здесь только за тем, чтобы пожить в тепле и есть горячее каждый день. Я уже сделал себя мишенью. Достаточно глупостей на сегодня.» Но мишень — это тот, в кого целятся. А тот, в кого целятся, рано или поздно понимает, откуда летит стрела. И тогда у него появляется выбор, которого нет у тех, кто стоит в стороне. Эйден вздохнул, отлепился от стены и пошёл по коридору в другую сторону, к кухне, где пахло хлебом и где Меллара уже наверняка грела воду, чтобы менять ему повязку. «Рано об этом думать, — сказал он себе. — Слишком рано.» Снег за окнами лежал ровно, белый и чистый, и на нём не было ни одного следа. До весны было далеко.

На кухне Меллара чистила морковь и при виде него махнула ножом на лавку у стены, не прерывая дела. — Сиди, — сказала она. — Сейчас покормлю. Руку не нагружай, повязку не мочи, и если я узнаю, что ты её утром разматывал и щупал — а ты разматывал, я по складке вижу, — то перевяжу так туго, что ты пальцами шевелить разучишься. Понял, наследник? Слово «наследник» она выговорила без удивления, ровно, как будто знала уже всё, что решилось наверху, и, наверное, знала: в этом доме новости расходились быстрее, чем дым из трубы. Эйден сел на лавку. Стена была тёплая. — Понял, — сказал он. — Понял, не понял, а всё одно сделаешь по своему, — сказала Меллара. — Знаю я вас. — Она бросила морковь в горшок, вытерла руки о передник и поставила перед ним миску с кашей, в которой плавало масло, и сверху положила два куска варёного мяса. — Ешь. Кровь восстанавливать надо, а кровь из мяса берётся, не из воздуха. Эйден взял ложку правой рукой и стал есть. Каша была горячая, масляная, с мясом, и он ел медленно, потому что слабость от голода и от потери крови мешалась с теплом печи за спиной, и его потянуло в сон прямо за столом. — Девочка спит, — сказала Меллара через минуту, как будто он спрашивал. — Я ей вечером отвара дала, она и уснула наконец. Ирена при ней. — Помолчала. — Ты ей жизнь спас, мальчик. Эйден положил ложку. — Это она мне спасла, — сказал он. — Если бы не её огонь, меня бы там и закопали. Меллара покачала головой. — Друг друга спасли, если тебе так спокойнее, — сказала она. Она встала, забрала пустую миску, поставила вместо неё кружку с чем-то тёплым и пахнущим шафраном. Эйден узнал тот самый запах, который ловил чутьём от её травяной комнаты несколько ночей назад. Слабая лечебная настойка огня. — Пей и иди отдыхать, — сказала она. — Завтра тоже ещё побереги себя, что бы тебе там кто ни говорил. — Угу, — сказал Эйден и взял кружку. — "Угу", — передразнила Меллара беззлобно. — Весь в породу. Всё "угу" говорите, а делаете по-своему. Она осеклась. На секунду. Эйден поднял на неё глаза поверх кружки. — Кто? — спросил он ровно. — Никто, — сказала Меллара и отвернулась к печи. — Старая я, болтаю лишнее. Пей давай. «Так тепло и столько недомолвок. Целый дом непониманий. И я теперь официально его наследник.» Он допил, поставил кружку, поблагодарил и пошёл наверх, придерживая левую руку. На лестнице его шатнуло один раз, он переждал, держась за перила, и пошёл дальше. Комната была привычная и менять её на «побольше» не очень и хотелось. Он лёг поверх одеяла, не раздеваясь, потому что это было больно и долго. За окном начинался серый зимний день, низкий и короткий, какой бывает в конце декабря, и снег на карнизе лежал плотной шапкой, не таял, и Крисса была права насчёт него: магия в нём отложенная, до апреля. Эйден закрыл глаза. Рука горела ровно, привычно, не страшно. Он знал, что заживёт, тело молодое, всё схватится быстро. «Шесть месяцев до сносного уровня. Год до опасного. Только теперь у меня появилась причина торопиться.» Он не стал додумывать, какая причина. Загнал поглубже, как в коридоре. Но перед тем как уснуть, поймал себя на том, что считает: два месяца до академии, пять до Эстиваля, к которому нужно быть готовым. Чуть больше полугода, но за это время можно сделать многое. «Рано. Спи.» И он уснул, и в этот раз ему ничего не приснилось, и это было хорошо, потому что обычно снилось то, чего он не хотел помнить.

Лирен пришла на следующую ночь. Эйден услышал её ещё от конюшни, по неровному, с остановками хрусту веток у входа в загон. Он не вышел навстречу — дождался, пока она доберётся до края ограды сама, потому что понял уже, что встречать её на полпути — обижать. Она вышла из-за бузины бледная, с тёмными кругами под глазами, без деревянного меча. Эйден отметил это сразу. — Меллара отобрала, — сказала Лирен, опередив вопрос. — Сказала, если возьмусь за оружие раньше чем через неделю, расскажет матери, что я по ночам шастаю. — Она перевела дыхание, держась за жердь ограды. — Я не тренироваться. Я просто пришла. Сказала же, что буду приходить. — Сядь, — сказал Эйден. — Пока не упала. Она хотела огрызнуться, он видел, как дёрнулась челюсть. Но сил на словесную потасовку не было, и она просто села на камень, где обычно сидел он. Эйден остался стоять, привалившись к ограде и лишь свет растущей луны расцвечивал серебром их дыхание. — Я его убила, — сказала Лирен. Тихо. Тем низким голосом, который у неё бывал, когда она забывала защищаться. — Того человека. Я. — Мы его убили, — сказал Эйден. — Я ему нож в грудь воткнул. Ты ему дыру в спине прожгла. Считай, пополам. — Я раньше не убивала. — Она подняла на него глаза. — А ты? Эйден помолчал. Сотни раз, в десятках жизней, мечом и ножом и руками, и его убивали столько же. Но мальчик из подвала не мог ей такого сказать. — Один раз до этого, — соврал он. — В трущобах. До того, как меня сюда привезли. — он постарался, чтобы это не прозвучало слишком легковесно. — Это не становится легче, воробей. Просто перестаёт мешать спать. Не сразу. Лирен смотрела на свои ладони. Те самые, из которых вырвался огонь. — Папа сказал, что я молодец, — сказала она, и в голосе было что-то странное, не радость, а недоумение. — Он меня обнял. Давно так не обнимал. — Пауза. — Я для этого чуть не сдохла и человека сожгла, и теперь он мной гордится. Это же неправильно. — Неправильно, — согласился Эйден. — Но он не за то, что ты убила. Он за то, что ты не растерялась и спасла кого-то. Это разное. — Тебе откуда знать? — Ниоткуда. Но если бы мой ребёнок вытащил из-под ножа другого, я бы тоже его обнял. И не потому что он кого-то сжёг. — У тебя нет ребёнка, — сказала она тихо. — Тебе тринадцать. — Тринадцать, — согласился Эйден. Они помолчали. Луна сместилась чуть-чуть. Где-то за конюшней переступила во сне лошадь. Лирен снова посмотрела на свои ладони. — Я не хочу опять стать беспомощной, — сказала она. — Как тогда. Эйден ничем не выдал своей радости. Он поднялся и подал ей руку. — Вставай. Она вскинулась. — Ты же сказал, неделю не тренируемся. — А мы не тренируемся. Начнём с самого начала. — Он отлепился от ограды. — Это про то, как стоять, чтобы не упасть. Можно делать хоть еле живым. Вставай. Она встала. Медленно, держась за камень, но встала, и в потухших глазах опять зажглось то нетерпеливое. — Вот сюда. Чуть позади меня. — Он развернулся к ней спиной, к луне лицом. — Ноги на ширине плеч. Руки вдоль тела, свободно, не зажимай. Дыши животом, не грудью. И повторяй за мной. Медленно. Лирен встала чуть позади, выровняла ступни по его следам в снегу, опустила руки. Выдохнула — длинно, облачком пара. И начала повторять.

В густой тени бузины у тропинки, где её не было видно, стояла пришедшая вслед за своей дочерью Ирена. Она знала про ночные тренировки за конюшнями куда дольше, чем думала Лирен, и не удержалась, подталкиваемая лёгким беспокойством. Она смотрела, как мальчик-самозванец из подвала учит, а дочь, едва держась на ногах, упрямо и точно повторяет за ним. Женщина выдохнула облачко пара. Прикрыла глаза и кивнула, мысленно с кем-то соглашаясь. И, не сказав ни слова, пошла к особняку. И ни мальчик, ни девочка её не услышали.

Глава 9, «Цена места за столом»

Эйден проснулся оттого, что было слишком тихо. Не той тишиной, какая бывает в подвале перед тем, как откроется дверь и войдёт кто-то с дурными намерениями. И не той, какая стоит в гостевой комнате под утро, когда сквозь стену слышно, как на кухне гремят котлами. Это была сытая, плотная тишина дорогих покоев, где толстые ковры глотают звук, а ставни подогнаны так, что зимний ветер не находит щели. Он лежал, не открывая глаз, и слушал. «Ведь именно этого я и хотел.» Его переселили, пока он ужинал. Освин сказал об этом как бы между прочим, провожая его от стола: покои наследника на втором этаже восточного крыла готовы, вещи перенесены. Всё, что у него было, можно было унести в руках, но прозвучало солидно. Он открыл глаза и какое-то время рассматривал незнакомый потолок. Кровать оказалась широкой, с пологом, и в ней можно было потеряться. Одеяло тяжёлое, пуховое, и под ним он за ночь согрелся так, что не хотелось шевелиться вовсе. «И это самое плохое.» Он пролежал ещё немного, разглядывая балки, и поймал себя на знакомом, неприятном чувстве. Чем мягче перина, тем сильнее не хочется с неё вставать, когда придётся. К хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь медленно и с кровью. Раб, которого держат в холоде и кормят отбросами, бежит легко, ему нечего терять. А раба, которого посадили за господский стол и дали мягкую кровать, будет сомневаться и упустит момент, когда следовало пуститься в бега. «Я сам себя сажаю на цепь.» Эйден сел. Левая рука отозвалась тупой тянущей болью, уже привычной, почти домашней. Он размотал край повязки, посмотрел. Швы держались, краснота вокруг них спадала. Нужно будет поблагодарить Меллару, она крепко знала своё дело. Он встал, подошёл к окну, отодвинул ставень. Двор лежал внизу белый и ровный. От конюшен поднимался дымок. Где-то прокричал петух, ему лениво ответил пёс. «Красиво. И я к этому привязался. За месяц. Кхорн.» Он стоял у окна, дышал холодным воздухом из щели и злился на себя, но как-то без огонька. Потом за дверью послышались шаги, и злость пришлось отложить. Постучали. Вежливо, два раза. — Открыто, — сказал Эйден. Вошёл Освин. Он, как всегда, выглядел так, как будто заглянул случайно, проходя мимо, и сейчас как раз вспомнил какую-то мелочь. — Доброе утро, — сказал Освин с той полуулыбкой, которая не значила ничего. — Надеюсь, спалось хорошо. Кровать здесь приличная, хотя матрас, на мой вкус, мягковат. Отец, впрочем, считает иначе. — Спалось уютно, спасибо, — сказал Эйден. — Прекрасно. — Освин окинул комнату коротким взглядом, отметил отодвинутую ставню и размотанный край повязки. Движение его взгляда выглядело случайным, но Эйдена это не обмануло. — Я к тебе по делу. С сегодняшнего дня у тебя появится распорядок. Боюсь, более плотный, чем ты привык за время болезни. Он положил на стол то, что нёс под мышкой. Это оказалась стопка: пара книг и несколько листов, исписанных аккуратным мелким почерком. — Утром грамота и счёт, — сказал Освин, разворачивая верхний лист так, чтобы Эйдену было видно. — Здесь я выписал тебе, что ты должен уметь к весне. Не пугайся, выглядит страшнее, чем есть. После полудня история рода, гербы, имена соседей и родни, кто кому кем приходится и кто с кем в каких отношениях. Этим займётся Гедон, наш библиотекарь. Приходи в большую библиотеку, он будет тебя ждать. Он перевернул лист. — Ближе к вечеру тобой займётся Дерек. Верховая езда, потом, когда рука позволит, кинжал и меч. Он просил передать, цитирую почти дословно, что нянчиться не будет, и что слабость это не оправдание, а задача. Слова не мои, я бы выразился деликатнее. — Понятно, — сказал Эйден. — Когда начинаем? — После завтрака. — Освин закрыл книжицу, но не ушёл. Постоял, разглядывая Эйдена так, словно прикидывал что-то про себя. — Знаешь, — сказал он наконец, и тон у него стал ещё более лёгким, а это всегда был дурной знак, — отец редко меняет решения. Сколько себя помню, я видел такое раз пять, и каждый раз это было по очень веской причине. — Он сделал паузу, давая Эйдену время заполнить её, но Эйден не стал. — Мне любопытно, какая причина у него на этот раз. Но это так, праздное любопытство. — Праздное, — согласился Эйден. Освин улыбнулся чуть шире и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Эйден подошёл к столу, посмотрел на исписанный лист. Почерк был ровный, мелкий, без помарок. Освин выписал ему задание так, как пишут счёт, который надо оплатить. «Цена места за столом. Учись, наследник.» Эйден сел и стал читать. Грамоту он знал. В одной из жизней он был писцом при портовом начальнике, в другой подделывал бумаги для контрабандистов. Но показывать это было нельзя. Раб, выросший в бараке, грамоты не знает. Поэтому он сидел перед Гедоном, сухим стариком с пятнами от чернил на пальцах, и старательно водил пером, делая ровно те ошибки, какие сделал бы мальчишка, впервые взявший перо. Получалось на его взгляд неплохо. Он путал две похожие буквы, ставил кляксы, неловко обращаясь с пером. Гедон цокал языком и терпеливо поправлял с профессиональной скукой человека, который учил грамоте многих и знает, что все начинают одинаково. Со счётом было сложнее. Считал Эйден в уме быстро, и пару раз чуть не выдал ответ раньше, чем его записал. Пришлось притормаживать, загибая пальцы и шевеля губами. Не по-стариковски внимательные глаза Гедона в этот момент смотрели на него поверх очков и Эйден чувствовал лёгкое недовольство собой. — Числа тебе даются легче, — сказал старик в конце урока. — Странно. Обычно наоборот. — Не знаю, — сказал Эйден, пожав плечом. — Считать важно, чтоб не обсчитали. Гедон хмыкнул, удовлетворившись объяснением, и Эйден мысленно сделал зарубку считать ещё медленнее. После полудня была история рода, и вот тут стало по-настоящему интересно. Он слушал про деда Каэлана, который поднял Саэта из мелкопоместных в серьёзную силу. Про союзы и вражду, про то, кто кому должен и кто на кого точит зуб. Про соседей. Гедон рассказывал сухо, перечислял имена, рисовал на грифельной доске древо родства, и Эйден впитывал это, складывал в голове, достраивал то, что Гедон не говорил. «Род истекает кровью семь лет. Старший сын пропал вместе с внуком, наследника нет, и все вокруг это знают. Старик держит оборону, но один человек в поле не воин. Освин при деньгах и при разведке. Дерек при дружине. Но это руки и кошелёк, а голова одна, и она не молодеет.» Эйден запоминал, но выводов старался не делать.

Верховую езду Дерек начал с того, что вывел Эйдена к загону, ткнул пальцем в спокойную пегую кобылу и сказал: — Это Репа. Старая, добрая, дурака не сбросит. Садись. Эйден сел. Тело помнило и в этом была проблема. Он сидел в седле столько, что руки и колени делали всё сами, без участия головы, и приходилось специально портить посадку и напрягать ноги и руки, цепляясь за гриву, как это делает тот, кто боится. Репа была добрая, но и она почувствовала фальшь и пару раз прижала уши, не понимая, чего от неё хотят. Дерек смотрел, скрестив руки на груди. Шрам через бровь делал его лицо ещё более хмурым. — Спину держи, — сказал он. — Не виси на ней, как мешок с зерном. И повод не дёргай, ей рот не казённый. — Угу, — сказал Эйден и выпрямился ровно настолько, насколько выпрямился бы способный, но неопытный мальчишка. Они ездили по кругу до сумерек. Дерек был немногословен и предпочитал изъясняться командами, и Эйден ловил себя на том, что эти команды ему приятны своей ясностью. Никаких полуулыбок, никаких вопросов с двойным дном. Сказал, сделал. С Дереком было просто, и в этом была своя честность. — Завтра то же, — сказал Дерек, когда Эйден слез с Репы и стоял, разминая ноги. — Через неделю, как рука заживёт, начнём с кинжала. — Он смерил Эйдена оценивающим взглядом. — Худой ты. Кормить тебя надо. Но кость не плохая. Жилистый. Из такого толк бывает, если не лениться. — Я постараюсь, — сказал Эйден. Дерек хмыкнул и пошёл к казармам, и Эйден остался у загона один, гладя Репу по тёплому носу. Кобыла дышала ему в ладонь, и от неё пахло сеном и спокойствием.

Так прошла неделя. Потом ещё одна. Рука зажила быстро, как и обещала Меллара. Швы сняли. Остался розовый рубец вдоль предплечья, ещё один к коллекции старых шрамов, которых у этого тела почти не было, а у Эйдена внутри было на десять жизней вперёд. И с заживлением руки начались тренировки во дворе. Эйден держал короткий учебный клинок и снова боролся с собственным телом, которое хотело делать всё правильно. Чуть медленнее, чуть неуклюжее, оступиться здесь, пропустить там. Но не перегибать. Тут нужна была точность аптекаря, отмеряющего яд. Не быть рохлей, но и не доминировать над всеми. Умеренность, умеренность и ещё раз умеренность. «Способный, но запущенный. Тело что-то помнит, но откуда — непонятно. Придерживайся этого.» Дерек, как ни странно, эту легенду озвучил сам. Они работали в паре, отрабатывали уход с линии удара, и Эйден на одном движении на долю секунды забылся, ушёл слишком чисто, слишком экономно, как сделал бы тот, кто делал это тысячу раз. Дерек остановился и посмотрел на него с непонятным выражением. — Где научился? — спросил он. — Не знаю, — сказал Эйден, и это было почти правдой. — Само получилось. Я не думал. — Тело у тебя помнит, а голова забыла, — сказал он медленно. — Бывает такое. С теми, кого с детства гоняли, а потом голову отшибли. Может, тебя в твоём подвале кто и учил, до того как продали. — Может, — сказал Эйден. — Я не помню. Дерек хмыкнул, поднял клинок, и они продолжили. Но Эйден после этого следил за собой ещё строже, и пару раз нарочно получил по рёбрам, чтобы сбить впечатление. Шая появлялась во дворе через раз. Занималась с дружинниками, проводила учёбные бои, а потом садилась в сторонке, на перевёрнутый ящик у оружейной стены и смотрела. У неё всегда было при себе что-нибудь, какой-нибудь клинок или механизм, и она ковырялась в нём тонким инструментом, не отрываясь, но Эйден чувствовал, что она смотрит. Серые близко посаженные глаза, прямой взгляд. Один раз он поймал этот взгляд на себе, и она не отвела, только чуть наклонила голову, словно проверяя что-то, и вернулась к своему клинку. Рафаэля во дворе не было. Капитан куда-то уехал на второй день после разговора в кабинете. Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо, потому что взгляд Рафаэля давил тяжелее всех прочих. Плохо, потому что без Рафаэля во дворе появился Томас. Его Эйден приметил не сразу. Дружинников было много, они менялись, и Эйден сначала не отличал одного от другого, всех этих крепких мужчин в одинаковых стёганых куртках. Их поставили в пару на третий день после того, как Эйден взял в руки учебный меч. Меч был лёгкий, для подростка, и Дерек стоял рядом, гонял ещё двоих мальчишек из дружинных семей, так что присматривал вполглаза. Томас был старше Эйдена лет на десять, жилистый, с узким лицом и светлыми, водянистыми глазами. Говорил мало, кивал на команды, и в первый раз всё прошло гладко. Во второй раз Эйден понял, что его хотят покалечить. Это было сделано тонко. Томас не лупил сплеча, не делал ничего, что бросилось бы в глаза Дереку. Но удары шли чуть жёстче положенного, чуть выше или ниже, чем надо для учебной пары, и приходили туда, где учебным мечом можно сломать палец, отбить запястье, заехать в висок под видом неудачного замаха. Один раз клинок прошёл в волоске от колена сбоку, под таким углом, что попади он, и Эйден остался бы хромым. «Не случайность. Раз случайность, два совпадение, а три уже почерк. Покалечить наследника без дара, по сути неуклюжего мальчишку. Несчастный случай на тренировке, бывает.» Эйден защищался, пытаясь не выдать себя. Нужно было выглядеть слабым и неумелым. Пропускать удары, но не те, что могут покалечить. Он уводил тело с линии тех ударов, что были опасны, но делал это коряво и неуклюже, так, словно просто оступился, поскользнулся на утоптанном снегу или отшатнулся в страхе. Он получил по предплечью, по тому самому, недавно зажившему, и зашипел сквозь зубы. Получил по плечу. Споткнулся, упал на одно колено, и Томас занёс меч для добивающего удара по голове, замедлив его ровно настолько, чтобы это выглядело как контролируемый удар, который остановится в пальце от цели. Эйден откатился. Неуклюже, по-мальчишечьи, кувырком в снег, и встал, тяжело дыша, с прилипшим к щеке снегом. — Хватит, — сказал он. — Сдаюсь. Томас опустил меч. Лицо у него было спокойное, водянистые глаза равнодушные. — Рано сдаёшься, — сказал он негромко, так, чтобы Дерек не услышал. — На поле так не скажешь. На поле тебя просто убьют. — На поле я буду не один, — сказал Эйден так же тихо, отряхивая снег. — Я наследник, защитят. Что-то мелькнуло в светлых глазах Томаса. Не злость. Хуже. — Может, и защитят, — сказал Томас. — А может и не смогут. Он отвернулся и пошёл ставить меч на стойку. Дерек подошёл, глянул на красную полосу на предплечье Эйдена и на снег, налипший на одежду. — Жёстко он с тобой, — сказал Дерек, и в голосе была не то чтобы забота, скорее досада мастера, у которого инструмент попортили. — Я ему скажу, чтоб был поосторожнее. — Не надо, — сказал Эйден. — Пусть. Я так быстрее научусь. Дерек посмотрел на него со смесью удивления и одобрения. — Ну смотри, — сказал он. — Дело твоё. Но если будет калечить, скажи. Учеба учебой, а ломать тебя я ему не позволю. Эйден не сказал ничего. Кивнул, поднял свой учебный меч и краем глаза увидел, что Шая со своего ящика смотрит на них обоих, на него и на Томаса, и в её взгляде читается неподдельный интерес. Он отвёл взгляд первым, не желая привлекать к ней внимания Томаса.

Вечером, после ужина, за Эйденом снова пришёл Йорик. Молча кивнул на дверь. В этот раз Каэлан был в кабинете один. Огонь горел, бумаги лежали ровными стопками, и магия в воздухе была всё также многослойной и тяжёлой. Эйден остановился в трёх шагах от стола. Каэлан смотрел на него. Потом взял со стола что-то небольшое и положил перед собой, на середину тёмной столешницы, под свет лампы. Это был перстень из тёмного металла, с гербом рода на печатке. Старый, потёртый по краям, какой носят не для красоты, а потому что иначе никак. — Ты знаешь, что это, — утвердительно сказал Каэлан. — Перстень рода, — сказал Эйден. — Печать наследника, — поправил Каэлан. — Похожий носил мой старший сын. Он помолчал, и в этом молчании было что-то непривычное. Эйден смотрел на перстень и не трогал. Старик подвинул его через стол ближе к Эйдену. — На людях ты наследник, — сказал Каэлан, — И наследник должен носить эту печать, иначе пойдут слухи. Но он тебе не принадлежит. Запомни это. Эйден протянул руку, взял перстень. Металл был холодный и тяжёлый. Непонятно почему, но на мгновение стало тяжелее дышать. Он надел перстень на палец. И тотчас же чуть ссутулился, будто на плечи лёг доспех, который и защищал, и давил одновременно. Перстень оказался велик, болтался, и это было правильно. — Запомнил, — сказал Эйден. «Испытательный срок не кончился. Он стал длиннее. И эта штука на пальце это поводок, который мне дали подержать, чтобы я не забывал, что он есть, чтобы знал своё место.» — Как рука? — спросил Каэлан неожиданно. — Зажила, — сказал Эйден. — Дерек учит. Кинжал, меч понемногу. — Знаю. — Каэлан смотрел на него. — Мне сказали, что один из дружинников с тобой груб сверх меры. «В этом доме слухи расползаются быстрее дыма из трубы, Меллара права.» — Томас, — сказал Эйден ровно, решив, что от деда скрывать имя глупо. — Жёсткий. Но я попросил Дерека не вмешиваться. Я так быстрее учусь. Каэлан чуть прищурился. В его глазах что-то шевельнулось. — Терпишь побои ради учёбы, — сказал он медленно. — Или ради того, чтобы посмотреть, как далеко он зайдёт. Эйден выдержал взгляд. Старик видел его насквозь, и врать тут было бесполезно, да и опасно. — И то и другое, — сказал он. Долгая пауза. Огонь в камине гудел. — Хорошо, — сказал наконец Каэлан. — Не лезь к нему сам. Если что узнаешь, скажешь мне. Это не твоя дичь, мальчик. Ты приманка, а охотится за дичью другой. Помни о своей роли. — Помню, — сказал Эйден. — Приманка на перине. Тень чего-то мелькнула на жёстком лице Каэлана, не улыбка, но её дальняя родня. — Иди, — сказал он. Эйден поклонился неглубоко и пошёл к двери. У самого порога Каэлан произнёс ему в спину, ровно: — Перстень не снимай. Ни на людях, ни наедине. Привыкай к постоянной тяжести долга перед родом. Это половина того, что нужно уметь наследнику. Эйден остановился, кивнул, не оборачиваясь, и вышел. «Тяжесть долга. Старик, если бы ты знал, как давно я этим занимаюсь. Долг перед империей, отрядом, людьми. Перстень по сравнению с этим — пыль.»

Ночью он не пошёл за конюшни. После той первой ночи, когда он учил Лирен дышать и стоять, они встречались ещё несколько раз за конюшнями, и каждый раз Лирен была злая на свою слабость и упрямой, как пень. Но сегодня Эйдену не хотелось вниз, в загон, на холодный камень. Ему хотелось высоты. Он выбрался на крышу. Это была старая привычка, любовь к высоким местам, откуда видно всё, а ты ближе к бесконечному небу. Восточное крыло было пристроено к главному корпусу так, что с подоконника покоев наследника можно было дотянуться до карниза, а с карниза, цепляясь за каменные выступы, влезть на пологий скат крыши, где между двух печных труб была плоская площадка, защищённая от ветра. Левая рука ныла на подъёме, но держала. Он сел между труб, спиной к тёплому от печного дыма камню, и стал смотреть. Поместье лежало внизу, белое и тёмное одновременно. Снег ловил свет растущей луны и светился голубым, а тени между строениями были густые, чернильные. Дым из труб поднимался прямо вверх, ветра не было. Где-то за стеной перекликнулись часовые, коротко, по уставу. И тут Эйден понял, что обострившееся восприятие, которое он замечал в кабинете, никуда не делось, и даже окрепло. Магия поместья струилась запахами, как карта. Гуще всего было в той части, где жил Каэлан. Магия лежала густым слоем, укутывая тёплым шарфом всё вокруг его кабинета. Тоньше ощущалась в крыле, где спала семья. У оружейной был звенящий металлический след артефактного оружия. В травяной комнате Меллары пахло мягко шафраном и чем-то неуловимо горьким. По стенам поместья тянулась ровная нить охранного плетения. Всё это было на своих местах, как и должно быть в доме боевых магов. Но то, что было в дальнем углу сада, за оранжереей, где не ходил никто, выбивалось из общей картины. Маленький и плотный узел, слишком ровный и как будто приглушённый. И вокруг этого места было пусто, как нарочно подметено, словно его обтекали и плетение, и люди. «Что это?..» Эйден замер, принюхиваясь чутьём, как пёс к незнакомому следу. Он почти ничем не пах, и в этом было самое странное. Что-то очень старательно затушевали так, чтобы оно не привлекало внимания. А то, что старательно прячут, всегда важнее того, что лежит на виду. «Не понимаю. Но это есть и я ничего об этом не слышал.» Он отметил это на будущее. Лезть в таинственную пустоту ночью с рукой, которая ещё ноет, было глупо, а глупостей он наделал уже достаточно. — Я так и знала, что ты не за конюшнями. Эйден не вздрогнул, хотя голос раздался близко, у самого карниза. Он услышал её давно по неровному дыханию, по тому, как кто-то лез по выступам, цепляясь и сопя. — Воробей, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты как сюда? — Так же, как ты. — Лирен перевалилась через край ската, поднялась на четвереньки, добралась до площадки между труб и плюхнулась рядом, тяжело дыша. Лицо у неё было красное от холода и от лазания, чёрные волосы выбились, и она привычным злым жестом заправила их за ухо. — Я за тобой два дня слежу. Думала, ты по ночам что-то делаешь интересное, прокрадываешься куда-нибудь. А ты на крышу лазаешь и сидишь. Скучный. — Сидеть на крыше полезно, — сказал Эйден. — Видно много. Лирен подтянула колени к груди, обхватила их руками, посмотрела вниз на белый двор. Помолчала, что было для неё редкостью. — Красиво, — сказала она тихо. И тут же, спохватившись, добавила колюче: — Но всё равно скучно. Эйден усмехнулся. Они посидели молча. Где-то снова перекликнулись часовые. Дым шёл вверх ровными столбами. — Первая тренировка была никакая, — сказала вдруг Лирен. — И вторая. И третья. — Это почему? — Потому что ты поддавался. — Она повернула к нему острое лицо, и в тёмно-синих глазах было обвинение. — Я не дура. Ты показываешь мне дыхание и стойку, и всё медленно, и всё легко, чтобы я не уставала и чтоб мне нравилось. А я не за тем пришла, чтоб мне нравилось. Я пришла учиться по-настоящему. Ты сам сказал, что тебя спасёт то, что делаешь, когда внутри пусто и страшно. Так вот мне надо, чтобы было трудно. Чтобы пусто и страшно. Иначе зачем. Эйден посмотрел на неё. Одиннадцать лет, мелкая, замёрзшая, упрямая, и соображает с пугающей точностью. — Ладно, — сказал он. — Завтра будет трудно. Обещаю. Будет так трудно, что ты меня возненавидишь. — Хорошо, — сказала Лирен с мрачным удовлетворением. — Ненавидеть я умею. — Не сомневаюсь. Она хмыкнула, и это был почти смех, и тут же спрятала его, как прятала всё хорошее, что в ней проскальзывало. Они опять помолчали. Эйден смотрел в дальний угол сада, за оранжерею, где притаился ровный приглушённый узел, и думал о нём, и о Томасе с водянистыми глазами, и о перстне, который болтался на пальце, чужой и тяжёлый. — О чём думаешь? — спросила Лирен. — О том, что ты замёрзнешь и завтра не сможешь тренироваться, — сказал Эйден. — Иди спать, воробей. До земли далеко, шею себе не сверни на спуске. — Сам не сверни, старый ты дед, — огрызнулась она беззлобно, но поднялась, потому что замёрзла по-настоящему, это было видно. Доползла до края, нащупала ногой выступ. Перед тем как спуститься, обернулась. — Завтра. За конюшнями. И не вздумай поддаваться. — Не вздумаю, — сказал Эйден. Она исчезла за краем, и было слышно, как она лезет вниз, сопя и цепляясь. Потом она спрыгнула в снег, и звук её шагов захрустел к крылу, где спала семья. Эйден остался один. Он долго сидел спиной к тёплой трубе и смотрел на дальний угол сада, где под золой притаился тлеющий огонёк чужой тайны. Луна поднялась выше и стало холоднее. Перстень ледяным кольцом лежал на фаланге пальца, упираясь в костяшку. Снег внизу лежал чистый, и на нём теперь были две цепочки следов, его и Лирен, от карниза и обратно. До академии оставалось два месяца, а до Эстиваля ещё пять. И уже скоро он перестанет быть зрителем этого спектакля, который заканчивался волной белого света. Эйден поднялся, размял затёкшую спину, в последний раз глянул в дальний угол сада и полез вниз, к тёплой постели, от которой он устал отвыкать.

Глава 10, «Чему учат воробья»

Снег за конюшнями был утоптан до плотной корки. Эйден стоял, привалившись к ограде загона, и смотрел как из темноты, со стороны бузины, доносится знакомый неровный хруст. Лирен вышла из тени и в неверном свете луны он увидел её бледное лицо. Её глаза светились упрямым огнём, а вокруг них залегли глубокие тени. Она остановилась в трёх шагах, скрестила руки на груди и посмотрела с вызовом ему прямо в глаза. — Ты обещал, что будет трудно, — сказала она. — Вчера на крыше. Эйден не двинулся с места. — Покажи руки. — Зачем? — Покажи. Она помедлила, потом вытянула ладони вперёд. Даже в лунном свете было видно, что на пальцах появились новые подпалины. — Тренировалась днём, — сказала Лирен с вызовом, опережая упрёк. — С мишенью. У западной стены. Всю её сожгла между прочим. — И вместе с ней и руки. — Подумаешь. Заживёт. Эйден подошёл и взял её правую руку, повернув ладонью к луне. Лирен дёрнулась, но руку не вырвала, только вся напряглась. Он провёл большим пальцем у основания её пальцев, там, где ожоги были свежее всего. — Больно? — Нет, — соврала она. — Воробей. — Чуть-чуть. Он отпустил её руку. — Так не пойдёт, — сказал он. — Ты думаешь, что становишься сильнее, сжигая мишень и кожу пальцев. Но это не так, ты просто тешишь своё самолюбие. Лирен вспыхнула. Воздух вокруг неё дрогнул и мгновенно раскалился. Эйден почувствовал это кожей, в ноздри ударил горький запах железа. Это было не похоже на то, как её магия пахла в ту ночь, когда она потратила себя всю без остатка. Огненные маги редко отличались самообладанием. — Тешу? — Голос у неё сорвался. — Где ты, жалкий раб, видел мага, способного в моём возраста сжечь мишень?! Ты, бездарность и пустышка, будешь рассказывать мне о самолюбии?.. Эйден спокойно смотрел на девочку, готовую вспыхнуть в любой момент, пока она вдруг не покраснела и не опустила глаза. — Сжечь мишень в твоём возрасте — это большое достижение, — сказал он ровно. — Но ты видела себя в зеркале? Покойников краше в гроб кладут. — Мне нужно стать сильнее как можно быстрее! — Пока ты балансируешь на кромке своей могилы. Он сказал это тихо, но тишина прозвучала громче её крика. Лирен открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся и пошёл к середине вытоптанной площадки. — Иди сюда, — сказал он, не оборачиваясь. — Встань, как я учил. Без огня. — Я пришла с огнём работать! — А я говорю без. — Он встал лицом к луне, спиной к ней, расставил ступни. — Ты хотела трудно? Будет трудно. Лирен подошла, бурча себе под нос что-то про каменных гусей. Встала позади него, чуть сбоку, выровняла ступни. Эйден слышал её дыхание, частое и сердитое. — Дыши животом, — сказал он. — Не грудью. Там сосредоточие силы. Она задышала нарочито демонстративно и громко, и он понял, что она дышит грудью назло. «Упрямая, как пень. Ладно. Зайдём с другой стороны.» — Скажи, — спросил он, не поворачиваясь, — когда ты бьёшь огнём, чем он пахнет? Пауза. — Чего? — переспросила Лирен. — Огонь не пахнет. Огонь это огонь. — Пахнет. Всё пахнет. — Эйден опустил руки вдоль тела, расслабил плечи. — Я тебе скажу, чем пахнет твой. Раскалённым железом. И ещё одним. Знаешь чем? — Чем? — Паникой. Воздух за его спиной снова дрогнул, и на этот раз сильнее. Эйден почувствовал, как по затылку прошла тёплая волна, будто кто-то распахнул дверцу печи. — Я не паникую! — выпалила Лирен. — Я никогда не паникую! Тогда я тоже не паниковала, я его сожгла и не запаниковала! — Запаниковала, — сказал Эйден спокойно. — Ещё как. Ты тогда чуть себя не выжгла изнутри, помнишь? Стояла белая, дышать не могла. Это и есть паника. Он повернулся к ней. Лирен стояла, сжав кулаки, и вокруг её рук воздух чуть подрагивал и едва заметно мерцал. — Вот, — сказал Эйден, кивнув на её руки. — Видишь? Сейчас. Ты злишься, и оно уже наготове, само лезет. Ты его не звала, а оно лезет. Это и есть паника. Твой огонь паникует вместе с тобой. Ты не управляешь им, вы оба несётесь, куда вынесет. — Папа говорит, надо сдерживать, — сказала она тише, и в голосе прорезалась давняя, заношенная обида. — И Меллара. И мама. Все говорят, сдерживай, сдерживай, ты слишком сильная, осторожнее. Я и сдерживаю! А оно всё равно! — Сдерживать — это плохой совет, — сказал Эйден. Лирен моргнула. На её лице мелькнуло такое чистое, незамутнённое изумление, что он едва не улыбнулся. — Что? — Сдерживать — плохой совет, — повторил он. — Когда ты сдерживаешь, ты просто давишь крышку на кипящий котёл. Рано или поздно крышку сорвёт, и будет хуже, чем если бы ты её не держала. Тебе говорят держать крышку. А надо убавить огонь. Она смотрела на него во все глаза. Воздух вокруг её рук перестал дрожать и успокоился, потому что она забыла злиться. Любопытство пересилило. — А как убавить? — Сначала научись его слышать. — Эйден присел на корточки, оказавшись на одном уровне с ней. — Не сдерживать, не давить. Слушать. Ты сейчас своего огня не слышишь вообще. Ты как человек, который орёт в темноте и не знает, что орёт. Я тебе про железо и панику не просто так сказал. Железо — это твоё. Это сила, это хорошо, это останется. А паника — это лишнее. Её надо убрать. И останется чистое железо. — Раскалённое, — сказала Лирен медленно. — Раскалённое, — кивнул Эйден. — Очень. Но не дикое. Закрой глаза. — Зачем? — Закрой. Она закрыла. — Не делай ничего, — сказал он тихо. — Просто стой. И где-то внутри у тебя есть это твоё. Не зови его. Не туши. Просто найди, где оно лежит, и смотри на него. Как на спящую собаку. Не буди. Смотри. Она стояла с закрытыми глазами и только пар вырывался у неё изо рта. Эйден чувствовал, как вокруг неё постепенно успокаивается воздух и уходит нервное мерцание. Запах раскалённого металла уже не бил по носу как раньше, теперь это скорее напоминал запах нагретой солнцем крыши. — Нашла? — спросил он негромко. — Угу, — выдохнула она, не открывая глаз. — Оно... тёплое. И как будто дышит. Туда-сюда. — Вот. Это и есть твой огонь, когда он не паникует. Чувствуешь, какой он, когда ты на него не давишь и не подгоняешь? — Чувствую. — Голос у неё стал тихий, удивлённый. — Он спокойный. Я никогда такого не... он всегда дёргается. А сейчас нет. — Потому что ты сейчас не дёргаешься. Он повторяет за тобой, понимаешь? Ты злишься — он злится. Ты паникуешь — он паникует. Ты спокойна — он спокоен. Он не отдельно от тебя. Он это ты. Лирен открыла глаза. И посмотрела на него так, как ещё ни разу не смотрела. В этом взгляде не было ни колючек, ни вызова. Она смотрела, как будто кусочки сложной картины слились воедино и с тихим щелчком заняли своё место. — Мне никто так не говорил, — сказала она. — Все говорят, что он опасный и его надо держать. Как зверя на цепи. А он — это я... — А кто же ещё. — Эйден поднялся, разминая колени. Она хмыкнула. И это был почти смех, но она его, как всегда, спрятала, поджала губы. — Ладно, — сказала она. — Допустим. И что теперь. — Теперь телом займёмся. Огонь огнём, он живёт в тебе, а ты вон, чуть ветер подует, и упадёшь. Встань как раньше. Ноги. Они встали рядом, лицом к луне. Эйден показал, как переносить вес с ноги на ногу. Он делал это медленно, перетекая из одного стойку в другую и не отрывая ступней от снега. Лирен повторяла. У неё сначала получалось рвано и дёргано, но чем дальше, тем плавнее становились её движения. — Не торопись, — говорил он. — Переноси вес плавно. Как вода переливается из ведра в ведро. Не плещи. Перелей. — Я не вода. Я огонь, — буркнула она, но переносила вес уже плавнее. — Сегодня ты вода. Огню необходим очаг, чтоб гореть. Если очаг неустойчивый, то и он дёрганый. Спокойное тело — спокойный огонь. Они работали долго. Эйден ставил ей руки, поправлял спину и заставлял дышать животом. Лирен бесилась и огрызалась. Пару раз обозвала его дырявым мешком, но делала. Злость на него сменилась злость на собственное непослушное тело, которое спешило вперёд, устремляясь быстрее прийти в нужную точку. — У папы получается с одного раза, — сказала она сквозь зубы, потеряв равновесие. — Он встанет, и стоит, как стена. А я качаюсь. — Твой папа этому учился лет двадцать, — сказал Эйден. — Просто ты этого не видела. И сейчас он продолжает учиться. Ты увидела результат и решила, что так бывает сразу. Так не бывает. Ни у кого. Лирен замерла. Потом снова встала в стойку и с энтузиазмом продолжила движение. Он смотрел, как она, маленькая и упрямая, стоит, и в груди шевельнулось что-то, что он давно отучился чувствовать. Он не дал этому ходу. Прижал, как крышку. — Хватит на сегодня, — сказал он вслух. — Руки болят? Лирен опустила взгляд на ладони. И, кажется, сама удивилась. — Меньше, — сказала она. — Странно. — Потому что ты их перетрудила. А сейчас просто стояла. Дай им зажить, воробей. Без рук ты и огонь толком не выпустишь. Она кивнула. Потом помолчала, переминаясь с ноги на ногу, и Эйден понял, что она не уходит, потому что хочет что-то сказать, но не знает как. — Что? — спросил он. — Ничего. — Она дёрнула плечом. И тут же, без перехода, выпалила: — В академии хорошие учителя? «Академия. Она об этом думает.» — Не знаю, — сказал Эйден осторожно. — Я там не был. Меня вот-вот повезут, как и тебя в свой срок. Сама расскажешь, когда побываешь. — После Нового года меня повезут. Когда двенадцать исполнится. — Она снова заправила волосы за ухо. — Может быть, и ты поедешь. Мне не сказали. — Может, — согласился Эйден. — А ещё там папин старый друг преподаёт, — добавила Лирен, и в голосе появилась чужая, заёмная гордость ребёнка за взрослых. — Они вместе воевали когда-то. Он деду пишет иногда, и дед его уважает, а дед мало кого уважает. Так что меня примут хорошо. Эйден кивнул, не меняясь в лице. Но внутри что-то щёлкнуло, тихо и холодно. — Хорошо, когда есть кому за тебя слово замолвить, — сказал он нейтрально. — А как зовут друга? Лирен наморщила лоб. — Не помню. Дед его по фамилии называет, а я не запомнила. Длинная такая. — Она махнула рукой. — Какая разница. Главное, он деду пишет. — Никакой разницы, — согласился Эйден. — Просто спросил. «Ну конечно. Зачем ребёнку это помнить.» Лирен зевнула, прикрыв рот ободранной ладонью, и Эйден понял, что она еле стоит. — Иди спать, — сказал он. — Завтра снова стойки. И послезавтра. Огонь не трогаем, пока руки не заживут и пока не научишься его слушать на спокойную голову. Понятно? — А когда жечь будем? — встрепенулась она. — Когда перестанешь сдирать себе кожу при каждом удобном случае. И когда твой огонь перестанет пахнуть паникой. Сама почувствуешь, когда. Это как с дыханием. Сначала думаешь о нём, а потом оно само. Лирен посмотрела на него долгим взглядом, в котором было что-то новое. Можно было подумать, что это уважение, которое она тут же спрятала, потому что уважать вслух не умела. — Ладно, — сказала она. — Но если ты опять будешь пытаться облегчить мне жизнь, я подожгу тебе штаны. — Договорились. Она развернулась и пошла к бузине. И, несмотря на привычную резкость в её походке, плечи она держала чуть ровнее, чем когда пришла. Эйден смотрел ей вслед, пока она не растворилась в тени у стены. «Ровнее держит спину. Хорошо. Вопреки себе, но учится.» Он остался на вытоптанной площадке один. Поднял лицо к луне, дыша холодом, окунувшись в бездумье и спокойствие, а потом встрепенулся и пошёл в тёплую постель, от которой так и не сумел отвыкнуть.

Дни шли плотной, размеренной чередой. Грамота со счётом по утрам, история рода и гербы после полудня, тренировки с Дереком ближе к вечеру. Эйден научился жить в этом распорядке, не любя его, но и не тратя сил на бунт. С Лирен они встречались по ночам через раз, иногда за конюшнями, иногда он уводил её на крышу, если ночь была тихая и ясная. Стойки сменились медленными перетеканиями веса, дыхание животом стало у неё привычным, и однажды он заметил, что воздух вокруг её рук больше не дрожит сам по себе, когда она сердится. Огонь стал ровнее, она смогла услышать его. — Сегодня он был другой, — сказала она ему как-то, садясь рядом на крыше между труб. — Я разозлилась на Криссу, она мои записи перепутала, и я хотела вспыхнуть, а потом вспомнила, что ты говорил, и просто... посмотрела на него. Как на собаку. И он не вспыхнул. Просто полежал и успокоился. — Вот, — сказал Эйден, и впервые за долгое время в его голосе не было иронии. — Ты его услышала. — Это ты меня научил, — сказала она, и тут же насупилась, потому что признавать такое было ниже её достоинства. — Ну, не совсем. Я сама в основном. Но ты подсказал. — Конечно сама, — согласился он. — Я только рядом стоял. Она довольно фыркнула. Тренировки тем временем шли своим чередом, и Томас никуда не делся. С ним Эйден держал прежнюю линию: проигрывал ровно столько, чтобы выглядеть слабым. После разговора с Дереком Томас стал осторожнее, но не оставил своего. Раз в несколько дней он пытался ударить то в висок под видом замаха или по запястью под видом неловкости. Шая всё так же сидела на своём ящике у оружейной, ковырялась в железках, и смотрела. Однажды, когда Эйден шёл мимо после тренировки, она, не поднимая головы от клинка, сказала тихо: — Ты с Томасом дерёшься, как мешок. А с Дереком иногда нет. Эйден остановился на полшага. Сердце не дрогнуло, но внутри он подобрался. — Это как? — спросил он, изобразив непонимание. — А вот так. — Она наконец подняла на него серые близко посаженные глаза. — С Дереком ты иногда забываешься. Чисто уходишь. А с Томасом всегда мешок. Каждый раз. Будто специально. — Томас жёстче, — сказал Эйден. — С Дереком спокойнее. Со страху-то какая чистота. Шая смотрела на него ещё секунду, потом чуть наклонила голову набок, как делала всегда, когда что-то прикидывала, и вернулась к своему клинку. — Может быть, — сказала она. — А может, и нет. Эйден пошёл дальше, и спина у него чесалась от её взгляда.

То, что было в дальнем углу сада, не давало ему покоя. Несколько раз ночью он подбирался к оранжерее, держась теней, и всякий раз чувствовал ту же странную пустоту вокруг него, которую обтекали и плетение, и люди. Ближе он не подходил. Лезть туда без понимания было всё равно что совать руку в нору, не зная, кто в ней живёт. Он спросил Гедона как бы между делом, во время урока истории, что за оранжереей, дальше в сад. — Ничего, — сказал старик, не отрываясь от грифельной доски. — Старая часть сада. Заброшена. Туда не ходят, неинтересно. Деревья да снег. — А почему заброшена? Гедон поднял на него глаза поверх очков, и взгляд у него был внимательный. — Зачем тебе? — С крыши видел, — сказал Эйден. — Темно там, пусто. Думал, может, что было. — Было и сплыло, — сказал Гедон спокойно. — Род старый, мест много. Не всё используется. Вернёмся к гербам. Вот это — герб Каррасов, наши соседи с юга. Запомни рассечённое поле, это важно, у них с нами старая тяжба за мельницы. «Не знает. Или знает и хорошо врёт. Это уже интересно.» Он отметил это и вернулся к гербам Каррасов.

Имперский гонец прибыл в середине января, в серый день, когда небо лежало низко и обещало снег. Эйден заметил его сразу, ещё со двора, по чужой лошади у коновязи, взмыленной, с имперским тавром на крупе, и по тому, как засуетились слуги. Сам гонец был в дорожном плаще с гербом, которого Эйден не знал. Гонца провели прямиком к Каэлану. А через короткое время Эйден увидел, как через двор быстрым шагом прошёл хмурый сильнее обычного Дерек, а следом Освин с неизменной книжкой под мышкой. Оба скрылись в главном корпусе, где был кабинет деда.

Эйден шёл в это время с тренировки, с учебным мечом в руке, и путь его лежал как раз мимо. Он слегка задержался, проходя мимо приоткрытой двери в коридор, ведущий к кабинету, и поймал обрывки разговора. Низки и недовольный голос Дерека: — ...на границе. Опять. Сколько можно, каждую зиму одно и то же... Голос Освина, с вопросительной интонацией: — ...формулировка важна. Тут написано не «просьба». Тут «надлежит». Это разные вещи, отец. И голос Каэлана: — ...нужен боевой маг. Ранга Дерека. Не ниже. Они прямо это пишут... Дверь в дальнем конце коридора прикрыли. Он прошёл мимо, не сбившись с шага, повернул к восточному крылу, поднялся к себе. И только закрыв за собой дверь, остановился посреди комнаты. «Граница. Волнения. Нужен боевой маг ранга Дерека.» Внутри у него всё похолодело. «Я это помню. Откуда я это помню?» Он сел на край кровати, не выпуская учебного меча, и стал вспоминать, отлистывая назад, к туманным обрывкам чужих жизней и слухов, которые он впитывал в сотнях таверн сотнями ушей. Граница. Имперский приказ. Боевой маг уезжает. Род Саэта. Сплетня. Сейчас даже и не вспомнишь, да это и не важно. «...а среднего ихнего, вояку, на границу услали по приказу, вот в самый неподходящий момент и услали, как чувствовали...» Дальше он не помнил, да и тогда было не до этого. «Дерека уведут. Имперский приказ, его не отклонишь, "надлежит", а не "просьба", Освин верно ухватил. Старик упрётся, но против имперского приказа не сдюжит, не тот вес у рода. Дерек уедет на границу. И дом останется без своей дружинной руки. В самый, как сказал тот пьяный, неподходящий момент.» Он впервые за всё время в этом доме почувствовал не расслабленность от мягкой перины, а что-то другое и давно забытое. Азарт. Тот самый, что вёл его сквозь десятки жизней, прежде чем он убедил себя, что ему всё равно. Он встал, подошёл к окну, отодвинул ставень. Двор лежал внизу серый, и первые снежинки уже медленно парили между небом и землёй, укрывая землю пуховым тёплым платком. У коновязи всё ещё стояла взмыленная имперская лошадь. «Не привязывайся, говорил я себе. К булочками и перине, к девчонке, к этому жутком старику и его сыновьям. А сам уже считаю ходы. Старая болезнь. Не лечится.» Эйден усмехнулся, невесело, и закрыл ставень. «Перстень не снимай, сказал старик. Привыкай к тяжести долга. Старик, ты и не знаешь, какой долг я сейчас на себя примеряю. Не перед твоим родом. Перед девчонкой, которой через полгода якобы не будет. И перед собой, потому что мне до зубовного скрежета надоело смотреть, как всё обнуляется, и ни разу не попробовать что-то удержать.» Он сел к столу, на котором лежала раскрытая книга с гербами соседних родов, и придвинул её к себе. Каррасы с юга с их рассечённым полем и тяжбой за мельницу. Он смотрел на страницу, но перед глазами стояли имперская печать на бумаге и водянистые глаза Томаса. За окном ровно и беззвучно падал снег, заметая две цепочки следов, которые он и не думал оставлять. Вечером, когда он шёл на ужин, в коридоре ему встретился Освин. Он улыбнулся своей полуулыбкой. — Гонца видел? — спросил он лёгким тоном, будто речь шла о погоде. — Видел, — сказал Эйден так же легко. — Лошадь выглядела измождённой. Издалека гнал. — Издалека, — согласился Освин, и серые глаза его на мгновение задержались на лице Эйдена чуть дольше, чем нужно. — Дела рода, скучные бумаги. Тебе пока рано в это вникать. Идём, остынет ужин. — Идём, — сказал Эйден и пошёл рядом, расслабленно, руки почти в карманах, глядя себе под ноги, как смотрит тот, кому совершенно нечего скрывать. Но внутри он уже считал. Сколько у Дерека дней до отъезда. Сколько у него самого до академии. И как мало времени осталось, чтобы из зрителя стать тем, кто переписывает спектакль, который раньше всегда заканчивался одинаково, волной белого света.

Глава 11, «Подарок ни о чём»

Дом проснулся раньше Эйдена, постучавшись в его дверь звуками и запахами. Он лежал в тёплой постели ещё до света и слушал, как поместье разворачивается вокруг него, будто большое сонное животное, которое кто-то ткнул в бок. Снизу, с кухни, тянуло запахом топлёного масла и корицы. Где-то во дворе скрипели полозья, звенели вёдра, кто-то в голос ругался на подмороженные ворота, которые не хотели открываться. Тонкий, почти детский голос затянул песенку и тут же оборвался под чей-то окрик. «Праздник, — подумал Эйден, не открывая глаз. — Семнадцатое. Ей исполнилось двенадцать.» Он оделся и спустился вниз, где было теплее всего в доме и тревожнее для того, кто хотел остаться незамеченным. Кухня Меллары превратилась в поле боя. Меллара стояла посреди этого поля, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами и мукой на висках, и командовала одновременно тремя девушками, которые метались от печи к столу и обратно. — А ты чего встал в проходе, как столб, — сказала она, увидев Эйдена, но без злости, а с той привычной ворчливой теплотой, которая у неё заменяла приветствие. — Не стой, не стой. Либо помогай, либо не мешай. Вот, держи. Она сунула ему в руки тёплую булку, ещё мягкую, и тут же, не давая опомниться, показала подбородком на корзину с яблоками. — Перебери. Гнилые в сторону, хорошие сюда. Только не как в прошлый раз, когда ты половину хороших в брак определил, я потом полдня разбирала. Эйден сел на табурет и стал перебирать яблоки. Руки делали всё сами, а внутри было то, чего он не ждал и от чего ему стало неуютно. Ему было хорошо. Тепло от печи, запах теста, ворчание Меллары, суета, в которой у него было своё маленькое место. Он вписался сюда, как яблоко вписывается в корзину к другим яблокам, и никто не смотрел на него косо. «Хорошо, — отметил он про себя, откладывая мятый бок в сторону. — Тепло. Но только пока не отобрали.» Он прекратил думать и продолжил работать. Меллара, не оборачиваясь от печи, разговаривала с ним, продолжая пополнять запасы съестного. — Гостей нынче будет уйма, — говорила она, вытаскивая противень. — Керссы едут, материна родня, они всегда как саранча, всё подъедят и добавки попросят. Соседи с юга, эти-то с оглядкой, но приедут, куда денутся, отец их звал. Тётка Дарра с внуками. Ох, внуки её, чтоб им... ладно, не буду при тебе. Ты, главное, глаза не таращь, когда чужие набегут. Они смотреть будут. Ты новенький, ты наследник, ты им как кость в горле, потому что без дара. Понял? — Понял, — сказал Эйден. — Ничего ты не понял, — сказала Меллара беззлобно и вздохнула. — Но узнаешь. На вот, ещё съешь, худой ты у меня, как жердь. У всех в этом доме были свои планы на него и каждый из них мерил его своей меркой. Она была единственной в доме, кто относился к нему без второго дна. Просто кормила и ворчала, и в этом не было ни расчёта, ни проверки, только привычка заботиться обо всём, что попадало в поле её зрения. Дверь на кухню распахнулась, и влетела Лирен. Влетела и застыла, потому что на ней было платье. Тёмно-зелёное, с тугим лифом и рукавами, которые явно мешали ей поднять руки выше плеч. Волосы были заплетены и заколоты так, что ни одна прядь не смела выбиться, и от этого лицо у неё сделалось чужим и несчастным. Она стояла и злилась на весь мир. — Тётя Меллара, — сказала она сквозь зубы. — Скажи маме, что я в этом не могу дышать. Скажи ей. — И не подумаю, — ответила Меллара. — Красавица. Сама скажи. — Она не слушает. За спиной у Лирен появилась Ирена, спокойная, прямая, с тем выражением лица, которое у неё, видимо, заменяло любые уговоры. Она ничего не сказала. Просто положила руку дочери на плечо и слегка развернула её к двери. — Идём, — сказала она негромко, с лёгкой хрипотцой. — Волосы ещё не закончили. Лирен дёрнула плечом, но пошла. Уже в дверях она обернулась, поймала взгляд Эйдена и скорчила такую гримасу отчаяния, что он едва не рассмеялся. Он не рассмеялся. Только чуть приподнял бровь, и она исчезла в коридоре, злая и обречённая. «Вот кого сегодня будут разглядывать сильнее всех, — подумал он, откладывая последнее яблоко. — Не меня. Её.» Тогда он ещё не знал, насколько окажется прав.

Гости начали съезжаться к полудню. Эйден стоял в большом зале рядом с Каэланом, в новой, чуть жёсткой ещё одежде, с родовым перстнем на пальце, к тяжести которого он так и не привык, и смотрел, как в двери входит чужой мир. Старик выставил его напоказ не сказав ни слова и держал подле себя, чуть впереди Освина. Каждый входящий видел главу рода, а рядом с ним мальчика с перстнем, и делал соответствующий вывод. «Вот он, — читал Эйден на их лицах. — Тот самый найдёныш. Наследник без дара.» Он же надел на себя спокойную и доброжелательную маску. Мальчик из хорошего дома, которого хорошо воспитали. Прямая спина и ровный взгляд, вежливый наклон головы. Он кланялся ровно настолько, насколько положено кланяться наследнику рода перед гостями из сторонних ветвей, ни на волос ниже, и по тому, как некоторые из них слегка менялись в лице, понимал, что попадает точно в цель. При этом он смотрел на них и запоминал имена, заполняя полки новыми лицами. Керссы, родня Ирены, входили шумно и уверенно, военная кость, они смотрели на Эйдена с прямым, почти солдатским любопытством, оценивали, как оценивают новобранца, и теряли к нему интерес, потому что новобранец был мал и без дара. Соседи с юга, из рода Каррасов, с их рассечённым полем на гербе, входили с оглядкой и приторной вежливостью. Эти смотрели на Эйдена внимательнее, с расчётом. Одна гостья подошла к нему сама. Пожилая дама из дальней родни, тётка Дарра, как её назвала Меллара, вся в тёмном шёлке и в кольцах, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь стало похоже на дорогой, но пожелтевший пергамент. Она встала перед Эйденом, оглядела его сверху вниз медленно, не скрывая, что оглядывает, и улыбнулась одними губами. — Так вот он, — сказала она, обращаясь вроде бы к Каэлану, но глядя на Эйдена. — Наследник. Скажи-ка, отец, а точно ли это кровь рода? Ходят разговоры. Такое удобное дело, знаешь ли. Когда наследника можно... — она чуть помедлила, подбирая слово, — назначить. Как назначают управляющего. Воздух рядом с Каэланом чуть загустел, и Эйден понял, что старик недоволен. Но Каэлан молчал, как будто ожидая чего-то. Эйден не растерялся и взял инициативу на себя, ответив прежде, чем старик успел разжать губы. — Кровь, госпожа, дело такое, — сказал он ровно и вежливо, глядя со спокойной ясностью, что обезоруживает лучше дерзости, ей прямо в глаза. — Её ведь не видно снаружи. Её узнают по делам. Дед меня взял и назвал наследником. Дед не тот человек, который назначает управляющего и путает его с внуком. Если вы сомневаетесь в его выборе, то сомневаетесь не во мне. Он сделал маленькую паузу и добавил, чуть склонив голову: — А во мне сомневаться пока рано. Я ещё ничего не успел сделать, чтобы вы во мне сомневались. Дайте срок. Тётка Дарра моргнула. Она пришла уколоть мальчишку и взглянуть на его реакцию, ожидая, что он покраснеет или растеряется. Старик же не сказал ничего. Только краешек рта чуть заметно дрогнул в усмешке. — Дерзкий, — сказала тётка Дарра с досадой, но без прежнего яда. — Ну, пусть. Посмотрим на дела. Она отошла. «С почином, — сказал он себе. — Слава Единому, чтобы дальше всё шло так же гладко.» Освин, стоявший чуть позади, наклонился к нему и тихо, только для Эйдена, произнёс: — Недурно. Последнее слово осталось за тобой. — Он помолчал. — Где ты этому научился? — Нигде, — сказал Эйден. — Само вышло. — Разумеется, — сказал Освин, и в серых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес, который он тут же убрал. — Само.

Беда пришла оттуда, откуда он её не ждал. Ближе к середине дня зал наполнился, и часть молодёжи сбилась у длинного стола с угощением, стоящего в стороне. Там были дети гостей, подростки в дорогом платье, которые скучали и искали, чем себя развлечь. И одним из развлечений оказался Эйден. Крепкий мальчишка постарше, из Керссов, с той военной наглостью, которую в его роду вбивали с колыбели, отделился от компании и подошёл к столу, где стоял Эйден. В руках у него был тяжёлый оловянный кувшин. — Слышь, найдёныш, — сказал он негромко, вроде бы дружелюбно. — Говорят, у тебя дара нет. Это как же. Наследник боевого рода, и без дара. Ты вообще хоть что-нибудь умеешь? Эйден собрался уже ответить, но мальчишка не стал ждать. Он качнул кувшином, будто бы неловко и случайно, и тяжёлая посудина с вином полетела Эйдену прямо в лицо. «Вправо, шаг, перехват», — мелькнуло в голове. И тело Эйдена среагировало раньше, чем оформилась мысль «не смей». Он сместился на полшага в сторону, кувшин разминулся с виском и Эйден поймал его снизу за донце ладонью и мягко довёл движение до стола, где кувшин встал ровно, не расплескав ни капли. Всё это заняло меньше мгновения и выглядело как случайная ловкость. Мальчишка выпустил кувшин, Эйден его поймал, вино не пролилось, никто не пострадал. Никто, кроме самого Эйдена. Он понял это в тот же миг, ещё держа ладонь на донце. Обычный мальчик отшатнулся бы, вскрикнув, и был бы облит вином. А он чисто и точно ушёл, как уходит от удара человек, делавший это тысячи раз. Тело выдало его. Мальчишка из Керссов растерянно моргнул, не понимая, почему у него ничего не вышло. — Осторожнее, — сказал ему Эйден ровно. — Тяжёлое. Уронишь на ногу, будет больно. И улыбнулся так, будто ничего не случилось, а поймать удалось из-за удачи. Но было поздно. Он почувствовал взгляд слева, с места, где стояли взрослые. Ирена смотрела на него. И в её взгляде ощущался профессиональный интерес отошедшего от дел, но воина, который годами оттачивал своё мастерство и видел, как это делают другие. Она видела не мальчика, поймавшего кувшин, а то, как он это сделал. «Ладно свои, — подумал Эйден, и похолодел. — Но это могут увидеть и чужие.» Ирена чуть наклонила голову набок, как делала, когда что-то прикидывала, и её взгляд задержался на нём ещё на секунду дольше, чем нужно. Потом она улыбнулась и вернулась к разговору, который вела с кем-то из Керссов. Он неспешно отошёл от стола и растворился в толпе гостей, стараясь снова стать мальчиком с хорошо подвешенным языком и ничем больше.

Лирен он нашёл взглядом чуть позже. Она стояла в кругу детей в дорогих платьях и было сразу видно, что ей там плохо. Они были рядом, но не с ней, переговариваясь друг с другом и не вовлекая её в свой разговор, и Эйден, подойдя ближе под предлогом угощения, поймал обрывки. — ...говорят, она мишень насквозь прожгла. Насквозь. — ...потому и держат взаперти. Такую разве в люди выведешь. — ...слишком сильная. Мама говорит, слишком сильная это не приданое, а беда. Катастрофа, а не невеста. Они повторяли за взрослыми, как делают это любые дети и становилось ясно, какие настроения и слухи ходят среди подчинённых родов. Сильный маг это оружие, который надо заточить и вложить в нужные ножны через выгодный брак. И девочку, которая стояла среди них, они уже мерили этой взрослой меркой, не понимая толком её смысла, но чувствуя её холод. Лирен слышала. Её лицо застыло, кулаки в тесных рукавах сжались, и воздух вокруг неё чуть заметно дрогнул, как над раскалённой дорогой. «Сейчас, — подумал Эйден, и внутри у него всё подобралось. — Сейчас она вспыхнет.» Но она не вспыхнула. Он увидел, как она закрыла глаза. На короткое мгновение, которое чужой бы не заметил. Потом она сделала глубокий вдох, который они столько тренировали на ночных тренировках. Она заглянула внутрь, на свою суть, дышащую и живую, и не стала её будить. Воздух вокруг неё успокоился. Мерцание ушло. Лирен открыла глаза, и они были злые, но ясные. В груди у Эйдена шевельнулось что-то тёплое и неудобное, о чём он уже успел забыть за все эти годы. Лирен сдержалась и выиграла, наверное, самый важный бой за сегодня. К детям подошла та самая тётка Дарра, что цепляла Эйдена. Она оглядела Лирен, как оглядывала до того его, с той же оценивающей улыбкой. — А девочка-то научилась держать себя в руках, — сказала она, ни к кому и ко всем сразу. — Раньше, я слышала, полыхала как факел. А теперь вон, спокойная. Хорошая выйдет... Она сделала паузу. Крохотную. И закончила: — ...вещь. Слово упало в тишину и воздух вокруг стал неожиданно густым. Лирен не поняла до конца. Она была ещё слишком мала, чтобы понять всю расчётливую гадость взрослого мира, который видел в ней клинок, ждущий заточки. Но что-то в ней сжалось, лицо на миг дрогнуло. И она снова устояла. Не ответила, не вспыхнула, только посмотрела на тётку Дарру долгим тёмным взглядом и отвернулась. Эйден стоял в стороне и слышал всё. Он ничего не сказал, но внимательно посмотрел на все эти лица, чтобы хорошо их запомнить. И почувствовал, что где-то внутри у него, в том месте, которое он давно заморозил, разгорается пламя.

Каэлан отвёл его в сторону ближе к вечеру, когда гости разбрелись по залу и стало можно говорить, не привлекая внимания. Они встали у высокого окна, за которым лежал синеющий двор и падал редкий снег. Старик молчал долго, глядя в окно, и Эйден молчал вместе с ним, бездумно наблюдая танец белых точек в свете люстр. — Ты видел их сегодня, — сказал наконец Каэлан, не оборачиваясь. — Керссов, Каррасов, всю эту родню и полуродню. Знаешь, зачем они приезжают? — Смотреть, — сказал Эйден. — Смотреть, — согласился старик. — Мы боевой род, мальчик. Один из немногих, чья сила стоит того, чтобы империя нас звала, когда на границе неспокойно. За такими мечами следят все: и друзья, и враги. Он повернулся к Эйдену. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели тяжело и прямо. — Ты понимаешь, что для них значит то, что наследником стал ты? — Что меч затупился, — сказал Эйден ровно. Старик чуть прищурился. Они смотрели друг на друга, и между ними на секунду встало то, что Эйден мог назвать только честностью. Ни тепла, ни любви, ни доверия. Просто два расчётливых человека, которые видят друг друга насквозь и не притворяются, что не видят. — Дара у тебя нет, — сказал Каэлан. — Значит, ты должен стать опасным иначе. Головой. Языком. Тем, как двигаешься. Сегодня ты дважды показал, что можешь. С той старой змеёй и... — он помедлил, — и с кувшином. Эйден внутренне похолодел, но лицо не изменил. — Кувшин был моим промахом, — неожиданно признался он. — Промах, — повторил Каэлан ровно, и по тому, как он это сказал, было ясно, что он не поверил ни на грош. — Пусть будет промахом. Продолжай так промахиваться. Понимаешь меня? — Понимаю, — сказал Эйден. «Или Ирена ему сказала, или видел сам. Это просто предупреждение. Держи маску, даже когда выигрываешь. Особенно когда выигрываешь.» Старик кивнул, коротко, окончательно, закрыв разговор. Он снова отвернулся к окну и к снегу, и Эйден понял, что он может идти.

Лирен он поймал в коридоре, ведущем к оранжерее, куда она сбежала от гостей и от затянутого платья. Она стояла у холодного окна, уже расстегнув тугой ворот, и дышала так, будто только что вырвалась из-под воды. Волосы всё ещё держались в тугой прическе, но одна прядь уже выбилась, и это делало её чуть больше похожей на себя. — Опять сбежала, — сказал Эйден, подходя. — А ты бы не сбежал, — огрызнулась она, но без силы, устало. — Они там... — Она не закончила. — Ненавижу праздники. Эйден не стал спрашивать, слышала ли она про вещь. Он и так знал, что слышала. Он достал из-за пазухи то, что носил там весь вечер, завёрнутое в кусок чистой холстины. Он делал это неделями, по ночам, урывками, когда возвращался с тренировок. Обстругивал ножом кусок липы, который стянул из дровяного сарая, портил его, начинал заново, резал пальцы, ругался шёпотом, снова резал. Руки помнили сто ремёсел из сотни жизней, и одно из этих ремёсел было по дереву, но помнить и сделать хорошо это разные вещи, и птица вышла грубоватой, кривоватой, с одним крылом чуть больше другого. Он сунул ей свёрток почти грубо, между делом, чтобы не выдать, сколько ночей над ним просидел. — Держи, — сказал он. — С днём рождения. Двенадцать, да. Лирен уставилась на свёрток. Развернула холстину. И замерла. На ладони у неё лежала деревянная птица. Маленькая, неровная, с растопыренным хвостом и головой чуть набок. Воробей. Она молчала долго. Смотрела на птицу, поворачивала её так и эдак, трогала пальцем неровное крыло. — Это... — сказала она наконец. — Что это. — Воробей, — сказал Эйден. — Ты же воробей. И вот. Она подняла на него глаза, и в них было что-то, чего он в них раньше не видел. Растерянность. — Он кривой, — сказала она. — Кривой, — согласился Эйден. — Сам делал. Не мастер. Но твой. Он помолчал, глядя, как она держит птицу в ладонях, осторожно, будто та могла улететь. — Знаешь, почему воробей, — сказал он. — Не потому что дразнил. Воробей это птица, которую все считают мусором. Серая, мелкая, никому не нужная. Ни петь красиво не умеет, в клетке держать бесполезно. Не то что сокол или орёл, которых на гербах рисуют. — Он усмехнулся. — А теперь смотри. Соколов держат в клетках, кормят с руки, надевают на них колпачки и выпускают, когда прикажут. Красиво живут соколы. Недолго и красиво. А воробей живёт в каждом городе, в каждой щели, под каждой крышей. Его гонят, а он возвращается. Его не кормят, а он сыт. Он переживает всех соколов, всех орлов, всех, кто красивый и на гербе. И поёт, когда хочет, а не когда прикажут. Не выпендривается. Просто не сдыхает. Лирен слушала, не отрывая глаз от птицы. — К тебе каждый со своей меркой подходит, — сказал Эйден тише. — Слишком сильная и неудобная. Мусор, короче, с их точки зрения. Так вот. То, за что тебя считают мусором, это и есть твоя сила. Ты не сокол, воробей. И слава Единому. Соколы дохнут первыми. Она ничего не сказала. Она вообще не умела говорить в такие минуты. Она не сказала спасибо и не улыбнулась. Она просто крепко сжала деревянного воробья в кулаке и спрятала его куда-то в складки ненавистного платья, туда, где никто не найдёт и не увидит. Потом посмотрела тёмным, долгим взглядом на Эйдена, повернулась и ушла по коридору, не оглядываясь. Эйден смотрел ей вслед. «Спрятала, — подумал он. — Это сильнее любого спасибо.» От этого ему стало ещё горячее внутри, там, откуда он гнал тепло всё это время.

Ночью, когда гости разъехались и дом погас, Эйден поднялся на крышу. Снег перестал. Небо очистилось, и над поместьем мерцали ясные и равнодушные зимние звёзды. Внизу лежал двор, исчерченный полозьями отъехавших саней, уже заметаемый понемногу свежим, редким снегом. Было тихо, морозно и пусто. Он сел между печными трубами, там, где было теплее всего, и погрузился в прошедший день. Тётка Дарра и её кровь рода. Кувшин и уворот, который его выдал. Прищуренный взгляд Ирены, увидевшей то, что не следовало показывать никому. Каэлан у окна с его честным холодным контрактом. Дети, шепчущие слова, подобранные от взрослых. И слово вещь, упавшее в тишину. И Лирен, которая одержала маленькую победу, которая станет первой ступенькой на долгом и трудном пути. Которая спрятала кривого воробья глубоко в платье и ушла, не сказав ни слова. «Хорошая вышла репетиция, — подумал он. — Я один раз облажался с кувшином, но вышло не так уж и плохо, но нужно быть начеку. На Новый год премьера, которая должна быть идеальной.» Он смотрел на звёзды и чувствовал азарт, тот самый, что проснулся в нём с приездом имперского гонца и с новостью о границе. Дерек уже уехал, увёз с собой Рафаэля и половину дружинной руки дома, и поместье осталось без своего меча, в самый, как говорил тот пьяный в таверне из другой жизни, неподходящий момент. Он считал ходы. Он знал, чем это должно кончиться, волной белого света, обнулением, всем сначала. И он собирался в этот раз не смотреть, а вмешаться. А потом пришла другая мысль, тихая и холодная. «Воробей, — подумал он. — Я вырезал деревянного воробья для мёртвой девочки.» И он разозлился. Не на неё. На себя. «Сотни жизней, — думал он, глядя в чёрное небо. — Сотни. Я научился не привязываться. Я смотрел, как всё обнуляется, снова и снова, и научился не чувствовать, потому что чувствовать в петле это пытка без конца. Я держал дистанцию с королями, с любовницами, с друзьями, с детьми. Со всеми. И прокололся. На двенадцатилетней злючке с обожжёнными пальцами, которая даже спасибо сказать не умеет.» Он злился, что ему не всё равно. Что горячее место внутри, которое он замораживал сотни жизней подряд, оттаяло от одной спрятанной в платье деревяшки. Что он сидит на холодной крыше и думает не о том, как обыграть петлю, а о том, как удержалась сегодня девочка, которая, по всем правилам петли, не должна дожить до осени. Он поднял лицо к звёздам и вдохнул холод. «Дурак, — сказал он себе. — Старый дурак в детском теле.» Он не стал объяснять себе, почему это дурак. Он просто встал, отряхнул снег и пошёл вниз, в тёплую постель, от которой так и не сумел отвыкнуть, унося с собой злость, тепло и то, что называется решимостью, хотя он бы никогда не назвал это вслух. Внизу, в комнате под чердаком, Лирен спала, сжимая в кулаке кривого деревянного воробья.