Эхо грома. Книга 2

ПРОЛОГ. ВОСЬМОЙ

Двери выбивали по одной, снизу вверх, и по звуку можно было считать, сколько этажей осталось до восьмого.

На восьмом жил его друг.

Осталось три.

Бежать было ещё две крыши. Щель над пятью этажами пустоты он перемахнул не глядя, как перемахивал сто раз, и приземлился под двойной стук: колодец между домами отдавал каждый удар дважды — сам и следом ещё раз, позже, чем полагалось.

Кай по такому звуку сказал бы с закрытыми глазами, кто где стоит. Однажды на крыше он так и сделал — зажмурился и назвал, где стоит каждый из них, не подглядывая, по одному эху. Весь тот вечер потом пришлось хлопать в ладоши у каждой стены, пока снизу не заорали, и ничего, ровным счётом ничего не было слышно.

На крыше прачечной спали люди — в такую жару спали на всех крышах, на циновках, на картоне, просто на гудроне, — и он пробежал между ними по памяти, между ногами, вёдрами и чайниками. Старик у водяного бака приподнял голову, не открывая глаз.

— Опять ты.

— Не я.

— Ты, ты. Пяткой по жести. Больше никто так не бегает.

В кулаке у него был бумажный пакетик. Хранить его полагалось Каю: Кай ничего и никогда не терял, поэтому ему и отдали. А час назад пакетик нашёлся у них, под газетой в жестянке-пепельнице, положенный аккуратно — так, чтобы нашли не сразу.

Скажет — дурак, думал он, прыгая на следующую. Прибежал среди ночи из-за пакетика. Пусть скажет. Пусть поржёт. Пусть хоть что-нибудь скажет.

Крыши кончились. Дальше был колодец.

У парапета он встал и упёрся в него ладонями. Бетон держал дневное тепло, как печка, которую протопили с утра. Крыша девятиэтажки стояла чуть выше козырька над окном Кая, а между домами было метра четыре пустоты — вниз, до самого дна, где стояли мусорные баки, чернела арка на улицу и висела на стене лампа, не горевшая третий год.

Из восьмидесяти окон горели считаные. Остальные сидели в темноте и слушали. Ниже, на пятом, на своём балконе стоял сосед в майке — как стоял там каждую ночь, — курил и смотрел вниз.

Окно Кая было пятым от угла, под жестяным козырьком. В этот козырёк он кидал камешки, когда надо было вызвать друга вниз, и Кай спускался всегда: ворчал, что лень, — и спускался. Сейчас в окне дрожал огонёк свечи.

Четыре метра.

Он прикинул их, как прикидывал любую щель. Три шага разбега от бака. Толчок с края. Козырёк — жесть старая, но его выдержит, если ставить ногу у стены, а не посередине. Раму можно выбить локтем. Обратно — по водосточной трубе, эту трубу он знал, она держала. Пока они на шестом, успеется.

Отошёл к баку и встал на разбег.

Голуби снялись все сразу.

Они сидели на карнизе над аркой, серые на сером, и заметил он их, только когда они взлетели — разом, будто их дёрнули за одну верёвку, со звуком встряхнутой мокрой простыни. Покружили над колодцем. Ни один не сел обратно.

Внизу, вдоль стены, под баками, что-то шло.

Что — разглядеть было нельзя. Видно было только, что темнота у стены стала гуще и двигалась, выше баков, выше человека, и что шаг у неё ровный. Металл о бетон. Раз. Раз. Раз. Как метроном, который завели и забыли.

Сосед на балконе перестал курить. Постоял. Ушёл в комнату и прикрыл за собой дверь — тихо, так прикрывают, когда за стеной спит ребёнок.

Оно прошло под лампой, которая не горела, и ушло за арку.

Колодец ещё долго возвращал шаги, по одному, всё тише, и последний пришёл, когда внизу уже никого не было.

Мусорщик, подумал он. Грузовик. Что-нибудь.

Потёр шею. Снова встал на разбег.

На шестом начали. Дверь, удар, второй, треск — и после треска наверх никто не бежал. Шёл другой звук: грохот выдвинутых ящиков, скрежет шкафа по полу, звон того, что сбрасывают с полок целыми рядами. Потом следующая дверь. Они не поднимались. Они перетряхивали каждую квартиру, одну за другой, как ищут потерянный ключ, и шли выше, только когда в квартире не оставалось ничего целого.

Седьмой был железный. Удары он считал, потому что не мог не считать. Девять. На девятом железо сдалось, и кто-то внутри закричал от боли — коротко, по-взрослому, и сразу стих.

Осталось два. Потом один.

Сейчас, сказал он себе. Три шага.

Тогда на крыше дома напротив он увидел людей.

Они стояли прямо над окном Кая, над тем самым козырьком, и сперва показались баками и антеннами — столько их было и так неподвижно. Потом одна антенна повернула голову. Шлемы. Короткие стволы. Кто-то говорил себе в плечо на чужом языке, ровно и негромко, как говорят люди, у которых всё идёт по плану. Перед ними в крыше был квадратный люк.

Шаги по крыше кончились разом. Они встали над люком и ждали.

Прыгнуть сейчас значило приземлиться им под ноги.

Огонёк в окне Кая лёг набок, как от выдоха, и пропал.

На восьмом выбили первую дверь — чужую, в дальнем конце. Закричал ребёнок. Тонко, на одной ноте, дольше, чем можно на одном вдохе, и он стоял и ждал, когда ребёнок вдохнёт, а тот всё не вдыхал.

Потом перестал.

Лбом он лёг на парапет. Бетон был тёплый, как живой.

У двери Кая глухо ахнул заряд, и одновременно на крыше откинули люк — с таким звуком, будто уронили противень. Окно стало белым, таким белым, что на миг превратилось в дыру, вырезанную из ночи, и через колодец ударило в зубы. По всему дому задребезжали стёкла в рамах. Люди на крыше ушли в люк один за другим, ногами вперёд, быстро, как вода уходит в сток.

Крики — чужие, короткие, приказом. Выстрел.

Второй.

Прыгать надо было раньше. Три шага от бака, край, козырёк — он видел это до последнего движения, видел даже, куда поставит ногу, чтобы жесть не прогнулась. Теперь за окном стреляли, над окном никого не осталось, а внизу, у стены, недавно прошло то, от чего улетели голуби. Было поздно, было страшно, было некуда, — и всё равно было можно.

Он стоял.

Снизу опять пошёл звук.

Теперь в колодце. Прямо под ним, между стенами, откуда-то с высоты пятого: металл о бетон, ровно, раз, раз, раз. Только звук больше не шёл вдоль. Он поднимался.

Он посмотрел вниз и увидел.

Оно лезло по стене дома напротив — по голому бетону, где взяться не за что, — и переставляло себя вверх с одной и той же скоростью, без рывков, как переставляют тяжёлое по давно знакомой лестнице. Мимо четвёртого. Мимо пятого. К шестому. Плечи у него были шире окна, мимо которого оно проходило. Больше ничего разобрать не получилось. Только размер, и ещё то, что свет на нём не держался: фонари из-за угла ложились на стену, на трубы, на жесть, а на него не ложились.

Он отшатнулся от края. Пятка поехала, и с парапета сорвался кусок старого гудрона, короткий, чёрный. Упал в колодец, этажом ниже стукнул о жестяной короб кондиционера на его же стене, отскочил и покатился по нему, подпрыгивая, звонко, на весь колодец.

Шаг внизу остановился.

Стало так тихо, что было слышно, как в кулаке шуршит бумага.

Оно слушало.

Стена дома напротив лопнула изнутри.

Свет вышел из самой стены — на полметра выше пола восьмого, белый до синевы, совсем не похожий на первую вспышку, — и вышел разом, вместе с бетоном. Через колодец дохнуло жаром: воздух тянуло из дыры наружу, горячий и сухой, и в лицо прилетела крошка и запах палёной штукатурки.

В этом свете он увидел его целиком.

Оно висело на стене ниже пролома, на уровне шестого, прижатое к бетону, и было больше, чем он успел испугаться. Серое. Гладкое там, где у человека складки. С лицом, на котором не было ничего из того, на что смотрят, когда смотрят в лицо. Двумя этажами ниже того козырька, на который он встал и не прыгнул.

Голова у него была повёрнута вверх. К его крыше.

Корпус не повернулся.

Свет кончился, и кончилось всё.

Перед глазами стояло фиолетовое пятно, выжженное там, где была дыра, и больше не было ничего — ни колодца, ни неба, ни собственных рук. Пальцами он вцепился в парапет и держался за него, как держатся за борт лодки.

Уши остались.

Слышно было, как шаг пошёл снова — вверх, быстрее прежнего и уже не к нему. Как внутри дома что-то ломается долго, с передышками, как ломается лёд на реке, когда идёт. Дальше стреляли: сначала парами, коротко, будто кто-то считал, потом длинно, потом всё подряд, без счёта, пока не кончилось. Чужой голос сказал что-то на своём языке и оборвался на середине слова. Был звук короткий и мокрый, и после него кто-то закричал одно и то же слово, раз за разом, и никак не мог перестать. Под полом, ниже восьмого, глухо ухнуло. Следом хлопнуло так, что белое пробилось даже сквозь выжженное пятно в глазах.

Трещал огонь. Пахло газом и горелой тряпкой.

Зрение возвращалось кусками, с краёв. Сначала рыжее. Потом окно Кая, в котором горели обе занавески, от карниза до пола, и свет от них ходил по колодцу, как по дну реки. Потом рама.

За раму держался Кай.

Он стоял у окна, покачиваясь, вцепившись в неё обеими руками. Лицо у него было белое от пыли, и по белому, от виска вниз, шло тёмное. Живой. Стоял.

Собственные пальцы на парапете разжались сами — только тогда он понял, как крепко держался.

За Каем, в комнате, что-то стояло.

Огонь освещал его снизу, и оно там не помещалось: пригнуло голову под потолком и всё равно упиралось в потолок плечами, как взрослый, залезший в детский шкаф. То самое. Серое, и свет на нём не держался. Оно наклонило голову набок — медленно, так рассматривают на полу что-то мелкое и занятное.

— Кай!

Кричал он через колодец, через огонь и треск, изо всех сил, так, что заболело горло, и не услышал себя. Колодец, который весь вечер возвращал ему каждый звук дважды, этот взял и не отдал. Кай не обернулся. Кай смотрел в комнату — туда же, куда смотрело оно.

Кай отпустил раму. Упал внутрь, ниже подоконника, — и пропал из окна.

Дом вздрогнул.

Из глубины этажа, со стороны лестницы, — удары пачкой, разом, — и отдалось это в коленях, через свою крышу, через колодец, через всё. Наружная часть восьмого, кусок пола с окном, с горящими занавесками, с рамой, медленно, как во сне, встала на ребро. Всё, что было на полу, поехало вниз, и на ней, на спине, лицом вверх, поехал Кай.

Плита ушла под край окна, этажом ниже, за пыль.

Мелькнуло тёмное — там, где плита повернулась, — и пропало в колодце раньше, чем он успел понять, что это было.

Следом пошло всё остальное.

Пыль поднялась снизу белой стеной, сразу до его крыши, и закрыла всё. Грохот шёл из неё долго, потом всё короче, потом уже по кускам: где-то падало, где-то сыпалось, где-то само по себе дребезжало стекло. Он стоял в белом и ничего не видел. На зубах скрипело.

Стало тихо.

Где-то внизу, на улице, засветился экран телефона, потом второй — кто-то уже снимал, шёпотом споря, где встать.

За аркой завелась машина. Постояла. Уехала, не включив фар.

Кулак пришлось разжимать, как чужой. Пакетик смялся в мокрый комок, один бок потемнел от крови. Он сжал его обратно.

Глаза он закрыл. Так, как закрывал Кай.

Колодец дышал. С жести капало. Далеко выла сирена, и эхо от неё приходило с двух сторон — от своей стены и от чужой, — и он вдруг понял, что слышит, какое откуда.

Пыли хватило секунд на двадцать.

Потом из завала пошёл скрежет — изнутри дома напротив, из-под двух обрушенных этажей, долгий, тяжёлый, с каким бетонная плита ползёт по плите. Там не могло остаться ничего живого.

За скрежетом пошёл шаг. Ровный. Механический. С одинаковыми промежутками. Оно не спешило.

Колодец вернул его точно, по стенам, по жести, по каждому пролёту, — и было слышно, куда: через чужие квартиры, напрямик, к той стене, что выходила в колодец.

Оно шло туда, куда упал Кай.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. БЕЗ РАМОК. Часть 1. ВЗЯЛИ?

— Взяли? — спросил Соуза.

Кондиционер в окне капал в таз.

Капал он ровно, раз в четыре секунды, как будто считал, и за двое суток Дьякон возненавидел его так, как не ненавидел на этом этаже ничего, включая лапшу. Выключить его было нельзя: на улице стояло тридцать четыре, в комнате на шестерых без него было бы сорок, а с ним — тридцать один и капало.

— Воды больше, — сказал Мбеке в подушку.

— Больше некуда, — сказал Тэлбот. — Тут до черты.

Черту он видеть не мог: обе пары очков остались в том доме. Стакан он держал на вытянутой руке и щурился.

— Черта для слабаков. Лей до края.

— Она расползётся.

— Она и так расползается. Это не лапша, это клей. Я второй день ем клей и не жалуюсь.

— Ты жалуешься каждые полчаса.

— Я даю отзыв. — Мбеке лежал на животе на единственном диване, лицом в подушку, потому что на спину ему было нельзя, и разговаривал с подушкой вторые сутки, как с живой. — Отзыв — это вклад в общее дело. Командир. Скажи ему, что это клей.

— Это не клей, — сказал Корд от окна. — Клей держит.

Прието, лежавший на матрасе у стены с ногой, замотанной от бедра до щиколотки, хмыкнул — первый звук, который он издал с утра.

Тэлбот долил до края. Лапша расползлась.

Дьякон сидел у двери на табуретке, спиной к стене, с пистолетом на колене, и смотрел на Корда.

Корд сидел за столом у окна, под кондиционером, так что капли иногда летели ему на плечо, и ел. Левая рука лежала на столе в бинтах — от локтя, где под повязкой зарастал старый шов, до пальцев, где под свежей не было кожи на ладони. Ел правой. Правая тряслась — мелко, ровно, с той ночи, — и вилка каждый раз стукала о край стакана, прежде чем попасть внутрь. Корд этого стука будто не слышал. Так он ел с самого начала. Спал, по наблюдениям Дьякона, ни разу.

— Ещё будешь? — спросил его Тэлбот.

— Сколько осталось пачек?

— Четыре.

— Нас семеро. Один не ест. — Корд кивнул на Соузу. — Значит, нет.

Дьякон посчитал про себя. Их было шестеро. Стакан у него в руке остановился на полдороге и так и остался.

Тэлбот посмотрел на лапшу и ничего не сказал.

Людей Дьякон делил на два сорта: за кем бы ты вернулся и за кем нет. Сортировка была простая и не подводила ни разу. Тэлбот вернулся бы за всеми. Мбеке — за всеми, кроме того, кто варит лапшу. Прието — молча, никого не спрашивая, и потом тоже никому не сказал бы. Сам Дьякон — за любым из тех, кто в этой комнате, и ещё за одним человеком, которого в комнате не было.

Корд не вернулся.

— Взяли? — спросил Соуза.

Он лежал на полу у кровати, на двух матрасах, с мокрым полотенцем на лбу и с правой ногой, примотанной бинтом к черенку от швабры, от колена до пятки. Черенок нашёл Тэлбот. Бинт кончился на середине, дальше шла скотч-лента. Соуза сорвался с лестницы в ту ночь, упал на бетон боком и головой, и с тех пор приходил в себя каждые три-четыре часа — как в первый раз, ясно и заинтересованно, — и каждый раз задавал один и тот же вопрос.

Ему не ответили.

— Ребята. Железку взяли?

— Нет, — сказал Тэлбот.

Соуза подумал. Лицо у него было доброе и глупое, и видно было, как новость проходит через него, как вода через песок, и уходит.

— А старик?

— Старик мёртвый.

— А пацан?

Тэлбот посмотрел на Дьякона. Дьякон посмотрел на кондиционер.

— Пацана нет.

— Как — нет? — Соуза приподнялся на локте, дёрнул ногой, побелел и лёг обратно. Отдышался. — Нам сказали: старик и пацан. Старик, пацан и железка размером с термос. Зайти, взять, выйти. Дьякон. Ты же был на брифинге.

— Был.

— Ну?

— Не только старик и пацан.

Соуза смотрел на него из-под полотенца одним глазом, долго, честно пытаясь понять.

— А кто ещё?

В комнате стало тихо, и было слышно, как капает.

— Серое, — сказал Мбеке в подушку. — Большое. Я в него фонарём, а на нём света нет. Светишь, а на нём не лежит. Как в дыру светишь.

— Ниммо высадил в него магазин, — сказал Тэлбот ровно, помешивая лапшу. — Парами, как учили. Потом длинно. Потом всё подряд. Пули падали на пол. Как мелочь из кармана.

— Где Ниммо?

— Нету Ниммо.

— Вебер?

— Нету.

— А Хаддад?

Тэлбот перестал мешать.

— Хаддада не нашли, — сказал Прието со своего матраса. — Там, где он лежал, остался фонарь. Светил в потолок.

Соуза моргнул и повернул голову к Прието, и лицо у него впервые стало просто испуганным.

— Соуза, — сказал Тэлбот. — Спи.

Соуза послушно закрыл глаза. Тэлбот наклонился, вытряс ему из пузырька на ладонь две таблетки и держал у губ стакан, пока тот глотал. Через минуту Соуза дышал ровно, а через три часа, Дьякон знал точно, откроет глаза и спросит, взяли ли железку.

Дьякон ему завидовал.

Стакан Корд отставил. Потянувшись за своим, Дьякон увидел на столе копирку.

Серый лист, всё, что осталось от рапорта. Рапорт Корд писал от руки, как было велено, шестнадцать страниц, а вчера его увезли сдавать — в комнату без окон, к человеку в рубашке без знаков различия, — и привезли обратно без оригинала. Человек в рубашке дошёл до предпоследней страницы, положил палец на одно слово и сказал: вычеркнуть, написать «объект». Корд вычеркнул. Черта вышла тонкая и прямая, а нажим был такой, что она прорезала бумагу насквозь, до копирки. Копирку Корд увёз с собой.

Под чертой слово читалось.

Дьякон прочёл его ещё ночью, когда Корд ушёл в ванную. Прочёл и положил лист как лежал, углом к стакану. Никому не сказал.

Сейчас он взял свой стакан и не посмотрел на копирку второй раз.

— Она позвонит, — сказал Мбеке.

— Не позвонит, — сказал Тэлбот.

— Позвонит. Рапорт ушёл вчера. Она прочла. Она читает быстро.

— Кто — она? — спросил Соуза, не открывая глаз.

— Спи.

— Секундомер, — сказал Мбеке в подушку.

Прозвище придумал Бранко, ещё в первую неделю. Её не видел никто. Голос её слышали в трубке трое, и все трое говорили про этот голос одно: она не здоровается. Не говорит «алло». Начинает с середины, будто разговор идёт давно, а ты его прослушал, и говорит минутами: у тебя четыре минуты доложить, у меня полторы на твой вопрос, и если не уложишься — остаток тебе не понравится. Бранко клялся, что слышал, как у неё тикают часы.

Бранко про это больше ничего не расскажет.

— Она не звонит, — сказал Дьякон. — Она сообщает.

— Что сообщает?

— Где нас закопают.

— Ну, — сказал Мбеке, — пусть сначала найдёт. Я лежу лицом вниз, меня мама не узнает.

Тэлбот фыркнул в лапшу. Прието хмыкнул второй раз за день. У Дьякона дёрнулся угол рта, и он разозлился на себя за это.

Корд не улыбнулся. Он вытирал правую руку о штанину — медленно, палец за пальцем, пока она не перестала дрожать, и тогда вытирать перестал, — и смотрел в окно. За мутным стеклом висела на проводах чужая стирка, и горела вывеска аптеки, половина иероглифов в которой не светилась.

— Майк, — сказал Дьякон.

Корд не повернулся.

— Три минуты.

Тэлбот поставил лапшу на стол очень аккуратно, как ставят то, что может взорваться.

— Три минуты на машине, — сказал Дьякон. — Семь пешком. Она сидела на точке. Она без места не уходит, ты это знаешь лучше меня. Она нас ждала. Мы проехали мимо поворота. Я видел поворот. Ты видел поворот.

— Ещё раз, — сказал Корд.

Не поворачиваясь от окна. Он теперь всегда так говорил, когда говорили слева: «ещё раз». Не «что», не «повтори». Как будто дело было в Дьяконе, а не в ухе.

— Почему ты не свернул.

Корд подумал. И, кажется, впервые за всё это время — Дьякон подался вперёд с табуретки — действительно думал, взвешивал, выбирал.

— Шестеро в машине, — сказал Корд. — Двое не ходят, один без сознания. Сидели друг на друге. Три минуты туда, минута на точке, три назад — семь. Первая патрульная была в квартале через четыре, я слышал сирену с северо-востока. Оцепление по кольцу — через шесть. Мы бы вернулись к подъезду в оцепление с тремя лежачими и пустыми магазинами. Шестеро.

— С северо-востока, — повторил Дьякон. — Одним ухом.

— Одним, — сказал Корд.

— Я не про это спросил.

— Ты спросил, почему.

— Я спросил — как ты мог.

Корд повернул голову. Левым ухом к нему. Посмотрел на Дьякона спокойно, без раздражения, как смотрят на человека, который путает две разные задачи.

— Так и мог, — сказал он. — Семь минут. Шестеро.

Отвернулся к окну.

Дьякон сидел и смотрел ему в затылок. Можно было встать. Можно было взять его за плечо, развернуть, ткнуть в бинты, увидеть, как у него хоть что-то изменится на лице, хоть раз. Он знал, как это делается, он такое делал.

Он остался сидеть.

В дверь постучали.

Три раза. Пауза. Один.

Пистолет оказался у Дьякона в руке раньше, чем он решил его взять. Тэлбот уже стоял у стены сбоку от двери, со стволом вдоль бедра, Мбеке на диване перестал дышать в подушку, Прието приподнялся на локтях, а Соуза открыл глаза и спросил: «Взяли?» — и Тэлбот, не оборачиваясь, показал ему ладонь, и Соуза замолчал.

Три и один. Этот стук знали только те, кто входил в тот дом. И тот, кто сидел в двух кварталах от него.

Тэлбот открыл дверь.

На пороге стояла Сара.

В руке у неё был пакет из супермаркета, полосатый, с логотипом, и что-то в нём тяжело оттягивало ручки. Светлые волосы были серыми от пыли до корней, на щеке подсохла царапина, а на ногах вместо ботинок были чьи-то резиновые шлёпанцы, синие, на два размера больше. Стояла она на пороге так же, как стояла на пороге любой комнаты: сначала посмотреть, потом войти.

Она посмотрела.

— Господи, — сказал Тэлбот и опустил ствол. — Господи боже мой.

Мбеке засмеялся в подушку — сдавленно, и смеялся долго, пока смех не стал похож на другое, и тогда затих.

— О, — сказал Соуза. — Привет, Сара.

— Привет, Соуза.

— Взяли?

— Нет.

— А, — сказал Соуза и закрыл глаза.

Дьякон встал. Хотел что-то сказать, что угодно, первое, и понял, что если откроет рот, голос сломается — при всех, при Мбеке, при этом тазе. Поэтому он отвернулся и стал смотреть на таз.

Сара перевела взгляд на Корда.

Корд поднял глаза от окна. Посмотрел на неё — на шлёпанцы, на пакет, на царапину, по порядку, снизу вверх, как смотрят на снаряжение, которое вернулось со склада, и надо проверить, всё ли на месте.

— Дверь закрой, — сказал он.

Сара закрыла дверь.

Прошла через комнату, переступив через Соузу, села на свободный стул у стола, напротив Корда, и вынула из пакета рацию. Под рацией в пакете лежала тушёнка — семь банок, одна мятая. Их она выставила на стол рядом с лапшой, не глядя ни на кого. Обрезанная лямка, треснувший корпус. Из заднего кармана достала отвёртку и поднесла к винту на задней крышке.

Отвёртка не попала в шлиц. Сара поднесла её снова — и опять мимо, железо скрежетнуло по пластику.

Тогда она положила отвёртку на стол, прижала ладонь к колену и держала так, не глядя ни на кого. Дьякон видел, как под её ладонью ходит колено. Держала долго. Взяла отвёртку снова — и в этот раз попала.

Корд смотрел на её руки. Как она откручивает крышку. Как вынимает плату.

Правую руку положил на стол, рядом с копиркой.

Капало. Веки у него опустились — не сразу, сначала наполовину, как у человека, который смотрит на что-то очень мелкое, — и он их поднял. Посмотрел ещё, как она вытирает контакт краем майки. Веки опустились снова. Голова пошла к плечу — медленно, рывками, и каждый раз он её возвращал, и каждый раз она уходила ниже. Звук капель отъехал от него куда-то далеко.

Рот приоткрылся. Он спал.

Дьякон смотрел на его правую руку на столе.

Рука лежала рядом с копиркой, ладонью вниз. Двое суток она тряслась — над лапшой, над стаканом, над всем, кроме рапорта, — мелко и ровно.

Сейчас она не тряслась.

Сара не подняла головы. Отвёрткой она подцепила контакт и стала протирать его, долго, тщательно, дольше, чем было нужно.

Кондиционер капнул.

Кондиционер капнул снова.

На столе, между пустым стаканом и серой копиркой, лежал спутниковый телефон. Толстый, песочного цвета, с короткой антенной. Телефон лежал там с самого начала и молчал, и всё это время все на него смотрели, не глядя, как смотрят на спящую собаку, про которую не знаешь, своя она или чужая.

Он зазвонил.

Звонок был не такой, как у обычных телефонов. Коротко и настойчиво, одним тоном: два сигнала — пауза, два сигнала — пауза. И в этой паузе никто в комнате не дышал.

Мбеке поднял голову от подушки. Первый раз за всё время.

Тэлбот не двигался.

Сара перестала протирать контакт.

Соуза открыл глаза и открыл рот, и Дьякон, не глядя, ткнул в его сторону пальцем, и Соуза рот закрыл.

Никто не протянул руки. Телефон лежал в полуметре от Корда, звонил и полз по столу от собственной вибрации — к краю, к копирке, к спящей руке.

Два сигнала. Пауза.

Корд открыл глаза.

Часть 2. ОДИН

Трубку он взял на седьмом гудке.

Ничего не сказал. Слышно было, как он дышит — ровно, через нос, как дышат люди, которые только что проснулись и уже решили, что никому этого не покажут.

— У вас минута, Корд, — сказала она. — Я прочла, что под чертой.

Тишина. Потом шорох — будто он сел прямее.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо? — Она пошла по галерее, быстро, потому что стоять на месте, разговаривая с этим человеком, у неё не получалось никогда. — Хорошо — это когда вы выходите из дома с термосом под мышкой, Корд. Когда вы садитесь в машину и вас никто не видит. Когда я захожу к президенту с одной фразой вместо двадцати. Вот это хорошо. У вас было двенадцать человек. Двенадцать профессионалов, из лучших, которых я смогла купить за полгода, на старика и мальчишку. На старика и мальчишку, Корд!

— Против старика и мальчишки нас было бы двое.

Она остановилась.

— Простите?

— Нас было бы двое, — сказал он так же ровно. — Я и Прието. Прието бы хватило.

— Вы мне сейчас объясняете, что вас было слишком много?

— Я объясняю, что там был не старик и мальчишка.

— Я читала рапорт. Шестнадцать страниц, Корд. Шестнадцать страниц, из которых я поняла, что вы не умеете писать короче и что вы провалили первое задание за всю вашу службу. Первое. За всю. Вы знаете, сколько это стоило?

— Девятнадцать магазинов, — сказал он. — Заряды и гранаты — всё, что было. Машину не считал, она была не наша.

Она закрыла глаза. Внизу, за стеклом, в испытательном зале кто-то уронил ключ, и звон дошёл до галереи с опозданием, дважды, от бетонных стен.

— Я не про патроны.

— Вы спросили, сколько стоило.

— Я спросила, понимаете ли вы, что вы провалили.

— Задание не провалил, — сказал он. — На месте была другая задача.

— Какая, к чёрту, другая?

— Вывести живых. Её выполнил на шестерых.

— Шестеро из двенадцати. — Она сказала это громче, чем надо, и сама услышала, как громко. — Шестеро. Мне этих шестерых за вас хоронить, Корд, мне объяснять, мне стоять перед людьми, которые…

— Семеро.

— Что?

— Семеро. Вернулась связистка.

Он сказал это как поправку к рапорту — сухо, без паузы до и без паузы после, как исправляют неверную цифру в ведомости. Она открыла рот и поняла, что забыла, на чём остановилась.

— Хорошо, — сказала она. — Семеро.

Тут же, не давая себе остыть, она заговорила быстрее, тише и хуже, потому что тихо у неё всегда выходило хуже, чем громко, и все, кто её знал, это знали.

— Вот что будет дальше, Корд. Ваш контракт я могу закрыть сегодня. Так закрыть, что ни одна компания на этом континенте не возьмёт вас даже сторожем на парковку. Ваших шестерых — простите, семерых — я могу раздать по судам в трёх странах, и в двух из них за то, что вы делали в Коулуне, не сажают, а вешают. Я могу сделать так, что вашего сына из учебки…

— Ещё раз, — сказал он.

Она замолчала на полуслове.

— Ещё раз. Быстро говорите. Я не расслышал.

Она остановилась посреди галереи. Сопровождающий с планшетом, который весь разговор держался в трёх шагах за её спиной, тоже остановился и сделал вид, что изучает огнетушитель.

— Вы сейчас надо мной издеваетесь?

— Нет, — сказал Корд. — У меня правое ухо не работает. Говорите медленнее, или я переложу. Я переложу.

Шорох. Трубку переложили.

Она стояла и смотрела вниз, на зал, и думала, что за двадцать лет работы у неё ни разу не было собеседника, на которого было бесполезно кричать. Кричать на Корда было всё равно что кричать на погоду. Погода не спорила. Погода просто продолжалась.

— Хорошо, — сказала она в третий раз, и это «хорошо» наконец вышло таким, каким она его хотела. — Теперь слушайте, потому что повторять я не буду, даже в правое.

Он молчал.

— Всё, что было до сих пор, — ерунда. Контракт, деньги, ваши суды, мои похороны. С сегодняшнего дня это задача номер один. Не вашей компании. Не моего ведомства. Всей страны. Вы понимаете, что я говорю? Вы хоть раз в жизни слышали, чтобы я говорила «всей страны»?

— Нет.

— Вот. Потому что не говорила. То, за чем вы ходили, сейчас хотят все. Все, Корд. Я видела запись. Я видела, что там было, в полный рост, покадрово. Я видела, что вы там встретили. И поверьте, в эту минуту это видят ещё человек сорок в двадцати столицах, и каждый из них сейчас пишет такую же записку, как я, и у каждого из них в записке одна строчка — достать первым. Если это достанет не наша сторона, всё остальное можно будет выбросить. Всё. Всё, что мы строили семьдесят лет. Вы поняли?

— Понял.

— Вы получите людей. Двадцать человек, отдельной группой, не вашей компании, моих. Они будут у вас через трое суток. И вы получите оружие.

— Какое?

Это был первый вопрос, который он задал сам. Она это заметила и улыбнулась — одной половиной рта, где не видел сопровождающий.

— Образец, которого нет ни у кого, — сказала она.

Внизу, в зале, кто-то махнул рукой, и свет над испытательной площадкой стал ярче.

— Оно переворачивает грузовик и не оставляет воронки, — сказала она, глядя вниз. — Бьёт сквозь броню — а броня цела. Называется «Тартар». Инструкцию пришлют отдельно.

— Отдельно, — повторил Корд.

— Отдельно. Вам что-то не нравится?

— Когда инструкцию шлют отдельно, она приходит позже.

— Значит, прочтёте позже.

Молчание. Потом:

— Сколько у него выстрелов?

Она открыла рот и закрыла.

Этого она не знала. Это было единственное, чего она не спросила за три месяца, пока подписывала бумаги по этой программе, — не спросила, потому что не собиралась стрелять сама.

— Узнаю, — сказала она.

— Он один? — спросил Корд.

— Почему вы так решили?

— Вы сказали «образец». Не «образцы».

Она не ответила. Сопровождающий за её спиной перестал изучать огнетушитель.

— Значит, одна штука, — сказал Корд.

Положил трубку первым.

Джудит Хейл постояла ещё немного с телефоном у уха, слушая ровный пустой тон, потом опустила руку.

Всё, что она собиралась ему сказать, у неё было расписано заранее, по минутам, на листе в кармане: две минуты на разнос, минута на угрозы, минута на задачу, полминуты на то, чтобы он спросил про свою связистку, и полминуты на то, чтобы она дала ему понять, что ей всё равно. Лист был сложен вчетверо. Полминуты про связистку она вычеркнула сама, ещё утром, когда пришла сводка.

Он не спросил.

Она убрала телефон.

У неё был свой способ считать, которым она ни с кем не делилась: она мерила всё временем, которое у неё будет у президента. Не часами — минутами, а чаще секундами. Разбитая группа в Коулуне — фраза, пятнадцать секунд. Ролик в сети — полминуты, и то если без вопросов. Корд не стоил отдельной строки. «Тартар» пока стоил три слова: у нас есть. После заседания у неё было девяносто секунд в Овальном кабинете, и из этих девяноста секунд пока было заполнено двадцать.

Остальное лежало внизу, за стеклом.

Испытательный зал был бетонный, высокий, как ангар, и холодный — здесь кондиционеры работали не для людей, а для ротора. Посередине, на стальной раме, висело на цепях что-то крупное в бронежилете. Бронежилет был армейский, третьего класса, настоящий, в пятнах от чужих испытаний. Под ним была свиная туша, утренняя, ещё тёплая, розовая с серым, подвешенная так, чтобы бок приходился вровень с грудью человека. На груди жилета кто-то наклеил полосу малярного скотча и написал маркером: ГАРОЛЬД.

В двадцати метрах от рамы стоял оператор. Ранец на нём был как у альпиниста, только ниже и плотнее, и ремни врезались ему в ключицы так, что видно было даже с галереи. От ранца к рукам шли толстые кабели в оплётке. Оператор стоял, расставив ноги, и не двигался.

Вокруг ходили люди в белых халатах и люди в форме, и одних было заметно больше, чем других.

Ближе к лестнице, у стенда с приборами, стояли трое. Младший научный сотрудник, лет двадцати пяти, в очках, держал в руках картонную подставку с двумя стаканами кофе и смотрел в пол. Перед ним стоял охранник — рослый, в чёрной форме, с рацией на плече. А за охранником, в полушаге, стояла женщина в халате поверх свитера, седая на висках, с планшетом, прижатым к груди.

До галереи доносилось не всё.

— …начальнику смены, — сказал охранник. — Два, чёрный, без сахара. Он ждёт.

Очкарик кивнул и двинулся к двери.

— Куда? — сказала женщина.

Очкарик остановился.

— Кофе, — сказал он. — Начальнику.

— Он мне нужен, — сказала женщина, глядя не на очкарика, а на охранника. — Через четыре минуты пуск, у меня датчики на четвёртом канале не откалиброваны. Кто будет калибровать — вы?

Охранник смотрел на неё сверху вниз.

— Мне сказали, чтобы…

— Отнеси сам, — сказала она. — Дорогу знаешь.

Подставку со стаканами она забрала у очкарика — просто взяла из рук, будто это был лишний прибор, — и сунула охраннику.

Охранник постоял. Взял подставку и пошёл к двери. Очкарик уже сидел у стенда и крутил что-то отвёрткой, не поднимая головы.

У стены, в трёх метрах, стоял генерал с двумя звёздами. Он видел всё с начала до конца. Он ничего не сказал.

— Доктор Вэнс, — сказал сопровождающий у Джудит за плечом, как будто она спрашивала. — Одна из руководителей программы.

— Я знаю, кто она.

— Да, мэм. Простите, мэм. — Он протянул ей планшет. — Мэм, э-э… Если вы присутствуете при включении, я должен… Распишитесь, пожалуйста. Вот здесь. Время и подпись.

Она расписалась, не глядя.

Внизу загудело.

Звук начался не в ушах, а в зубах и в пломбах, в костях черепа, низко, как если бы где-то под полом завели огромный трансформатор. Свет над рамой чуть мигнул. У оператора дрогнули руки, и он опустил их — медленно, ладонями вперёд, как опускают руки, когда показывают, что в них ничего нет.

С бронежилетом не произошло ничего. Он висел на цепях, как висел. Ни вмятины, ни дыма, ни звука удара.

Туша под ним осела.

Не упала — осела внутри собственной кожи, как мешок, из которого разом вынули всё, что держало форму. Бок поплыл книзу. По раме, по цепям, по полу под ней медленно побежало тёмное, и в холодном воздухе от него пошёл пар.

Жилет висел целый. На жилете было написано ГАРОЛЬД.

Оператор стоял в двадцати метрах, так же расставив ноги. Правая рука висела вдоль тела. Левая осталась у бедра полусогнутой, пальцы крючком, и он смотрел на неё, как на чужую, и не мог разжать.

К нему никто не подошёл. Люди у стендов записывали.

Джудит смотрела на тушу и чувствовала, как у неё медленно, начиная с пальцев, холодеют руки. Хотя здесь, наверху, было теплее, чем внизу.

Доктор Вэнс поднялась по лестнице на галерею сама, быстро, с планшетом под мышкой.

— Госпожа Хейл. — Руки она не протянула. — Вы видели. Грузовики переворачивает волна. Это — фокус, малая дистанция. Жилет цел, потому что мы бьём не по жилету. Представьте две точки, одну ближе к излучателю, одну дальше, и ближняя получает ускорение сильнее, чем дальняя, — не намного, но если эта разница приходится на…

— Доктор Вэнс, — сказала Джудит.

— …на тридцать сантиметров живой ткани, то ткань не выдерживает не удара, а самой себя, она рвётся о…

— Мне не нужно как, — сказала Джудит. — Мне нужно когда.

Вэнс замолчала на полуслове. Постояла, держа планшет двумя руками. Кивнула — медленно, как кивают, чтобы запомнить.

— Когда что?

— Когда его можно отправлять.

— Никогда, — сказала Вэнс. — Это не оружие. Это испытательный образец. Единственный, который у нас стреляет.

— Значит, отправляем единственный.

— Послушайте меня. — Вэнс шагнула ближе и заговорила тише, чтобы не слышал генерал внизу. — Порог по живым тканям мы выставили по расчёту. По таблицам. На людях его никто не проверял — и слава богу, но это значит, что я не знаю, где он на самом деле. Если этот сломается в поле, второго не будет полгода, может год: ротор каждый раз выходит другим. Два одинаково сделанных кристалла дают разное поле, и какой заработает, мы пока предсказать не умеем. И человек, который будет его носить…

— Сколько у него выстрелов?

Вэнс посмотрела на неё внимательнее. Как будто вопрос оказался не тем, которого она ждала от этой женщины.

— У аппарата — десять, — сказала она. — У оператора — четыре. А щит — минута, и потом у вас в руках тридцать килограммов лома.

— Щит?

— Режим защиты. Пули уходят по дуге. Не останавливаются — уходят. Минуту. Потом ротор перегревается, срывается, и следующие полчаса это просто тридцать килограммов на спине у человека. А человек внутри щита за эту минуту… — она не закончила. Посмотрела вниз, на оператора.

К оператору наконец подошёл техник и что-то спросил. Оператор ответил — было видно, как шевельнулись губы, — с опозданием, будто вопрос шёл до него дольше, чем до остальных. В белке левого глаза у него расползалось красное пятно, как чернила в воде. Левая рука так и висела крючком.

— Это четвёртое включение за сегодня, — сказала Вэнс. — Он у нас лучший.

Джудит смотрела на оператора. Думала о том, что это ещё пятнадцать секунд — «человек, который будет его носить», — и что в девяносто секунд это не влезет.

— Отправляйте, — сказала она.

Вэнс долго молчала. Внизу двое в халатах отцепляли раму от туши, и цепь звякала, и звяканье приходило на галерею дважды.

— Я напишу возражение, — сказала Вэнс.

— Пишите. Приложите к отправке.

— Его никто не прочтёт.

— Я прочту, — сказала Джудит. — Я читаю быстро.

Вэнс посмотрела на неё ещё секунду. Развернулась и пошла вниз по лестнице, прямая, с планшетом, и у нижней ступеньки уже говорила кому-то в халате, чтобы готовили транспортный кейс, и голос у неё был совершенно обычный.

Через двадцать минут кейс стоял у ворот — серый, армейский, на колёсах, с тремя замками, — и возле него уже стояли двое в штатском, которым теперь не полагалось отходить от него ни на шаг до самой передачи. Сопровождающий с планшетом тоже был тут. Он вбивал строку назначения, шевеля губами, и Джудит, проходя мимо, прочла её через его плечо.

Гонконг.

Кейс ушёл на запад, через Тихий океан. Она — на восток, через Атлантику.

Пиджак на ней был другой, тёмно-синий вместо серого, и голова болела так, как болит только после ночного перелёта через океан, когда спал в кресле с прямой спинкой и видел во сне цифры. Коридор был чужой, с ковром, который глушил шаги, и пахло в нём чужим кофе, горьким и дорогим.

Помощник шёл на полшага сзади и говорил, не переставая, листая на ходу планшет.

— Тридцать делегаций, мэм. Может, тридцать одна, японцы уточняют. Министерский уровень, в основном оборона и иностранные дела, трое вице-премьеров. Британцы привезли своего человека из разведки, официально он советник. Французы — двоих. Индия прислала замминистра, хотя обещала посла.

— Все смотрели?

— Все, мэм. Кто-то раз. Кто-то, я думаю, покадрово.

Она кивнула. У двери лифта стояли два охранника в штатском и смотрели сквозь неё.

— Русские?

— Здесь. Молчат. С утра ни одного звонка.

— Это плохо.

— Да, мэм. И по Гонконгу: гуманитарная программа — без изменений. Вода, пайки.

Она не ответила.

Коридор повернул. Здесь стены были обиты деревом, и шаги стали тише, а голос помощника — громче, как будто он боялся, что его не услышат. Вдоль стены тянулись стеклянные кабины синхронистов. В одной переводчица, сняв туфли, пила из термоса и смотрела в стену перед собой, не мигая. На столике у поворота лежала стопка распечаток лицом вниз, кто-то поставил на неё стакан с водой, и от стакана на бумаге расплылся круг.

— Порядок выступлений согласован, мэм. Вы четвёртая. Перед вами Британия, Япония и хозяева. Регламент пять минут, но…

— Кто от Китая?

Помощник пролистал.

— Генерал… У, мэм. Генерал У.

— Кто это?

— Генерал-майор, мэм. — Помощник пролистал ещё. — Для такого стола мелко. Должность хозяйственная, какое-то управление при объекте, название объекта закрыто. Ни одного строевого назначения. Ни одной публикации, ни одного интервью, ни одной фотографии с парада. Честно, мэм, впервые слышу. — Он поднял глаза от планшета. — Досье у него не маленькое, мэм. Оно пустое.

— Неудивительно, — сказала Джудит.

Она остановилась. Помощник проскочил на шаг вперёд и вернулся.

— Мэм?

Она не ответила. Пошла дальше.

Коридор кончался дверью. Двустворчатой, высокой, тёмного дерева, с латунными ручками, отполированными ладонями до белого блеска. Возле неё стояли двое в штатском и ещё один с папкой, и все трое смотрели на неё так, как смотрят на человека, которого давно ждут.

Из-за двери шёл гул.

Много голосов сразу, на многих языках, приглушённо, как в зале, где ещё не начали, но уже боятся начинать. Потолок там, должно быть, был высокий: гул возвращался из-за двери с опозданием, сам на себя, и казалось, что там говорят вдвое больше людей, чем сидит.

Сквозь гул прорезался один голос, по-английски, ближе к двери:

— …и если это не фейк, то кто из нас…

Кто-то внутри прикрыл створку, которую держали на ладонь приоткрытой, и голос оборвался.

Помощник остановился в двух шагах. Дальше ему было нельзя.

Джудит поправила пиджак и посмотрела на часы — по привычке. Время у неё ещё было. Заполнить его было нечем.

Взялась за ручку.

Дверь открыли изнутри раньше, чем она успела её повернуть.

ЭХО

Рубашка опять примёрзла к груди.

Он заметил это, когда уже рассвело и улица стала пахнуть соевым соусом, мокрым бетоном и выхлопом первых грузовиков: серая ткань стояла на груди коркой, как бельё, которое зимой забыли на верёвке, и по краю пятна был иней. Мелкий, белый, настоящий. На улице было двадцать шесть, и по спине текло.

Нога была распорота. Штанина набрякла, потемнела, при каждом шаге липла и отлипала. Левую ладонь он держал подальше от всего, потому что кожи на ней не было. Рёбра не давали вдохнуть до конца: вдох упирался во что-то на половине и дальше не шёл.

Правой рукой он держал куртку на груди. Под курткой было холодно.

Лоток с рисовой кашей стоял у выхода из переулка, где стоял, наверно, лет двадцать, — две кастрюли на газовой горелке, три пластиковых табурета, клеёнка в цветочек, прожжённая сигаретами в пяти местах. Лепёшек тут давно не пекли: старую жаровню сменили две кастрюли. За лотком стояла женщина в фартуке поверх ночной рубашки, с волосами, закрученными на бигуди, и мешала в кастрюле так, будто мешала её всю жизнь и собиралась мешать дальше.

Прежде чем сесть, он постоял у края навеса и послушал переулок. Эхо от стен приходило ровно, с двух сторон, а с дальнего конца шло ещё одно, дребезжащее, на колёсах: тележка, метров за сорок, за углом. Табурет он выбрал тот, с которого видно оба выхода. Тележка выкатилась из-за угла, когда он уже сидел.

Ноги сели раньше, чем он решил. Назад он не откидывался: спиной было нельзя. Второй табурет он по привычке подвинул ногой ближе — так, как подвигал всегда, — и убрал ногу.

Женщина посмотрела на него. На лицо, белое от известковой пыли. На штанину. На куртку, которую он держал рукой. На инее взгляд задержался. Половник в кастрюле на секунду встал. Она посмотрела на второй табурет, пустой, и снова повела половником по кругу — ничего не спросила.

Поставила перед ним миску каши, сверху бросила горсть жареного лука. Рядом положила чистую тряпку, сложенную вчетверо, и подвинула её ближе к нему.

Он смотрел на тряпку.

— Двенадцать, — сказала женщина. — На следующий раз.

Отвернулась к кастрюле.

Ел он левой — ложку держал кончиками пальцев, чтобы не касалась ладони, на которой не было кожи, — быстро и неаккуратно, обжигаясь, и каша была лучшее, что он ел в жизни, хотя в жизни он ел её столько раз, что не помнил вкуса. Второй рукой держал куртку. Тряпку сунул под ногу, на колено, туда, где штанина липла сильнее всего, и прижал.

Под навесом над лотком висела голая лампочка на проводе, жёлтая, мутная от жира.

Она мигнула.

Женщина подняла голову.

Лампочка мигнула ещё раз, долго, как будто задумалась, — и погасла. Вместе с ней где-то дальше по переулку щёлкнуло, и у соседнего лотка перестал гудеть холодильник.

— Опять, — сказала женщина кастрюле. — Третий раз за неделю.

Он доел. Встал. Положил на клеёнку мятую купюру — последнюю, всё, что было в кармане, — и она была мокрая с одного края.

Женщина на купюру не посмотрела.

— Я же сказала — на следующий раз.

Он уже шёл. Под курткой, у сердца, было холодно, как в погребе, и чем дальше он уходил от лотка, тем дольше за его спиной не загоралась лампочка.

Часть 3. СРАЗУ МНЕ

Звание его никто не знал.

Эксперт по пожарно-технической части Коулунского управления, приставленный к нему с десяти утра, за два часа перебрал в уме всё: полковник, генерал-майор, академик, кто-то из министерства, кто-то из того министерства, которого официально нет. В десять утра у оцепления его встречал лично командующий округом — в мятой рубашке, с красными глазами, явно поднятый с постели ночным звонком, про который в управлении шёпотом говорили, что звонили с такого верха, что выше уже только небо. Сказано было коротко: дать всё, что попросит. Не спрашивать зачем.

Сам он представился словом «инженер».

Эксперт не поверил ни на секунду. Инженеры не прилетают первым бортом по личному распоряжению. Инженерам не приносят чай три раза за утро, и не в пластике, а в фарфоре, который кто-то из командования привёз из дома.

— Доктор Чэнь, осторожно, тут доска.

— Я вижу.

— Она гуляет.

— Я вижу, что гуляет.

Квартиры больше не было.

На восьмом этаже, куда они поднялись по лестнице, от которой остался один пролёт и перила, висящие в воздухе на двух болтах, была площадка — и сразу за ней провал. Пол ушёл вниз целиком, вместе с несущей стеной, и вниз на два этажа лежало то, что раньше было тремя квартирами: плиты, вставшие на ребро, как костяшки домино, арматура, торчащая пучками, как ветки из сгоревшего куста, кусок кухни с газовой плитой, повисший на трубе, и где-то в самом низу, в пыли, розовый детский стул.

От комнаты, где жили старик и подросток, осталось два угла и полстены.

Страховочную обвязку на него надели внизу, не спрашивая, и пристегнули к трубе, которую сапёры сочли надёжной. Инженер по конструкциям сказал, что туда нельзя. Командующий сказал: дать всё. Инженер по конструкциям больше ничего не сказал и ушёл курить.

Чэнь стоял на доске над провалом и смотрел на телефон.

На телефоне было видео. Он пересматривал его с шести утра, в самолёте, в машине от аэродрома, в лифте управления, и знал его наизусть, до каждого дрожания руки, которая снимала. Он искал в нём склейку. Хоть одну. Снимали с балкона через два дома, ночью, на телефон, и дольше всего в этом видео было темно — до секунды, в которую из стены этого дома вышел свет.

Белый до синевы свет шёл вбок, из стены наружу, в колодец между домами, — молния так не ходит, — и держался. Три кадра — и все три одной яркости.

Настоящая молния мигает: удар, провал, снова удар, и кадры на записи выходят то светлые, то тёмные. Эта горела ровно, как лампа. Так не разряжается облако. Так светит что-то, что само решает, сколько ему светить.

Автоматы в квартале той ночью выбило в трёх домах, а телефон у человека на балконе снял всё чисто. Это его не удивило. Всплеск ловят длинные провода — как антенна ловит волну, — и чем длиннее провод, тем больше он соберёт. В телефоне ловить нечем.

Началось это не с видео. Неделю назад за обедом метеоролог с минус девятого, посмеиваясь, показал ему на телефоне карту разрядов: над Коулуном, в ясную ночь, без единой тучи, сеть регистрации молний засекла один удар — посреди жилого квартала. Метеоролог считал это сбоем датчика и показывал как анекдот. Чэнь тоже посмеялся — а вечером сам открыл журнал сети и нашёл там ещё два таких удара за месяц, в радиусе трёх кварталов. Потом пришла сводка. Потом, в пятом часу утра, пока он ждал борта, в сети появилось это видео, и он понял, что анекдот кончился.

Чэнь поднял голову от телефона и нашёл глазами место.

Полстены. Пролом, выбитый наружу, в колодец. Края у пролома оплыли, как свеча: бетон стёк каплями и застыл серым стеклом.

— Это от газа? — спросил эксперт. — У них на кухне баллон рванул, мы думали — от баллона.

— Нет.

— А от чего?

Чэнь не ответил. Он вынул из кармана дозиметр, который попросил ещё в самолёте, и держал его на вытянутой руке над провалом, пока цифры не перестали бегать.

Ноль. Фон. Как на улице.

— Не бомба, — сказал он.

— Мы и не думали, что бомба, — обиделся эксперт. — Мы проверяли. Мы сразу проверили.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, чтобы знать мне.

Второй прибор был тяжелее — магнитометр, тоже с базы, в кейсе с поролоном. Чэнь водил им вдоль арматуры, торчавшей из края провала, медленно, как водят миноискателем по пляжу, и смотрел на стрелку.

Стрелка вела себя, как собака, которая взяла след.

Арматура была намагничена. Вся, вокруг пролома, пруты, которые должны были быть просто сталью, стали магнитами — и по порядку: чем ближе к одной точке у стены, тем сильнее.

— Это её что, — спросил эксперт, — как гвоздь намагнитило?

— Как гвоздь, — сказал Чэнь.

Так бывает после молнии. Сталь запоминает удар — геологи по таким следам находят в скалах молнии тысячелетней давности. Здесь след был свежий, и он расходился лучами от одного места.

Место было у стены, в том углу, который уцелел. На высоте, на какой сидит на полу человек, прислонившись спиной.

Чэнь посветил туда фонарём.

На штукатурке был ореол. Светлый, почти белый, неровный круг, как соль на ботинках после зимы. Как если бы штукатурку за секунду заморозили насквозь, и влага в ней кристаллизовалась и выступила наружу.

Чэнь положил на ореол ладонь — и отдёрнул. Положил снова. Штукатурка была холоднее воздуха. Через двое суток. В августе.

— Мы решили — высолы, — сказал эксперт. — От воды. Пожарные тут заливали полночи.

— Нет.

— Почему нет?

— Высолы идут снизу, от пола. Этот круг идёт от точки. — Чэнь помолчал. — В сводке была наледь. Четыре миллиметра на балке седьмого уровня. Плюс двадцать шесть.

— Мы мерили трижды, — сказал эксперт. — Три раза четыре миллиметра. В отчёт пошло как «требует проверки».

Он развёл руками — не виновато, устало. Такое в отчёт иначе не пишут.

Он стоял на доске и держал в голове два знака. Первый он знал лучше, чем кто-либо на планете. Его сплав принимает тепло и держит, ничего не отдаёт, и всё, что в нём долго работает, горячее всего вокруг. Перила на пятом этаже этого же дома, со стороны колодца, говорил жилец, в ту ночь были теплее, чем днём.

Это было горячее.

А это — холодное. И лучи на арматуре сходились сюда, к холоду, а не к тому, что грело.

Два источника. С противоположными знаками. В одной комнате.

Один из них он узнавал — и не хотел узнавать, и пока не узнавал, потому что узнать было нечем, кроме перил, а перила бывают тёплыми по тысяче причин.

Второй он не узнавал совсем.

Он стоял и чувствовал, как в нём поднимается то, чего он не чувствовал с института, с той ночи, когда впервые понял, что задача, над которой он сидит третий год, уже решена кем-то в Гренобле, — чувство, что где-то есть человек, который знает больше тебя. И что этот человек сделал вещь, которая бьёт молнией из стены, морозит штукатурку в августе и намагничивает каждый прут в этой стене. И держал её у стены, в углу, на полу. Как держат термос.

Ему стало страшно — ровно на величину того, что он понимал.

На полсекунды, не больше, он подумал о Сайласе.

Сайлас был недоучившимся медиком. Сайлас два года стоял рядом с ним у стендов и так и не понял, почему сплав не отдаёт энергию, — спрашивал снова и снова, и каждый раз Чэнь объяснял с начала, и каждый раз видел по лицу, что не понял. Такой человек не мог сделать вот это.

Охранник повторял чужие слоги на слух. Число могло значить что угодно.

Он отпустил эту мысль, как отпускают камешек в воду.

— Доктор, — сказал эксперт, — дверь в двух метрах. Целая, её даже не выбили. Зачем через стену?

— Пролезло бы, — сказал Чэнь.

Замолчал, услышав, что сказал.

Эксперт смотрел на него, открыв рот.

— В смысле — пролезло бы? Вы знаете, какого оно размера?

— Нет, — сказал Чэнь. — Я знаю, какого размера дверь.

На краю провала, в пыли у стены лестничной клетки, лежали пули. Их было много — десятки, мелкие, тусклые, и все одинаковые: сплющенные в лепёшку, как монеты, которые положили на рельс. Чэнь поднял одну, покатал на ладони.

Так плющится пуля, которая попала во что-то и не отскочила. Во что-то, что приняло удар целиком и ничего не вернуло.

Мало ли, подумал он. Бронеплита. Хорошая, новая, чья-нибудь.

Он положил пулю в карман.

В стене лестничной клетки, там, где кладка ввалилась внутрь квартиры целым куском, висела арматура — пруты, разорванные один за другим, по одному. Если посмотреть внимательно, можно было увидеть, что рвали их по счёту: один, пауза, второй, пауза, третий.

Чэнь посмотрел на эти прутья и отвёл глаза.

В кладке, у самого пола, торчал осколок гранаты — обрывок насечённой проволоки из-под гладкого корпуса, западного образца. Кто здесь был той ночью, он понял сразу, и больше про это не думал. Про это наверху знали все.

— Мы можем спуститься, — сказал он.

— Слава богу, — сказал эксперт.

Комната совещаний в управлении была маленькая, прокуренная, с вентилятором под потолком, который гонял по кругу один и тот же воздух. Чай принесли в третий раз, в том же фарфоре. Чэнь не пил.

Перед ним лежала папка.

— Сорок один, — сказал майор, который вёл дело, — на текущий момент. Двадцать шесть по дому, остальные снаружи. Имена все, кроме двоих, двоих пока не опознали.

Чэнь открыл папку, достал из внутреннего кармана блокнот и ручку и начал переписывать.

Имя, возраст, этаж — и следующее.

Майор подождал. Посмотрел на эксперта. Эксперт пожал плечами.

— Доктор, — сказал майор осторожно, — там есть копия. Мы вам сделаем копию.

— Спасибо.

Он продолжал писать. Ручкой, от руки, мелко и ровно, и на шестнадцатом имени у него на секунду сбилась строка, и он вернул её на место.

— Зачем вам? — спросил эксперт.

Чэнь дописал строку. Не ответил.

Когда он закрыл папку, в блокноте было сорок одно имя, два из них — прочерками, и один возраст был шесть лет, восьмой этаж, и он написал его точно так же, как остальные.

— В квартире, — сказал он, — кто жил?

— Старик и подросток, — сказал майор. — Старика нашли. Там же, в той комнате. Подростка нет.

— Где его нашли?

— Не нашли. Ни в завалах, ни в колодце. В колодце, на уровне седьмого, погнутая арматура, и на ней кровь. И всё.

Чэнь помолчал.

— Камеры?

— Шесть камер в квартале, — сказал майор. — И все шесть той ночью, с часу, писали чёрное.

— Их отключили?

— В том-то и дело, что нет. Они работали. Писали. Просто чёрное. Наши говорят — сбой по сети. Я говорю — шесть сбоев в одну минуту не бывает.

Эксперт хотел что-то сказать — вероятно, про военный экзоскелет, который видел на выставке в Шэньчжэне и про который дважды заговаривал в машине, — и не сказал. Чэнь на экзоскелет в машине не ответил ни разу.

— Карту отключений, — сказал Чэнь.

— Какую?

— Электросети. По Коулуну. С той ночи и до этой минуты.

Майор посмотрел на эксперта. Эксперт посмотрел на майора. Эксперт вышел, и через четверть часа вернулся с ноутбуком, на котором была карта района и на карте — точки. Жёлтые. Там, где за последние сутки выбивало автоматы.

Точек было немного, и они не были разбросаны. Они шли цепочкой. От дома — на юго-запад, через три квартала, с остановками, и последняя загорелась два часа назад.

Чэнь смотрел на цепочку и считал. Расстояние между точками. Время между ними. Одна остановка — долгая. Потом дальше.

Скорость выходила около двух километров в час. Так не ходит взрослый. Так не ходит здоровый подросток. Так идёт человек, который тащит ногу.

— Это что? — спросил майор. — Это по сети?

— Это не по сети.

Он не успел сказать, что это. Дверь открылась без стука.

Вошёл молодой офицер, с телефоном в вытянутой руке, красный, запыхавшийся, как будто бежал по лестнице.

— Вы это видели? — сказал он с порога. — Это вышло утром, пока вы летели. Сейчас уже везде.

Он положил телефон на стол, экраном вверх, и нажал.

Видео было снято снизу, с улицы, на телефон, и снимали, судя по голосам, подростки — двое или трое, переругиваясь шёпотом. Дом уже лежал. Верхние этажи ушли внутрь, над провалом стояла пыль, подсвеченная рыжим снизу, из окон, где горело.

В первые секунды через край кадра прошёл человек. Невысокий, пригнувшись, что-то прижимая к себе обеими руками, — прошёл быстро и неровно, как ходят, когда больно, и пропал за углом. Никто из снимавших на него не посмотрел.

Дальше полторы минуты горел дом. Камера ходила туда-сюда: пыль, огонь в окнах, кусок балкона, который висел на одной арматуре, покачался и упал, и внизу кто-то вскрикнул. Подростки спорили, где лучше встать. Один сказал, что у него садится батарея.

Потом в пыли, у стены, на уровне, где раньше были седьмой и восьмой, что-то сдвинулось.

Большое. Серое. Оно не разбегалось. Присело — тяжело, как садится на опоры экскаватор, — оттолкнулось от остатка стены и перелетело через провал на соседний дом. Край чужой крыши под ним обломился и посыпался вниз. Секунда — и его не было.

— О! — сказал голос за кадром. — Ты видел?

— Оно с дома на дом прыгнуло. Ты видел? Оно прыгнуло.

— Мне не показалось?

— Не. Я тоже видел. Я тоже…

Кадр дёрнулся. Сбоку, близко, по-военному резко, чужой голос сказал: «Выключи камеру». Картинка ушла в асфальт, в чей-то ботинок — и кончилась.

В комнате было тихо, только вентилятор гонял воздух.

— Назад, — сказал Чэнь.

Молодой офицер моргнул.

— Назад. Ещё. — Чэнь уже держал телефон сам и сам вёл пальцем по полосе. — Ещё. Стоп.

Кадр встал.

Смазанный, в пыли, в рыжем свете. У края провала, у остатка стены, серое. Плечо, которое было шире окна рядом. Голова, повёрнутая к камере.

Корпус не повёрнут.

Чэнь смотрел на этот кадр долго. Сдвинул палец чуть назад, на три кадра, и снова. На то место, где на сером плече должен был лежать свет от огня снизу — и не лежал. Свет шёл на стену, на трубы, на пыль, а на плечо не ложился.

Всё, что в него вошло, осталось внутри.

Он сдвинул палец ещё назад, в самое начало. Туда, где через край кадра прошёл кто-то невысокий, пригнувшись, прижимая к себе что-то обеими руками.

Посмотрел на это. Посмотрел на ноутбук, на жёлтую цепочку.

Ничего не сказал.

В комнате было тихо. Майор стоял у окна. Эксперт сидел с открытым ртом и, кажется, забыл его закрыть. Молодой офицер держал руки по швам и не понимал, почему его телефон держит чужой человек, которому все здесь кланяются.

Чэнь положил телефон на стол экраном вниз и начал выравнивать его по краю — и остановил руки, когда увидел, что делает.

— Да, — сказал он.

Что «да» — спрашивать не стали.

Он встал. Взял блокнот с сорока одним именем, сунул во внутренний карман, к пуле.

— Мальчик жив, — сказал он. — Он где-то там. — Кивнул на ноутбук, на жёлтую цепочку. — Он ранен в ногу и далеко не уйдёт. Когда найдёте — звоните мне.

— Доктор, мы обязаны доложить по команде, у нас…

— Мне, — сказал Чэнь. — Сразу. Мне, не наверх.

Майор открыл рот и закрыл.

Эксперт встал — сам не зная зачем, просто потому, что встал человек, про которого он так и не понял, кто он такой.

— Доктор, — выпалил он, — а это не экзоскелет? Я в Шэньчжэне на выставке видел, военный, в два роста…

Чэнь посмотрел на него, кивнул и пошёл к двери.

У двери он на секунду остановился, сунул руку в карман и нащупал там сплющенную пулю, плоскую, как монета. Подержал её в пальцах.

Потом вышел.

За его спиной, на экране ноутбука, на карте Коулуна, в трёх кварталах к юго-западу от последней точки, загорелась новая.

Никто в комнате на неё не посмотрел.

ЭХО

Секцию «Д» открывали в восемь, к приезду комиссии.

Майор шёл по коридору и рассказывал сержанту про тёщу, которая третий месяц жила у них и третий месяц уезжала завтра. Сержант слушал, потому что майор.

У двери майор приложил пропуск. Панель пискнула и показала красное: ОШИБКА.

— Опять, — сказал майор. — Вчера меняли батарейку.

Приложил ещё раз. Ошибка. Он выругался, навалился на дверь плечом, чтобы удобнее было тыкать в кнопки, и начал набирать код.

На третьей цифре дверь от него ушла.

Не вся — кусок, ровный прямоугольник в рост человека, как раз там, где было его плечо. Кусок медленно, будто нехотя, отвалился внутрь, от майора, и грохнул о бетон так, что на вышке у ворот часовой снял автомат с плеча.

Майор качнулся следом, поймался рукой за край проёма и так и остался стоять — полусогнувшись, с пальцем на кнопке.

Панель пискнула. ОШИБКА.

Майор медленно убрал палец.

— Товарищ майор, — сказал сержант, — это не батарейка.

Дверь секции «Д» ставили в расчёте на ядерный удар: двадцать сантиметров броневой стали, как лоб у танка, на восьми петлях, в раме, забетонированной в стену на полметра. Теперь она по-прежнему висела на всех восьми петлях, запертая, и в ней был проём. Края блестели, как зеркало. Сталь во всю толщину и провода замка, которые шли внутри полотна, были срезаны без стружки, без окалины, без наплыва, и щели по линии среза не было вовсе. Вырезанный кусок весил полторы тонны. Всю ночь он простоял в проёме, как пробка, сдвинутый внутрь на палец, не больше.

Кто-то дорезал его до конца. Толкнул. И бросил.

Майор шагнул в проём и включил фонарь.

Секция была длинная и низкая, ящики стояли в два ряда, по описи, под пломбами. В дальней стене, за стальным стеллажом, светилась ещё одна дыра. Резали её в две попытки: сначала узко, на голову, прямо в стеллаж, — и бросили, а правее прорезали заново, шире, в рост. Плита, вынутая из стены, лежала на полу, отвёрнутая, как дверца шкафа. Сквозь дыру тянуло утренним воздухом и соляркой из гаража.

— Он сначала резал дверь, — сказал сержант, проговаривая это по словам, как задачу из учебника. — А вошёл через стену.

— Это я вижу.

— А дверь тогда зачем?

Майор не ответил. Он светил фонарём на плиту. Плита была толщиной в ладонь, и край у неё тоже блестел.