Дым над Доном

Вступление, пролог и 1 глава

ДЫМ НАД ДОНОМ

ВСТУПЛЕНИЕ

Ростов пахнет не дымом. Дым — это для открыток. Ростов пахнет мокрым камнем и рыбой, которую здесь продают так, будто делают одолжение. Ещё — пылью с рынка. И мазутом. И чем-то ещё, что я не могу назвать, но что остаётся на пальцах, если провести по подоконнику. Потом весь день думаешь: помыть руки или пусть будет.

Над Садовой плывут дирижабли. Медленно. Важно. Раз в неделю какой-нибудь богатей сбрасывает с них листовки — мальчишки бегут ловить, а потом продают за копейку как обёрточную бумагу. Я один раз купил такую. Там было написано: «Прогресс неизбежен». Я подумал: ну да. Как насморк.

В порту краны скрипят, как старики на лавке. Один скрипит, второй отвечает, третий молчит — у него, видать, своя история. В Нахичевани меняют деньги так, что никто не смотрит в глаза. Привычка. Или правило.

А за городом курганы. Я спросил как-то у знакомого казака, что там внутри. Он поправил папаху. Помолчал. Сказал: «Внутри — тишина. Не наша». Я не понял. Он посмотрел на меня, как на дурака, и добавил: «И не надо». Я тогда решил, что он шутит. Сейчас думаю — зря.

Хотя, может, и не зря. Может, он просто не хотел объяснять. Такое бывает — человек знает, а сказать не может. Не потому что нельзя. Потому что слова не те.

ПРОЛОГ

Хачатуров копал в перчатках. Помощник — голыми руками.

— Почему в перчатках? — спросил помощник.

— Потому что земля чужая.

Помощник не понял. Он вообще мало что понимал, но платили хорошо, а вопросы стоили дорого. Он это усвоил ещё на первой работе. Ему тогда сказали: «Пётр, ты не думай, ты копай». Он и копал. Двенадцать лет. Потом ещё шесть.

К утру наткнулись на камень. Кривые знаки. Хачатуров долго на них смотрел. Потом сел на край ямы, свесил ноги и закурил. Руки у него дрожали. Не от страха — от нетерпения. Как у ребёнка перед ёлкой. Только ёлка тут была каменная, пахла полынью и ничего не обещала.

— Ты знаешь, что тут написано? — спросил он.

— Я неграмотный.

— Правильно. — Хачатуров затянулся. — Тут написано: «Не буди, если не умеешь хоронить».

Помощник поёжился. Хотя день был жаркий. Он потом вспоминал этот момент и не мог понять, почему его тогда продрало. Может, от того, как Хачатуров это сказал. Спокойно так. Будто читал рецепт. Будто уже пробовал.

— И что теперь?

Хачатуров ссыпал пепел с сигареты прямо в яму. Пепел был серый. Камень под ним стал тёмным, будто впитал. Хотя пепел впитываться не может. Наверное.

— Теперь найдём человека, который умеет, — сказал Хачатуров.

Он вылез из ямы, отряхнул брюки и посмотрел на город. Дым над Ростовом стоял столбом. Хачатуров улыбнулся. Помощнику показалось, что улыбка эта не про город. А про что-то внутри города, чего помощник не видел. И, честно говоря, не хотел.

— Аскер Сергеич.

— Что.

— А если не найдём?

Хачатуров повернулся. Посмотрел на него сверху вниз. Не зло. Скорее с интересом, как на часы, которые вдруг пошли назад.

— Найдём, Пётр. Такие, как он, сами приходят. — Он помолчал. — Они думают, что им не повезло. А это не невезение. Это приглашение.

— Кто приглашает?

Хачатуров не ответил. Он смотрел на камень. Потом сказал, будто самому себе:

— Тишина.

Помощник ждал продолжения. Продолжения не было. Он кивнул. Он всегда кивал.

ГЛАВА 1

У Григория Мельникова был принцип: не брать заказы у людей, которые не смотрят в глаза.

Хачатуров смотрел. Слишком пристально. Так смотрят часовщики на механизм — прикидывают, где поддеть. Хотя часовщики, если подумать, смотрят иначе. Часовщики смотрят с уважением. Этот смотрел, как на еду. Хотя и еда бывает разная. Бывает, что и с уважением.

— Вы опоздали, — сказал Хачатуров.

— У меня часы отстают.

— Это не ответ.

— Это причина.

Григорий поставил протез на стол. Протез был хороший. Пальцы двигались плавно, сердечник гудел едва слышно, кожа на запястье подогнана по мерке. Он гордился этой рукой больше, чем всем остальным в своей жизни. Может, потому что остальное давно развалилось. Жена уехала. Мастерская сгорела. Долг висел, как бельё на сквозняке — вроде не твоё, а всё равно твоё.

Хачатуров взял протез, повертел. Поднёс к лампе. Понюхал сердечник. Григорий хотел спросить, зачем, но не стал. Люди, которые нюхают вещи, обычно не любят вопросов.

— Эфирная соль, — сказал Хачатуров. — Дорого.

— Не берите, если дорого.

— Я не про деньги. — Он помолчал. — Хотя и про них тоже. Да.

В подвале капала вода. Раз, пауза, раз-раз. Григорий поймал себя на том, что считает. Потом заставил себя перестать. Потом снова начал. Вода не спрашивала разрешения.

— Скажите, — Хачатуров поставил протез обратно, но не отпустил, — вы когда-нибудь делали вещь, которая вам потом снилась?

— Механизмы не снятся.

— А вы?

Григорий не ответил. Он мог сказать «нет». Мог сказать «какая разница». Но он молчал, и молчание было честнее. Потому что снились. Один раз — рука. Не эта, а другая, которую он сделал в двадцать три года и продал за бесценок. Она ему снилась. Шла куда-то без него. Он просыпался и проверял, на месте ли своя. Своя была на месте. А та — неизвестно.

— Мне нужен не протез, — сказал Хачатуров. — Мне нужен вы. Точнее — то, как вы думаете пальцами. У меня есть работа. Специфическая.

— Все работы специфические.

— Не все. — Хачатуров улыбнулся. — Эта — как зубная боль. Вроде ничего, а спать не даёт. И зуб уже не твой, а всё равно ноет.

Он достал из кармана платок и вытер руки. Руки были чистые. Григорий это отметил и не понял, зачем отметил.

— Расписка у меня с собой, — сказал Хачатуров. — Триста рублей.

Триста рублей. Григорий мог бы сказать, что это грабёж. Мог бы сказать, что за такие деньги он делает только одну руку и без гарантии. Но он уже смотрел на цифру в расписке. Свой почерк. Три месяца назад. До пожара. До всего.

— Что за работа? — спросил он.

— Сердечник. Я дам вам формулу. Вы сделаете начинку.

— Какую?

— Эфирную. — Пауза. — С примесью.

— С какой примесью?

Хачатуров посмотрел на него. Долго. Григорий выдержал. Хотя, если честно, хотелось отвести взгляд и посмотреть на воду. Вода капала. Раз, пауза, раз-раз.

— С такой, — сказал Хачатуров, — от которой у вас потом будут сниться механизмы.

— Вы уже это говорили.

— Говорил. — Хачатуров кивнул. — И скажу ещё раз, потому что это важно. Вы будете их видеть. Во сне. И не только.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь должны. — Хачатуров пожал плечами. — И будете видеть их без всякой формулы. Оно ведь уже началось, Мельников. Вы просто ещё не поняли.

Григорий хотел спросить, что началось. Но не спросил. Потому что где-то в глубине подвала что-то тихо скрипнуло. Не вода. Не кран. Что-то другое.

Он положил на стол расписку и придавил её пальцем. Палец был его. Большой. С обкусанным ногтем.

— Ну так что?

Григорий взял расписку. Бумага была плотная, с водяным знаком. В углу — бурый отпечаток большого пальца. Не чернильный. Григорий решил не думать об этом. Он вообще в тот вечер много о чём решил не думать. Это, наверное, и было его главной ошибкой.

— Когда? — спросил он.

— Вчера.

Лампа погасла.

В темноте Григорий услышал, как Хачатуров отодвинул стул — спокойно, без спешки. Потом шаги. Потом скрежет. Будто по полу тащили что-то тяжёлое и не хотели, чтобы это услышали.

— Аскер Сергеич?

Тишина. Не полная — где-то капала вода, где-то в порту гудел кран. Но Хачатурова не было. И тишина была какая-то... он потом не мог подобрать слово. Не пустая. Как будто в ней кто-то стоял и ждал, когда ты первым шевельнёшься.

Григорий сунул руку в карман за спичками. Нащупал бумажку, которой не клал. Скомканную, с обгоревшим краем. Он не стал её разворачивать в темноте. Сунул обратно. Потом достал снова. Потом снова сунул. Руки делали что-то своё, а голова в это время считала шаги до лестницы.

Дверь была заперта. Изнутри. Ключ торчал в замке, повёрнутый.

Григорий постоял. Подергал ручку. Потом развернулся и пошёл вглубь подвала — туда, где скрежетало. Он не знал, зачем идёт. Может, из упрямства. Может, потому что триста рублей ещё не отработаны, а он, дурак, всё ещё верил, что работу надо доводить до конца. Хотя какую работу? Расписку ему уже вернули.

В темноте что-то дышало. Ровно. Как механизм на холостом ходу. Только механизмы не дышат. Григорий это знал. Он их делал.

— Я знаю, что вы там, — сказал он. Голос сел, и он кашлянул. — Выходите.

Тишина. Потом — очень близко, прямо за плечом:

— Я не прячусь, Мельников. Я жду.

Григорий развернулся на голос. Протез вспыхнул холодным светом — сам, без команды. В этом свете он увидел стену. На стене была дверь. Раньше её тут не было. Он готов был поклясться. Хотя клясться он никому не любил. Особенно себе.

Дверь была приоткрыта. За ней — ещё одна лестница, вниз. И оттуда тянуло сладковатым. Тем самым, что он уловил в дыхании Хачатурова. Только теперь это было сильнее. И ещё — будто кто-то очень тихо читал вслух. Не разобрать слов. Но ритм был. Как у молитвы. Или как у счёта.

— Вы сделали ключ, — сказал Хачатуров из темноты. Голос его теперь был где-то далеко. — Но ключ — это не только то, что открывает. Это ещё и то, что помнит. Вы же помните, Мельников? Мастерскую? Огонь?

Григорий помнил. Он много чего помнил. Но вслух сказал другое:

— А вы, Аскер Сергеич, помните, зачем вам это?

Пауза. Долгая. Такая, что Григорий услышал, как в углу капает вода и как где-то очень далеко, на поверхности, гудит паровой кран. Он успел подумать: «Вот сейчас он скажет что-нибудь умное». И ещё подумал: «А может, не скажет». И ещё: «Почему я вообще об этом думаю».

— Нет, — сказал Хачатуров. — Не помню.

И тогда Григорий понял, что боится не учёного. Он боится того, что учёный забыл.

Он шагнул в дверь. Не потому что был смелый. Потому что стоять было страшнее.