Двадцать два несчастья

Глава 1

«Давление падает!» — услышал я сквозь гул, похожий на прибой.

Мир качнулся, свет сорвался в туннель, и звук стал вязким. Что-то горячее и липкое обожгло шею.

Моя кровь. Много крови.

Голоса вокруг стали далекими:

— Зажим! Быстро!

— Адреналин! Давление — ноль!

— Пульс едва прощупывается!

Я видел все из полумрака: мелькание рук, капли на перчатках, блеск инструментов. Толстяк Михайленко над столом, его лицо перекошено. Верочка тянет зажим, но кровь все равно хлещет рывками, синхронно с замедляющимися ударами сердца. Я наблюдал за собственной смертью с клинической отстраненностью, как за неудачно проведенной операцией.

Воздух застрял в легких, грудь не слушалась. Начались судороги, сердце сорвалось, тело стало чужим и тяжелым.

Сознание тускнело из-за гипоксии — жизни мозга осталось всего на несколько секунд.

Свет ламп над операционным столом разгорался все ярче, пока не слился в сплошное белое сияние.

Последняя мысль: разрыв внутренней сонной, выше бифуркации… без шансов.

А потом пришла тьма…

***

Первым вернулся слух.

— …недопустимое пренебрежение элементарными диагностическими протоколами! — грохотал над моей головой чей-то начальственный, невероятно раздражающий голос. — Ты понимаешь, Епиходов, что в результате твоих действий мы имеем уже третий летальный исход за месяц?! Третий!

Сознание медленно выплывало из мутной темноты, цепляясь за отдельные фрагменты реальности, словно за соломинки. Я жив? Судя по всему, да.

Невероятно!

Разрыв аневризмы сонной артерии в моем случае должен был стать фатальным. Может, успели провести экстренную операцию?

Веки казались свинцовыми, но мне все же удалось их приподнять. Яркий свет ударил по сетчатке, заставив поморщиться. Белый потолок, люминесцентные лампы в металлических решетках. Больничная палата? Однозначно медицинское учреждение.

— …надо было немедленно направить на КТ, а не задерживать с диагностикой на шесть часов! — продолжал неумолимый голос.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Странно. Обстановка казалась незнакомой. Это определенно не нейрохирургическое отделение нашей московской клиники имени академика Ройтберга. И вообще не похоже на реанимацию или блок интенсивной терапии. Скорее, на…

…большой, просторный кабинет с вытянутым столом и несколькими стульями вдоль него. Я… я сижу? Действительно, мое тело находилось в сидячем положении. И на мне был белый халат, но только не накрахмаленный, как обычно, а какой-то перекособоченный, словно его с трудом вытащили из задницы слона.

А напротив, опираясь массивными руками о столешницу, возвышался грузный мужчина лет пятидесяти пяти с массивным подбородком, брылями и залысинами, в белом халате поверх дорогого костюма. Его лицо было искажено плохо сдерживаемым гневом, словно у верблюда, который вознамерился плюнуть.

— Епиходов, ты меня вообще слушаешь?! — рявкнул он и стал еще больше похож на огорченного верблюда. — Или для тебя смерть пациента — такая незначительная вещь, что можно сидеть и мечтать?

Что происходит? Последнее, что я помнил, — операционную в центре нейрохирургии, разрыв аневризмы в моей собственной голове. А теперь я оказался в каком-то странном месте, и мне выговаривают за… за чужую смерть?

— Простите, я… — И голос мой звучал странно, непривычно. Более высокий тембр, легкая хрипотца. Это не я, не я так говорю!

— Ты что, опять пьян? — понизив тон, с ледяной яростью прошипел мужчина. Металлическая табличка на его нагрудном кармане гласила: «Харитонов Р. И., зав. хирургическим отделением».

Я быстро огляделся. За длинным столом сидело еще несколько человек в белых халатах, с удивлением и плохо скрываемым злорадством наблюдающих за происходящим. Консилиум? Разбор врачебных ошибок?

— Я… Мне нехорошо, — пробормотал я, пытаясь выиграть время и осмыслить происходящее.

— Разумеется! — саркастически воскликнул Харитонов. — Самое время плохо себя почувствовать, Епиходов!

Он отвернулся от меня и заговорил, подчеркнуто обращаясь ко всем присутствующим, словно меня в этом кабинете и не было:

— Вот видите, коллеги! Когда у него пациент умирал от перитонита, Епиходов мудро проигнорировал все симптомы! Это же додуматься надо было! — Он ткнул пальцем в лежащую на столе медицинскую карту. — Классическая, банальнейшая картина аппендицита, но наш великий гигант мысли и светило медицинской науки умудрился диагностировать пищевое отравление! Представляете?! Прописал но-шпу и смекту! И отправил домой! Да за такое Нобелевскую премию насильно должны давать! Правда, через шесть часов пациента привезли обратно с перфорацией, перитонитом и септическим шоком! Но это уже неважно! Да, Епиходов? Зато такой переворот в науке произвел! Еще бы клизму прописал для полного счастья! Чтоб уж наверняка!

Он повернулся ко мне и под смешки присутствующих задал вопрос делано-печальным голосом:

— Ты совсем идиот, да?

Я молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что это — галлюцинации умирающего мозга? Странное посмертное видение? Кома?

— Молчишь… — Харитонов удрученно покачал головой и зло прищурился. — И правильно делаешь, Епиходов, потому что сказать тебе абсолютно нечего. А ведь я предупреждал. Все, освобождай стол! Живо! И готовься в ближайшие дни к отчету перед комиссией из министерства. Они захотят убедиться, что этот случай не будет замят, как два предыдущих.

Два предыдущих? О чем он вообще говорит?

Я поднялся, чувствуя странную неуклюжесть собственного тела. Оно казалось одновременно и моим, и чужим. Не слишком подходящий по размеру костюм, трет в подмышках, топорщится на животе, как-то странно давит в плечах. И ноги двигались не так, как обычно, чересчур грузно.

— К среде готовь объяснительную, — сварливо бросил Харитонов мне вслед. — И не надейся на Михаила Петровича, я такое покрывать никому не позволю! Также не советую прибегать к обычным отговоркам, Епиходов! На этот раз все серьезно!

Я молча кивнул и, едва удерживаясь от того, чтобы не покачнуться, направился к выходу, аккуратно ставя ступни на пол, словно пингвин на суше. Голова кружилась. В висках отбойным молотком стучала кровь. Перед глазами плыли цветные круги и точечки. Мне срочно нужно было найти уединенное место и разобраться, что со мной происходит. Галлюцинация? Бред? Или… что-то более странное?

Выйдя в коридор незнакомой больницы, я прислонился к стене, пытаясь успокоить дыхание и унять тошноту. Для полного счастья еще блевануть здесь не хватало.

Молодой врач, проходивший мимо, окинул меня насмешливым взглядом и поморщился, как от запаха дерьма. Никогда в жизни я не видел настолько откровенного пренебрежения, которое даже не пытались скрыть или завуалировать.

— Как все прошло, Сергей Николаевич? — с фальшивым участием протянул он, растягивая губы в резиновой улыбке и становясь похожим на изумленную камбалу. — Неужели Ростислав Иванович не проникся?

— Я… — начал я запнулся, не зная, что ответить. Ростислав Иванович? Кто это? Харитонов? Но отвечать хоть что-нибудь было надо, и я сказал: — Я это… мне нужно идти…

Врач раздраженно хмыкнул и пошел дальше, я же на нетвердых ногах двинулся по коридору, пытаясь найти ближайший туалет или любое другое уединенное место. Несколько медсестер проводили меня такими же неприязненными взглядами. Одна шепнула что-то другой, и обе неприятно захихикали, зыркая на меня и ухмыляясь.

Что вообще происходит, черт возьми?

Наконец я нашел дверь с табличкой «М» и, толкнув ее, вошел внутрь. К счастью, помещение оказалось пустым. Я бросился к раковине и открыл кран с холодной водой, плеснул в лицо.

А потом поднял глаза на зеркало.

Господи! Едва не запнувшись о собственные — или уже нет? — ноги, я шарахнулся в сторону. Сердце рвалось из груди.

В отражении был кто-то другой! Не я!

Не шестидесятивосьмилетний Сергей Николаевич Епиходов, ведущий нейрохирург московского института имени академика Ройтберга, а какой-то жирный, неопрятный мужик средних лет с нездоровым, землистого цвета лицом, красными, воспаленными глазами и трехдневной щетиной. Растерянно я коснулся лба и подбородка — отражение повторило мой жест. Ущипнул себя за щеку — незнакомец в зеркале поморщился.

Невозможно! Это же черт знает что такое!

Я задрал рукав халата. На жирном, словно студень, предплечье виднелась вульгарная татуировка с расплывающимися контурами китайских иероглифов, которой у меня отродясь не было.

Это чужое тело! И я в нем!

Пальцы начали дрожать. Я глубоко вздохнул. И еще раз — диафрагмальным дыханием. Раз, другой, третий — мощным усилием подавил приступ паники, пытаясь собрать мозги в кучу и мыслить рационально. Вариантов было немного: сон, бред, галлюцинация, кома… В принципе… В принципе, при разрыве аневризмы вполне возможно…

Так что очень даже может быть, что я лежу где-нибудь в обитой войлоком палате, закутанный в смирительную рубашку, а это все бред моего воспаленного воображения.

Но тут в кармане что-то завибрировало. Я прям ощутил дрожание телом. Мобильный. Дешевый смартфон в потертом липком чехле. На экране высветилось имя: «Рамиль».

Трясущимся пальцем я торопливо провел по залапанному экрану.

— Да? — неуверенно каркнул я хриплым, чужим голосом.

— Серега, ну что там? Как прошло? — Голос на другом конце был нетерпеливым, в нем проскальзывали ехидные, злые нотки.

— Нормально, — выдавил я, попытавшись сделать так, чтобы мой голос звучал естественно.

— Да ладно, нормально! — неприятно хохотнул он. — Харитон уже предупредил, что от тебя мокрое место останется после комиссии? Я прямо расстроился за тебя, дружище.

В его голосе, однако, не было ни капли расстройства. Лишь чистое концентрированное злорадство.

— У меня сейчас нет времени говорить. — Я запнулся, вдруг осознав, что не знаю, как обращаться к собеседнику. Просто по имени? — Увидимся позже, Рамиль.

— Да ладно, чего ты? Обиделся, что ли? Ну конечно, ты же у нас рекордсмен — целых трех пациентов угрохал… И всего за месяц! А мне тут пел, что я слишком зациклился на диагностике! Что это зря потраченное время! Ну ничего, еще посмотрим…

Я отключил связь, не дослушав. Мне было не до чужих издевок и причитаний. Хотелось как можно скорее выбраться отсюда и найти тихое место, чтобы еще раз все хорошенько обдумать. Сейчас я пребывал в странном состоянии — примерно как тот человек, который придумал первое в мире колесо и потом долго решал, куда его теперь присобачить.

Потому что этого просто не могло быть!

Я вышел из туалета, стараясь не встречаться взглядом с проходящими мимо сотрудниками больницы. Ведомый интуицией, направился к лестнице. Спустился на первый этаж, свернул направо и прошел через автоматические двери. Стеклянный тамбур. Спасительный выход.

Наконец-то!

Холодный осенний воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнул и попытался прояснить мысли.

Внезапно в правом верхнем углу поля зрения появилось слабое мерцание. Я моргнул. Возможно, это просто игра света. Возможно, астигматизм. Но мерцание не исчезло. Наоборот, приобрело более четкую форму — появился полупрозрачный интерфейс, напоминающий фрагмент экрана компьютера. Как если бы на стекле высветился текст.

«Новый носитель: Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет…

Активация диагностики носителя…

Диагностика проведена.

Внимание! Физическое состояние тела: критическое!

Продолжительность жизни без вмешательства: 3–5 месяцев.

Обнаружены патологии:

— выраженный атеросклероз коронарных сосудов (стеноз 38%);

— жировая дистрофия печени, начальный фиброз;

— нарушения углеводного обмена (преддиабетическое состояние, инсулинорезистентность);

— хронический бронхит курильщика с признаками обструкции;

— повышенная вязкость крови и склонность к тромбообразованию;

— содержание макро— и микроэлементов ниже предела нормы.

Основные причины: курение (15+ лет), регулярное употребление алкоголя, нерациональное питание, малоподвижный образ жизни, некачественный сон, хронический стресс.

Рекомендации по восстановлению функций организма:

1. Немедленный полный отказ от никотина.

2. Полное исключение алкоголя.

3. Противовоспалительная диета.

4. Дозированные физические нагрузки.

5. Нормализация сна и снижение стресса.

6. Медикаментозное лечение.

Прогнозируемый эффект вмешательства при соблюдении рекомендаций:

+(6–12) месяцев к продолжительности жизни в течение первых 30 дней».

Я протер глаза, но интерфейс никуда не исчез. Он словно плавал перед моим зрением, полупрозрачный, как медуза, но при этом отчетливо различимый.

Что это за чертовщина? Галлюцинация? Но галлюцинации не выдают таких структурированных четких медицинских сведений. Да еще и в оформленном виде.

Почему-то я этой табличке сразу поверил.

Черт с ними, с глюками, но то, что этому жирному телу всего тридцать шесть… Да как можно было довести себя до такого?! Я думал, что ему за пятьдесят, а то и больше…

Но вдруг заметил, что в интерфейсе появились новые строки:

«Внимание! Недостаточно ресурсов: носитель в критическом состоянии.

Функциональность Системы понижена до: 1%».

Система? Что за чертовщина?

Я потряс головой — текст мигнул, но не исчез. Он словно намертво встроился в мое зрительное восприятие, как часть новой жизненной реальности.

Новой жизни… В чужом теле. С какой-то непонятной Системой. В неизвестной больнице, где меня, по-видимому, презирают и обвиняют в смерти пациентов. И судя по всему, я, точнее этот мужик, их реально убил.

А еще я жирный скуф, и жить мне осталось недолго!

Стоп. Что еще за «скуф»? Понимание слова появилось из ниоткуда: так сейчас называют уставших от жизни мужиков, которые брюзжат, недовольны всем подряд и кажутся старше своего возраста. Часто с лишним весом.

Да, точно, мои студенты так выражались, но вот именно понимание… Оно пришло, видимо, из лексикона прошлого владельца тела. Судя по всему, височные доли мозга, приняв мой вокабуляр, сохранили и то, что было. Ладно, пока это неважно.

Вдруг вспомнилось, что один мой коллега, толстяк Михайленко, был заядлым читателем романов про всяких попаданцев и мечтал стать героем такой истории. Больше всего ему нравилась идея попасть в тело стройного юноши, чтобы пройтись казановой по постелям сговорчивых красавиц. Забавно, что возможность стать попаданцем казалась ему реальнее, чем идея просто похудеть самому и подкачаться.

Что ж, Михайленко, вот я и исполнил твою мечту. Наполовину. Тело вроде еще молодое, но ни черта не стройное. Только что же так хреново-то?

Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота — ну, это и неудивительно, с таким-то анамнезом. Даже странно, что это тело еще не откинулось в конвульсиях при таком уровне стресса.

Но раз уж оно пока живо, надо было хоть что-то делать — для начала выяснить, где я нахожусь. Оглядевшись, я заметил на фасаде больницы вывеску: «Казанская городская клиническая больница № 9».

Казань? Это же Татарстан! Как я мог оказаться так далеко от Москвы? Черт, это вообще мой мир? И какой год на дворе? Что вообще происходит?!

Дичь какая-то…

Лютая, забористая дичь!

Открыв телефон, я быстро изучил содержимое: новостные приложения, соцсети. День в день — дата моей смерти. То есть время то же, октябрь 2025 года, а вот мир… вроде бы мой. По крайней мере, ничего странного я не обнаружил: Ленин был, развал СССР был, партия ЛДПР существует. Все как положено.

Огляделся.

Рядом с больницей стояла потрепанная жизнью некогда белая «девятка», вся какая-то грязная, зачуханная, с вмятиной на правом крыле и разбитой фарой. Я опустил руку в карман брюк и нащупал там связку ключей. Интуитивно подошел к машине, нажал верхнюю кнопку — автомобиль пискнул и мигнул поворотниками.

Значит, это точно моя машина. Точнее, машина этого тела. Того другого Сергея Епиходова, в тело которого я каким-то непостижимым образом переселился.

Казанский тезка. Причем полный тезка. То есть даже имя-отчество совпадают? Какая-то космическая ирония. Шутка мироздания.

С ума сойти!

Я открыл дверцу и сел за руль. Салон был пропитан запахом табака и дешевого освежителя воздуха «Елочка». На приборной панели валялся перетянутый резинкой потрепанный паспорт. Я посмотрел на фотографию и указанные там данные.

Епиходов Сергей Николаевич, 1989 года рождения. Место рождения — г. Казань. Адрес регистрации — улица Марата, дом 27, квартира 69. Судя по отсутствию штампа о регистрации брака, холост. Хотя вроде бы теперь она необязательна.

Это действительно происходит. Я каким-то образом оказался в теле своего казанского тезки, который, судя по тому, что я успел увидеть и услышать, находился в глубоком личном и профессиональном кризисе. А может, просто был тупой. Или вообще маньяк. Раб лени и желаний.

В бардачке лежала смятая пачка Marlboro. Тело отреагировало моментально: слюноотделение, легкая дрожь в пальцах, почти болезненное желание закурить. Никотиновая зависимость, причем сильнейшая. Я, никогда в своей прежней жизни не куривший, вдруг ощутил это на физическом уровне.

Но еще более тревожным было то, что сообщила мне эта странная Система. Три — пять месяцев без коррекции образа жизни, потому что это тело на грани саморазрушения. Ничего себе, «повезло», называется…

Вспомнил статистику, которую регулярно цитировал своим пациентам в прошлой жизни. После отказа от курения уже через двадцать минут начинают снижаться частота пульса и нормализуется артериальное давление. Через двенадцать часов уровень угарного газа в крови падает до нормальных значений. Через две-три недели функция легких заметно восстанавливается, а риск инфаркта снижается… Черт, это не ерунда, конечно, но все очень индивидуально и зависит от стажа курильщика. Некоторых заядлых дымокуров месяцами колбасит после отказа…

Думаю, с этим телом просто не будет…

Тем не менее я решительно выбросил пачку в мусорный бак у стоянки.

Пусть это будет первым шагом. Да, предстоят мучительные дни абстиненции, но иного пути нет. Тело воспротивилось моему решению: в висках застучало, а в животе появилось сосущее ощущение. Подумалось: «Ну хоть одну, последнюю!»

Еле-еле подавил дикое желание вытащить пачку из мусорки и закурить. Подивившись вывертам вроде бы моего, но уже подверженного влиянию другого мозга и тела разума, я вспомнил, как вдалбливал своим аспирантам на кафедре: «При отказе от алкоголя уже через три дня существенно нормализуется повышенное артериальное давление. Сосуды расслабляются, снижается их воспаление. Печень начинает процесс восстановления практически сразу после прекращения токсического воздействия».

Если все происходящее — реальность, а не причудливый предсмертный бред, то я явно получил второй шанс. Шанс, который может оказаться крайне коротким, если не взять ситуацию под контроль.

И срочно!

Открыв на телефоне навигатор, я вбил адрес дома прежнего владельца тела, завел машину и выехал с больничной стоянки. Мне нужно было многое осмыслить и спланировать дальнейшие действия.

У перехода притормозил, пропуская пешехода. Тут же раздался нетерпеливый гудок. В зеркале заднего вида показался массивный черный внедорожник. За рулем сидел тот самый молодой врач, который недавно смотрел на меня с презрением.

Я отъехал вперед, но внедорожник вплотную пристроился за моей потрепанной «девяткой» и снова просигналил, хотя скорость у меня была нормальная. Когда мы остановились на светофоре, окно внедорожника опустилось.

— Эй, Епиходов! — крикнул водитель. — Советую сразу собирать вещи! После комиссии тебя сольют быстрее, чем ты вылакаешь свою утреннюю бутылку!

Он рассмеялся, довольный остротой. Двое пассажиров в его машине тоже захохотали.

Раньше я бы промолчал. Но в этот момент, находясь в чужом теле и в чужой жизни, почувствовал странную свободу. Словно мне нечего было терять и одновременно имелось то, что нужно защищать. Да еще и никотиновая ломка подкинула дровишек в костер гнева.

В общем, я не утерпел.

Вместо этого опустил стекло и, вспомнив надпись на его бейдже и глянув прямо в глаза этому самодовольному чмырю, спокойно произнес:

— Знаешь, Виктор, я как раз размышлял о природе бездарности. О том, как заурядные, серые люди, не способные выделиться профессиональными достижениями, пытаются поднять свою самооценку, унижая других… К счастью, мою карьеру еще можно спасти. Я в этом уверен. А вот с врожденной тупостью и мелочностью, вангую, ты останешься на всю жизнь.

Лицо Виктора вытянулось от удивления. Такой отповеди от «спившегося неудачника» он явно не ожидал. В этот момент загорелся зеленый, и я плавно тронулся с места, оставив коллегу с открытым ртом.

Последнее слово осталось за мной!

Только отъехав на приличное расстояние, почувствовал, как неистово колотится сердце. Я не планировал этой конфронтации, слова сами как-то сорвались с языка. Что ж, похоже, на пути к восстановлению репутации, да и всей новой жизни, мне предстоит немало таких вот столкновений.

Город казался чужим и незнакомым, это слегка нервировало, но руки, словно ведомые мышечной памятью, уверенно крутили руль. Тело, в котором я оказался, знало дорогу домой, казалось, и без навигатора.

Яркие огни большого города, красивые улицы и нарядные дома в какой-то момент резко сменились темным захолустьем. Куда я вообще еду?! Ну да, это и есть улица Марата. Оставалось найти дом 27.

Пришлось покружить, потому что место, куда я попал, было ужасным. Казалось, даже воздух здесь другой — плотнее и грязнее. Освещение было тусклым и шло от окон, фонари имелись, но не горели. Во дворе нужного дома шныряли какие-то подозрительные личности.

— Че не здороваешься, Серега? — просипел один из них мне вслед, когда я входил в подъезд. А потом шумно втянул воздух и харкнул мне вслед.

Квартира, в которую я поднялся и открыл ключами, нашедшимися в кармане, выглядела так, словно по ней прошел локальный Армагеддон. Грязная посуда на столе, пустые бутылки из-под пива и водки на подоконнике, окурки в блюдцах, пепел на полу и диване, разбросанная одежда. Едкий запах несвежего белья и застоявшегося табачного дыма. В мусорном ведре — пачки из-под дошираков и пластиковые контейнеры от еды навынос.

— Господи, — ошарашенно пробормотал я, оглядывая этот хаос. Меня аж передернуло.

Мой казанский тезка не просто находился в кризисе. Он активно занимался самоуничтожением. Стремительно деградировал. И делал это весьма успешно.

Что ж… Он уже поплатился, а я…

Я попробую не просто выжить, восстановив это тело, но и доделать то, что не успел в первой жизни.

Но, черт возьми, какой срач!

Глава 2

Не разуваясь, я прошел в единственную комнату. Неубранная кровать, заскорузлое постельное белье, сбившееся осклизлым комом, гора несвежей мятой одежды на стуле, допотопный ноутбук на липком захламленном столе. На тумбочке — разбросанные блистеры с таблетками, в основном обезболивающими и транквилизаторами.

Ну прекрасно, только этого для полного счастья и не хватало!

На кухне я обнаружил переполненную мойку. В грязных вонючих тарелках лениво шевелились жирные, мучнистые опарыши.

Меня аж затрясло от отвращения.

Почти пустой холодильник встретил заветренным сырком «Янтарный», пачкой серых макарон, парой протухших зеленоватых яиц и батареей полупустых пивных бутылок «Балтика». «Девятка», разумеется.

В морозилке сиротливо валялась пачка дешевых пельменей с истекшим сроком годности.

Нет, такой едой только последний гвоздь в гроб забивать.

Вспомнились результаты исследований, где я был научным руководителем. Самым сложным пациентам мы предписывали противовоспалительную диету: никакого алкоголя, минимум простых углеводов, акцент на овощах, особенно зеленых и крестоцветных, нежирном белке, полезных жирах. Хорошо также понемногу добавлять в рацион ягоды и орехи. Опыты показывали, что изменение питания давало первые результаты уже через пять дней — снижался С-реактивный белок, ключевой маркер системного воспаления. А воспаление — первопричина многих хронических болезней.

Ладно.

Поморщившись, я выплеснул остатки прокисшего пива в раковину, обильно слил воду, чтобы хоть немного смыть смрад, затем собрал и отправил просроченные продукты в мусорное ведро.

Завтра нужно будет найти ближайший продуктовый и закупиться по-человечески… если найдутся деньги.

Немного подумал и, схватив грязное кухонное полотенце, отправил на выброс всю посуду из мойки. При этом старался не дотронуться пальцами и не уронить опарышей на пол. Чашка с сизоватой плесенью пошла туда же.

Отмывать это было выше моих сил.

Через мгновение ведро переполнилось, но этого адского говнища оставалось еще много. Тогда я пошел в ванную. Там картина была еще «лучше». Этот придурок, чтобы не мыть посуду, складировал ее в ванной. Непонятно, сколько дней подряд… или месяцев… А сверху засыпал стиральным порошком и залил водой. Вместе с остатками еды это превратилось в какой-то ужасный ужас — в липкую субстанцию зеленоватого цвета. Меня аж замутило от одного вида и запаха.

Я схватил грязный оцинкованный таз и выскочил из ванной, плотно прикрыв дверь.

Нет. С этим я разберусь уже завтра. Если переживу ночь и буду чувствовать себя лучше.

В таз я сгрузил остатки посуды и блюдца с окурками. Лучше остаться совсем без посуды, чем есть потом из этой. Пусть даже я ее теоретически и отмою.

Тело срочно требовало привычного утешения в виде алкоголя и фастфуда. И чего-нибудь сладкого! Газировки! Шоколада! Чипсов бы еще… При мысли о вкусняшках свело зубы и заурчал живот. Меня аж потряхивало. Кажется, за пачку чипсов «Сметана и зелень» я готов был убить.

Нет, надо держаться!

И я мысленно поставил барьер между своим сознанием и разрушительными инстинктами. Первые две недели однозначно будут самыми тяжелыми. Но если я выдержу (а я выдержу!), то именно в этот период тканевое дыхание начнет улучшаться и метаболизм придет в норму.

Просто. Нужно. Перетерпеть.

За открытым окном шумел небольшой сквер. Отличный ориентир для физической активности — начну короткие прогулки по десять-двадцать минут, затем постепенно буду увеличивать. Все как завещал когда-то Амосов. На себе, между прочим, испробовал. Даже умеренная физическая нагрузка, меньше рекомендуемых двух-трех часов в неделю, положительно влияет на сердечно-сосудистую систему и обмен веществ…

Блин, да о чем я? Я же не пациента уговариваю, мне нужно себя спасать! А значит, прогулки до упора, не меньше десятка километров в день! Буду ходить, пока не упаду! А упаду — буду ползти!

Я улыбнулся.

Но тревога не отпускала. Трудно было поверить, что в тридцать с хвостиком лет можно настолько угробить собственное здоровье. Но клиническая картина была кристально ясной: это тело висело на волоске от катастрофы. Понять это можно было и без Системы: сердце стучит, явная тахикардия, в висках пульсирует, в ушах гул, одышка… Нет, все исправимо, доказано наукой.

Так что я не собирался наблюдать за тем, как тело медленно разрушается. Не для того я получил этот странный, необъяснимый второй шанс.

Взгляд опять опустился на переполненное мусорное ведро и забитый таз.

Нет, это точно выше моих сил!

Как бы я себя сейчас ни чувствовал в этом практически агонизирующем теле, но дожидаться, когда черви расползутся по всей квартире, было чревато. Скривившись от отвращения и боли в измученном теле, я подхватил ведро и торопливо выскочил из квартиры.

За тазом вернусь во вторую ходку.

Ну как выскочил — скорее, выполз. И побрел, как смог, в сторону мусорных контейнеров. Интуиция подсказала ближайший путь.

Надеюсь, соседи меня не убьют за то, что в подъезде теперь воняет от моего ведра. Тьфу ты — не моего, а прежнего жильца. Хотя попробуй докажи. Ладно, придется все долги и косяки прежнего Сереги брать на себя — хотя бы за второй шанс.

— Хор-ро-шо! — пробормотал я, вдыхая свежий воздух.

На улице сеялся мелкий обложной дождик, но я был этому рад: зато хоть не так воняло. Дыша ароматами влажной земли, я дошел до мусорного контейнера и, даже не задумываясь, выбросил все вместе с ведром. Надеюсь, опарышам там будет холодно и неуютно.

По пути назад обошел дом вокруг, чтобы понимать, что здесь к чему, — да и не хотелось возвращаться в эту вонючую квартиру.

Двор встретил меня облупленными качелями, на которых тоскливо скрипела одинокая цепь. Рядом торчала покосившаяся песочница с мокрым песком цвета серой глины. Пара лавочек, обглоданных временем и погодой, прижалась к кирпичной стене. Между домами громоздился покореженный турник — один из тех, что ставили еще при Горбачеве. Краска на нем давно облезла, обнажив ржавый металл. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива. Еще одна. И еще несколько банок из-под энергетиков.

Пахло сыростью, опавшими листьями и чем-то кислым — то ли помойкой, то ли застоявшейся водой из луж. Мелкий дождь моросил все так же.

В общем, выглядело все унылым и безжизненным, но только на первый взгляд.

На лавке у подъезда сидела бабка в пуховом платке и ярко-красном пуховике, кормила голубей из пакета. Птицы ворковали и толкались, склевывая крошки прямо с асфальта, испещренного трещинами. Кто-то повязал между деревьями веревку для белья и развесил простыни, но забыл снять. На одном из балконов сушилось детское одеяльце в розовых слониках. Из окна на первом этаже доносился звук телевизора — Лариса Гузеева и Роза Сябитова пытались кого-то поженить.

А справа рядом с соседним подъездом красовалась вывеска «Продукты» со стрелкой в сторону торца здания.

Отлично! Прямо в доме свой магазин.

Я зашагал к нему, уже прикидывая, что нужно купить в первую очередь. Овощи, конечно, и зелень. Чистую воду. Крупы. Курицу, если будет дешевая. Может, яблоки… Надеюсь, на карте тезки что-то есть.

В этот момент из-за угла вышел мужик средних лет. Крепкий, коренастый, в кожаной куртке с потертыми локтями. Лицо обветренное, щетина густая, глаза узкие и злые. Увидев меня, он заметно напрягся, сдвинул брови, на лице у него заходили желваки.

— Сергей! — рявкнул он так, что я невольно вздрогнул. — Сколько можно за тобой бегать? Думаешь, если дверь не открываешь, так долг сам собой испарится?

Обращался он явно ко мне. Голос был сиплый, прокуренный. В интонации сквозило праведное негодование — как у человека, который долго терпел и наконец сорвался.

Я замер, пытаясь сообразить, кто он такой. Память прежнего Сереги молчала. Лицо незнакомое. Но по всему было видно — он меня знает. И знает хорошо.

Чтобы не спалиться, я неопределенно пожал плечами и осторожно произнес:

— Да я не прячусь… Сколько я должен, напомните?

Мужик вспыхнул. Глаза его сузились до щелочек, и лицо налилось нездоровым румянцем.

— Только не говори, что память отшибло! — заорал он, размахивая руками. — Давно Светке говорил — не давай ему ничего в долг! Обманет! А она: «Он же доктор, просто у него тяжелый период в жизни, Марат!» Тьфу! Доктор, млин! Видал я таких докторов знаешь где! Алкаш!

Он сплюнул себе под ноги, словно пытаясь избавиться от горького привкуса во рту.

Марат, значит. А Светка, скорее всего, продавщица в магазинчике. Жена, может, или родственница. Ну или просто наемный работник.

— На самом деле тяжелый период у меня, — признал я тихо, чувствуя, как наваливается усталость. — Извини, Марат, проблемы на работе. И здоровье что-то совсем посыпалось. Сердце…

Я инстинктивно прижал ладонь к груди, где тревожно стучало больное сердце.

— Не дави на жалость, — скривился Марат, отворачиваясь. — Просто верни долг. Все эти сказки про здоровье я уже сто раз слышал.

— Сколько? — тихо спросил я.

— Тьфу ты! Даже не помнишь, сколько должен, млин! — Марат снова сплюнул, теперь мне под ноги, и прошел мимо, задев плечом. — Двадцатка с лихвой накапала!

Он скрылся за углом, оставив меня стоять под моросящим дождем с тяжелым камнем в груди.

Я развернулся и поплелся назад к подъезду. Заходить в магазин передумал. Денег, похоже, у бывшего Сереги нет, а значит, Светка ничего мне не даст. Да и смотреть в глаза людям, которых прежний владелец этого тела обманывал, было выше моих сил. Испанский стыд не выдумка. Мне реально сделалось и стыдно, и неловко, хотя вины моей тут не было.

Да и от разговора (а может, прогулки) резко ухудшилось самочувствие — каждый шаг давался с трудом, а в висках пульсировала тупая боль.

Домой вернулся на морально-волевых. От одной мысли о том, что нужно возвращаться в срач и дышать помоями, меня замутило. Однако отдышался, сдержал тошноту и поднялся к себе.

Первым делом схватил бутылку с «Белизной» и вылил почти половину в раковину. Мыть ее сейчас сил банально не было. Пусть пока дезинфицируется. Завтра разберусь.

Открыл окно на кухне настежь.

Немного подумал, сходил в комнату и там открыл тоже. В комнате сразу сделалось холодно, зато вонь вроде как начала потихоньку улетучиваться.

Затем подхватил таз и его тоже вынес на мусорку.

Двойная «прогулка» немного привела меня в чувство. Хотя бы руки уже так не дрожали.

Дома первым делом вернулся в ванную. Стараясь не смотреть в сторону осклизлой посуды, подошел к покрытому ржавчиной, заляпанному умывальнику. Мыла нормального не было. Нашел огрызок хозяйственного и хорошо, до красной кожи, вымыл руки. Полотенце было настолько грязным, что вытираться об него не рискнул — побрезговал. Стряхнул воду так. Пусть на воздухе пока сохнут.

Затем вернулся в комнату и, морщась от отвращения, собрал замусоленное постельное белье и сунул его в стиральную машину.

Ну как сунул — воткнул. Потому что машинка была переполнена до такой степени, что барахло оттуда вываливалось.

Это ж каким говнюком и лентяем нужно быть, чтобы даже не нажать на кнопку? Хотя, может, машинка и не работала. Но все равно, есть же прачечные и химчистки!

Вернулся на кухню. Где-то здесь у него должна быть соль. Или хотя бы сода. Надо насыпать на бумажки и разложить по комнате, чтобы впитались неприятные запахи. Окно-то на ночь придется закрыть, на улице холодно. А вот задохнуться от вони не хотелось бы. Да и неполезно дрянью всей этой дышать.

Конечно, «бабушкины» методы не панацея, но других вариантов под рукой все равно сейчас не было. А отмывать жилище я пока что физически не мог.

В дверь внезапно постучали. Я замер, не зная, стоит ли открывать. Стук повторился, более настойчиво.

— Сереженька, это я, Алла Викторовна. Открой, пожалуйста!

Я осторожно подошел к двери и отпер. На пороге стояла пожилая женщина лет шестидесяти пяти, с аккуратно уложенными седыми волосами и проницательными глазами.

— Опять всю ночь бухал? — без обиняков спросила она, окидывая меня критическим взглядом. — Весь дом ходуном ходил. Я уже думала участкового опять вызвать.

— Простите, Алла Викторовна, — пробормотал я покаянно. — Больше не повторится.

Она удивленно вскинула брови.

— Ого! Впервые от тебя такое слышу. Обычно орешь, что имеешь полное право делать в своей квартире что угодно. — Она прищурилась. — Сережа, ты нормально себя чувствуешь?

— Да, просто… тяжелый день на работе.

— Ясно. Ты бы закусывал хоть, когда пьешь. Совсем на себя не похож. — Она вдруг принюхалась. — А запаха нет. Ну… вернее, есть, но несвежий. Вчерашний? Ты что, правда сейчас трезвый?

— Да, вполне.

— Чудеса. — Она покачала головой. — Ну ладно, тогда отдыхай. Только имей в виду: соседи снизу грозились пожаловаться участковому. Да и Гариповы тоже возмущаются. А Ахметовы вообще хотят петицию накатать и подписи собирать за твое выселение. Только ты им не говори, что я тебе все рассказала.

Я кивнул, не зная, что ответить. Судя по всему, прежний Серега был мастером портить отношения не только с коллегами, но и с соседями.

— И еще, — добавила женщина, — тебя опять какие-то придурки спрашивали вчера. Я сказала, что ты на дежурстве.

— Спасибо. — Я постарался изобразить благодарность. — Это… коллеги, наверное.

— Ага, как же! — Она фыркнула. — Я сорок лет медсестрой отработала, таких вот «коллег» сразу вижу. Эти — от какого-то Михалыча. Уж не того ли бандюгана? Будь осторожнее, Сереженька.

Она еще раз окинула меня пристальным взглядом, словно пытаясь что-то для себя решить, а потом вздохнула и скрылась за дверью своей квартиры.

Я вернулся в комнату, мысленно добавляя в список проблем еще и «неприятных придурков», которые меня разыскивают.

Оглядевшись по сторонам, снова осторожно сел на краешек кровати. Голова гудела от наплыва мыслей и эмоций. Если все, что сейчас происходит, — реальность, а не предсмертный бред угасающего сознания или галлюцинация, то судьба преподнесла мне странный и жестокий подарок.

Во-первых, необходимо прижиться в этом теле. «Вылепить» из куска жирного студня что-то нормальное. И желательно здоровое.

Во-вторых, раскопать прошлое моего казанского тезки. Нужно стать ментальным археологом, исследующим древние руины, слой за слоем, фрагмент за фрагментом, пока не проступит полная картина жизни, которую мне предстояло продолжить. Кем он был? Чем дышал? Кого любил? Что разрушило его некогда перспективную карьеру врача?

В-третьих, эта загадочная Система, возникшая перед глазами, словно футуристический дар свыше, — что она такое? Инопланетная технология, сбой мозга или нечто, связанное с самим феноменом моего переселения в чужое тело? Необходимо научиться управлять ею, понять ее возможности и ограничения, превратить из непонятного явления в надежный инструмент.

Тоже в-третьих, но чуть другое: понять, что нужно для того, чтобы активировать Систему не на 1%. Каких ресурсов ей не хватает? Была у меня теория, что из-за общей отвратительной выносливости тела, митохондриальной дисфункции, энергии не хватало как самому Сереге, так теперь и Системе.

В-четвертых, само тело, доставшееся мне, взывало о помощи на клеточном уровне. Каждый орган, каждая система находились на пределе возможностей. Сколько лет безалаберного отношения к собственному здоровью потребовалось, чтобы довести себя до такого состояния? И как мне теперь остановить этот стремительный бег?.. Хе-хе, Серега-то, похоже, если и мог сделать спринт, то только за пивком в ближайший магазин, да еще к могиле. На всех парах прям мчался, идиот. Самое удивительное, что я в своем шестидесятивосьмилетнем теле и то чувствовал себя намного бодрее! Бегал, гонял на велосипеде, ходил целыми днями по грибы или лазал по горам! А в отпуске и на доске по волнам серфил! А этот, прости господи, молодой человек? Рухлядь! И, что обидно, не генетика, а именно сам себя довел, кретин! Имбецил!

В-пятых, профессиональная катастрофа, в эпицентре которой я оказался, требовала немедленных действий. Три погибших пациента за месяц, комиссия министерства, волчьи взгляды коллег — сколько сил потребуется, чтобы повернуть эту ситуацию вспять?

И, наконец, что за «неприятные придурки» разыскивают меня… то есть этого Серегу?

Но самым главным было — выяснить, что там с моими родными? Настоящими родными! Теми, кто остался в Москве. Конечно, если я сейчас позвоню туда, меня, мягко говоря, не поймут. И будут правы — как я докажу, что жирный неудачник Серега Епиходов из Казани — это и есть их уважаемый и обожаемый Сергей Николаевич?!

Но позвонить, узнать ужас как хотелось! Интересно, когда мои похороны? Интересно, Маруся моя как там, держится? А Сашка уже приехал из Чехии? Бедная моя Ирочка! Как ей будет тяжело все это вынести! Я очень надеюсь, что мои дети поддержат ее, а не как обычно.

Я вздохнул и начал осматривать квартиру более тщательно. Надеялся найти хоть какие-то подсказки. Удостоверение личности, рабочие документы, дневник — все, что поможет понять, с какой жизнью я теперь имею дело.

Достав из кармана убитый древний телефон, открыл контакты. Хаотично набранные имена, прозвища, многие без фамилий: «Татарин», «Мельник», «Тоха», «Дура», «Светка (магазин)», «Рамиль (гад)», «Папа», «Мама», «Банк Не Брать». Ни фото, ни деталей. Просто список непонятных людей и организаций, причем короткий. Ощущение сложилось, что нормальный телефон Серега потерял или заложил, а этот взял у кого-то на время. Или вообще нашел. Причем синхронизировать личные данные не стал.

Ни соцсетей, ни мессенджеров, кроме WhatsApp, но в нем то ли была удалена вся переписка, то ли ее никогда не существовало. Только от отца и матери какие-то анимационные открытки и короткие сообщения вроде «Сынок, как ты там?» без ответа.

Эсэмэски все какие-то рекламные или служебные, а единственная за последнее время человеческая была от «Вики Шлендры»: «Сереж, ты опять пропал?». Тоже без ответа.

В фотогалерее десяток размытых фото. Бутылки на столе. Чья-то спина в медицинском халате. Селфи с красным лицом и мутными глазами. Закладки в браузере: ставки на спорт, порно, еще ставки. Форум алкоголиков — последнее посещение три месяца назад. Онлайн-казино, слоты, снова порно, порно, порно. Сайт проституток города.

Я отложил телефон. Информации — ноль. Только подтверждение того, что прежний Сергей был функциональным алкоголиком без социальной жизни. Странно, что его еще не выперли.

Поискал документы, порывшись в ящиках стола, в шкафу, на полках. Паспорт валялся на приборной панели в машине — уже видел. Где СНИЛС, полис, банковские карты? Порылся еще — нашел карту Сбербанка в кармане старой куртки. Пин-код, к счастью, нацарапан прямо на самой карте. Видимо, чтобы по пьяни не забыть.

На столе валялось несколько неоплаченных счетов за коммунальные услуги, некоторые с пометками о пени за просрочку. В ящике стола — просроченные рецепты, записная книжка с несколькими телефонами, помеченными только именами или кличками, да пара медицинских справочников, изрядно потрепанных.

Я открыл замусоленный ноутбук, но он запросил пароль. Попробовал стандартные варианты: «123456», «password», дату рождения из паспорта — безуспешно. Еще одна проблема.

Сперва пришла мысль о том, что надо бы все-таки разблокировать. Попробовать еще варианты паролей, или, может, в телефоне есть подсказки, а в край отнести его в мастерскую и попросить разблочить. Сказать, мол, забыл пароль. Однако при мысли о том, сколько Серега там мог накопить дерьма, за которое мне потом краснеть перед технарями, от идеи я отказался. Не горит. Еще не хватало, чтобы там вообще что-то криминальное было — мне сейчас только этого не хватало.

В прихожей громко загрюкали по двери, да так, что я едва не подпрыгнул от неожиданности. Стук был решительный, агрессивный, совсем не похожий на деликатное шуршание соседки.

— Жирный, открывай! Я знаю, что ты дома!

Голос был низким, с легкой хрипотцой — и совершенно незнакомым. Я подошел к двери, но открывать не спешил. Вместо этого спросил через створку:

— Кто там?

— Открывай давай! Михалыч ждать не любит! — Голос за дверью звучал угрожающе.

Не то чтобы сердце моментально ушло в пятки, но адреналин выработался. Ноги стали ватными, в горле пересохло — похоже, это тело испугалось рефлекторно, без участия разума.

Михалыч. О нем и упоминала соседка. Кто бы это ни был, судя по ее тону и моему самочувствию, добра от него ждать не приходилось.

Я осторожно посмотрел в глазок. На площадке стояли двое крепких мужиков в кожаных куртках. Типичная внешность коллекторов — или братков: короткие стрижки, тяжелые челюсти, холодные глаза. Один из них снова поднял руку, чтобы постучать.

— Жирный, мать твою! Кончай прятаться! Лучше открой по-хорошему!

Глава 3

Мозг лихорадочно работал. Бежать было некуда: второй этаж — это, конечно, не девятый, но и тело у меня, прямо сказать, неспортивное. Серега и на «Веселых стартах» в детском саду вряд ли вошел бы в число призеров.

Звать на помощь бессмысленно: судя по тому, что я уже узнал о репутации предыдущего хозяина тела, соседи не придут на выручку.

Я глубоко вздохнул, снял цепочку и открыл дверь, стараясь выглядеть спокойным.

— Здравствуйте, — произнес я, удивляясь собственной выдержке. — Чем обязан?

Один из мужчин, тот, что повыше, с небольшим шрамом над бровью, недобро усмехнулся:

— О, посмотрите-ка, как вежливо! Прямо доктор Айболит, а не лох Серый. Что, решил хорошего мальчика изобразить?

— Чем могу помочь? — осторожно спросил я, изо всех сил стараясь не выдать паники.

— Ты под дурку косишь или как? — нахмурился второй, пониже и пошире в плечах, похожий на раскормленного мопса. — Михалыч сказал, сроки вышли. Ты должен триста двадцать штук, и он больше не хочет ждать.

Триста двадцать тысяч. Не то чтобы сумма большая. Но то для меня в прошлой жизни, а вот для доктора в районной больнице — зарплата за несколько месяцев. К тому же у хозяина этой квартиры вряд ли имеются хоть какие-то накопления.

— А что насчет отсрочки? — предложил я, лихорадочно обдумывая варианты.

Мужчины переглянулись, явно удивленные моей реакцией.

— Ты, видать, башкой где-то долбанулся, — хмыкнул шрамобровый. — Мы тебе уже три отсрочки давали. Ты в последний раз обещал расплатиться после дежурства. И что? Опять голяк?

— Послушайте. — Я попытался говорить спокойно и убедительно. — У меня скоро будет премия в больнице! Серьезная сумма. Я отдам все до копейки, просто нужно еще немного времени.

Это была чистой воды импровизация, но единственное, что пришло в голову.

— Премия? Тебе? — Мопсоподобный громко рассмеялся. — Ты там людей пачками дохнуть отправляешь, а сам на премию рассчитываешь? Ври, епта, хотя бы правдоподобно, млин!

Я сглотнул. Ситуация становилась все более неприятной.

— Неделя! — твердо сказал я. — Дайте мне неделю, и я верну долг. Полностью.

Шрамобровый прищурился, разглядывая меня с подозрением.

— Что-то ты сегодня странный, Серый. И трезвый. Обычно ты к этому времени уже в хлам.

— Решил завязать с выпивкой, — быстро ответил я. — Новая жизнь, все такое. Зарабатывать нужно. Долг отдать… Домик еще хочу… в Хорватии…

Тот хмыкнул и переглянулся со своим мопсоподобным подельником, а тот выдал:

— В Черногории лучше, там… — но запнулся.

Его кореш со шрамом после короткой паузы кивнул.

— Ладно, уговорил. Последний раз, жирный. Неделя. Но, если через неделю денег не будет, отправишься в больницу уже как пациент, понял? А лучше — сразу в морг. Михалыч не любит, когда его дурят.

— Понял, — кивнул я. — Через неделю все верну.

— Смотри у меня. — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Не вздумай бегать или прятаться. Найдем где угодно. Даже в Хорватии!

— Или в Черногории! — злобно рявкнул мопсоподобный.

Они развернулись и начали спускаться, а я закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Ноги подкашивались от пережитого стресса.

Прекрасно. Просто прекрасно. К списку проблем добавился долг в триста двадцать тысяч рублей какому-то явно не самому доброжелательному кредитору. Такой однозначно не будет просто ругаться, как Марат. Хорошо хоть выбил неделю на погашение.

Только где взять деньги?

Я вернулся на кухню. Хотел налить себе воды, но все стаканы и чашки были грязными, часть я вообще выбросил. Поэтому попил так, из-под крана. Горло пересохло от нервного напряжения. В голове мелькнула мысль, что неплохо бы употребить чего покрепче. Остро захотелось коньяка. Я аж сглотнул. И с удивлением осознал, что это была не моя идея, а, скорее, инстинктивная реакция тела, привыкшего заливать стресс алкоголем.

Странное ощущение — быть одновременно собой и кем-то другим. Мое сознание, мои знания и опыт — но физические реакции и привычки чужого тела.

В правом верхнем углу поля зрения снова появился полупрозрачный интерфейс Системы:

«Зафиксировано состояние стресса!

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется прием алкоголя, никотина и других психоактивных веществ».

Я усмехнулся. Спасибо за совет, таинственная Система, чем бы ты ни была. Стресс — явно следствие визита коллекторов. Что ж, есть у нас верный способ успокоиться. Например, можно подышать в полиэтиленовый пакет, но это для совсем тяжелых, а я предпочитал дыхательную гимнастику, особенно технику 4-7-8 — научно доказанный метод борьбы со стрессом.

Выполняется не просто, а очень просто. Четыре секунды вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Такое дыхание активирует парасимпатическую нервную систему, а она — своего рода тормоз организма, противовес адреналиновой гонке. Пока симпатика кричит: «Бей или беги!» — парасимпатика мягко шепчет: «Успокойся, отдохни». Она замедляет сердце, расслабляет мышцы, включает пищеварение и восстановление. Когда она работает нормально, человек спит крепко, ест с аппетитом и вообще чувствует себя живым.

Но в этом теле система явно давно сломалась — вечный стресс, алкоголь и никотин выжгли ее дотла, оставив организм в режиме постоянной боевой тревоги.

Отсюда и все Серегины проблемы. А ведь решались они простыми упражнениями. Хотя бы пять минут в день на технику 4-7-8, которая убирает тревожность, снижает уровень кортизола и адреналина… и тело могло бы полноценно отдыхать, восстанавливаться и избежать страшных болезней. Простая физиология, но как эффективно.

Сев на кровать, я выпрямил спину и попробовал. Вдох на четыре… Задержка… Но уже через пару секунд начал задыхаться и почувствовал, как тело сопротивляется. Легкие хрипели и свистели — хронический бронхит курильщика давал о себе знать. В прошлом теле я мог спокойно задерживать дыхание на выдохе на полторы минуты, наслаждаясь медитативным спокойствием. Здесь же каждая задержка превращалась в мучение.

Четыре секунды вдоха через нос — легкие еле наполнились, словно через засоренный фильтр. Семь секунд задержки — и уже хотелось кашлять, в груди что-то булькало. Восемь секунд выдоха — вместо плавного потока воздуха какое-то хриплое сипение.

Но я упрямо продолжал. Пять минут дыхательной гимнастики. Тело протестовало, требовало привычной сигареты, но мозг знал — правильное дыхание буквально лечит меня изнутри. Снижает воспаление, улучшает насыщение клеток кислородом, запускает восстановительные процессы.

К концу пятой минуты я действительно почувствовал, как напряжение понемногу отступает. Не исчезает — этому телу нужны месяцы реабилитации, — но становится управляемым.

Остатки кортизола я сжег, поприседав. Впрочем, это громко сказано — колени не гнулись, хрустели, да и вес был слишком большим, а ноги — слабыми. Так что приседал слегка, словно садился на стул. Сделав около трех десятков таких полуприседов, я потом едва отдышался, колени аж ходуном ходили.

Однако разум прям прояснился.

Нужно было продолжать разбираться с ситуацией.

Я порылся в лекарствах, которые были у Сергея. Искал что-то адсорбирующее, хоть тот же активированный уголь. Нужно было срочно вывести хоть часть токсинов из организма. Иначе завтра я даже с кровати не встану. При взгляде на эту кровать меня аж передернуло. А о том, какое одутловатое будет мое лицо поутру, даже думать не хотелось.

Поэтому продолжил искать. К сожалению, ничего подобного в домашней аптечке Сергея я не обнаружил.

Вот засранец! А еще врач называется! Хотя о чем это я? Все, что он делал, вело только к саморазрушению.

Но уголь нужен.

Я немного подумал, а затем отбросил сомнения — ни к чему рефлексировать, когда организм разваливается практически на глазах.

Вышел из квартиры и направился к соседке, Алле Викторовне — кажется, так ее звали (у меня всегда была не самая идеальная память на имена). Зато я легко определил, где ее квартира — слышал звук закрывающейся двери. Поэтому нашел без проблем.

Позвонил.

Некоторое время ничего не происходило. Я уже решил, что она ушла (хотя куда на ночь глядя?). Но затем различил какой-то шум и слабый возглас: «Открыто!»

Ну раз открыто, я вошел.

— Алла Викторовна, — сказал я, — это сосед, Сергей. Извините ради бога, что так поздно. У вас есть активированный уголь или любой другой адсорбент? Выручите меня по-соседски?

В ответ послышался сдавленный звук.

Ведомый дурным предчувствием, я кинулся в спальню. Так и есть: Алла Викторовна лежала на полу и силилась что-то сказать.

— Лежите спокойно! — велел я, подскочил к соседке, пощупал пульс — нитчатый, прерывистый. Руки липкие, холодные.

Я заглянул в ее глаза — зрачки изменились.

— С-сахар… — прохрипела пенсионерка.

— Скакнул?

Она покачала головой.

— Упал?

Утвердительный кивок.

— Сейчас! — Я метнулся на кухню, открыл шкафчик — ничего, холодильник — ничего. Да что же это такое?!

— Лежите спокойно, я быстро! — крикнул я и забежал обратно в квартиру Сергея.

Я видел на кухне начатую пачку рафинада.

Схватил ее и вернулся в квартиру соседки. Быстро плеснул в стакан немного воды (хорошо хоть была теплая в чайнике) и опустил туда четыре кубика сахара. Размешал и дал ей.

— Пейте! — велел я, поддерживая стакан.

С трудом, но она сделала несколько глотков сладкой воды. Ее всю трясло мелкой дрожью.

Я сидел рядом и держал ее за руку. Через некоторое время на лицо вернулась краска. Она уже не казалась столь мертвенно-бледной.

— Что же вы так? — попенял я, помогая женщине лечь на диван. — А если бы я не зашел? Гипогликемия — это вам не шутки. И почему у вас ничего сладкого дома нет?

— Диабет у меня, — проворчала она, — я специально все сладкое выбросила. Чтобы не искушаться. А то не удержусь — сожру все.

— Та-а-ак, а где глюкометр? Давайте сахар измерим. Вы колетесь?

— На инсулине сижу, — вздохнула она. — Иногда колю больше, чем надо.

— А вот это вы зря, Алла Викторовна, — покачал головой я, — с диабетом шутить нельзя. Опаснее, чем кажется, — может и до комы довести. Да что я вам рассказываю. Сами же знаете…

Я забалтывал ее специальным «докторским» голосом, пока паническая атака не пройдет.

— А в кармане у вас всегда должна быть конфетка. Лучше леденец, «стекляшка», они долгоиграющие и почти без срока годности. И к эндокринологу срочно надо.

— Хорошо, завтра же прямо с утра займусь, — усмехнулась она, пока я мерил ей давление. — А что ты хотел, Сережа? А то у меня из головы все вылетело.

Ну еще бы! Чуть коньки не откинула, как тут упомнить.

— Мне нужен активированный уголь или что-то подобное. Любой адсорбент, — сказал я.

— Посмотри там, в белом навесном шкафчике, на второй полке. Возьми сколько надо. Уголь есть, — сказала она и добавила: — Даже не знаю, как тебя и благодарить, Сережа. Ты же меня сейчас, по сути, спас.

— Совет мне еще ваш нужен, — решил воспользоваться ситуацией я. — Понимаете, мой халат совсем не белый. И я обнаружил это буквально только что. А завтра комиссия. Скажите, чем его за ночь отстирать можно? «Белизна» же не пойдет? Он же пожелтеет от «Белизны», да? Или лучше в порошке замочить? Но я боюсь, что не отстирается.

— Не отстираешь, — задумчиво покачала головой Алла Викторовна, — что же ты так, в последний момент? Да и не высохнет он за ночь. А еще же выгладить нужно…

Она умолкла, прикрыла глаза. Я сходил на кухню, нашел там активированный уголь, взял один блистер. Когда вернулся обратно — глаза соседки блеснули:

— Сережа. Посмотри там, на антресоли, должен пакет быть… такой… синий… Поищи.

Я полез на антресоль, и действительно, среди барахла был синий пакет.

— Нашел!

— Открой его. Там должен быть белый халат. Я когда в больнице работала, у меня пятьдесят восьмой размер был. Это сейчас схуднула. Тебе должен подойти.

— Спасибо большое! — обрадовался я, вытаскивая белоснежный халат.

Примерил. Со скрипом, но сошелся. Пусть он был старого образца, но зато отстиранный и даже выглаженный — небольшие заломы не в счет. Все равно это гораздо лучше, чем то безобразие, в котором был сегодня Сергей.

Алла Викторовна просияла.

— Я завтра на работу схожу, потом выстираю, поглажу и верну, — пообещал я.

— Да не надо! — улыбнулась соседка. — Мне он больше ни к чему, на пенсии-то. Так что дарю! На счастливую профессиональную судьбу!

Я искренне поблагодарил. Мы немного поболтали. Я еще раз измерил ей уровень сахара в крови и, убедившись, что все уже нормально, взял честное слово, что она через полчаса съест что-то из быстрых углеводов, например, кусок хлеба с вареньем, а завтра обязательно сходит в поликлинику.

— Если опять станет плохо, Алла Викторовна, звоните мне, — сказал я, — даже ночью. Положите мобильник возле подушки. У вас же есть мой номер?

Она кивнула.

— Вот и замечательно. Звоните, если надо будет, — сказал я и вышел из ее квартиры.

На площадку как раз поднялась, тяжело отдуваясь, какая-то расфуфыренная тетка. Волосы она красила в вульгарный ярко-рыжий цвет — тот самый, который в народе называют морковным. Отросшие темные корни выдавали, что последний поход в салон был месяца три назад, а может, и больше. Наращенные кукольные ресницы торчали пучками, придавая взгляду одновременно удивленное и хищное выражение.

Тетка была в обтягивающих черных лосинах в крупный горох, которые немилосердно подчеркивали все лишнее, и в розовом худи с принтом в виде котика с короной. На ногах красовались стоптанные кроссовки — явно не первой свежести. Все это безобразие венчала дешевая бижутерия: массивные серьги-кольца и несколько цепочек на шее, путающихся друг с другом.

Она остановилась на площадке, придерживаясь за перила и переводя дыхание. Видимо, подъем без лифта давался нелегко, хотя она всего-то на второй поднялась.

Заметив меня у двери Аллы Викторовны, она прищурилась, и на лице проступило выражение злорадного любопытства.

— Смотрю, к Драчихе заглядываешь? — усмехнувшись, протянула она неприятным визгливым голосом. — Типа надеешься, что она на тебя квартирку перепишет?

Женщина поправила выбившийся локон жирных волос, и я невольно отметил огромные искусственные ногти — длинные, острые, ядовито-синего цвета с какими-то блестками. Почти как у Росомахи из комиксов, только вульгарнее. Как она вообще с такими когтями в быту обходится? Как ту же картошку чистит? Даже не представляю. У Росомахи они, помнится, въезжали внутрь, а вот как у нее — вообще непонятно.

— Так у нее типа племянник есть, — продолжала она, явно наслаждаясь возможностью посплетничать. — В Москве живет, большой человек. Так что зря бегаешь, Епиходов!

Она едко хихикнула, и этот звук прошелся по нервам, как ногтем по стеклу. В ее голосе читалось торжество — мол, вот я тебя раскусила, голубчик, знаю я таких!

Меня вдруг накрыло раздражение. Весь этот день: смерть, перерождение, тело на грани, долги — а тут еще и эта особа с ее нелепыми домыслами.

— Так она уже на меня переписала, — невозмутимо сказал я, решив потроллить неприятную соседку.

— Да ладно?! — Глаза у Росомахи округлились и чуть не вылезли из орбит. Рот приоткрылся, обнажив неровные зубы с золотой коронкой спереди. Она даже на шаг вперед качнулась, забыв про одышку. — Серьезно?!

— Уметь надо, — бросил я подчеркнуто гордым голосом, разворачиваясь к своей двери.

Ключ в замке провернулся со знакомым щелчком.

— Да погоди ты! Кому говорю, постой! — заголосила тетка, но я уже переступил порог.

— Спокойной ночи, — вежливо пожелал я и захлопнул дверь прямо перед ее любопытным носом.

За дверью еще секунд десять слышалось возмущенное сопение и топот, а потом звук удаляющихся шагов.

Я прислонился спиной к двери и усмехнулся. Завтра весь подъезд будет обсуждать, как Драчиха квартиру на Епиходова переписала.

Ну и пусть. Может, хоть злопыхателей немного поубавится.

Глава 4

Дома выпил сразу шесть таблеток активированного угля и продолжил искать документы, которые могли бы прояснить хоть что-то из жизни Сергея.

Поиски в квартире существенных результатов не дали. Никаких дневников или подробных записей о жизни прежнего Сергея. Только разбросанные медицинские заметки, несколько учебников и куча неоплаченных счетов.

Счета я откладывал в отдельную кучку. С ними тоже еще предстояло разбираться.

Завибрировал телефон. На этот раз звонил кто-то, обозначенный в контактах как Михаил Петрович. Я вспомнил, что это имя упоминалось в разговоре с Харитоновым. Похоже, это единственный человек в больнице, который еще не списал прежнего Сергея со счетов.

— Алло? — осторожно ответил я.

— Сергей, это Михаил Петрович. — Голос звучал устало, но доброжелательно. — Как ты?

— Нормально, — неуверенно ответил я.

— Ростислав совсем озверел сегодня, — вздохнул Михаил Петрович. — Но, честно говоря, я его понимаю. Три летальных исхода за месяц — это перебор даже для нашей больницы.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Сергей, я обещал твоему отцу приглядывать за тобой, но ты не оставляешь мне выбора. Если комиссия министерства обнаружит все твои… скажем так, несоответствия в диагностике, тебя не просто уволят. Под суд пойдешь. И однозначно сядешь.

Отец? У прежнего Сергея, конечно же, должны быть родители. И, судя по всему, Михаил Петрович имел с ними какие-то связи.

— Понимаю, — наконец выдавил я.

— Ничего ты не понимаешь, — проворчал он. — Слушай, завтра я перевожу тебя в отделение неотложной помощи. Будешь под моим непосредственным надзором. Может, так удастся избежать новых… инцидентов.

— Спасибо, — искренне ответил я. Работа в неотложке под руководством человека, который, похоже, единственный еще верит в меня, — это звучало неплохо.

— Считай это последним шансом. И, Сергей… завязывай с выпивкой. Я чувствую запах перегара даже в твоих диагнозах, понимаешь?

— Понимаю. Я уже решил бросить.

— Да ну? — В его голосе звучало явное недоверие. — Что ж, будет приятно увидеть тебя трезвым на работе. До завтра, Сергей. И постарайся не опаздывать. Ты сейчас под колпаком, сам же понимаешь.

Он повесил трубку, а я остался сидеть, обдумывая услышанное. Итак, у казанского Сергея есть отец, который, судя по всему, знаком с Михаилом Петровичем. Это может быть полезно.

Телефон завибрировал снова. На этот раз пришло сообщение с неизвестного номера: «Твоя машина на штрафстоянке. Не благодари».

Я отложил телефон, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Видимо, кто-то позаботился о том, чтобы усложнить мне жизнь. Кто бы это мог быть? Рамиль, который звонил после консилиума? Или кто-то еще?

Происходящее все больше напоминало кошмарный сон. Я, успешный московский нейрохирург, внезапно оказался в теле неудачника из Казани. Неудачника, погрязшего в долгах, профессиональных ошибках, с репутацией алкоголика и, судя по всему, со множеством врагов. Как будто после смерти попал в свой личный ад.

Я подошел к окну и посмотрел на вечернюю улицу. Снаружи готовился ко сну город, враждебный и незнакомый. Как и вся эта новая жизнь.

В отражении стекла я снова увидел чужое лицо. Жирное, лоснящееся, с отвисшими щеками, нездоровым цветом кожи, воспаленными глазами. И все же это было теперь мое лицо. Не лицо, а жопа бегемота, мать его! Моя новая реальность. Второй шанс, каким бы сомнительным он ни казался.

— Хорошо, — прошептал я, глядя в отражение, и дернул себя за ухо. — Давай попробуем исправить то, что ты натворил, Серега.

Сразу после этого интерфейс Системы снова мигнул перед глазами:

«Текущий статус носителя: истощение адаптационных резервов.

Рекомендуется: сон не менее 8 часов, отказ от психоактивных веществ».

Эта штука начинала меня раздражать своими очевидными рекомендациями и в то же время поражала точностью диагностики. Никакого МРТ, никаких анализов крови — просто мгновенная оценка состояния организма.

Я отошел от окна, застелил кровать найденным в шкафу более-менее чистым пододеяльником и лег, закинув руки за голову. Необходимо было выработать план действий. За неделю мне предстояло найти триста двадцать тысяч, чтобы расплатиться с Михалычем. И двадцать — мой долг в продуктовом. И на жизнь, конечно, на коммуналку.

Одновременно надо восстановить профессиональную репутацию и подготовиться к комиссии в министерстве. И при этом начать приводить в порядок разваливающееся тело, которое мне досталось непонятно за какие грехи.

Я не смогу в таком виде появиться перед Иринкой, моей женой в той жизни. А ведь мне надо ее увидеть!

Слишком много задач. Но самое главное — разобраться с этой загадочной Системой. Если она действительно способна видеть то, что недоступно обычному врачебному взгляду, это могло бы стать моим тайным преимуществом.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Как именно работает эта Система? Запускается ли она по моему желанию или активируется автоматически?

— Диагностика, — тихо произнес я, обращаясь в пустоту.

Ничего не произошло.

— Активировать, — попробовал я другую команду.

Снова ничего.

Я вздохнул. Похоже, управление голосом не работает. Может, мысленные команды? Я сосредоточился, визуализируя активацию Системы.

Тишина. Только где-то надо мной соседи включили музыку.

Ладно, разберемся с этим позже. Я поднялся с кровати, аккуратно повесил подаренный соседкой халат на плечики (единственные во всей квартире, между прочим). Остро встал вопрос — а в чем я завтра пойду на работу? Да, там я надену этот халат. Но до работы же еще дойти в чем-то нужно.

То, в чем был Сергей в момент моего переноса в его тело, вызывало много вопросов. Я бы такое не надел даже в молодости. Узкие штаны, которые обтягивали толстую задницу, какой-то куцый пиджак — такое впечатление, что Епиходов в нем еще в детском саду на выпускном утреннике зайчика изображал. О футболке я даже говорить не хочу. Да, Серега носил футболку немаркого серого цвета. Но даже темная одежда должна быть чистой.

Я открыл шкаф. Да уж… Особым модником мужик явно не считался.

Хотя одеться ему было во что. Но в каком все виде! Похоже, мой предшественник даже не подозревал, что грязную одежду не нужно вешать рядом с чистой.

Тщетно порывшись, я с печалью констатировал, что надеть мне завтра на работу нечего.

И что же теперь делать?

Оставались антресоли. Пришлось лезть туда. И, к моей радости, я обнаружил там старые коричневые брюки со стрелками, явно от костюма, и голубую рубашку в клеточку (такие, помнится, носили еще при Советском Союзе).

Теперь лишь бы влезть в этот антиквариат.

Влез. В принципе, даже ничего, могу и присесть, и согнуться.

Я пару раз присел, покрутил корпусом, с удовольствием констатировав, что хотя это жирное тело приседает с натугой, но колени не хрустят и не болят так, как у меня настоящего. Вот что значит молодость!

С трудом, но я таки нашел утюг — на холодильнике! И тот даже работал. Гладильной доски у Сергея не имелось, пришлось расположиться на столе. Но я преодолел и этот квест.

Последний штрих — обувь. Сергей носил кроссовки невнятного цвета, чья подошва, когда-то белая, теперь была затертого сероватого цвета. Я, как смог, отмыл их, порадовавшись современной моде. Если бы это было во времена моей молодости, когда ходили в туфлях, пришлось бы искать ваксу или гуталин. И вряд ли я нашел бы тут подобные изыски.

А так под краном помыл, щеточкой поелозил — и красота!

Точнее, относительная красота.

Пока занимался одеждой, немного пришел в себя. Спасительная рутина. Обычные, простые действия помогали обрести контроль над ситуацией, сделать хоть что-то понятным и управляемым в этом хаосе.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Папа». Я замер. Что сказать человеку, которого никогда не встречал, но который считает меня своим сыном?

Звонок прекратился. Затем телефон пиликнул, сообщая о новом голосовом сообщении. Я нажал на воспроизведение.

«Сережа, сынок, как ты? Михаил Петрович звонил… — Голос был старческим, немного дребезжащим. — Говорит, у тебя снова проблемы на работе. Может, заедешь к нам на выходных? Мама пирогов напечет. Поговорим. — Он помолчал, вздохнул и добавил чуть заискивающим голосом: — Мы скучаем, сынок».

Я ощутил странное чувство вины, прям захлестнуло. Хотя это был не мой отец и не я игнорировал его звонки все это время.

Решив отложить этот вопрос до завтра, я продолжил уборку. За кроватью обнаружил початую бутылку дешевого коньяка. Рука непроизвольно потянулась к ней, аж задрожала — тело требовало привычного расслабления. Но я преодолел импульс и вылил содержимое в опустевшую раковину.

Кухонные часы показывали почти полночь. Пора было ложиться — завтра предстоял первый рабочий день в отделении неотложной помощи.

Я уже почти заснул, когда через приоткрытое на проветриватель окно уловил странный звук с улицы. Открыв глаза, прислушался и распознал скрип тормозов.

Подошел к окну и осторожно отодвинул штору. Внизу у подъезда остановился черный внедорожник с тонированными стеклами. Из него вышли двое мужчин, один из которых показался мне знакомым — вроде тот самый, со шрамом над бровью, что приходил за долгом. Они остановились, осматривая окна дома.

Один посмотрел наверх, и я инстинктивно отпрянул от окна.

— Да куда он свалит? — донеслось снизу. — У него ж даже на автобус ща бабла нет, голяк!

— Пусть только попробует… — угрожающе хмыкнул второй. — В этот раз Михалыч ему ноги переломает, если попытается соскочить.

— Да хорош трындеть, просто проверь — и погнали, — огрызнулся первый. — Через неделю вернемся за баблом. Или за его почками.

Они обошли дом и скрылись из виду. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Хоть они и дали мне неделю, но явно не доверяли… Черт, машина-то моя на штрафстоянке!

Через минут пять в дверь постучали. Ногами.

Открыв, я увидел обоих коллекторов Михалыча, делая вид, что они меня разбудили.

— Тут он, млин! — облегченно вздохнул тот, что со шрамом на брови, и угрожающе спросил: — Где тачка?

Мопсоподобный взял меня за ворот майки и рыкнул:

— Отвечай!

— На штрафстоянке…

— Че она там делает? — усилил нажим тот.

Внезапно интерфейс Системы вспыхнул перед глазами:

«Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано критическое повышение уровня адреналина и кортизола.

Негативное влияние на сердечно-сосудистую систему!

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 9 дней 23 часа 58 минут 17 секунд».

Ну мать вашу так, на ровном месте стресс!

— С ментами поговорите, — огрызнулся я. — Мне-то почем знать? Может, нарушал я, не помню.

Мопс отпустил ворот, недоверчиво прищурившись.

— Совсем охренел? — не поверил он. — Ты зачем нарушал?

Шрамобровый положил ему руку на плечо, усмехнулся:

— Ну, ты это, не нагнетай, Рама. И так, видишь, побеспокоили Серого.

— Да, — кивнул я, снова зевая. — Вообще, ребят, вы чего ночью-то явились? Завтра мне людей оперировать, а вы тут…

— Че? — переспросил шрамобровый, словно услышал что-то на китайском.

— Говорю, завтра с утра в больницу, в отделение неотложки. Первый день выхожу. — Я потер переносицу. — А вы меня среди ночи будите. Как я завтра нормально работать буду, если не высплюсь?

Коллекторы переглянулись.

— Ты хирург, что ли? — с подозрением спросил мопсоподобный Рама.

Шрамобровый почесал бровь над шрамом.

— Ни фига себе… Хирург. А лох лохом же. Че, прям людей режешь?

— Угу. Так что дайте мне выспаться, завтра я выйду на смену, начну зарабатывать. Неделю вы мне дали. Постараюсь хоть часть собрать.

Явно не ожидавший такого поворота Мопс шумно выдохнул.

— Ладно, хирург. Спи. — Он ткнул меня пальцем в грудь. — Только учти: если попробуешь смыться, Михалыч тебе ноги так переломает, что никакой хирург не соберет. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— И тачку со штрафстоянки забери, — добавил шрам. — Продал бы лучше, млин!

— Да куда я продам? — устало усмехнулся я. — Кому сдался этот хлам.

— И то верно, — заржали оба.

И ушли, громко топая по лестнице. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул, уставившись на цифры, медленно отсчитывающие секунды остатка моей жизни.

Похоже, выжить в этой новой реальности будет сложнее, чем я думал.

С этой вдохновляющей мыслью я завалился спать.

***

Утро принесло две новости, и обе, как ни странно, не были однозначно плохими. Первая — в мессенджере ждало голосовое сообщение от Михаила Петровича, начальника отделения неотложной помощи, где мне теперь предстояло работать. Сухо и по-деловому он известил о необходимости явиться к Ростиславу Ивановичу для официального перевода.

Вторая — никотиновая ломка обрушилась на меня всей мощью похмельного синдрома.

Голова раскалывалась, руки подрагивали, а во рту стоял отвратительный привкус. Каково это — отказаться от привычки, которой даже не помнишь? Сказать «странно» — это не сказать ничего. Я смотрел на свои руки, тело, отражение в зеркале, но все это казалось чужим, позаимствованным ненадолго. Вот только здесь и сейчас другого тела у меня не было. Да и этому осталось девять с половиной дней.

Я встал над раковиной и облил голову и шею холодной водой. Это помогло прояснить голову, но не уняло дрожь в руках. Организм требовал никотина, как наркоман — дозы. Я налил себе чашку (одну все же пришлось оставить и отмыть) крепкого чая без сахара — хоть какая-то замена. Мысль о том, что первую рабочую смену в новом отделении придется проводить с такими руками, вызывала профессиональную тревогу. Хирург с тремором — это как пьяный сапер. Второго шанса никому не дается.

Система никак не реагировала на мои попытки ее вызвать. Это тоже напрягало. Выходит, она активировалась только в определенных ситуациях? Или имела собственную волю? Глупо зависеть от инструмента, которым не умеешь управлять и который управляет тобой.

Я резко почувствовал себя марионеткой.

Точнее, жирной марионеткой-неудачницей.

За окном было пасмурно — плотные серые облака обещали дождь. Такая же хмурая погода царила и в моей душе. Я медленно выпил терпкий чай, обойдясь без завтрака, и собрался на работу. Любой другой, скорее всего, сделал бы бутерброды, но этому телу пока лучше обойтись без хлеба, а то до диабета всего шаг.

На работу пошел пешком. И денег не нашел, и машина на штрафстоянке, и, что самое главное, каждый шаг будет реально продлевать мне жизнь.

Доказательство этому я получил примерно через полчаса быстрой (для Сереги) ходьбы. Система проснулась и вывела:

«+1 час 12 минут к продолжительности жизни».

Буквально с каждым шагом к моему существованию прибавлялись секунды, и к моменту, когда я добрался до места работы, обновленный прогноз почти откатился к вчерашним значениям:

«Прогноз продолжительности жизни уточнен: 9 дней 21 час…»

Девятая городская больница Казани производила приятное впечатление даже на мой искушенный взгляд. Светлое, оранжевое, как апельсин, ухоженное здание с современной пристройкой, обновленной, но сохранившей черты старой архитектуры, а внутри — аккуратные коридоры с ровным, покрытым непритязательно-серой плиткой полом, свежая покраска стен, мягкие, теплые тона. В воздухе ощущался легкий запах чистоты и антисептика — спокойный, внушающий доверие и уверенность в порядке.

В коридоре меня перехватила медсестра — полная женщина лет пятидесяти с чересчур короткой стрижкой и выражением вселенской усталости на лице.

— Епиходов, тебя уже Ростислав Иванович обыскался. — Она окинула меня неодобрительным взглядом. — Ждет у себя.

Хмыкнув (не по субординации обращается!), я кивнул и направился к кабинету заведующего хирургическим отделением. Внутри уже вовсю разворачивался спектакль. Ростислав Иванович Харитонов, грузный мужчина с одутловатым лицом и властными манерами, расхаживал по кабинету, как беспокойный и встревоженный боров в овраге. Напротив него сидел Михаил Петрович — худощавый, подтянутый, с сединой на висках и умными глазами за стеклами очков.

— А, явился! — Ростислав Иванович резко повернулся в мою сторону. — Для особо одаренных: рабочий день в нашей больнице начинается в восемь, а не когда вздумается. Хотя… — он сделал паузу и криво усмехнулся, — тебе это скоро не понадобится.

Михаил Петрович слегка покачал головой, давая понять, чтобы я не ввязывался в конфликт.

— Извините за опоздание, — ровно ответил я и, хоть опоздал всего на пять минут, решил не нагнетать обстановку. — Больше не повторится.

— Много чего у тебя не повторится, Епиходов. — Заведующий скривился, словно проглотил лимон. — Приказ о переводе подписан. С сегодняшнего дня ты в распоряжении отделения неотложной помощи. Будешь все время, пока идет служебное расследование. Там тебе самое место — где решения принимают быстро, а ошибки… впрочем, о твоем таланте к ошибкам нам всем хорошо известно. Надеюсь, недолго тебе осталось в медицине. Да и вообще на воле.

Я промолчал, хотя в голове крутилась пара весьма язвительных ответов. Московский хирург, Сергей Николаевич Епиходов, мог позволить себе поставить на место зарвавшегося начальника. Но казанский Серега Епиходов с его историей и репутацией…

— Ростислав Иванович, — спокойно вмешался Михаил Петрович, — мы договорились о временном переводе. Да, в отделении неотложной помощи сейчас кадровый голод, но давайте рассматривать это как возможность для Сергея… э-э… реабилитироваться.

Харитонов фыркнул.

— Реабилитироваться? После трех летальных исходов за месяц? — Он покачал головой, глядя в мою сторону. — Я бы на твоем месте, Епиходов, уже писал чистосердечное признание и заявление об уходе. Но твое счастье, Мельник питает странную привязанность к твоей семье. — Он повернулся к Михаилу. — Ты же понимаешь, Петрович, что берешь на себя всю ответственность?

— Понимаю, — кивнул тот. — Но… ты ж понимаешь. Не могу иначе.

Харитонов скептически хмыкнул.

— Ну, твоя шея. Документы я подписал. — Он махнул рукой в сторону двери. — Забирай своего… протеже. Век бы его не видеть!

Мы вышли в коридор, и я почувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Михаил Петрович вздохнул и покачал головой.

— Ты выбрал не лучшее время для опоздания, Сергей. Харитонов только и ждет повода, чтобы окончательно тебя уничтожить.

— Спасибо за поддержку, — искренне поблагодарил я. — Но почему он так настроен против меня?

Михаил Петрович окинул меня странным взглядом.

— Ты действительно не помнишь? Или это такой способ делать вид, что ничего не произошло?

Я пожал плечами, решив не уточнять. Пока у меня слишком мало информации о прошлом этого тела.

— Ладно, — Мельник потер переносицу, — идем в отделение. Познакомлю тебя с командой.

— Михаил Петрович… — Я качнул головой на душевую. — Мне бы помыться сначала, а? А то дома воды горячей нет.

Принюхавшись, он поморщился и кивнул:

— Давай мойся. И это… Не торопись, тщательнее…

Глава 5

Отделение неотложной помощи встретило меня привычным хаосом: медсестры сновали с капельницами, санитары перевозили пациентов на каталках, где-то вдалеке кричал ребенок, а возле поста дежурной медсестры толпились родственники больных, наперебой требующие информации.

— Добро пожаловать в сердце нашей больницы, — с тонкой улыбкой произнес Михаил Петрович. — Здесь ты либо научишься думать и действовать вдвое быстрее, либо… впрочем, других вариантов у тебя больше нет.

Мы прошли мимо смотровых боксов, где за занавесками врачи осматривали пациентов. Попасть в неотложку для многих докторов — понижение. Для хирурга особенно. Но не в моей ситуации было возмущаться. К тому же… чем черт не шутит, может, за счет прежних навыков удастся восстановить репутацию Сереги… если раньше тело не откажет.

— Коллеги! — Михаил Петрович хлопнул в ладоши, привлекая внимание персонала, окучивавшего пост. — Представляю нового члена команды — доктора Сергея Николаевича Епиходова. Временно переведен из хирургии, но, надеюсь, задержится у нас надолго. А может, и насовсем.

Я окинул взглядом новых коллег. Высокий мужчина с залысинами и легкой щетиной — лет сорока, с усталыми глазами и слегка циничной улыбкой. Рядом с ним две девушки, настолько похожие друг на друга, что я не сразу сообразил, что это близнецы. Чуть поодаль — эффектная брюнетка с ярко-красной помадой на раздутых от гиалуронки губах, осматривающая меня с нескрываемым любопытством. И, наконец, невысокая полная женщина постарше со сжатым в куриную гузку ртом и самым скептическим выражением лица, какое я когда-либо видел.

— Олег Бойко, — представился высокий, коротко кивнув. — Мы, кажется, уже пересекались… в курилке.

Он явно оставил при себе подробности нашей встречи, за что я был благодарен.

— Сестры Ольшанские, Кира и Мира. — Михаил Петрович указал на близнецов. — Наши анестезиологи. Тандем, который спасет вас даже от самой сложной интубации.

— Я Кира! — одновременно сказали девушки, засмеявшись.

— Не обращайте внимания, — продолжил Михаил Петрович, — они постоянно так шутят. Полгода работаем вместе, а я до сих пор не могу их различить.

— Эльвира, — представилась симпатичная молодая брюнетка с бейджем «Гизатуллина Э. М.», протягивая руку. — Медсестра экстренного приема. Наслышана, Сергей Николаевич. — Она улыбнулась, но резиновая улыбка не достигла ярко накрашенных глаз.

— Галина Сергеевна, — кивнула полная женщина, не предлагая руки. — Старшая медсестра. Надеюсь, у тебя не будет проблем с заполнением документации? У нас с этим строго.

— Постараюсь не разочаровать, — вежливо ответил я.

— Ну что ж, знакомство состоялось. — Михаил Петрович потер руки. — Олег, введи коллегу в курс дела. А я пока займусь бумагами.

Он ушел, оставив меня с новой командой. Олег махнул рукой, подзывая к себе.

— Пойдем, покажу территорию. У нас тут своя тюрьма, но с вертухаями можно договориться. — Он невесело усмехнулся.

Мы прошли вдоль смотровых боксов, мини-операционной, процедурной и комнаты отдыха персонала.

— Бывал тут раньше? — спросил Олег.

— Мимоходом, — уклончиво ответил я, не желая выдавать полное незнание устройства местной больницы.

— Ну тогда знаешь, что график у нас сутки через трое… как бы. На самом деле приходится и в день после суток оставаться, а с утра… Ладно, сам поймешь. Сегодня тебе повезло — короткая смена, ознакомительная, до восьми вечера. А с завтрашнего дня — на полные сутки. — Олег остановился и внимательно посмотрел на меня. — Слушай, без обид, но о тебе тут легенды ходят. Три летальных за месяц — это надо постараться.

— Поверь, я и сам не в восторге, — честно ответил я. — Думаешь, специально?

— Да я ничего. — Олег поднял руки в защитном жесте. — Знаешь, как говорят: от ошибки никто не застрахован. Но у нас тут, знаешь ли, своя атмосфера. Если облажаешься — твоя проблема, но не тащи за собой других. Понимаешь, о чем я?

— Вполне.

— Вот и славно. — Он хлопнул меня по плечу. — Ладно, к делу. Сегодня у нас обычный понедельник: бытовые травмы, желудочные колики, ну и алкаши, куда же без них. Распределение пациентов смотри на доске. Тебе сейчас достанутся все хирургические случаи. Ну а если будет большой наплыв, может, и парочку других подкинем. Так что не обессудь.

За его плечом я заметил приближающуюся Галину Сергеевну с папкой в руках.

— Доктор Епиходов, к вам первый пациент. — Она протянула мне историю болезни. — Палата номер четыре. Мужчина, сорок два года, жалуется на острую боль в животе. Предварительный диагноз — обострение язвенной болезни. Ждет полчаса, уже весь извелся.

Я взял карту и направился в указанную палату. На пороге меня догнала Эльвира.

— Я с вами, — улыбнулась она, но взглядом холодно сканировала меня с точностью рентгена. — Помогу с осмотром.

В палате на кушетке, согнувшись в три погибели, лежал бледный мужчина средних лет. Его лицо покрывал пот, а руки были прижаты к животу.

— Здравствуйте. — Я представился, надевая медицинские перчатки. — Что вас беспокоит?

— Живот… с утра крутит… но терпимо было… а час назад как схватило… — с трудом выдавил пациент.

— Когда последний раз ели? Пили?

— Утром чай… бутерброд с колбасой… яишенка… обычный завтрак.

— Где именно болит? — Я подошел ближе. — Покажите.

Он указал на эпигастральную область.

— Здесь… и отдает под ребра… и в спину.

Я начал пальпацию и в этот момент уловил легкое мерцание перед глазами. В правом верхнем углу поля зрения возник знакомый интерфейс Системы.

«Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!»

Информация начала появляться строка за строкой:

«Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,8 °C, ЧСС 112, АД 149/99, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

— Острый панкреатит.

— Панкреонекроз (начальная стадия).

— Холецистит.

— Камни желчного пузыря (до 0,8 см)».

Я почувствовал резкую слабость, голова закружилась, в глазах потемнело.

«Диагностический модуль отключен: исчерпаны ресурсы организма!»

В следующее мгновение мне стало легче, а в голове уже завертелись конкретные мысли по поводу пациента: нужна немедленная госпитализация! Требуется хирургическое вмешательство в течение следующих часов!

Я моргнул, сохраняя внешнее спокойствие. Тут не язва. Совсем не язва. Острый панкреатит с начинающимся панкреонекрозом — это намного серьезнее. Поджелудочная железа буквально переваривает сама себя, выбрасывая агрессивные ферменты прямо в ткани. Начинается омертвение, некроз, а дальше — сепсис, полиорганная недостаточность, смерть. И, если система не ошибается, счет идет на часы.

— Больно здесь? — Я слегка надавил в точке проекции поджелудочной железы.

Мужчина вскрикнул и изогнулся от боли.

— А здесь? — перешел я к желчному пузырю.

Еще один стон.

— Поворачивайтесь на левый бок, — скомандовал я.

Затем проверил на наличие симптома Мейо-Робсона — надавил на реберно-позвоночный угол слева, там, где ребра встречаются с позвоночником, прямо в проекции хвоста поджелудочной. Пациент снова застонал.

— У вас была раньше язва? — спросил я, уже зная ответ.

— Н-нет… первый раз такое…

Я повернулся к Эльвире, взял ее под локоток, отвел к двери и тихо сказал, так, чтобы больной не слышал:

— Нужно срочно делать УЗИ брюшной полости и анализы: амилаза, липаза, общий анализ крови, биохимия. И подготовьте операционную — это не язва, а острый панкреатит. Возможно, с панкреонекрозом.

Эльвира удивленно приподняла брови:

— Вы уверены? По протоколу сначала нужно…

— Уверен, — твердо ответил я и надавил голосом: — Здесь все классические признаки. Если будем ждать, пока пройдет весь протокол, у пациента может развиться полномасштабный некроз поджелудочной. При таком раскладе летальность — до сорока процентов.

Она секунду колебалась, смерила меня нечитаемым взглядом, затем, что-то решив для себя, кивнула и быстро вышла из палаты.

Я повернулся к пациенту и успокаивающе проговорил:

— Не волнуйтесь, мы вам поможем. Сейчас вам сделают обезболивающее, и подготовим к дополнительным исследованиям.

Мужчина слабо кивнул, его лицо исказила гримаса боли.

Через пять минут в палату вошел Михаил Петрович, а за ним — Эльвира.

— Что у тебя тут? — недовольно спросил он, просматривая карту.

Я кивнул на дверь. Михаил Петрович недовольно поморщился, но вышел вслед за мной.

— Острый панкреатит, подозрение на панкреонекроз, — тихо ответил я. — Нужна срочная операция.

Он внимательно посмотрел на меня, нахмурился и спросил:

— На основании чего такое заключение? В карте предварительный диагноз — язвенная болезнь.

— Локализация боли, симптом Мейо-Робсона положительный, тахикардия, повышение температуры. — Я перечислял симптомы как по учебнику. — И нет истории язвенной болезни.

Михаил Петрович задумчиво кивнул, затем вернулся в палату, подошел к пациенту и сам провел быстрый осмотр. После нескольких минут пальпации он выпрямился и кивнул:

— Похоже, ты прав. — Он повернулся к Эльвире. — Готовьте пациента к УЗИ, берите анализы, как сказал доктор Епиходов. И вызовите на консультацию хирурга из профильного отделения.

— Доктор, что со мной? — тревожно простонал мужик. — Я умру? Это рак, да?

— Все нормально. Обычные диагностические процедуры, — строго заверил его Михаил Петрович. — Не выдумывайте!

Когда мы вышли из палаты, Михаил Петрович остановил меня в коридоре:

— Если подтвердится панкреонекроз — ты только что спас человеку жизнь. — Он внимательно посмотрел мне в глаза. — Но, даже если так, будем считать, тебе повезло. Ты уж извини, но не верю, что ты, отправивший домой пациента с аппендицитом, приняв его за отравление, сейчас безошибочно обнаружил панкреатит на ранней стадии.

Я пожал плечами.

— Может, и угадал. Тогда давайте считать, что профессиональная чуйка сработала.

Михаил Петрович покачал головой.

— Чуйка. Ну-ну. Ты свои картежные замашки забудь здесь, понял? Тьфу…

К обеду УЗИ и анализы подтвердили мой диагноз. Амилаза была повышена в пять раз, на УЗИ четко визуализировались отечность поджелудочной железы и камни в желчном пузыре. Об этом сообщила Эльвира, задержавшись у меня за спиной чуть дольше, чем требовала рабочая необходимость.

— Странно, — неожиданно сказала она, изучающе глядя на меня. — О вас совсем другие вещи рассказывали.

— Какие же? — осторожно поинтересовался я.

— Не очень приятные для вас, скажем так… — ответила она. — Слышала, что вы алкоголик, лентяй, лудоман и недалекий скандалист. — Она улыбнулась, словно вспомнив что-то забавное. — А сегодня вас как будто подменили. Собранный, сосредоточенный… и эта диагностика… Без ничего, просто по внешним признакам. Поразительно.

Я решил не комментировать ее наблюдения.

— Работа есть работа, — уклончиво ответил я. — Кстати, а кто консультировал пациента из четвертой палаты? Я хотел бы с ним поговорить о тактике лечения.

— Зарипов, — ответила Эльвира. — Но он уже ушел. Сказал, что полностью согласен с вашим диагнозом и назначениями. Пациента перевели в хирургию, будут готовить к операции.

— Зарипов? — переспросил я, пытаясь понять, о кем речь.

— Да, Рамиль Фаритович. — Она понизила голос. — Между нами, сильно удивился, что диагноз поставили вы. Даже пошутил, что вы, наверное, проглотили медицинский справочник.

— А где он сейчас? — спросил я.

— Уехал по вызову. У него сегодня дежурство по санавиации. — Эльвира пристально посмотрела на меня. — Вы хотели с ним что-то обсудить?

— Да так, — я махнул рукой, — профессиональные вопросы.

В этот момент из-за угла коридора появилась миниатюрная молодая женщина в зеленой хирургической форме. Ее каштановые волосы были собраны в тугой пучок, а уверенный взгляд выдавал стальной характер. Она целенаправленно двигалась в нашу сторону.

— Опять вызвали? — спросила она Эльвиру, даже не взглянув в мою сторону. — Что на этот раз? Если еще один невнятный диагноз из неотложки…

— На этот раз все корректно, Диана Равильевна, — с легкой улыбкой перебила ее Эльвира. — Более того, у нас тут маленькое чудо — представляете, Сергей Николаевич диагностировал панкреонекроз на ранней стадии. Ваш пациент уже в хирургии, готовится к операции.

Женщина наконец посмотрела на меня. В ее карих глазах читалось плохо скрываемое удивление.

— Это же Епиходов? Тот самый Епиходов, который…

— Да-да, он самый. — Эльвира улыбнулась еще шире. — Поверьте, мы тоже удивлены не меньше вашего.

— Сергей Николаевич Епиходов. — Я протянул руку, решив перехватить инициативу. — Временно переведен в неотложку.

— Диана Шарипова, операционная сестра. — Она осторожно пожала мою руку, все еще с недоверием глядя в глаза. — Надеюсь, диагноз верный, — скептически приподняла она бровь. — А то операционную уже готовят.

— Диагноз подтвержден УЗИ и анализами, — ответил я спокойно. — А еще доктором Зариповым лично.

Она кивнула, но в ее взгляде явно читалось: «Поживем — увидим».

— В таком случае не смею вас задерживать. — Она развернулась к Эльвире. — Идем, нужно еще кое-что уточнить по оборудованию.

Они удалились, о чем-то тихо переговариваясь, а я остался стоять в коридоре, размышляя о том, как много еще людей в этой больнице считают меня — вернее, прежнего владельца этого тела — некомпетентным врачом.

Мои размышления прервала пожилая женщина в темно-синем халате и шапочке. Она активно орудовала шваброй, с усилием подтаскивая за собой увесистое ведро с водой. И уже через какую-то секунду оказалась рядом со мной:

— Мешаешь, — неприязненно проворчала она. — Уйди отседова!

— Извините, — искренне сказал я и предложил, кивнув на ведро: — Давайте помогу вынести воду? Куда нести?

— Туды! — Она недоверчиво ткнула пальцем по направлению к санузлу, но от внезапной помощи отказываться не стала.

Я легко подхватил немаленькое ведро с грязной водой и понес выливать. Сердце застучало быстрее, я задышал чаще, но виду не подал. Суровая женщина посеменила следом.

— Спасибо, — свирепо буркнула она, когда я поставил пустое ведро на пол, и тотчас же схватила его в руки, словно опасаясь, что я могу на него покуситься и забрать себе.

Но у меня и в мыслях подобного не было. Чтобы развенчать ее подозрения, я растянул губы в доброй улыбке и сказал:

— Меня Сергей зовут. Епиходов Сергей Николаевич. Буду тут у вас работать.

— А я — тетя Нина, — буркнула она в ответ.

— А по отчеству?

— Просто тетя Нина. — Слабая усмешка скользнула по морщинистым губам, и лицо стало еще больше похоже на печеное яблочко. — Молодая я еще, чтобы меня по отчеству мужики называли…

Я тихо засмеялся.

— А ты, значится, и есть тот самый Епиходов? — вдруг спросила она и прищурилась.

— Тот самый? — прищурился я.

— Агась, — проворчала она. — Все только о тебе и говорят.

— Видимо, знаменитость, — вздохнул я.

— Агась, — кивнула тетя Нина и вдруг хихикнула. — Как этот… который «Джимми, Джимми, ача, ача»…

Я засмеялся.

А когда вернулся в смотровую, меня ожидала новая пациентка — тощая женщина лет шестидесяти, с тревожным взглядом и мелкими локонами, завитыми, как у барашка. Руки ее нервно теребили ручку потертой сумочки, а губы были сжаты в тонкую линию.

— Я доктор Епиходов. Что вас беспокоит? — спросил я, приготовившись записывать в карточку.

Женщина наклонилась ко мне через стол и заговорила горячим шепотом, беспокойно зыркая на входную дверь:

— Доктор, я вам сейчас скажу одну ужасную вещь! Я сошла с ума! У меня появились навязчивые мысли! — Она судорожно выдохнула, прижимая сумочку к груди, и продолжила еще тише: — Понимаете, я везде вижу жуков! Они везде, доктор! В углах, на стенах, в постели! Я уже не могу спать!

Пальцы ее побелели от напряжения на ручке сумки. Классическая тревожная пациентка — скорее всего, живет одна, слишком много времени на размышления.

В этот момент я опять, как и в прошлый раз, ощутил перед глазами блики, после чего из ниоткуда возник знакомый интерфейс Системы.

«Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 74, АД 138/87, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Легкие психогенные зрительные феномены.

— Артериальная гипертензия (I степень, мягкая).

— Гематома правого колена (следствие ушиба)».

Так и есть. Никаких серьезных патологий. Давление слегка повышено — 138 на 87, по новым нормам уже считается гипертензией первой степени, хотя еще лет десять назад такие цифры на тонометре были вполне рабочими. Особенно с учетом возраста женщины. Одиночество, тревожность, возможно, начальные проявления старческих изменений психики.

Меня опять тряхнуло, в глазах замельтешили круги.

«Диагностический модуль отключен».

Тошнота и головокружение резко прекратились.

Фух!

Итак, эта пациентка «из других», как и предупреждал Олег утром. Она почти здорова и от скуки придумывает себе всякую ерунду. Даже вот в приемное пришла.

— Давайте посмотрим, что у нас тут, — спокойно сказал я, отложив ручку и посмотрев на нее добрым понимающим взглядом. — Голова не болит? Двоения нет? Зрение не мутнеет?

Она покачала головой.

— Давление часто повышается?

— Иногда, — неуверенно ответила она.

Я достал тонометр, надел манжету — 139 на 88, не ошиблась Система. А колебания вполне естественны, как и давление для ее возраста, особенно учитывая, что в кабинете доктора человек волнуется. Посветил фонариком в глаза: зрачки равные, реакция живая. Проверил координацию и коленный рефлекс. Все чисто.

— Физически вы здоровы, — сказал я мягко. — Давление немного повышено, но ничего критичного. А «жуки»… Знаете, такое бывает. Иногда из-за усталости глаз или стресса мозг дорисовывает лишнее, вы, главное, не пугайтесь.

— Но жуки… я же их вижу, и они везде! — растерянно повторила женщина. — Сын и невестка говорят, что их нет. Доктор, но я же их вижу! Вы тоже думаете, что я сумасшедшая, да?

— Ну почему же? — совершенно серьезно ответил я и тут же пояснил: — Это действительно так. Жуки есть, и они везде. Но дело в том, что не все люди их видят. Вот мы с вами видим. А ваш сын с невесткой — нет. Так получается. Понимаете?

— Понимаю! — просияла женщина.

— Еще что-то беспокоит?

— Нет! Я никогда ничем не болею, — усмехнулась женщина и поморщилась: — А эти жуки? Это не опасно?

— Нет, — покачал головой я, — они абсолютно безвредны. Просто переступайте через них. Вот и все. И не пугайте больше сына с невесткой. Не говорите им об этом. Хорошо?

Женщина согласно кивнула.

— А правое колено помажьте гепариновой мазью — она рассосет гематому. Если сильно болит, можно чередовать с диклофенаком или ибупрофеном…

— Спасибо, доктор! Так и сделаю! — Довольная женщина выскочила из приемной.

В коридоре раздался ее радостный голос:

— Это лучший доктор, что здесь есть! Он сразу все понял!

Я усмехнулся. В той моей, прошлой, жизни я иногда в работе применял методы реверсивной психологии и психиатрии — примерно как в этом случае. Женщина была абсолютно безвредна, и небольшое навязчивое состояние физиологическим процессам в ее организме не мешало. Здесь следовало лишь донести все так, чтобы это не мешало жить ни ей, ни окружающим.

А так-то все мы в той или иной степени имеем ментальные проблемы.

Глава 6

В ординаторской было тихо. Я сидел, заполняя историю болезни очередного пациента, когда услышал обрывок разговора из коридора.

— И этого к нам спихнули… Как будто мало проблем, — говорил мужчина, которого я узнал по голосу, — Олег.

— Говорят, Мельник ему чем-то обязан, — ответил женский голос, кажется, одной из сестер Ольшанских.

— Он отцу Епиходова обязан, а не Епиходову, — ответил Олег. — Старик в свое время его буквально из петли вытащил, когда у Мельника сына сбили на пешеходном переходе. Ну и потом с карьерой помог.

— А что с Епиходовым? Почему он так сильно облажался? Вроде нормальный был хирург…

— Да кто его знает. — Голос Олега понизился. — Ходят слухи, что он серьезно увлекся картами. Просаживал все, что зарабатывал. Начал выпивать, потом пошли ошибки… Ты заметила, как он изменился после смерти той девочки?

— Ужасная история. Бедный ребенок…

Их голоса стали удаляться, и я уже не мог разобрать продолжения разговора. Зато теперь хоть что-то начало проясняться.

Итак, Епиходов-старший, отец этого тела, похоже, когда-то спас Мельника или его сына. Сам же младший Епиходов увлекся азартными играми и спортивными ставками, начал пить, и все покатилось под откос. Три смерти за месяц, одна из них — ребенок. Неудивительно, что в больнице на меня смотрят как на прокаженного.

Я потер виски. Голова слегка побаливала от информационной перегрузки и никотинового голодания. Нужно было как-то восстановить репутацию этого тела, расплатиться с долгами и разобраться, что вообще со мной произошло. А еще не умереть в ближайшие дни от проблем с сердечно-сосудистой системой.

И где-то хоть чем-то пообедать.

К концу дня я осмотрел еще шестерых пациентов. Система спонтанно активировалась еще дважды: у пожилой женщины с подозрением на инсульт и молодого спортсмена с травмой колена. В обоих случаях она дала точные диагнозы, которые я затем подтвердил традиционными методами. Казалось, Система не просто сканировала пациентов, но и давала приоритет жизнеугрожающим состояниям — панкреонекроз и инсульт были потенциально смертельными.

Домой вернулся, когда на улице стемнело.

Есть хотелось просто невыносимо. А еще больше — выпить. И закурить.

Меня аж трясло от усталости и голода. Пообедать в больнице не получилось. Наплыв пациентов плюс отсутствие денег. А выпрашивать и занимать я постеснялся. Да и неуместно это.

Соседи опять врубили музыку. Я скрипнул зубами: за день так вымотался, что хотелось тишины. И тут еще и в дверь позвонили.

Недоумевая, кто это может быть, неужто опять от Михалыча, я вышел в прихожую и осторожно спросил, сдерживая досаду:

— Кто там?

— Соседка! — рявкнул баском знакомый голос.

Явно женский.

Ну ладно, я открыл дверь.

За порогом стояла та самая бабища с надутыми губами и наращенными ресницами. Недо-Росомаха. Только в этот раз она была уже в ярко-леопардовых лосинах, которые облегали ее бока так, что она стала похожа на сардельку из категории «телячьи с сыром». Рядом с ней стоял тощий лопоухий пацан лет шести.

— Вот, — со сдерживаемой гордостью сказала она, — это Степка.

— А я Сергей Николаевич, — представился я и протянул руку пацану.

Тот вспыхнул, отчего оттопыренные уши стали ярко-розового цвета, и торопливо спрятал руку за спину.

— Он у меня типа стеснительный, — прогудела тетка. — Весь в отца. Тот как исчез семь лет назад, так до сих пор и стесняется домой вернуться. Ка-азел!

Соседка хихикнула над собственной шуткой.

Я вежливо улыбнулся и выжидательно посмотрел.

— Я это… — замялась тетка, поняв мой сигнал правильно. — Мне Алла Викторовна сказала с тобой типа посоветоваться.

— О чем?

— Да вот, — она с горестным вздохом кивнула на Степку, — ногти грызет. Горюшко мое… Учителя ругаются. И перед людьми стыдно. Может, больной он какой-то? Посмотри, а?

— Дети в этом возрасте часто грызут ногти, — осторожно сказал я, помня, что эдакая яжемать может даже покалечить за недостаточно внимательное отношение к родному чадушке. А у этой такие ногти, что если она решит воткнуть их мне в глаз, то легко достанет до самого мозжечка.

Кстати, видимо, в этой семье к ногтям особое отношение в обоих поколениях. Не удивлюсь, если отец Степки сбежал из-за этого. Понятно, страсть и все такое, но когда тебе каждую ночь полосуют спину на кровавые ленты, ну ее на фиг.

— Я знаю, — кивнула тетка, пока что не делая попыток вцепиться мне в лицо. — Но он же все время грызет. Я ему говорю, говорю — как об стенку горох. Я уже все испробовала: и горчицей пальцы мазала, и в угол на гречку ставила, и по жопе ремнем давала — все равно, гад, грызет! Людей уже стыдно!

Она печально вздохнула.

Лопоухий Степка тоже вздохнул. И тоже печально.

Кажется, весь масштаб трагедии он осознавал, но поделать ничего не мог. Видимо, это было выше его сил.

— Зачем ногти грызешь, Степан? — строго спросил я. — С какой целью?

Степка пожал плечами и еще раз печально вздохнул. В глаза он мне при этом старался не смотреть.

— Помогите, доктор! — повторила тетка, одарив меня умоляющим взглядом.

Ну и как тут не помочь? Я же врач.

— Ждите! — велел я, оставив изумленную тетку с пацаном на площадке, закрыл дверь и вернулся в комнату. Выдрал из блокнота листочек и набросал пару строчек.

А когда вернулся и открыл дверь, тетка облегченно вздохнула. Очевидно, решила, что я сбежал, как ее без вести пропавший муж, мне же просто стыдно было приглашать ее в тот срач, что устроил в квартире мой предшественник.

— В общем, слушай сюда, Степан! — сказал я пацану строгим голосом. — Ногти продолжай грызть, но грызи не просто так, а по графику.

Пацан вытаращился на меня с таким видом, словно я ожившая мумия.

— Вот график, — протянул я листочек. — Будешь каждый день грызть ноготь на другом пальце. Я там очередность расписал. Каждый ноготь надо грызть ровно по двадцать минут. Тебе понятно?

Степан ошарашенно кивнул. Он посмотрел на свои пальцы, потом на листочек и, наконец, на меня. Глаза у него стали примерно как у Пржевальского, который отправился в экспедицию в западную Монголию и впервые встретился там со своей лошадью.

— А вы, уважаемая, проследите, чтобы он выполнял! И не отклонялся от графика ни на чуть-чуть! Это важно! Вы меня поняли?

Тетка потрясенно кивнула.

— Еще что-то беспокоит? — спросил я сурово.

— Н-нет, — нечленораздельно промычала мадам.

— Тогда всего доброго! — ответил я и захлопнул дверь прямо перед ее носом.

Мне еще предстоял незабываемый вечер по уборке квартиры. Причем на голодный желудок.

Вот только не успел я вытащить из-под кровати всю ту кучу мусора, что накопил предыдущий Серега, как в дверь позвонили опять.

Еле сдерживаясь, пошел открывать: не квартира, а проходной двор какой-то, ей-богу!

На пороге опять стояла соседка-недо-Росомаха. На этот раз она была без лопоухого Степки, зато в руках у нее красовался большой ярко-фиолетовый пластиковый тазик с желтой крышкой.

— Я это… — сказала она и многозначительно кивнула на тазик, — типа спасибо хотела сказать.

— Так сказали же вроде, — пожал плечами я, мечтая поскорее вернуться к уборке, а потом упасть на кровать и уснуть.

— Да нет, не так, — поморщилась тетка и опять кивнула на тазик, — я это… оливье тут принесла… в благодарность типа… Во-о-от…

— Оливье? — не понял сначала я, но желудок при этом волшебном слове аж скрутило от голода.

— Угу, — заулыбалась она раздутыми губами и повторила: — В благодарность.

— Так мой совет ничем еще не помог, за что благодарность?

— Угу, как же — не помог, — хихикнула тетка. — Степка дома такой рев поднял, что ой, и отказался грызть ногти! Представляешь?!

— Ну, это еще надо пару дней понаблюдать, — заметил я, мужественно борясь с приступом голода и желанием немедленно вырвать этот чудесный тазик из теткиных рук и моментально сожрать все оливье, причем полностью, вместе с тазиком и желтой крышечкой.

— Не-е-е… я его хорошо знаю! Не будет он больше грызть! Он у меня принципиальный… — заявила тетка, лучась довольством.

Мне хотелось добавить: «Весь в пропавшего без вести отца», но я благоразумно не стал комментировать. А вслух сказал решительным голосом:

— Спасибо большое, уважаемая соседка. Я оценил ваш жест. Но, увы, оливье не ем.

— А че так-то? — Теткино лицо вытянулось. — Хорошее ж оливье, я сегодня утром только делала. Типа свежачок!

— Не поэтому, — покачал головой я и печально добавил: — Я не ем продукты с майонезом.

И при виде недоумения на ее лице пояснил:

— Нельзя мне. — Для дополнительной аргументации развел руками. И печально вздохнул, чтоб уж наверняка.

— А-а-а-а… — расстроенно протянула тетка и тут же вскинулась, взмахнув веерами наращенных ресниц. — А что тебе можно? У меня гречка еще дома есть! И котлетки!

Мой желудок предательски квакнул и громко заурчал.

И я не выдержал (все-таки почти сутки без еды, не считая пачки активированного угля вчера на ужин):

— Гречку я буду. Ладно, гречку несите.

— А котлетки? — расстроенно прогудела тетка. — Они типа куриные.

— Куриные? Тогда тоже буду, — милостиво согласился я, — только немного.

— Ага, я щас, — обрадованно кивнула тетка и торопливо утопала наверх.

Не успел я вытащить из-под кровати еще две пустые бутылки из-под водки, как в дверь зазвонили, перекрывая громкую музыку от неистовых соседей-меломанов.

Я пошел открывать.

Тетка протянула мне другой тазик, теперь уже зеленый с розовой крышечкой, и озабоченно прогудела:

— Тут гречка. С подливой. И котлетки. Мыть посуду не надо. Когда съешь — скажи, я заберу и сама помою.

Тетка ушла. А я посмотрел ей вслед и еще подумал, что и ресницы у нее не такие уж страшные, и губы в принципе даже в чем-то нормальные, просто мода такая, затем вернулся в квартиру и торопливо открыл крышку. Оттуда пошел такой ароматный дух от рассыпчатой гречки с густой мясной подливой и котлетками, что я чуть сознание с голодухи не потерял.

Даже руки затряслись.

Про уборку я, конечно же, сразу забыл.

И гречка, и котлетки выглядели так аппетитно, что я готов был наяривать из тазика прямо руками. Но нет — усилием воли погасил этот неуместный порыв. Достал из буфета одноразовую тарелку (там оказалась вскрытая упаковка, видимо, мой предшественник приобрел, после того как загадил всю имеющуюся дома посуду), отложил туда немного гречки, стараясь брать, где подливы поменьше, и принялся есть. Все ложки и вилки, которые были у Сергея, я выбросил еще вчера — брезговал есть из посуды, по которой ползали опарыши, — но в тазике оказалась ложка соседки.

Чем я и воспользовался.

Поел гречки. Но немного, чтобы «запустить» пищеварение без лишнего стресса для организма. Потому что после длительного голодания начинать есть нужно постепенно. Желательно день-два осторожного питания, особенно если организм сильно истощен, как у этого тела. Лучше начинать с легкой, не слишком сладкой и не жирной еды. Резкий переход к обильным углеводам способен вызвать скачок инсулина и сдвиги электролитов — калия, магния, фосфора. В тяжелых случаях это может спровоцировать нарушения ритма сердца. Хорошо начинать с жидких овощных бульонов, но чего не было, того не было. Поэтому ограничился гречневой кашей с минимумом мясной подливы.

Котлетки есть не стал, хоть и хотелось ужасно. Вместе с остатками гречки поставил в холодильник. Там, конечно, ароматы были те еще, но, к моему счастью, крышка прилегала плотно, и я надеялся, что до утра еда вонищей не пропитается.

И тут Система вывела:

«+4 часа 18 минут к продолжительности жизни».

Вот и замечательно!

От сытости я моментально разомлел и рухнул на кровать. Думал, пару минуток полежу, а потом встану и буду дальше убираться. А потом сам не понял, как отключился. И даже громкая музыка у соседей уже не мешала…

***

Проснулся от того, что мне приснилось, как я курю. Курю жадно, явно наслаждаясь затяжками, а запиваю прохладным вискарем со льдом.

От такого сна я проснулся в холодном поту, весь мокрый.

Синдром отмены во всей красе.

Руки тряслись так, словно я два часа подряд отбойным молотком работал. Подушка промокла насквозь, а затылок был холодный и липкий. Я перевернулся на спину, уставился в потолок, чувствуя во рту привкус табака, хотя вообще-то не курил уже три дня. А тело помнило и все еще требовало дозу.

Я знал, что со мной происходит, но, так как в прошлой жизни не злоупотреблял, получить подтверждение Системы было интересно.

В глазах на секунду потемнело, и я увидел сообщение:

«Абстинентный синдром: зафиксировано снижение уровня дофамина и серотонина.

Рекомендуется обильное питье для восстановления водно-электролитного баланса.

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется прием алкоголя, никотина и других психоактивных веществ, так как это отменит положительную динамику восстановления организма.

Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано улучшение показателей после отказа от никотина и этанола (36+ часов):

— сердечно-сосудистая система: +4% (снижение нагрузки, стабилизация ЧСС и АД);

— центральная нервная система: +6% (начало восстановления рецепторов дофамина);

— дыхательная система: +7% (выведение угарного газа, восстановление реснитчатого эпителия);

— печень и метаболизм: +5% (снижение АЛТ/АСТ, активация регенерации гепатоцитов);

— системное воспаление: –9% (снижение уровня С-реактивного белка);

— микроциркуляция и оксигенация тканей: +9%».

Так что сегодня на работу я шел гораздо бодрее, чем вчера. И даже не опоздал. В пакете у меня был ланч-бокс с гречневой кашей и куриной котлеткой. А вторую я съел на завтрак. Так что жизнь была вполне ничего. Потихоньку пообвыкнусь. Если выживу.

День шел своим чередом, но Система ни разу не включилась. Впрочем, большой нужды в ней и не было, а вот после обеда…

После обеда, перед самым концом смены, в приемный покой неотложки привезли девушку без сознания.

Медбригада на ходу докладывала:

— ДТП, лобовое столкновение. Без сознания с момента аварии. Глазго — восемь, зрачки расширены, с вялой реакцией. АД — 85 на 50, пульс — 110, сатурация — 92%. Начата инфузия. Высока вероятность внутричерепной гематомы.

Я подскочил к каталке. Передо мной лежала красивая девушка восточного типа, с длинными черными волосами, частично заляпанными кровью. На лбу — глубокая рассеченная рана, на шее — следы от ремня безопасности. Верхняя часть дорогого платья была пропитана кровью.

— В операционную, срочно, — скомандовал я, начиная беглый осмотр. — Подготовьте все для экстренной трепанации.

В этот момент я почувствовал вибрацию Системы. Впервые за сегодня интерфейс развернулся перед глазами, выдавая данные о состоянии пациентки:

«Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,8 °C, ЧСС 54, АД 170/100, ЧДД 8.

Обнаружены аномалии:

— Тяжелая черепно-мозговая травма.

— Острая правосторонняя субдуральная гематома (максимальная толщина 15 мм; выраженный масс-эффект со смещением срединных структур 8 мм; компрессия базальных цистерн).

— Отек головного мозга (сужение борозд, компрессия желудочковой системы).

— Вдавленный перелом лобной кости (вдавленный, депрессия до 8 мм).

— Субфальцинальная дислокация (начальная стадия)».

Черт. Состояние девушки ухудшилось с момента осмотра бригадой — классическая триада Кушинга налицо. Широкое пульсовое давление, гематома растет, мозг сдавливается, и счет идет на минуты. Когда внутричерепное давление зашкаливает, организм пытается компенсировать это, повышая артериальное давление и замедляя пульс — это последняя отчаянная попытка протолкнуть кровь в сдавленный мозг. Еще немного, и начнется вклинение ствола, когда мозг буквально выдавливается через отверстие в черепе. После этого уже ничего не исправить.

Сразу после диагностики я снова едва не упал, потеряв равновесие, и Система сразу отключилась. Я отдышался, стараясь скрыть свое состояние от остальных, потому что ситуация была критической.

Девушке требовалось немедленное хирургическое вмешательство: краниотомия с эвакуацией острой субдуральной гематомы, ревизией и репозицией вдавленного перелома, установка субдурального дренажа. Говоря простым языком, нужно вскрыть черепную коробку, чтобы получить доступ к мозгу, убрать кровяную гематому, которая сдавливает мозг девушки, после чего поднять и выровнять вдавленные фрагменты кости черепа, установить под мозговую оболочку дренаж, чтобы отводить кровь и жидкость и не дать гематоме образоваться снова.

Я начал отдавать распоряжения, когда заметил, что медперсонал вокруг как-то странно замер. Все смотрели куда-то мне за спину.

Обернулся и увидел Михаила Петровича. Его лицо было белее мела.

— Это дочь Хусаинова, — тихо произнес он.

— Какого Хусаинова? — не понял я.

— Ильнура Хусаинова, — выдохнул Михаил Петрович. — Если с ней что-то случится…

Я понятия не имел, о ком речь, но, судя по шокированным лицам, этого Хусаинова знали — и боялись! — все.

К нам подбежала Диана Шарипова. Одного взгляда на пациентку ей хватило, чтобы оценить ситуацию.

— Нужна срочная операция, — твердо сказала она. — Я вызываю нейрохирургов.

— Не успеют, — возразил я. — У нее субдуральная гематома и вдавленный перелом лобной кости. Счет идет на минуты.

Диана недоверчиво посмотрела на меня:

— Вы настолько уверены в диагнозе?

— Абсолютно.

Михаил Петрович схватил меня за локоть, отводя чуть в сторону.

— Сергей, послушай. — Его голос был тихим, но твердым. — Это огромный риск, а ты и так вот-вот вылетишь. Если что-то пойдет не так — не только уйдешь из больницы и из профессии, но и реально отправишься на зону. И ни я, ни кто-либо другой не сможем тебе помочь.

Я посмотрел на бессознательную девушку на каталке. Без хирургического вмешательства ее ждала неминуемая смерть в течение часа. Альтернативы не было.

— Понимаю, — ответил я. — Но, если мы будем ждать нейрохирургов, она умрет. Я берусь за операцию.

Диана, услышав наш разговор, подошла ближе.

— Я ассистирую, — сказала она неожиданно, не обращаясь ни к кому конкретно.

Михаил Петрович секунду смотрел на нас, затем кивнул.

— Да поможет вам Бог, — прошептал он и отдал команду: — Готовьте операционную! Немедленно!

Пока мы спешили по коридору, толкая каталку, я успел заметить, как он достает телефон и набирает номер, явно собираясь сообщить отцу девушки о случившемся. Мы с Дианой переглянулись — в ее глазах я прочитал смесь страха и решимости.

— Сергей Николаевич, — заговорила она, не сбавляя темпа, — я надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Знаю, — ответил я.

Лишь бы руки этого тюфяка не подвели!

Глава 7

В неотложке время идет по-другому: минуты растягиваются в часы, часы сжимаются до мгновений. Когда перед тобой пациент с тяжелой черепно-мозговой травмой, решающей становится каждая секунда.

Но сейчас все шло не так. Коллеги, казалось, думали не о жизни человека, а о том, как прикрыть свою задницу, и это было заметно даже по колебаниям Мельника.

А я стоял над бессознательным телом девушки, чье лицо, несмотря на маску из крови и ссадин, оставалось поразительно красивым, и думал, что передо мной дочь самого влиятельного человека в городе: Диана успела шепнуть. И из-за этого она может умереть.

— Сергей, ты меня понял? — встревоженно повторил Михаил Петрович. — Я уже вызвал бригаду нейрохирургов. Твоя задача — стабилизировать состояние до их прибытия. Понимаешь всю серьезность ситуации?

Я кивнул, но мысли мои были уже далеко. В памяти всплыло множество подобных операций, которые я проводил в своей прошлой жизни. Разумеется, казанский Сергей никогда не оперировал в столь сложных случаях, тело не имело опыта, но мой разум помнил каждое движение скальпеля.

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому нужно быстро сделать КТ и готовить операционную…

— Сергей Николаевич, — вскинула бровь стоявшая рядом Диана, — вы же понимаете, что это дочь Хусаинова? Если что-то…

— Тем более нельзя терять ни минуты, — перебил я. — Готовьте операционную. Нам нужны аппарат ИВЛ, мониторинг внутричерепного давления, стерильный инструментарий для трепанации.

Михаил Петрович внимательно смотрел на меня.

— Харитонов уже едет, — сказал он. — Возможно, стоит дождаться его или…

— У нас нет времени, — покачал я головой и указал на показатели монитора. — Зрачки расширены, слабо реагируют на свет. Это признак нарастающего внутричерепного давления. Если не снимем его в ближайшие полчаса, мозг получит необратимые повреждения.

Пока Михаил Петрович колебался, в отделение влетел невысокий пожилой мужчина в безупречном костюме и с властным взглядом.

— Соломон Абрамович! — воскликнул Михаил Петрович, явно узнав его. — Мы делаем все возможное…

— Я хочу говорить с врачом, который будет оперировать Лейлу, — прервал его пожилой мужчина, окидывая комнату цепким взглядом, пока не вперился в меня. — Вы?

— Да, — ответил я, выпрямившись.

Мужчина подошел ближе, и меня обдало запахом дорогого парфюма.

— Соломон Абрамович Рубинштейн, — представился он. — Я представляю интересы господина Хусаинова. Что с его дочерью?

Я коротко изложил диагноз: гематома, сдавление мозга, счет на минуты. Рубинштейн слушал не перебивая, а когда я закончил, спросил:

— Шансы?

— Без операции — минимальные, — честно ответил я. — С немедленным вмешательством — значительно выше.

— Вы уверены, что справитесь? — спросил он.

— Да, — ответил я без колебаний. — В любом случае операция будет проведена немедленно по жизненным показаниям, о чем я вас информирую, как представителя семьи пациентки.

Рубинштейн помолчал, что-то прикидывая, потом кивнул.

— Действуйте, — велел он. — Я буду здесь.

Тут распахнулись двери, и в отделение вошла группа врачей во главе с Харитоновым. Тот ступал неспешно, а за его грузной фигурой семенили двое молодых ординаторов с планшетами. Перед их процессией медсестры расступались в стороны.

Михаил Петрович непроизвольно выпрямился, Диана тихо фыркнула, и даже Рубинштейн, как мне показалось, слегка напрягся, хотя виду и не подал.

Харитонов тяжелым взглядом из-под нависших бровей осмотрелся и направился прямо к нам.

— Ростислав Иванович, — начал Михаил Петрович, — мы уже подготовили…

— Я возьму этот случай, — объявил Харитонов, даже не взглянув на меня. — Немедленно отправляйте пациентку на КТ.

Пока санитары готовили каталку, Харитонов наконец соизволил заметить меня.

— Епиходов, ваше дежурство закончено. Можете идти домой.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Рубинштейн заговорил первым.

— Простите, но этот доктор, — проговорил он, указав на меня, — уже описал мне ситуацию и возможности лечения. Я бы предпочел, чтобы именно он продолжил заниматься пациенткой.

Харитонов слегка побагровел и утробно рыкнул:

— При всем уважении, Соломон Абрамович, Епиходов не имеет достаточной квалификации для…

— В таком случае вы ассистируете, — отрезал Рубинштейн. — Я настаиваю…

Снимки нам вывели в комнате просмотра. Собрались пятеро: я, Харитонов, Михаил Петрович и двое нейрохирургов из городской, выдернутых на консультацию. По лицам последних было видно, что оба предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Ничего нового я на КТ не увидел, Система уже все показала: массивная субдуральная гематома давила на мозг, срединные структуры ушли в сторону, а костные фрагменты вдавленного перелома лобной кости могли в любой момент прорезать оболочки.

— Случай крайне тяжелый, — сказал старший из нейрохирургов. — Необходима декомпрессионная трепанация, но риски чрезвычайно высоки.

— Учитывая локализацию гематомы, — добавил второй, — возможны нарушения исполнительных функций.

— Не говоря уже об осложнениях, — подхватил Харитонов. — Отек, инфекция, вторичные кровоизлияния…

Я смотрел на снимки, но видел больше, чем они. Система на этот раз не отключилась, напротив, она активировала расширенный диагностический режим: подсвечивала участки наибольшего напряжения, показывала оптимальные точки доступа, которые минимизировали риск повреждения жизненно важных структур. Вот только из-за ее активности на меня накатывала слабость, поэтому нужно было спешить.

— И все же промедление гарантированно убьет ее, — сказал я. — Спасти пациентку можно, только если действовать немедленно.

— Риск слишком велик, — покачал головой старший нейрохирург. — Я бы рекомендовал консервативную терапию, снижение внутричерепного давления медикаментозными методами, а затем, если состояние стабилизируется…

Пока он рассуждал, я окончательно понял, что они просто боялись брать на себя ответственность!

— К тому времени она будет мертва, — резко сказал я. — Или с необратимыми повреждениями мозга.

Никто не ответил, более того, они спрятали взгляды. Только Харитонов посмотрел на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Епиходов, вы переходите границы, — процедил он. — Если вам так не терпится получить еще один летальный исход в своей карьере…

— Достаточно. — Михаил Петрович хлопнул в ладоши. — Решение должны принять родственники пациентки… или их представитель.

Рубинштейн выслушал все мнения с каменным лицом, после чего сказал:

— Позвольте уточнить… Сергей Николаевич предлагает немедленную операцию, несмотря на риски. Так? Остальные рекомендуют консервативное лечение, признавая, что оно может быть неэффективным. Более того, есть риск, что Лейла умрет без операции?

— Именно так, — нехотя признал Харитонов.

Рубинштейн повернулся ко мне.

— Вы так уверены, что справитесь с операцией? Почему?

Я на мгновение задумался. Нельзя же было сказать правду — что в прошлой жизни я провел сотни подобных операций или что таинственная Система показывала мне оптимальный доступ. Но можно было назвать другую причину.

— Потому что вижу единственный путь спасти ее, — ответил я. — И готов рискнуть своей карьерой, если ошибаюсь.

— Карьерой, — фыркнул Харитонов и тихо проворчал: — Нет у тебя уже никакой карьеры!

Рубинштейн, проигнорировав его, долго смотрел на меня, потом коротко кивнул.

— Оперируйте. — Он повернулся к Харитонову. — А вы закройте все формальности.

Когда я разворачивался, чтобы уйти готовиться, Рубинштейн положил руку мне на плечо.

— Учтите, Епиходов, — сказал он, понизив голос, — если с Лейлой что-то случится, последствия будут… значительными.

***

В операционной я стоял над выбритой, обработанной антисептиком головой Лейлы и готовился сделать первый разрез. Сколько раз я стоял вот так в прошлой жизни? Сотни? Тысячи? Вот только это тело работало с живым мозгом впервые.

Напротив меня застыла Диана в стерильном костюме и маске. Я видел, что она боится.

— Скальпель, — произнес я.

Диана вложила скальпель мне в ладонь, и даже сквозь двойные перчатки я почувствовал, что она дрожит.

— Все будет хорошо, — сказал я тихо, только для нее. — Просто следуйте за мной.

Она кивнула, и я сделал первый разрез.

Время я замечать перестал. Остались операционное поле в свете ламп, мерный писк мониторов да ровное дыхание Дианы рядом — и еще металлический привкус во рту, который появлялся у меня перед каждой тяжелой операцией еще в той, прошлой жизни.

Дальше я работал, почти не думая о руках: разум помнил последовательность до мельчайших деталей, и главное было ему не мешать. Кто из нас двоих вел операцию — я или Серегино тело? Пожалуй, оба, и сработались мы на удивление неплохо.

Когда я вскрыл черепную коробку, взгляду открылась напряженная твердая мозговая оболочка, почти черная от скопившейся под ней крови. Я аккуратно надрезал ее, и темная жидкость хлынула наружу.

— Отсос, — скомандовал я, и Диана молниеносно подала нужный инструмент.

В дальнейшем она предугадывала мои движения, подавая требуемое иногда даже раньше, чем я просил. Слышно было, как за моей спиной Харитонов что-то недовольно бормотал, но его голос казался далеким и незначительным. Пусть бормочет, лишь бы не мешал.

Самый критический момент наступил, когда я начал извлекать костные фрагменты, вдавленные в мозговую ткань. Малейшая ошибка могла привести к катастрофе: повреждению сосудов, кровоизлиянию, необратимой травме мозга.

— Стоп, — прошипел я сам себе, заметив кое-что неладное.

— Что? — спросила Диана.

Мое зрение сначала затуманилось, потом раздвоилось, как 3D-фильм без очков. Боясь ошибиться, я остановился. Руки замерли. Не понимая, что со мной происходит, я закрыл глаза и увидел трехмерную проекцию мозга Лейлы со всеми сосудами, нервными путями и, что самое важное, с четко выделенным оптимальным маршрутом для удаления каждого костного фрагмента.

Я и сам подозревал, что риск повреждения кортикальных вен слишком высок, но только сейчас увидел наилучший вектор извлечения: двадцать семь градусов латерально. Оставалось надеяться, что видение не глюк.

Очень аккуратно и медленно я извлек самый опасный фрагмент точно под выбранным углом, видя пульсацию артерии в волоске от инструмента.

Постепенно я удалил все фрагменты, убрал гематому и поставил дренаж. Показатели на мониторах начали приходить в норму, и общее напряжение в операционной понемногу спадало.

— Давление стабилизируется, — доложила анестезиолог.

— Зрачки равные, реагируют на свет, — добавил ассистент.

Операционное поле я закрывал уже без подсказок Системы, своими руками. Вернее, Серегиными. И только когда лег последний шов, я позволил себе выдохнуть.

— Операция завершена, — объявил я, стягивая окровавленные перчатки. — В реанимацию. Непрерывный контроль внутричерепного давления, полный неврологический мониторинг, антибиотики, столбнячная профилактика.

Сняв маску, я встретился взглядом с Дианой, она смотрела на меня то ли с удивлением, то ли… с восхищением. Сзади кто-то сдавленно выдохнул, анестезиолог откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками, а один из ассистентов уставился на меня как на привидение.

— Где вы этому научились? — тихо спросила Диана, когда команда начала расходиться.

— Долгая история, — ответил я, едва держась на ногах.

Тело было явно непривычно к такой нагрузке — спину ломило, пальцы свело…

Да и плевать! Меня охватило тихое торжество, потому что я это сделал! Спас человека вопреки всему, вопреки сомнениям и страхам.

У входа в отделение нас ждал бледный Рубинштейн. Выслушав мой отчет, он уточнил:

— Значит, сейчас все зависит от того, как Диана перенесет ближайшие сутки?

— Да, но худшее позади, — сказал я. — Если не будет осложнений, прогноз благоприятный.

Рубинштейн кивнул, после чего хмыкнул:

— А знаете, вы удивили меня, Сергей Николаевич. Особенно учитывая вашу… репутацию. Добрые люди уже ввели меня в курс дела.

На мгновение мне показалось, что я уловил понимание, даже уважение ко мне, как он равнодушно поинтересовался:

— Вот только скажите, Сергей Николаевич… когда именно вы протрезвели? Утром? Или к вечеру?

Показалось. Чего угодно я ожидал, только не этого.

— Что вы имеете в виду? — выдавил я.

— Не притворяйтесь! — рявкнул Рубинштейн. — Мне только что доложили о вашем состоянии! Пьяница, который неделю как вышел из запоя! Человек, которого хотели уволить из-за алкоголизма! И этот человек решил поэкспериментировать на дочери Ильнура Хусаинова? Поставить под угрозу жизнь девушки, чтобы реабилитироваться после пьянки?

— Нет, я…

— Молчать! — рубанул он. — Думал, никто не узнает? Решил, что можно обмануть всех и сойти за героя? Ты, говнюк, поставил жизнь Лейлы на кон, зная, что твои руки дрожат от похмелья! И главное — я тебе поверил и согласился с твоим вариантом! Ты чуть меня не подставил!

Я хотел возразить, объяснить, что операция прошла идеально, что я спас девушку, но он не дал мне и рта раскрыть.

— Тебе повезло, скотина! Чертовски повезло, что она жива. Но не думай, что это останется безнаказанным. Тебя не просто уволят, тебя привлекут к уголовной ответственности за преступную халатность. Раскатают в блин! Три летальных исхода на твоей совести! А если с Лейлой что-то случится?

— Но операция прошла успешно…

— По чистой случайности! — перебил он. — Ты хоть осознаешь, что мог убить ее? Что твои трясущиеся от алкоголя руки держали скальпель над мозгом невинной девушки? Знаешь, что мне сказал Харитонов? Что ты уже неоднократно оперировал в неадекватном состоянии. Что больница покрывала твои «подвиги».

— Да не был я пьян…

— Ложь! — рубанул Рубинштейн. — Сегодня утром твои же коллеги отметили запах алкоголя! От тебя несло перегаром!

Это было неправдой, но как я мог это доказать? Кто поверит бывшему алкоголику против свидетелей и влиятельного адвоката?

— Я дам тебе сутки, — прошипел Рубинштейн. — Если с Лейлой что-то случится, если будут малейшие осложнения — ты пожалеешь, что родился. А если она выздоровеет… — он холодно усмехнулся, — это тоже не спасет тебя от последствий, мразь! Таких сволочей нужно давить!

Он направился к выходу, но у двери обернулся.

— И не надейся на заступничество Мельника. Харитонов уже все объяснил главврачу, и тот поручил готовить документы!

Хлопнула дверь.

Насколько же неудачлив Серега, если даже спасенная жизнь дочери самого влиятельного человека Казани обернулась проклятием?

Глава 8

Я сидел на краю больничной койки в ординаторской, безучастно глядя в стену перед собой. Выматывающая многочасовая операция закончилась успешно, но теперь каждая мышца гудела от перенапряжения, а голова казалась пустой и звенящей. Хирургический адреналин схлынул, оставив после себя только изнуряющую усталость. И смутную тревогу из-за слов Рубинштейна.

«Сейчас бы грамм сто коньячку!» — мелькнула в голове мысль, и я аж удивился. Идея эта явно была не моя. Она принадлежала Сереге, моему предшественнику. Эдак скоро он меня победит, и тогда стану я законченным алкашом, как Серега.

Эх, Серега, Серега… что же ты так? И сам не пожил нормально, и мне теперь не даешь?

Хотя имею ли я право его осуждать? А сам-то я правильно прожил жизнь?

От воспоминаний о прошлом смутная тревога, которая глодала меня где-то на периферии сознания, жахнула со всей мочи, аж дыханье сперло.

Я занялся диафрагмальным дыханием, чтобы купировать паническую атаку. Еще чего не хватало!

Буквально минут через десять я пришел в норму. Дыхание выровнялось, пульс замедлился, паника отпустила.

Вроде бы все нормально. Должно быть нормально.

Но на душе оставалась какая-то досада. Что-то тревожило меня, какой-то ноющий червячок все грыз и грыз, вызывал беспокойство.

Слова Рубинштейна? Вряд ли. Да, он, конечно, мог здорово подгадить — мужик струхнул из-за своей карьеры. И еще из-за чего-то, пока не пойму. И в том, что он будет мне мстить, сомнений не оставалось — знаю я таких.

А что тогда? Угрозы завотделением? Тоже мимо. Нет, я верил, что он таки найдет повод и уволит меня, раз взялся. Чем-то именно Серега его выбешивал. И дело тут даже не в его пьянках и безалаберности. Тут что-то другое. Так что я совсем не из-за этого повесил нос.

А что же тогда?

И тут меня осенило! Ирочка! Да! Точно!

Все это время меня беспокоила моя жизнь. Та, настоящая жизнь… Точнее, смерть… черт, запутался… В общем, меня остро тянуло разузнать, что там дома да как. Возможно, это не только тоска по родным из прошлой жизни, но еще и извечное человеческое желание увидеть свои похороны и узнать, кто будет сильно переживать и плакать, а кто вообще не придет.

В общем, я отбросил все свои сомнения и позвонил.

Правда, не Ирочке. Потому что не представлял, как буду с ней разговаривать и что со мной случится, когда услышу ее голос… что ей скажу?

Поэтому решил позвонить Наде. Это наша подруга. Мы всегда дружили с Надей и Ефимом, ее мужем, семьями. Вот только что сказать?

И тут меня осенило!

Точно!

Дрожащими пальцами я набрал номер Нади, который помнил наизусть.

— Алло, это Надежда Павловна?

— Да! А кто спрашивает? — Голос у Наденьки всегда был хорошо поставлен. Еще бы, сколько лет на телевидении проработать.

— Это Алексей, — осторожно сказал я, втайне надеясь, что Лешка на мои похороны не прилетел.

Алексей был нашим общим другом. В общем, мы с Лехой и Фимкой на одной кафедре были когда-то в аспирантуре, а с Фимкой потом и в докторантуре. У нас даже один научный руководитель на двоих был. А вот Леха улетел в Австралию сразу после защиты кандидатской. И ушел из медицины в бизнес. Хотя недалеко ушел — поставлял медицинское оборудование во все клиники. Кстати, именно через него мы так хорошо оснащали нашу больницу.

— Алешенька! Ты где? — закричала в трубку Надежда, и я смутился: нехорошо ведь поступаю. Но других вариантов у меня не было: Надя с посторонними людьми обсуждать такие вещи никогда не стала бы.

— Надя, — продолжил врать я, — я в Казани, проездом. Трансфер у меня здесь, короткий. Сейчас улетаю в Аргентину. Через полтора часа. Вот решил позвонить, пока регистрация только началась. У знакомого телефон с русской симкой взял. Как у вас там дела? Как Фимка? Как Серега с Иришкой? Что-то Сереге не смог дозвониться. Он на ученом совете, что ли?

— Ой, Лешенька-а-а-а… — завыла в трубку Надежда, — а ты же и не знаешь ничего! Нету больше Сереженьки нашего-о-о-о…

Она так рыдала, что даже у меня слезы на глазах выступили: так жалко себя стало.

— Умер! Умер наш Сереженька! — захлебывалась слезами Надежда.

— Как умер? — Изображать растерянность было нетрудно — от звуков родного Наденькиного голоса я совсем размяк. — А похороны когда? И где хоронить будут?

— Так похоронили уже! Закопали! — Голос Надежды вдруг налился яростным гневом. — А Ирка, ты представляешь, тварь такая, мразота!

Она аж захлебнулась от негодования. А меня словно ножом по сердцу.

Что же там произошло?

— Иринка? А что с ней?

— Мразь! Скотобаза! — надрывалась Надежда. — Курва!

Она явно завелась. А я ее знаю, если Надя вошла в раж — то это надолго. Так-то она хорошая, милая женщина. Но в ней есть толика восточной крови, отсюда вся эта пассионарность и буйный темперамент.

— Постой, Надя, — мягко попросил я, — объясни толком. А то у нас уже посадка начинается.

— Ирка-то, оказывается, нашего Сереженьку все эти годы совсем не любила! Жила с ним ради денег! — выпалила Надежда.

Меня словно ведром ледяной воды окатили. Я даже не нашелся что сказать.

— Хм-м… — только и смог промямлить в трубку. — Ты не ошибаешься, Надя?

— Сережа умер, а эта прошмандовка даже не дала вскрыть его! И ждать не стала — похороны на следующий день, прямо с утра организовала. А мы не знали! Так что на его похоронах вообще никого не было! Сами закопали — и все! Там его аспиранты чуть бунт не подняли, как узнали! И из института подписи хотели собирать, да поздно уже!

— Да ты что… — выдавил я.

— Даже Сашка с Марусей прилететь не успели! Ты представляешь?!

Я аж задохнулся от возмущения. Саша и Маруся — это мои дети. От первого брака. У них с Ириной всегда была конфронтация, они ее, мягко говоря, не приняли. Но чтобы до такого дошло…

Слов нет. Одни маты.

Саша старше Иры на три года. А Маруся младше на год. Из-за этого дети меня не поняли, когда нас с Ирочкой накрыла любовь.

Но, честно говоря, я от жены такого не ожидал. Впрочем, а была ли любовь? Вот же я олень…

— А вчера эта стервь рванула проматывать Сережины денежки на Мальдивы! Ты представляешь?! — орала Надежда в трубку. — У него еще ноги не остыли, девять дней даже не было, а она уже улетела гульбанить! Не удивлюсь, если и альфонса какого-нибудь завела! Надеюсь, Сашка сможет все отсудить…

Она еще что-то говорила, но я нажал «отбой».

Новости были просто ошеломляющие.

И тут же проснулась Система:

«Внимание! Физиологические показатели за пределами нормы!

Обнаружен острый стрессовый отклик.

Зафиксировано повышение уровня кортизола и нагрузка на сердечно-сосудистую систему.

Рекомендуется активировать протокол стабилизации: покой, гидратация, контроль дыхания, снижение физической активности».

«Да и давление не помешало бы измерить, коли на то пошло», — подумал я, вчитываясь в очевидные рекомендации Системы.

Где-то на периферии сознания пульсировало неутихающее желание закурить — настолько сильное, что аж сводило зубы. Я непроизвольно похлопал себя по карману халата, хотя отлично знал, что сигарет там нет. Руки дрожали. Голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, а во рту стоял отвратительный привкус, будто я всю ночь жевал старые тряпки.

Внутри все сжималось от раздражения — хотелось выругаться, швырнуть что-нибудь об стену. Каждый звук царапал по нервам, как ногтями по стеклу. Даже дышать было тяжело — воздух шел в легкие с трудом, словно через вату.

— Сергей Николаевич! — Голос Дианы вернул меня к реальности, и я как-то внезапно переключился, словно проснулся и кошмары остались где-то там, далеко-далеко. Вынырнул из вязкого болота и вдохнул такой сладкий воздух.

Она стояла в дверном проеме ординаторской с двумя пластиковыми стаканчиками в руках. От них поднимался легкий пар, наполняя комнату ароматом свежесваренного кофе. Запах мгновенно отодвинул никотиновую ломку куда-то на задний план. Я сглотнул, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает.

— Решила, что вам не помешает, — улыбнулась она, протягивая один стаканчик. — Вы как?

Я принял кофе обеими руками, пытаясь скрыть их дрожь. Горячий пластик приятно обжигал ладони, возвращая ощущение реальности.

— Жив. — Я благодарно кивнул. — С-спасибо.

Диана присела рядом, сохраняя профессиональную дистанцию, но в ее взгляде читалось что-то новое — уважение и легкое удивление.

— Вы были… — она подбирала слова, — потрясающим — там, в операционной. Знаете, я работала с разными хирургами, но такого не видела никогда!

Я сделал глоток крепкого кофе, поморщился от горечи. Я — московский нейрохирург — предпочитал американо, а не эспрессо, но казанское тело немедленно отозвалось трепетом благодарности — кофеиновая доза была именно тем, что сейчас требовалось измученному организму. Тем более наука доказала: до трех чашек в день кофе очень полезен и снижает смертность от всех причин.

— Ты тоже была на высоте, — ответил я, автоматически перейдя на «ты», и тут же мысленно одернул себя. — Простите, Диана Равильевна, вы были прекрасным ассистентом.

— Просто Диана. — Она слегка улыбнулась. — После того, что мы вместе пережили сегодня, думаю, можно и без отчеств. Хотя на «вы» я бы пока осталась.

Я кивнул и сделал еще один глоток. В маленькой ординаторской повисло молчание, но не то неловкое, которое жаждешь прервать, а уютное, объединяющее людей, вместе прошедших через что-то серьезное.

— Знаете, — неожиданно продолжила Диана, — я слышала много разного о вас. После тех случаев… — Она замялась. — Но то, что видела сегодня… Вы оперировали как бог!

Я собирался что-то ответить, отшутиться, когда в ординаторскую без стука вошел Михаил Петрович.

— Сергей! — Начальник отделения выглядел возбужденным. — Сидоров из реанимации звонил, пациентка стабильна, показатели лучше прогнозируемых. Это… — он запнулся, подбирая слова, — это поразительно!

Я кивнул, ощущая, как к усталости и отходняку от стресса примешивается чувство профессионального удовлетворения. И даже гордости. В конце концов, спасение жизни — то, ради чего все это затевалось. И в прошлой жизни, и в нынешней.

— Старался, — сказал я, но, к моему удивлению, Михаил Петрович на мои слова не отреагировал.

Он бросил взгляд на Диану, а потом сказал:

— Сережа, на минуту, — и вышел из ординаторской.

Мы с Дианой недоуменно переглянулись. Она выглядела сконфуженной.

Я пожал плечами и последовал за ним в коридор.

— Идем ко мне! В кабинет! — отрывисто скомандовал Михаил Петрович и вошел туда первым.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Случилось, Сережа, — вздохнул Михаил Петрович. Он старался не встречаться со мной взглядом. — Харитонов таки написал приказ о твоем увольнении! А ведь обещал! Но, ясное дело, перед Рубинштейном этим пресмыкается!

Меня словно током шандарахнуло. Но я глубоко вздохнул и сказал почти спокойным голосом:

— Ну что ж, этого в принципе и следовало ожидать. Тем более и Харитонов, и Рубинштейн мне об этом прямо в лицо говорили. И не один раз.

— Сережа… — попытался что-то сказать Михаил Петрович, но я перебил:

— Я сам во всем виноват, Михаил Петрович. Допрыгался. Но, с другой стороны, жизнь же на этом не закончилась. Она продолжается и за пределами нашей больницы, я это точно знаю!

— А ты хорошо держишься, Сережа, — с уважением кивнул Михаил Петрович, окидывая меня совершенно иным взглядом, — и не перестаешь сегодня удивлять.

Еще бы я не держался! После новостей об Ирине и стремительных похоронах меня уже какой-то ерундой вроде увольнения из больницы, где я пробыл всего-то два дня, не проймешь.

А вслух сказал:

— Спасибо вам, Михаил Петрович, за поддержку. — А поскольку раньше меня никогда не увольняли и я не очень разбирался в формальностях, задал вопрос: — Что там по процедуре? Я могу уже уходить? Или нужно еще обходной подписывать?

Михаил Петрович тяжело вздохнул и задумчиво произнес:

— Сегодня Ларису заменяет новенькая. А она еще не очень в теме. Так что этот приказ сможет запустить только завтра. Думаю, скорее всего, завтра утром, когда придет Лариса. Поэтому давай поступим так: напиши заявление об увольнении, а я Оленьке подсуну, мы его через журнал задним числом проведем, как будто ты еще вчера написал. Пусть уж лучше по собственному будет, чем по статье. Хоть трудовую тебе не испортим.

— Спасибо! — от души поблагодарил я и взял из принтера чистый листок. — А ручка есть?

Ручка нашлась — Мельник вытащил из нагрудного кармана. Потом Михаил Петрович продиктовал, на кого и что писать, я набросал заявление и отдал его шефу.

— Попробую провернуть! — зло усмехнулся он.

— А как без его визы в приказ отдавать будут? — удивился я. Шефа под удар подставлять тоже не хотелось.

— Ой, у Оленьки есть его факсимилька. Так что нормально все провернем. Оля сама приказ состряпает и все согласует. А трудовую и приказ я тебе потом домой занесу.

— Но он же узнает, — попытался вернуть шефа на грешную землю я.

— Ты считаешь, что он ради тебя будет лично бегать за секретаршей с кадровичкой и подписи с датами сверять? — хмыкнул Михаил Петрович. — Он тебя давно уже списал, Сережа. А сегодня просто поставил точку. Поверь, ты его больше не интересуешь.

— Вот и славненько, — сказал я, хоть в душе и был немного уязвлен этими словам.

Странно все же устроен человек. Вроде бы понимаешь, что тебя выгоняют с места, где ты проработал всего пару дней. Что для начальника ты действительно никто. Пустое место. А все равно где-то глубоко внутри что-то болезненно сжимается.

Я потер переносицу, сгоняя наваливающуюся усталость.

— Ладно, Михаил Петрович. Пойду я. Спасибо вам за все.

Мы молча пожали друг другу руки. Мельник стиснул мою ладонь крепко, по-мужски, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде сожаления.

Я вышел из кабинета, заглянул в ординаторскую. Там уже никого не было. Снял и аккуратно сложил белый халат. Нужно будет простирнуть и вернуть его Алле Викторовне. Недолго он мне прослужил.

Вздохнув, я мысленно выругался: да что сегодня за день такой?!

Хотя в этом теле у меня, кажется, все дни теперь будут одинаковыми.

Я положил халат и пустой ланч-бокс в пакет и вышел в коридор.

— Сережа! Подожди! — догнав, окликнул меня Мельник.

— Что случилось? — удивился я.

— Подожди! — Он все никак не мог отдышаться. — Вот, возьми!

— Что это? Зачем? — Я смотрел на две пятитысячных купюры, которые мне сунул Мельник.

— Бери! — рыкнул Михаил Петрович. — Непонятно, когда тебе получку перечислят. А сейчас каждая копейка пригодится… пока другую работу не найдешь…

Он вздохнул и добавил:

— И это… Сережа… не держи зла.

— Да что вы, Михаил Петрович! — Я с признательностью посмотрел на мужчину. — Вы и так для меня столько сделали. Я все понимаю. И очень ценю. Поверьте!

Мы крепко пожали друг другу руки, и я спустился со ступеней, а он вернулся обратно в больницу.

Жизнь продолжается, несмотря ни на что!

Я брел по улице и сам себе удивлялся. Столько стрессов, и все одновременно. Но, видимо, когда количество ударов судьбы перевалило за какую-то отметку, я просто перестал реагировать. Словно все это происходило не со мной.

Очевидно, последней каплей стал разговор с Надей. Так что после таких новостей внезапное увольнение не стало для меня чем-то особо трагическим.

Просто еще одна неприятность в бесконечной череде проблем.

Я завернул за угол и удивился: ноги несли меня совсем в другую сторону. Я вдруг понял, что интуитивно иду к родителям своего предшественника.

Первым порывом было вернуться домой.

Но после небольшого размышления я понял, что лучше все-таки сходить к ним. Во-первых, нужно познакомиться с людьми, которые дали жизнь телу, что я вынужденно занял. Во-вторых, хорошо бы хоть немного отвлечься. А в-третьих, тело само, на инстинктах знало, что именно то место, где родители, поможет, исцелит.

Стоило так подумать, как телефон в кармане завибрировал.

Я достал его и увидел сообщение с неизвестного номера: «Ну чо, выдали премию, лох?»

Отлично. Просто замечательно. Люди Михалыча явно имели своего человека в больнице.

Я сунул телефон обратно и ускорил шаг.

Глава 9

Квартира Николая Семеновича и Веры Андреевны Епиходовых находилась в старом пятиэтажном доме. Поднимаясь по обшарпанной лестнице, я ощущал странное волнение. Эти люди любили другого Сергея — того, чье тело я сейчас занимал. Они считали его сыном, и я не знал, как себя с ними вести.

Перед знакомой — но только телу, не сознанию — дверью я на мгновение замер, собираясь с мыслями, а затем коротко постучал. Изнутри послышались шаркающие шаги, и через пару секунд мне открыл худощавый мужчина с седыми висками и внимательными глазами за старомодными очками.

— Сережа! — Лицо Николая Семеновича расцвело в радостной улыбке. — А мы тебя ждали к обеду. Ты как всегда?

Внезапное радушие и тепло застали меня врасплох. Улыбка этого человека была настолько искренней, настолько отцовской, что что-то дрогнуло внутри.

Я неловко кивнул.

— Извините… задержался на работе.

— Вера, Сережа пришел! — крикнул Николай Семенович в глубину квартиры и отступил, пропуская меня. — Проходи, сынок.

«Сынок». Это слово прозвучало так естественно, но отозвалось странной болью. Я прошел в небольшую прихожую, автоматически разуваясь и вешая куртку на знакомый телу крючок.

Из кухни выглянула женщина лет шестидесяти с аккуратно собранными в пучок седеющими волосами. Ее лицо выражало смесь радости и беспокойства.

— Сереженька! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Как же ты похудел! И бледный такой. Ты вообще ешь что-нибудь?

Прежде чем я успел ответить, она обняла меня. От нее пахло выпечкой и каким-то старомодными духами. Почему-то именно этот запах — уютный, домашний, абсолютно незнакомый, но одновременно такой родной для тела — заставил мое горло сжаться. Я неловко обнял женщину в ответ.

— Проходи на кухню, я как раз борщ разогрела. — Вера Андреевна обеспокоенно меня оглядела. — И котлеты. Ты же будешь с макаронами?

Я растерянно кивнул, не зная, что именно любил прежний владелец этого тела. Потом опомнился:

— Лучше без макарон, мам. И одну котлетку только.

— Может, хоть с капустой квашеной?

Подумав, я кивнул. Квашеная капуста — это то что надо. Витамин С в чистом виде, да еще и молочнокислые бактерии для кишечника. После всех стрессов моему организму сейчас любая поддержка не помешает. Да и никотиновая ломка, были исследования, быстрее проходит, когда витаминов в достатке.

— С удовольствием, — добавил я и прошел на кухню.

Кухня была маленькой, но уютной. Старая советская мебель, окно с геранью на подоконнике, вышитые салфетки и импортный, но очень старый холодильник LG, мурлыкающий в углу.

— Присаживайся. — Николай Семенович указал на табурет. — Вера, чай пока налей.

— Лучше борща сначала, пусть поест нормально, — проворчала она. — Потом котлетки. А потом чай.

Спорить мужчина не стал, а Вера Андреевна засуетилась у плиты, доставая тарелки из навесного шкафчика.

Николай Семенович присел напротив, внимательно изучая меня.

— Михаил Петрович звонил, — сказал он неожиданно. — Рассказал про операцию.

Я поднял взгляд от стола.

— И что он сказал?

— Что ты провел блестящую операцию дочери Хусаинова. — Отец слегка улыбнулся. — Нейрохирургическую. Хотя сам всегда говорил, что нейрохирургия — не твое.

В его тоне не было подозрения, только искреннее удивление и гордость. Я неопределенно пожал плечами.

— Так получилось. Не было другого выхода.

— Ты же знаешь, что я всегда верил в тебя. — Николай Семенович смотрел на меня со странной смесью тепла и печали. — Даже после всего, что произошло. Даже когда ты сам в себя не верил.

Вера Андреевна поставила передо мной большую тарелку с ароматным наваристым борщом. Плюхнула туда ложку сметаны.

Я не стал отказываться. С медицинской точки зрения, передо мной был практически идеальный набор для восстановления после стресса. Свекла расширяет сосуды — благодаря нитратам, которые превращаются в оксид азота и улучшают кровоток. После операции и всех переживаний моему мозгу сейчас нужен нормальный приток кислорода. Капуста — клетчатка и витамины группы B, которые помогают нервной системе прийти в себя. Да и для кишечника полезно, особенно учитывая, что я в последние дни питался черт знает как. А сметана — это не просто вкусно. Жирорастворимые витамины из овощей без жира не усвоятся. Плюс молочный жир снижает уровень кортизола, а у меня его сейчас явно переизбыток.

Я взял ложку и зачерпнул густой темно-бордовый борщ.

— Спасибо, мам, — сказал я и отправил первую ложку в рот.

Вкус был потрясающим — домашним, насыщенным. Тело отреагировало волной удовольствия, а желудок жадно потребовал еще. Я понял, что не ел ничего подобного уже очень давно.

Вера Андреевна довольно кивнула и села напротив, внимательно наблюдая за мной.

— Ешь, пока горячий… — Она коснулась моего плеча. — А то совсем исхудал. И глаза какие-то… другие.

Я вздрогнул, услышав последнюю фразу, но Вера Андреевна лишь покачала головой:

— Светлее стали. Меньше… мучаешься, что ли.

— Работа занимает все время, — осторожно ответил я.

— Михаил Петрович говорит, ты переменился, — продолжил Николай Семенович. — Говорит, как будто заново родился.

Ложка застыла на полпути ко рту. Я медленно поднял взгляд, но увидел в глазах отца лишь радость и облегчение.

— Я всегда говорил, что все это пройдет. — Николай Семенович тепло улыбнулся. — После смерти Наташи и ребенка ты просто… потерялся. Но теперь, кажется, возвращаешься.

Наташа? Ребенок? Я затаил дыхание, ощущая, как передо мной открывается еще одна дверь в прошлое человека, чье тело я занимал. Но ведь по паспорту он был холост? Или жил с Наташей в гражданском браке?

— Не надо об этом, — тихо сказала Вера Андреевна, бросив обеспокоенный взгляд на сына. — Сережа только стал приходить в себя.

Николай Семенович виновато кивнул, но я поспешно произнес:

— Нет, все нормально. Можно говорить.

— Правда? — Вера Андреевна удивленно приподняла брови. — Обычно ты… избегаешь этой темы.

Я понимал, что ступаю на тонкий лед, но любопытство пересилило осторожность:

— Думаю, пора перестать избегать.

Родители обменялись удивленными взглядами.

— Четыре года прошло, — тихо сказал Николай Семенович. — Наташа была хорошей девочкой. И никто не виноват, что так случилось. Особенно ты, Сережа. Но ты почему-то всегда винил себя.

Я молчал, надеясь, что отец продолжит. Тот вздохнул:

— Ты ведь знаешь, что у каждого хирурга бывают потери. Беременность была сложной, никто не мог предугадать осложнений. И если оперировавший ее хирург не смог их предотвратить, то что мог сделать ты?

Я пытался сложить картину из обрывков информации. Похоже, у казанского Сергея была беременная гражданская жена или девушка по имени Наташа. Что-то пошло не так, и оба — женщина и ребенок — погибли. А он винил себя. Но подробности оставались неясными.

— Знаете, я ведь много думал об этом, — осторожно начал я. — И, кажется, начинаю принимать случившееся. Нужно жить дальше. Да и… вам, небось, внуков хочется понянчить?

Я улыбнулся, а Вера Андреевна всхлипнула и крепко обняла меня. От неожиданности я чуть не опрокинул тарелку с борщом.

— Мы так ждали этих слов, сыночек, — прошептала она. — Твой запой после похорон… та авария, проблемы с квартирой, тем кредитом в банке… Потом эти проблемы на работе… Мы думали, ты совсем пропадешь!

— Любой бы сломался. — Николай Семенович положил руку на мое плечо. — Но ты справился. Пусть не сразу, пусть с потерями… Справился! И сегодняшняя операция — тому подтверждение. Ты вернулся к жизни, Сережа. Мы всегда в тебя верили. Ты у нас молодец, сынок!

Сидя за этим столом, окруженный заботой совершенно чужих людей, считавших меня родным, я почувствовал странную смесь вины и признательности. Казанский Сергей Епиходов, чье тело я занял, прошел через личную трагедию, которая сломала его. Он потерял любимую женщину и ребенка, пустился во все тяжкие, утопая в алкоголе и азартных играх, и медленно разрушал собственную карьеру.

Человек, которого любили эти добрые пожилые люди, умер в тот момент, когда я получил его тело. И я не знал, должен ли чувствовать благодарность за этот дар второй жизни или вину за то, что занял чужое место.

— Сережа, ты совсем не ешь, — обеспокоенно произнесла Вера Андреевна. — Может, плохо себя чувствуешь?

— Нет, все хорошо. — Я виновато улыбнулся и вернулся к еде. — Просто задумался.

Я посмотрел на этих двух пенсионеров, лишенных в старости единственного нажитого богатства — сына, и внезапно ощутил решимость. Я не просил этой второй жизни, но получил ее.

И если уж мне суждено жить дальше, то нужно сделать это правильно — хотя бы в память о человеке, чье место занял.

Впервые за долгое время в моей душе воцарилось некое подобие мира. Проблемы еще никуда не делись — впереди неизвестность, поиск работы, денег, угрозы Михалыча, проблемы от Рубинштейна, грядущая смерть тела, которому осталось восемь дней с небольшим.

Но сейчас, за этим столом, я мог просто быть Сережей — сыном заботливых родителей, которые никогда не переставали в него верить.

***

Возвращаясь домой пешком, я чувствовал, как ноги превращаются в свинец. Пакеты с домашней едой, которыми нагрузила меня Вера Андреевна, оттягивали руки. Топал я через полгорода. Машина стояла на штрафстоянке, и денег на ее выкуп не было. Расписание автобусов я не смотрел, метро мне было не по пути, а на такси тратиться — душила жаба.

К тому же пешая прогулка, еще и под нагрузкой, здорово прибавляла к прогнозу продолжительности жизни. Однако чувствовал я себя совсем иначе — как будто вот-вот двину кони. К подъезду подошел на одной силе воли. Спина ныла, в легких жгло, а никотиновая ломка усиливала каждое неприятное ощущение. Курить тянуло так, что возле какого-то бомжа, смолившего бычок, я не выдержал и остановился — подышать дымом.

В подъезде хотелось рухнуть на лестнице и просто лежать.

А на площадке меня ждал сюрприз.

Эльвира Гизатуллина, медсестра из приемного отделения, облокотившись на перила, улыбалась. В свете тусклой лампочки ее ярко-красная помада казалась почти черной.

— Сергей Николаевич, вот так встреча! — Она поправила прядь волос. — А я как раз к вам.

— Эльвира? — Я нахмурился. — Что-то случилось?

— Да нет. — Девушка беззаботно пожала плечами. — Просто вся больница гудит о вашей операции. Я подумала, может, отметить хотите?

Она подняла пакет, в котором угадывалась бутылка вина. Странно. Чего это она?

— Спасибо, но я завязал с алкоголем.

Во взгляде Эльвиры промелькнуло удивление.

— Серьезно? Так резко?

— Врачебное предписание. — Я развел руками и попытался улыбнуться. — Проблемы с сердцем.

— Ой ли! — Она улыбнулась. — Ну ладно, вино подождет. Все равно мы могли бы… просто поговорить. О будущем.

Операция дочери Хусаинова. Вот что ее привело. Еще вчера она прошла бы мимо меня, не заметив. А тут приперлась в мой неблагополучный район.

— Давайте зайдем хоть, Сергей Николаевич, — настойчиво предложила Эльвира. — Я же тут стою уже целый час. Ночь на дворе, а вы девушку на пороге держите.

Я заколебался. Отказать напрямую — значит, нажить врага. Хуже и злее нет человека, чем женщина, получившая отказ. А новые недоброжелатели мне сейчас не нужны.

— Ладно, — сдался я. — Но ненадолго. Я правда устал.

Открыв дверь, я пропустил Эльвиру вперед и включил свет. Она вошла, уверенно ступая на каблуках, но замерла, окинув взглядом прихожую.

Облезлые обои. Потертый линолеум. Старая обувь в углу. Запах сырости. Да и прежняя вонь никуда не делась.

— Ух ты, — сморщив носик, протянула Эльвира, преувеличенно жизнерадостным голосом. — Уютненько.

Я промолчал, проходя на кухню и выкладывая пакеты на стол — хорошо, что вчера хоть вымыл его. Эльвира последовала за мной.

Ее взгляд скользнул по облупившейся краске на батарее, задержался на холодильнике, на советском гарнитуре с отваливающимися дверцами. Губы девушки скривились.

— Сергей Николаевич, — в голосе появились ледяные нотки, — вы правда здесь живете? Я думала…

— Что именно?

Эльвира сдула прядь со лба и широко улыбнулась, сказав:

— Ничего. Все наладится.

— Спасибо, — сказал я, но насторожился. — Почему ты так считаешь?

— Ну, я просто думала, что после операции… Хусаинов же наверняка заплатит. Или отблагодарит. Такие люди не остаются в долгу.

— Хусаинов ничего не должен, — сухо ответил я. — И я не жду благодарности. Я врач. Делаю свою работу.

— Да ладно. — Эльвира скептически улыбнулась. — Какой врач откажется от благодарности такого уровня? Вы либо святой, либо… — Она осеклась.

— Либо дурак? — закончил я за нее. — Может, и дурак. Но это моя жизнь и мой выбор.

Она оглядела кухню еще раз. На лице промелькнуло разочарование, затем брезгливость, которую она уже не пыталась скрывать. Никаких денег. Никаких связей. Только нищая, запущенная квартира и человек, который почему-то не хочет пользоваться шансом.

— Знаете, Сергей Николаевич… — Она взяла пакет с вином. — Я, пожалуй, пойду. Вспомнила, что у меня завтра ранняя смена. А вы все равно не пьете.

— Конечно, — кивнул я. — Спасибо, что заглянула.

Эльвира направилась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.

— Сергей… — Уже без отчества и на «ты», и в ее голосе звучала смесь жалости и насмешки. — Хусаинов — твой шанс, а ты отказываешься. Гордый? Врач? Дебил ты, а не врач. Мог выкарабкаться, да и тот шанс просрал. Ты же понимаешь, что для всех ты алкаш и неудачник?

Ее слова могли бы задеть казанского Сергея. Но я прожил слишком долгую жизнь.

— Не для всех, — спокойно ответил я.

Она фыркнула и вышла, громко хлопнув дверью.

Я прислонился к косяку, чувствуя, как накатывает усталость. Ноги гудели, в висках стучало. Организм требовал никотина. Или алкоголя. Или хотя бы сна.

Система активировалась сама собой.

«Анализ состояния тела…

Физическое истощение: критическое.

Признаки никотиновой абстиненции: усилены.

Артериальное давление: 154/106, повышено.

Дефицит глюкозы в крови!

Рекомендации: немедленный отдых, обильное питье.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 8 дней 18 часов 42 минуты…»

Я усмехнулся. Система старательно напоминала, что времени осталось мало. А я даже никотиновые пластыри купить не могу. То есть могу, но не буду. Лучше перетерпеть — так физиологический процесс отвыкания не затянется на несколько недель, а то и месяцев, да и деньги лучше на что-то иное приберечь.

И словно в ответ на мои рассуждения Система отреагировала:

«Анализ состояния разума…

Мыслительная активность: высокая.

Настроение: тревожное, но стабильное.

Без алкоголя: 71 час, улучшение когнитивных функций +5%.

Без никотина: 58 часов, улучшение когнитивных функций +3%».

Два дня без сигарет и алкоголя начинали приносить плоды. Да и прогноз продолжительности удавалось удерживать на том же уровне. Но хватит ли этого?

Я подошел к зеркалу в ванной и впервые внимательно всмотрелся в чужое лицо. Крупные черты, мешки под глазами, нездоровый цвет кожи. Сколько боли пережил человек с этим лицом?

Потеря любимой женщины и ребенка. Я не мог в полной мере понять эту трагедию — у меня была, как я считал до последней минуты, прекрасная семья и любимая, мать ее, Ирочка. Моя жизнь принадлежала медицине, исследованиям, карьере. Развод вряд ли сломал бы меня.

Казанский Сергей был другим — способным любить так сильно, что потеря разрушила его изнутри. Или же была и другая причина?

Чужие глаза в зеркале смотрели с усталостью и странной решимостью.

— Теперь я — казанский Сергей Епиходов, — произнес я вслух. — И хотя бы в память о твоей Наташе и вашем ребенке ты будешь жить, Серега.

Я вернулся в комнату и рухнул на кровать. Мышцы ныли, никотиновая ломка не давала расслабиться. Мозг отказывался отключаться. Мысли вертелись по кругу: долг Михалычу, курить, завтрашний день без работы, деньги, которых нет, курить. Или выпить. Смочить горло, всего-то…

Я закрыл глаза, пытаясь уснуть.

Зазвонил телефон.

Неизвестный номер. Я нахмурился и нажал на зеленую кнопку.

— Да?

— Серый. — Голос прозвучал жестко и спокойно. — Это Сан Михалыч. В среду в восемь вечера. Знаешь где. Чтоб как штык! Если не придешь — сам знаешь…

Гудки.

Я медленно опустил телефон. Сердце застучало сильнее. В среду — это послезавтра. Восемь вечера. Триста двадцать тысяч, которых у меня нет.

Система снова активировалась.

«Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано критическое повышение уровня адреналина и кортизола.

Негативное влияние на сердечно-сосудистую систему!

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 6 дней 17 часов 58 минут…»

Гребаный Михалыч! Своим звонком, падла, отнял двое суток жизни! Все, что нажито непосильной ходьбой через полгорода…

Завтра, а вернее, уже сегодня, учитывая, что уже далеко за полночь, мой первый день в качестве безработного.

А послезавтра, похоже, может стать последним вообще.

Глава 10

Спалось на удивление хорошо. Просыпался пару раз в туалет — простата явно решила заявить о себе раньше срока, не достигло еще это тело критического возраста, но после каждого похода мгновенно проваливался обратно в сон. Только мелькнула мысль: какого черта Система не показывает полную картину? Потом дошло: ресурсов ей не хватает, а потому она фокусируется на самом критичном.

Проснулся сам, без будильника. Часы показывали семь утра с небольшим. Недоспал, конечно, но лучше встать, чем сбивать режим.

Хотя тело ныло и требовало остаться в постели. «Ну хотя бы часик–другой, все равно на работу не надо…» — пытался разжалобить меня рептилоидный мозг прежнего Епиходова и почти уговорил, но привычка прошлой жизни взяла верх. Я вставал в шесть утра, это тело хотело спать до обеда, но сознание и сила воли упрямо заставили ноги коснуться холодного линолеума.

Поднявшись, я потянулся, с завыванием зевнул и осторожно поднял руки. Суставы скрипнули, как у старого заржавевшего робота.

Встав, я добрел до кухни.

Был у меня — у того меня, в прошлой жизни, — ряд утренних ритуалов. Занимали они минут пять — десять, не больше, а давали не только заряд бодрости и настроения на весь день, но и прибавку к здоровью. Мелочи, но они работали, причем не только у меня — это еще и подтверждалось наукой. Вот только — фигня какая! — привычки остались в старом теле. От прошлой жизни у меня только сознание, и оно знает, что делать, но мозг и мышцы Епиходова не помнят ни единого движения.

И тогда я понял: придется начинать все сначала. По одной привычке за раз. Шаг за шагом.

И поставил чайник.

Не стал кипятить — нагрел до горячего, налил в большую кружку на треть литра — из нее прошлый Серега, похоже, литрами заливался дешевым кофе.

Медленно, маленькими глотками, смакуя каждый, я начал пить теплую воду.

К сожалению, лимона не было, но и так нормально.

Ночь для тела — как пустыня. Пока спишь — не пьешь, зато теряешь воду: дыхание, пот, туалет. Вроде бы — сколько той воды можно потерять с выдохом? А ты дыхни на стекло — и увидишь. И таких вдохов у каждого — до двадцати в минуту!

Короче говоря, к утру кровь густеет, а слизистые пересыхают. Из-за этого организм просыпается обезвоженным, и теплая вода — самый мягкий способ его разбудить. Она скользит вниз, увлажняет пищевод, желудок, дает сигнал кишечнику: пора работать. Тогда и печень расправляется, и желчный пузырь получает команду, и почки благодарно вздыхают.

Надо бы прикупить лимонов или концентрат лимонного сока и морской соли еще. Капля лимона — это просто вкус и рефлекс: кислинка на языке, и слюноотделение включается автоматически, да и желчь выплескивается чуть активнее. Щепотка соли — буквально щепотка, пара кристалликов — это электролиты. После ночи организм удерживает воду лучше, если в ней микродоза натрия. Клетки говорят спасибо, а голова перестает быть ватной. Проверено десятилетиями жизни доктора Епиходова. Есть, правда, нюанс: при язве желудка или скачущем давлении лимон и соль лучше не добавлять, просто оставить теплую воду. Но у Сереги вроде как язвы нет, судя по показаниям Системы и ощущениям. А с давлением я разберусь.

Тут ведь вот еще что важно понять — и я это за десятилетия работы видел сотни раз. Молодежь больше боится рака, СПИДа или герпеса, а про атеросклероз даже не думает. Слово какое-то старперское. Мол, склероз — это когда дед забывает таблетки выпить. Ну и пусть себе, меня-то это когда коснется!

А ведь именно атеросклероз через свои последствия — инфаркты, инсульты — убивает больше всех. И начинается он не в старости, а намного раньше, просто, как тот северный пушной зверь, подкрадывается, сука, незаметно. «Атеро» с греческого — «каша», потому что древние врачи, вскрывая трупы, видели эти жирные отложения в сосудах и вот такую незамысловатую аналогию проводили. А «склероз» — «уплотнение», «затвердевание». То есть не про память вообще, а про то, что сосуды теряют эластичность и грубеют. Когда сосуд микротравмируется из-за завихрений крови или микровоспаления, виной которому вирус или сочный бургер с трансжирами и булочкой, которая не испортится и через сто лет, на внутренней стенке нарастает мягкая бляшка из холестерина и жиров.

Организм пытается ее заштукатурить — откладывает кальций, фибрин. Бляшка каменеет. Стенка сосуда превращается в ломкую трубу, которая плохо реагирует на скачки давления и вообще не гнется, как должна. Ну и там, где бляшка, сосуд сужается, как в трубочке для питья газировки, если в ней что-то застревает.

Пока сосуд сужен на треть, человек ничего не чувствует. Живет себе, работает, ругается с женой или, наоборот, прибухивает с мужиками на рыбалке и пьет вино с подружками, покупает машину в кредит. А кровь уже проходит хуже, ткани недополучают кислород, сердце вкалывает с перегрузкой. Потом — бац! — бляшка лопается, тромб перекрывает кровоток, и либо падаешь с инфарктом, либо половина лица съезжает вбок. А там уже как скорая успеет.

Вот почему профилактика атеросклероза — это не таблетки в семьдесят лет. Это вода по утрам, нормальный сон, движение, спокойствие, полезная еда. Тот самый стакан теплой воды, который я только что выпил, снизил вязкости крови, помог сосудам не спазмироваться и уменьшил микровоспаления. А они, не устану это повторять, — первый шаг к бляшке.

Провел рукой по шее, нащупывая пульс на сонной артерии. Я умер от ее разрыва в прошлой жизни.

Теперь у меня второй шанс, и я не собираюсь его упустить. Хотя очень многое бывший владелец тела, к сожалению, уже довел почти до необратимой точки. Одно радует: сорока еще нет, многое можно исправить. Хотя и после сорока… было бы желание.

С этими мыслями я, допив, сполоснул кружку и заметил уведомление Системы:

«+2 часа 33 минуты к продолжительности жизни».

Удивительно, но хороший ночной сон не отнял жизнь, а тоже прибавил, и в сумме у меня стало почти семь дней.

А еще я окончательно проснулся.

Зарядка, на которую я кое-как уговорил тело, была совсем легкой: три приседания, три подъема ног лежа на пресс и три отжимания от стены — все, на что хватило. Немного разогнал кровь и лимфу. Это дало организму мягкий толчок к работе: улучшится циркуляция крови, активируется лимфоток, а значит, клетки быстрее получат кислород и питательные вещества, а продукты обмена быстрее выведутся. Даже такая короткая разминка повышает чувствительность тканей к инсулину, улучшает работу сердца и сосудов, а также активирует выработку эндорфинов — природных стимуляторов бодрости и настроения.

Позавтракав деревенским творогом (спасибо матери Сергея, она у каких-то знакомых фермеров брала), я принялся за дело. Справедливо рассудил, что уборка — это тоже физическая активность, которая вполне может заменить пробежку.

Когда убирал в комнате, резко зазвенел будильник; от неожиданности я неосторожно махнул рукой — ваза грохнулась на пол и разлетелась на мелкие осколки.

— Ой, — сказал я, впрочем, без какого-либо раскаяния. Честно говоря, ваза была уродская. Как и все в этой квартире.

Не поленился сходить на кухню за веником и принялся сгребать все на листочек бумаги — даже совка у моего предшественника не оказалось! И неожиданно заметил нечто интересное.

Хм…

Я нагнулся и осторожно раздвинул куски стекла — деньги. Немного, примерно рублей триста, по два, пять и десять рублей монетами.

Не знаю почему, но я находке страшно обрадовался — впервые после попадания в это тело я нашел клад. Пусть мизерный, но зато прибыль.

Видимо, Серега совсем забыл о них.

Если не считать тех денег, которые дал Михаил Петрович, — а я сегодня же отнесу их Светлане из магазина, хоть часть долга погашу, — у меня все это время были сплошные убытки. А так продукты на ближайшие два дня есть (спасибо родителям Сергея), а вот мыло и шампунь я теперь куплю. Брусок мыла, самого дешевого, какого-нибудь «Ромашкового» или «Земляничного», можно взять рублей за сорок-пятьдесят, а остального хватит на самый дешевый шампунь марки «Чистая линия». Эх, жаль, что на мочалки для мытья посуды не наскребу. Но у моего предшественника столько барахла — уж тряпку-то точно найду. А еще хорошо было бы взять нормальный крем для бритья и станочки… угу, и губозакатывательный аппарат! Чтоб уж наверняка!

Я открыл шкаф и антресоли, окинул взглядом поле предстоящей битвы и закручинился: уборка здесь требовалась генеральная. Но других вариантов не было. Поэтому смел весь мусор на бумажку и выбросил в пустой пакет из «Пятерочки», в котором Сергей приносил пиво.

Немного подумав, бросил туда же какие-то грязные тряпки, замызганные кухонные полотенца, липкие и серые, грязные пятна на которых не возьмет даже серная кислота (утрирую, но их и в самом деле проще выбросить). Добавил еще пару найденных в самых неожиданных местах бутылок из-под водки.

Нормально.

Забив пакет, я вышел во двор и направился к мусорникам.

По дороге размышлял, где достать денег.

Внезапно, когда уже выбросил пакет, рядом с контейнером из-под куста раздался тоненький писк.

От неожиданности я аж отскочил — решил сначала, что крыса.

Но нет, присмотревшись, увидел, что это котенок. Грязный, худой настолько, что на спине аж просвечивал острый хребет, шерсть свалялась в пластилин и в некоторых местах зияла проплешинами. Явно стригущий лишай.

Звереныш смотрел на меня единственным открытым глазом, мутным и в корочках, и открывал ротик, из которого слышался еле уловимый ультразвуковой писк.

Он явно умирал. От голода и болезней. От холода. Стопроцентно у него еще и глисты.

— Привет, — сказал я ему.

От звука моего голоса котенок подался навстречу, но лапы его подломились, и он рухнул на грязный асфальт.

— Осторожнее, — сказал я ему и задумчиво добавил: — И вот что с тобой делать?

Котенок поднял голову и издал требовательный писк, уже погромче.

— Не ругайся, — ответил я, — и извини, брат, я животных в принципе люблю на дистанции. А держать в квартире питомца считаю нецелесообразным. Тем более в такой квартире, как моя сейчас…

И уже развернулся уходить, но искоса взглянул на котенка. Думал, он сейчас еще больше пищать начнет.

Но нет, он, видимо, понял, что я ухожу и ничего не получилось, и умолк. Явно сил больше пищать не было.

Я отошел немного, а потом оглянулся. Так, на всякий случай. Нужно было убедиться, что он за мной не бежит.

Он не бежал.

Сидел с закрытыми глазами и лишь мелко-мелко дрожал.

Вот и хорошо, что не бежит.

Я торопливо, чтобы не передумать, рванул обратно в квартиру.

Практически на одном дыхании взлетел к себе на этаж, отпер дверь, разулся и принялся убираться дальше.

Планировал вытащить из шкафа все грязное, что там есть, и отсортировать его. Не знаю почему, но носить белье и одежду Сергея я брезговал. Как и пользоваться его посудой. Если с постельным бельем я еще худо-бедно проблему решил с помощью найденного относительно чистого пододеяльника, то с остальным — беда.

Кроме того, нужно было перебрать забитую стиральную машину, отыскать порошок и попытаться проверить — работает ли она.

И самое главное — ванная с посудой! Отвратительно, но куда деваться?

Я вздохнул и продолжил уборку.

От этих несложных действий на лбу появилась испарина — слишком быстро это жирное тело уставало. Явно, помимо всего прочего, у него еще и митохондриальная дисфункция. Проще говоря, клеточные «электростанции» работали из рук вон плохо. Вместо того чтобы эффективно превращать пищу в энергию, они ленились, как асфальтоукладчики в жаркий июльский день. Исправить несложно, нужно грузить их работой, двигаться, но требует времени.

Я хмыкнул, поняв, что даже во время уборки мой разум пытается анализировать все, что происходит, и тут же ищет пути решения.

Стиральный порошок, к счастью, я нашел. Причем даже неплохой, «Миф», правда, для белого, «Альпийская свежесть», но мне сейчас было без разницы — требовалось хотя бы попробовать отстирать этот ужасный ужас. Или придется все выбрасывать.

Так как я теперь стал безработным и, судя по послужному списку, особых вариантов у Сергея не было, вряд ли удастся найти нормальное место в Казани. Подозреваю, что стоит мне устроиться в любое медучреждение, как Харитонов сразу позвонит и даст «лестную» характеристику.

Я принялся скидывать грязные вещи на кучу, но внутри что-то постоянно царапало, некая неправильность. Тревога. Или даже досада.

Система молчала, так что это не было связано с моим физическим состоянием, просто сделалось не по себе.

И тут зазвонил телефон. Я уже от этих звуков шарахаться начал. Взглянул на экран — незнакомый номер. Опять Михалыч? Но надо было ответить — вдруг что важное.

Втайне надеясь, что это спамеры или очередной соцопрос, я ответил:

— Да?

— Алло! — сказал в трубку знакомый голос. — Сергей Николаевич, как вы?

— А кто это? — осторожно спросил я.

— Это… Диана. — Голос в трубке чуть дрогнул. — Не узнали?

— Да помехи какие-то, сразу и не узнал, — соврал я и, чтобы реабилитироваться, добавил: — Мы же вроде как были на «ты».

— Не совсем, — смущенно рассмеялась она. — Но ладно, давай на «ты». Ты так быстро ушел…

— Ушел… — вздохнул я. — Так вышло…

В трубке помолчали.

— Понятно… — после затяжной паузы сказала Диана. Ей явно было не по себе. — Ну ладно, тогда пока. Звони, если что…

— Хорошо, — ответил я, и в трубке пошли гудки.

Я еще покрутился по квартире, ругая себя за то, что скомкал разговор. Она ведь явно хотела поддержать, а я поступил как надутый сыч! Совсем забыл, как общаться с молоденькими девушками…

Пометался по квартире туда-сюда — состояние тревоги и досады не проходило. И это явно не касалось Дианы. После разговора с ней я чувствовал небольшую вину, но не досаду. Тогда с чего бы это?

И тогда я вспомнил о котенке.

Неправильно я поступил с ним. Не по-человечески.

От осознания этого простого факта мне вдруг стало легче. Я торопливо натянул старую куртку и сбежал по ступеням к мусорникам.

Котенок был на том же месте. Он уже даже не отреагировал на мое появление.

Просто сидел и смотрел прямо перед собой.

Не надеялся больше.

— Еще раз привет, мелкий, — сказал я ему.

Левое драное ухо котенка чуть дернулось в мою сторону, а так он даже головы не повернул.

— Слушай, парень. Хорош обижаться! — укоризненно сказал я. — Ну не люблю я животных, особенно дома держать. Но тебя, так и быть, пока возьму. А то здесь не место для маленьких котят…

Я помолчал. Он не реагировал.

— И холодно к тому же, — зачем-то добавил я и предложил: — Слушай, так это… пошли ко мне? А там разберемся. Я тебя подлечу, а потом мы тебе хорошего хозяина найдем. Просто подлечить тебя надо, понимаешь? Я все-таки доктор, хоть и безработный пока…

Котенок не реагировал, видимо, не очень-то и верил в мою врачебную мощь.

Я осторожно взял его хрупкое, почти невесомое тельце и прижал к себе. Чтобы укрыть от ветра. Котенок ожил и доверчиво приник.

— Вот и хорошо, — пробормотал я, — раз ты не против, пойдем тогда. Правда, у меня там не очень и убрано. Но и ты, честно говоря, тоже не образец чистоты. Так что пока так…

Мимо по тротуару прошла дама в добротном белоснежном пальто и такой же шляпке. При виде меня она брезгливо сказала:

— Совсем эти бомжи обнаглели, уже по дворам помойки обшаривают!

Я ничего отвечать не стал. Просто понес котенка домой.

В квартире осторожно опустил его на пол.

— Побудь пока здесь, — велел я, — тебе бы сперва лапы помыть. Хотя и все остальное тоже. Но вряд ли ты выдержишь водные процедуры в таком состоянии. Да и в ванной у меня обстановка не соответствует.

Я посмотрел на съежившийся комочек.

— Молока бы тебе. Да только где его взять?

Немного подумал и решился — взял пустую миску от гречки, что приносила соседка-недо-Росомаха, и отправился к ней.

Почему к ней? Потому что на днях, когда искал у Аллы Викторовны что-то сладкое, в холодильнике молока не заметил. И вряд ли она сегодня сбегала и прикупила. А вот судя по габаритам недо-Росомахи, у нее и молоко, и все остальное обязательно должно быть.

Стоило только нажать на звонок, как дверь моментально открылась. Такое впечатление, что златозубая соседка ожидала меня.

— Здравствуй, — сказал я, — как там Степан? Грызет?

— Не-е-ет! — рассмеялась она и, увидев у меня в руках миску, сказала: — А я уже сама хотела идти забирать. Думаю, типа забыл.

— На работе был, закрутился, — пробормотал я, — извини. Спасибо за котлеты и гречку. Было очень вкусно.

— У меня сегодня вермишель с сосисками, — с довольным от похвалы видом заявила она. — Будешь? Сосиски с сыром которые. Телячьи типа. Я белорусские только беру. Они самые вкусные.

— Нет, спасибо. Мне мама целую сумку еды наложила, — улыбнулся я.

— Поня-а-а-атно, — несколько разочарованно сказала соседка и повернулась таким образом, чтобы ее внушительная грудь немного подпрыгнула.

— А у тебя молоко есть? — спросил я.

— Есть, — удивилась она, — но там где-то полпакета осталось только. Или даже меньше. Степка все выпил… Он любит молоко. Как и его ка-а-азел-отец…

— Да мне всего пару ложек надо, — объяснил я.

— Зачем? — удивилась соседка. — В кофе? Так сливки лучше…

— Да понимаешь, нашел котенка на улице. Жалко же. Вот забрал. А он совсем маленький. Покормить надо…

— Так он еще и глистатый, наверное! — выпалила соседка.

— Не наверное, а точно, — подтвердил я. — И в лишаях. Но обрабатывать его я буду потом. Мало того, что он пока сам по себе слабый, так у меня дома и антигельминтных препаратов нет.

— Чего?

— Ну, глистогонных.

— Так это! Типа у Козляткиной есть! — воскликнула недо-Росомаха и моментально взяла быка за рога: — Так, Епифанов, пошли!

— Я Епиходов!

— Да хоть Епископов! Гоу! Гоу! Резче!

— Куда?

— К Козляткиной, — выпалила она и первой начала спускаться широким кавалерийским шагом.

Я отправился следом. Ну а куда деваться?

— У Маринки три кошки, — по дороге деловито объясняла она, — вот третью она тоже вроде как типа из питомника откуда-то привезла. Тоже глистовала и лечила ее долго. Там стопудово должно что-то остаться.

Мы отправились к пресловутой Маринке в соседний подъезд, и вскоре стали обладателями капель от глистов.

— Только дозировку смотрите, — напутствовала нас Козляткина, вручая подруге капли, — это для взрослых кошек. А если котенок… да еще обессиленный… Хм… Нет! Нельзя его пока травить, пусть в себя придет!

Я поблагодарил, сдерживая дыхание: в доме с порога шибало ядреным кошачьим духом.

— Епиходов, вообще-то, врач! — гордо заметила недо-Росомаха и с триумфом посмотрела на соседку.

— Ох и Танюха! — хохотнула та многозначительно, а мне подмигнула.

Я предпочел сделать вид, что смысла их краткого диалога не понял. Зато узнал наконец, как ее зовут.

— Идем к тебе, Епиходов! Будем спасать котенка, Серега! — заявила Танюха категорическим, авторитарным тоном и двинулась ко мне. Даже не спрашивая моего мнения.

Пришлось идти, ведь заветные капли, как и пакет с молоком, были у нее в руках.

— Ох и срач у тебя! — ахнула Танюха и слегка осуждающе посмотрела на меня.

Я философски пожал плечами: так-то она права, так что смысла отрицать не было.

— Немного запустился, да, — кивнул я, подтверждая ее правоту.

— Ничего себе «немного»! — утробно хохотнула соседка и спросила деловито: — А где кошак?

— В комнате.

— Как ты додумался его в комнату пустить, если он весь глистатый и в лишаях! — набросилась она на меня.

Я пожал плечами: у меня что в комнате, что везде — грязища. Во всяком случае, опарышей я собственными глазами видел.

— Ути бозецки мои! — прокомментировала Татьяна внешний вид котенка. — Задохлик какой масянистый! Как зовут?

— Не знаю, — развел руками я, — не придумал еще.

— Будет Пират, — категорически решила Татьяна, — или Бандит. Уж больно рожа у него наглая.

Рожа у котенка действительно была продувная и жуликоватая.

— Блюдце неси, Епиходов! — потребовала женщина.

Если бы она сказала пойти в феврале в лес за подснежниками или найти цветочек аленький — это и то было бы гораздо легче выполнить. Ведь всю посуду Сереги я благополучно выбросил на помойку. Это если не считать той, что мокла (который день) в ванной.

— Нету, — ответил я и для дополнительной иллюстрации развел руками.

— А как ты ешь? — удивилась она.

— Ну, не из блюдца — это точно, — как мне казалось, дипломатично и вполне аргументированно ответил я.

— Тогда чашку неси! Или большую тарелку! Или что-нибудь!

— Ничего нет, — повинился я, потому что перейти пешком пустыню Намиб, слетать на Луну или свергнуть правительство Буркина-Фасо было бы проще.

— Да е-мое! Что за мужики! Ты как выжил, вообще? — простонала она, круто развернулась и утопала обратно к себе.

— Вот так, брат, и живем, — пожаловался я котенку и грустно добавил: — Это она еще в ванную не заходила.

И вздохнул. У меня было какое-то предчувствие.

Но тут примчалась златозубая соседка и притащила блюдце, но ставить его на пол не спешила. Помахала передо мной и гордо сказала:

— Вот! Принесла. Молоко, у меня, кстати, безлактозное, потому что у Степки непереносимость лактозы — от отца передалась. Приходится брать такое. А то от обычного у него понос и живот клокочет так, что ночью просыпаюсь от этого бурления. Да и Маринка всегда говорила, что такое котятам даже лучше. От обычного у них тоже… того.

Осторожно налила туда немного молока и поставила перед котенком. Но тот смотрел и не реагировал.

— Почему не пьет? — спросила она обеспокоенно.

— Болен, — сказал я.

— Но он же голодный! — возразила она. — Должен пить! Или есть!

Я задумался.

И тут тренькнула Система:

«Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Диагностика завершена.

Объект: Felis catus (домашняя кошка), возраст 42 дня.

Основные показатели: температура 35,2 °C, ЧСС 180, ЧДД 45.

Обнаружены аномалии:

— Истощение (критическая степень).

— Глистная инвазия (тяжелая форма).

— Дерматомикоз (стригущий лишай, множественные очаги).

— Обезвоживание (выраженное).

— Конъюнктивит (гнойный, правый глаз).

— Гипотермия».

Все ясно. Мелкий нахватал полный букет. Ему бы согреться в первую очередь, успокоиться…

— Так, Татьяна, давай-ка мы поступим так, — сказал я. — Я буду говорить, что делать, а ты — помогать.

Соседка удивленно на меня взглянула, но после недолгого раздумья кинула, хоть и неуверенно.

И мы начали действовать. Правда, закапывать в котенка препарат против глистов не стали, чтобы не уморить ненароком. Права Маринка.

Зато накормили, залив шприцем без иглы (это у Сереги в аптечке было) немного молока. Он проглотил. С трудом, но глотнул. Затем смазали его раны (точнее, края раны) йодом. К сожалению, ничего другого не было. Завтра я попробую купить противогрибковые препараты от лишая и начну лечить его полноценно. Но сейчас требовалось хотя бы купировать очаг инфекции.

После процедур оставили его на какой-то тряпке на полу у батареи. Пусть приходит в себя. Рядышком поставили блюдце с молоком.

— Фух! — сказала Татьяна, которая все это время ассистировала. — Такое ощущение, что я вагоны разгружала. Даже со Степкой так не уматывалась. А он у меня тот еще егоза был.

Я усмехнулся. На языке вертелось: «Как его пропавший без вести отец». Но ответить не успел. Татьяна окинула хищным взглядом мою обитель и сказала:

— Теперь возвращаясь к твоему бардаку…

У меня аж сердце екнуло.

— А что не так? — вкрадчиво спросил я.

— Все не так, — сварливо ответила она, — нельзя в таком сраче жить.

— Видишь ли, у меня больное сердце…

— Больное сердце и срач — не вижу связи! — категорично заявила Танюха.

— Я потихоньку убираюсь, — попытался оправдаться я. — Пытаюсь, во всяком случае…

— Оно и видно, что потихоньку! — вздохнула она. — Здесь надо сделать мощный рывок!

— И все спалить, — добавил я, — напалмом выжечь всю эту нечисть.

— Да зачем жечь-то? — не поняла моего юмора Танюха, и ее глаза вдруг блеснули. — А давай я тебе тут все поубираю?

От неожиданности я чуть не сел там, где стоял.

— В смысле?

— В прямом, — хихикнула она, глядя на мое изумление. — Я же в клининге работаю.

— Но услуги клининга, насколько я знаю, стоят отнюдь не дешево, — осторожно сказал я. — И вряд ли это будет в ответ на осмотр Степана. С таким же успехом я мог ему лоб зеленкой помазать…

— Зачем лоб? — округлила глаза Танюха.

— Эффект плацебо, — пояснил я.

Вряд ли соседка знала такие слова, но согласно кивнула и перевела разговор.

— Ты же врач.

— Врач, — подтвердил я.

— А значит, иметь такое знакомство вдвое выгодно.

— Но я врач-хирург, — мягко сказал я, — и вряд ли тебе может грозить прободная язва кишечника или феохромоцитома надпочечников? Может, ты в моих услугах никогда и нуждаться не будешь. Кроме того, в таких случаях у нас в стране оперируют совершенно бесплатно…

— Тьфу-тьфу-тьфу, — суеверно отпрянула Татьяна и тут же добавила, заглядывая мне в глаза: — Нет, мне совсем другая услуга нужна.

Первым моим порывом было схватить ее за шкирку и выкинуть в подъезд, но, во-первых, ее габариты не уступали Серегиным, а во-вторых, всегда нужно выслушать человека до конца.

Поэтому я задал закономерный вопрос, старательно выдерживая нейтральность в голосе:

— Что за услуга?

— Ты же толстый? — начала издалека соседка.

Я внутренне усмехнулся, стараясь, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул — из Танюхи прям-таки фонтаном били врожденный такт и деликатность.

— Э… допустим.

— Не допустим, а так и есть. Толстяк! Жирный прям! И я тоже! А знаешь, что ученые говорят?

— Что? — подозревая неладное, спросил я и сделал шажок назад. — Какие ученые?

— Британские ученые! Они говорят, что вдвоем худеть проще! К тому же ты тоже врач! Должен знать всякие секреты!

— Э… К чему ты клонишь?

— Помоги мне похудеть! — взмолилась Танюха и добавила: — И еще стать красивой! Сил моих уже нету! Вроде и жру не так много, а жопа еще больше растет! И подбородков аж три! Я уже все перепробовала.

Бог ты мой. От неожиданности я даже икнул, но вовремя взял себя в руки и… кивнул:

— Договорились, я тоже планирую похудеть. — И тут же добавил, пока она не выдумала еще чего-то: — Но для этого тебе нужно будет слушаться меня.

— В каком смысле? — Голос ее чуть дрогнул.

— Если я скажу не есть вот этот продукт, то, как бы тебе ни хотелось, ты его есть не будешь. Иначе собьешь весь эффект лечения. И будешь еще и на меня плохо действовать.

— А-а-а-а! Ну если так, я согласна! — с облегчением рассмеялась Танюха. — А то я уже подумала…

Я кивнул. Проблема у Танюхи была почти такая же, как у Сергея, — неправильный образ жизни, отсутствие физических нагрузок и любовь к фастфуду. Плюс возраст.

А то исповедуют всякие непроверенные диеты и голодания, резко худеют, радуются, хвастаются, а потом начинают стремительно набирать вес. И еще удивляются — почему так?!

Нет, мы пойдем другим путем.

Я уже собирался проводить Танюху, когда она вдруг замерла, глядя на неподвижный комочек у батареи.

— Серега… — протянула она. — А он дышит, вообще?

Проследив за ее взглядом, я похолодел — котенок лежал слишком неподвижно, грудная клетка не поднималась.

Глава 11

Я рванул к батарее, опустился на колени. Подхватил крошечное тельце — холодное, безжизненное. Мертвый вес. Пульс почти не прощупывался. Дыхание — ноль.

— Серега! — Голос Танюхи дрогнул. — Он же…

— Тихо, — резко оборвал я, переключаясь в режим врача.

Котенок весил граммов двести, не больше. Сердце величиной с виноградину. Легкие — с грецкий орех. Реанимация младенца — одно дело. Но котенок?

А, к черту, терять все равно нечего. Кроме одного невезучего котенка. Принцип тот же, что и с людьми, просто главное — не переборщить с силой.

Я положил бездыханное тельце на ладонь животом вниз, головой к запястью. Придерживая указательным и большим пальцами грудную клетку, начал легкие, ритмичные сжатия двумя пальцами со скоростью сто двадцать компрессий в минуту. Несильно, на миллиметр-полтора.

— Раз. Два. Три.

Ничего.

— Десять. Одиннадцать. Двенадцать… — Я продолжал отсчет, но уже ни на что не надеялся.

Танюха замерла, зажав рот ладонью.

Я перевернул котенка на спину, поднес к лицу. Приоткрыл крошечную пасть — язык синеватый, слизистая бледная. Осторожно подул в нос и рот разом, совсем чуть-чуть воздуха, буквально полувыдох, потому что слишком сильно — и можно разорвать альвеолы.

Снова компрессии. Двадцать. Тридцать. Сорок.

Еще выдох.

Грудная клетка чуть приподнялась.

Еще.

— Ну же, — пробормотал я сквозь зубы, — не сдавайся, мелкий. Ну же!

Танюха всхлипнула, а я продолжал. Пятьдесят компрессий. Шестьдесят. Пальцы действовали автоматически — годы операционной практики, тысячи манипуляций. Даже в этом разваливающемся теле мышечная память хирурга сохранилась.

Семьдесят.

И вдруг — крошечная судорога. Ребрышки дернулись под пальцами.

Я замер, затаив дыхание. Рядом сопела в ухо Танюха, напирая на плечо огромным бюстом.

Еще одна. Котенок втянул воздух — хриплый, булькающий вдох.

— Живой! — ахнула Танюха и радостно взвизгнула. — Серега, он живой!

Грудь заходила судорожно, неровно. Я перевернул котенка набок, легонько постучал по спине — из пасти вытекла капля жидкости. Еще один вдох. Еще.

Дыхание выровнялось. Частое, поверхностное, но регулярное.

Котенок слабо качнул головой и издал тоненький писк.

Я выдохнул, только сейчас осознав, что сам все это время почти не дышал. Сердце колотилось, а ладони тряслись от прилива адреналина. Ей-богу, на сложнейших операциях так не волновался!

— Молодец, — тихо сказал я, поглаживая крошечную голову одним пальцем. — Молодец, боец.

Танюха смахнула слезу тыльной стороной ладони, шмыгнула носом:

— Ох, Епиходов… Думала все, капец… А ты… ты вообще…

Голос ее дрогнул, моя боевая соседка тупо не нашла слов.

— Доктор, — устало ответил я, укладывая котенка обратно на тряпку у батареи. Аккуратно накрыв его краем старого полотенца, я добавил: — Просто доктор.

Котенок свернулся калачиком, зарылся мордочкой в ткань и затих. Но теперь его бока мерно поднимались и опускались. Живой!

Я поднялся с колен, чувствуя, как ломит спину и подрагивают ноги. Взгляд упал на Танюху — она смотрела на меня совсем другими глазами. Не с насмешкой или с жалостью, а с каким-то удивленным уважением.

— Ну вот, — кивнул я и попытался улыбнуться. — Теперь точно будем его откармливать.

— Будем, — твердо кивнула она. — Обязательно будем.

***

На клининг моей квартиры Танюха бросилась со всем неистовством бабьей мощи. Мне же теперь можно было освободившееся время потратить на более полезные занятия. И я начал с главного — всегда надо начинать с главного.

Решил искать работу.

Возможно, кому-то такой выбор покажется глупым, учитывая, что жить этому телу оставалось от силы неделю, но… Ну а что еще можно сделать? Да, есть вариант пройти полное обследование — ЭКГ, УЗИ сердца, коронарографию, — лечь в стационар, получить адекватную терапию. Но в том-то и беда — это тело уже не спасти никакими операциями и лечением. Разве что полной сменой образа жизни. И то если начать прямо сейчас.

А для этого желательно повысить качество этой самой жизни. А для качества что нужно? Правильно — деньги. Без них даже аспирин в аптеке не купить.

Не говоря уж о вполне неиллюзорных угрозах от Михалыча, которому долг нужно вернуть позавчера. Как и Марату со Светой из продуктового.

Так что да. Я решил искать работу.

Прежде всего проанализировал все те активы, которые на сегодняшний день имелись у меня, как у носителя личности Сергея Епиходова из Казани. Краткий анализ показал, что устроиться на работу по специальности я не могу никак. Харитонов этот вопрос так не оставит, и попытайся я сунуться куда-нибудь даже санитаром — все равно позвонит и наговорит очень много нелицеприятного.

Поэтому на какое-то время я решил с медициной завязать. Хотя с такой Системой… сам бог велел. Или Бог. Или Б-г. Не знаю, кто и что, но после перерождения мои атеистические взгляды слегка пошатнулись. Понять бы еще, кто и зачем это сделал, с какой целью?

Впрочем, об этом буду думать потом, а сейчас…

Так, в общем, медицина пока не рассматривается.

Пу-пу-пу.

Черт, других вариантов-то особо тоже нет. В принципе, можно устроиться в ветеринарную клинику помощником, ставить уколы и всякое такое. Но, как уже говорил, все живые формы материи я люблю в основном теоретически, исключая венгерскую рыбу евдошку, которая уже с полсотни лет как считается почти вымершей, то есть риск пересечься с нею стремится к нулю. Шучу, конечно. Но считаю, что для того, чтобы возиться с больными животными, надо их любить настолько, чтобы эта работа приносила хотя бы какое-то моральное удовольствие. Я же в себе такого позыва особо не ощущал. Поэтому такой вариант сразу отмел. Кроме того, ветеринария все-таки была на стыке с медициной, где на горизонте маячил пресловутый Харитонов.

Да, я мог устроиться еще в одно место — в зоологический магазин, продавать всякие корма для животных, глистогонные препараты, игрушки, когтеточки, хомячков, гуппи и золотых рыбок, попугайчиков и всяких дрессированных осликов. Но этот вариант пока оставил как самую последнюю возможность.

А еще я мог и умел читать лекции на медицинскую, экологическую и биологическую тематику. Но, к сожалению, после беглого осмотра диплома Сергея обнаружил, что у него лишь обычная медицинская академия, без права преподавания. Переподготовку Сергей проходил в основном по своей специальности, да и то минимальную. Видно, что он был недостаточно дальновидным, потому что никаких дополнительных профессий параллельно не осваивал.

А вот я в свое время получил корочки как «менеджер в сфере здравоохранения» и «преподаватель». Это давало возможность подработать: к примеру, я, кроме практики в нашей московской больнице, еще преподавал в вузе, а также читал научно-популярные лекции в Центре одаренных детей. Сергей же такую возможность упустил, и начинать сейчас обучение тоже не представлялось возможности: деньги и работа мне требовались немедленно.

Это было неправильно. Нынче наступили такие времена, что для того, чтобы оставаться на месте, нужно бежать с опережением. И учиться приходится всю жизнь, в том числе осваивать смежные профессии для последующего масштабирования. А вот Сергей был лодырь в этом плане. И плоды его безалаберности теперь приходилось пожинать мне.

Пришлось бросить взгляд на другую сферу, связанную с обслуживанием. Понятно, что при таком жирном теле, как у Сергея, устроиться в фитнес-центр или салон красоты каким-нибудь диетологом, нутрициологом и так далее я тоже не мог. Потому что, глядя на меня, клиентки будут в ужасе и с подвыванием разбегаться.

Потом я подумал устроиться в доставку пиццы, суши и прочей фастфудовской белиберды. Но здесь тоже имелось два нюанса: машина все еще торчала на штрафстоянке, так что в доставку на дальние расстояния без личного автомобиля меня однозначно бы не взяли. А если брать доставку пиццы и ездить на велосипеде, жирное тело Сергея долго не выдержит. Да и велика у меня нет. И самоката. Поэтому и эта работа отпадала. Во всяком случае, на данный момент.

Я задумался — больше адекватных вариантов на ум не пришло. Поэтому я отправился в одно из кадровых агентств по трудоустройству. Решил, что, в принципе, даже если они мне работу не найдут, то хотя бы сориентируют. Да, конечно, можно было зайти на сайт Trudvsem и «Работа России» и глянуть вакансии. Но там требовалось регистрироваться, заполнять анкету и формировать запрос. И тогда моя анкета была бы в доступе для любого человека из любого уголка страны. И тот же Харитонов мог бы спокойно отследить, куда я устроюсь. Это мне не подходило совершенно. Поэтому оставалась только серая схема — с помощью поиска через подобные агентства.

Одевшись, я удостоверился, что Татьяна самозабвенно продолжает уборку. Сказал ей, что вернусь примерно через сорок минут, и отправился в ближайшее агентство, которое нашел по навигатору. Соседка, конечно, женщина любопытная, но вряд ли найдет что-то ценное или компрометирующее. Серега Епиходов был сам на себя ходячим компроматом.

Пойти решил через соседний двор, чтобы не огибать весь квартал, и там же нарвался на неприятности.

Под аркой торчали подростки лет шестнадцати-семнадцати — трое парней в спортивках с капюшонами. Они курили, плевались, перегораживали проход.

Один из них — коренастый, с пушком над губой — резко сделал шаг навстречу, сделал вид, что хочет ударить, засмеялся и нарочито небрежно выдохнул дым мне в лицо.

— Осторожнее, а то можно упасть, — сказал я ровно, обходя его.

— О, а жирный-то вежливый! — с издевкой в голосе протянул второй, тощий и прыщавый. — Подкинь косарь на жижку для вейпа, а?

— Может, тебе еще ключ от квартиры?

— Дурак, что ли? Какой ключ? — Коренастый преградил мне путь, широко ухмыляясь. — Косарь одолжи, будь братом, да?

Его друзья гнусно захихикали. И в целом ситуация была мерзкой — подростки вдвое младше средь бела дня пытаются меня грабануть. Как-то я совсем подзабыл о том, что такое возможно. Сытая и спокойная жизнь избаловала, мать ее так.

Я посмотрел парню прямо в глаза — спокойно, без страха, без агрессии. Из-за высокого роста Сереги получилось даже надменно, сверху вниз. Посмотрел тяжелым, но спокойным взглядом хирурга, который сообщает родственникам, что операция прошла неудачно.

— Отойди.

— А то че? — Коренастый попытался изобразить наглость, но голос предательски дрогнул и дал петуха.

— Ничего. Просто отойди. Мне неинтересна эта игра. Слишком взрослый я для нее, мальчик.

— Кто мальчик? — забычил коренастый.

— Он тебя мальчиком назвал! — загоготал третий, нагнетая ситуацию.

— Ну а кто, девочка, что ли? — усмехнулся я.

Тощий и третий заржали, а коренастый парень начал переминаться с ноги на ногу. Ухмылка сошла с его лица.

— Заткнулись! — обернувшись, рявкнул он.

Тощий за его спиной неуверенно хихикнул, но уже как-то натянуто. Третий вообще отвернулся, делая вид, что разглядывает стену.

— Че, дядька, обиделся? — попытался отыграть коренастый. — Не ссы, шучу я.

Я молча обошел его и направился к выходу из арки. Никто за мной не последовал. Только тощий пробормотал вдогонку:

— Странный какой-то… скуф…

Я внутренне ухмыльнулся. Конечно, странный. Когда ты держал в руках чужую жизнь, базарные понты перестают на тебя действовать. А что скуф — так это тоже ненадолго. Я буду не я, если за год не вылеплю из этого тела если не Аполлона, то нечто приемлемое.

Агентство по трудоустройству располагалось на соседней улице в большом здании.

Внутреннее пространство было нарезано на отделы, которые арендовали разные фирмы, каждая из которых перегораживала и делала ремонт в соответствии со своим видением и кошельком. Поэтому тут царили такие хаос и разновкусие, что аж глаз от этого визуального шума дергался. Кроме того, не все даже ремонт делали — были и такие (большинство), что просто арендовали прилавок и там продавали свой нехитрый скарб.

Причем настолько это все было разномастным и пестрым, что непонятно, как здесь ориентироваться. К примеру, продавец рыбацкой одежды, сапог и прочей ерунды мог стоять рядом с лотком брендовых женских сумочек — понятно, что они паленые, но тем не менее. А недалеко был конфискат спортивного барахла, дальше — одежда для беременных, возле нее — продавец китайских чаев и благовоний, затем ортопедический салон и так далее.

Тем не менее, поблуждав немного средь этих вещевых лабиринтов, я все-таки выяснил, хоть и с трудом, где находится кадровое агентство по подбору профессий. Оказалось, на втором этаже.

Осталось найти лестницу.

Я пробирался между прилавками, пытаясь разглядеть нужную вывеску, когда сзади меня грубо толкнули в плечо.

— Эй, куда прешь?! — рявкнул грузный мужик в спортивке, отталкивая меня к стойке с дешевыми сумками.

За ним семенила жена — крашеная блондинка в яркой куртке.

— Ты че, ослеп? Людям мешаешь! — подхватила она визгливо.

Я обернулся. Мужик уже развернулся широкой спиной, небрежно отодвигая товар на прилавке. Судя по всему, считал вопрос закрытым.

Прежний Серега, наверное, промолчал бы. Или в лучшем случае пробурчал что-то невнятное. Но за свою жизнь я неоднократно отчитывал нерадивых ординаторов и ставил на место зарвавшихся чиновников от медицины.

— Вы меня толкнули, — сказал я спокойно, но внятно. — Было бы правильно извиниться.

Мужик замер, медленно повернулся. На лице читалось искреннее недоумение — словно заговорила мебель.

— Ты че сказал?

— Я сказал — извинитесь. Вы толкнули человека.

— Ты меня учить вздумал? — Он сделал шаг навстречу, наливаясь краской. Жена схватила его за локоть, но он стряхнул ее руку. — Да я тебя щас…

Я не отступил. Держал взгляд — спокойный, жесткий. Не агрессивный, но и не испуганный. Взгляд человека, который видел смерть на операционном столе и не боялся базарных хулиганов.

— Вы хотели что-то сделать? — Я говорил негромко, но отчетливо. — Здесь камеры. Свидетели. Рекомендую просто извиниться и идти дальше. По-человечески.

Секунды тянулись. Мужик переминался, щеки наливались пунцовым. Жена дергала его за рукав уже настойчивее:

— Рустем, пошли, не надо… Пошли, блин!

Наконец он сплюнул в сторону, процедил сквозь зубы что-то нечленораздельное — то ли «ладно», то ли ругательство — и развернулся, грубо подталкивая жену к выходу.

Я выдохнул. Руки слегка дрожали — тело все-таки отреагировало на стресс, хотя сознание оставалось холодным. Несколько человек оглядывались с любопытством, но никто не комментировал. И Система не стала вопить, что повышен уровень кортизола — сочла стресс исчерпанным.

Хорошо. Теперь можно искать эту чертову лестницу на второй этаж.

С трудом, но я все-таки нашел ее — это оказалась узкая боковая лестница, тщательно замаскированная в алькове так, что ее почти не было видно.

По ней я поднялся наверх.

Очевидно, в советское время здесь были помещения для торговых служащих: когда-то тут сидели директор, бухгалтерия, канцелярия, кадры и прочее. Сейчас же все эти комнаты тоже сдавались в аренду.

Нужное мне помещение с агентством я нашел как раз между гадалкой-ясновидящей Серафимой — «Таро — Приворот — Любовная магия — Связывание душ — Верну мужа» и агентством по туризму «Мир на ладони», которое прямо сейчас предлагало скидки на поездки в Удмуртию. Турагентство, видимо, проживало последние дни, потому что было закрыто и плакаты с ярко раскрашенными островами под пальмами выглядели замызганными и ободранными. Видимо, несознательные граждане предпочитали не Удмуртию или Якутию, а недружественную Турцию.

Но зато нужное мне кадровое агентство вполне работало.

Глава 12

Я вошел без стука в давно не крашенную дверь. В небольшом, остро воняющем человеческим потом и «Дошираком со вкусом мраморной говядины» помещении находилось три стола, за которыми сидели люди. Напротив каждого были свободные стулья, очевидно, для рекрутов, жаждущих трудоустроиться.

Я глянул на кадровиков.

Ближе всех располагалась дородная женщина неопределенного возраста, похожая на гренадера, с двумя подбородками, узкими, жирно подведенными глазками и непонятно-мышиного цвета волосиками, затянутыми в тугой пучок. Она была укутана в гигантских размеров платье — как я знал, такое называлось «стиль бохо», и бесформенные тетки его нежно любили. Зато шею ее щедро обвивала гирлянда из бусиков, а толстые сосискообразные пальцы были обильно унизаны кольцами.

Второй агент оказался сухоньким тощим мужичком в белой рубахе и черном канцелярском костюме, плечи которого обильно засыпала белоснежная перхоть; свою намечающуюся лысину он зачесывал волосиками снизу вверх, что придавало ему сходство с Цезарем в лавровом венке.

Третьим агентом была девица примерно лет двадцати в ядовито-розовом худи с капюшоном, вся в наколках. Она сидела и яростно отбивала что-то на клавиатуре видавшего виды компьютера.

Недолго думая, я направился в сторону мужика.

— Слушаю вас, — сразу подобрался тот, словно тигр перед прыжком. — Чем могу помочь?

Две дамы — та, что постарше, и девица в наколках — посмотрели на коллегу с ненавистью и отвернулись. Видимо, конкуренция между агентами достигла вселенских масштабов и борьба за случайных клиентов шла нешуточная.

Я опустился на стул и положил перед ним листок с распечатанным резюме. С собой у меня был еще вузовский диплом Сергея, а также грамота, выданная ему за участие в какой-то конференции. Я посмотрел — мероприятие было внутреннее и особой роли не играло, но на всякий случай прихватил и ее: иногда и такая, на первый взгляд, ерунда может сыграть решающую роль.

— Ищу работу, — многозначительно сказал я.

— Так-так-так. — Глаза потенциального агента полыхнули огнем. — Ну что ж!

Причем «ну что ж» он сказал как-то яростно и угрожающе.

Я обозначил кивок — мол, слушаю внимательно.

— Моя услуга будет стоить две тысячи рублей, прежде чем мы начнем работать, — вкрадчиво предупредил он.

— Насколько я понимаю, — уточнил я, — оплатить я должен после оказания услуги, если вы мне найдете работу. Но сначала хочу посмотреть, что вы можете предложить.

Слова «после оказания» я подчеркнул голосом.

Мужик печально вздохнул и помрачнел. Плечи его чуть поникли. Конкурентки за соседними столами злорадно хихикнули. Тем не менее он спросил у меня, кто я такой и кем хочу работать.

Я ответил, что мне все равно, лишь бы платили. Тогда тощий скривился, нахмурился и спросил, какой уровень оклада желаю. Я сказал, что хотелось бы побольше, но устроит тысяч сто. Хотя бы для начала. В месяц.

Мужик совсем скис, буквально полминуты проклацал пальцами по засаленной клавиатуре старого, еще с кубическим монитором компьютера, распечатал на струйном принтере листочек и обреченно положил передо мной.

Я глянул. Мне предлагались исключительно вакансии дистрибьюторов на сетевой маркетинг, работа в книжном магазине, реализация каких-то БАДов и сетевуха еще по какой-то ерунде типа пластмассовых свистков на чайники и ножей для чистки овощей. Я просмотрел и запомнил фирму, что занималась БАДами, — названия было вполне достаточно, адрес потом найду в интернете.

— Зарплата от сорока тысяч в месяц, крупные премии, участие в мотивационных семинарах и тренингах успеха, — с отчаянной надеждой прошептал мужик, заискивающе заглядывая мне в глаза.

— Не интересует, — строго сказал я.

От огорчения его лысина, что просвечивала сквозь жидкие пряди немытых волос, аж потухла, но потом заблестела еще сильнее.

— Других вакансий для вас нет. — Мужик разочарованно поджал губы.

— Ладно, тогда пойду дальше.

Я встал и, не прощаясь, вышел из агентства. Все, что мне надо было, я уже узнал — здесь была такая сеть, как «Токкэби», где продавали корейские БАДы. Ну а так как у меня медицинское образование, найти какие-нибудь безвредные для здоровья людей БАДы и втюхивать их я, в принципе, смог бы.

Была опасность, что, как и в любых сетевых пирамидах, заставят отработать первый месяц, а потом просто скажут, мол, вы не прошли испытательный срок, и не заплатят. Такими методами промышляли недобросовестные сетевые компании — в той жизни мне об этом рассказывали коллеги. Но спросить-то я могу — а вдруг повезет? Тем более нужная компания, судя по навигатору, находилась совсем рядом.

Спустившись по той же узкой лестнице обратно на первый этаж, я направился к выходу. У дверей универмага как раз тормозила машина «Яндекс-Такси» — белый «Хендай-Солярис». Из нее с трудом выбралась пожилая женщина с тяжелыми сумками.

Я помог ей, потом начал переходить дорогу и тут же услышал рев мотора. «Солярис» резко рванул с места — водитель явно спешил на следующий заказ — и едва не снес меня, проскочив в нескольких сантиметрах. Я едва отпрыгнул, сердце ухнуло вниз.

— Ты совсем ослеп?! — заорал я, разворачиваясь.

Водитель затормозил, опустил стекло. Это был мужик лет пятидесяти с красным лицом и взъерошенными, засаленными волосами. Под глазами темнели круги, а сам он был небритый, в мятом свитере.

— Сам не видишь, урод, куда прешь?! — рявкнул он в ответ.

— Ты чуть не сбил меня!

— Ты охренел? Сам под колеса полез! Ну, мать твою, я тебе щас бошку оторву, урод! — Мужик выскочил из машины, хлопнув дверью. — Вообще охренели!

Он вспыхнул, шагнул ко мне, и я автоматически напрягся.

Но в тот же момент почувствовал слабость, а перед глазами мелькнул знакомый полупрозрачный интерфейс.

«Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,2 °C, ЧСС 147, АД 178/112, ЧДД 24.

Обнаружены аномалии:

— Гипертонический криз (II стадия).

— Критическое повышение уровня кортизола.

— Риск острого нарушения мозгового кровообращения.

— Хроническая гипертоническая болезнь (декомпенсация)».

Пульс высокий, АД под сто восемьдесят. Это уже не просто криз — это предынсультное состояние. Да у этого мужика сейчас может лопнуть сосуд в голове! Прямо здесь, посреди дороги!

— Слушай, — спокойно сказал я и примирительно поднял руки, — давай успокоимся.

— Че успокоимся?! — Мужик размахивал руками, лицо побагровело еще сильнее. — Думаешь, мне легко, мать твою?! Двенадцать часов за рулем, заказов нет, бензин дорожает! Еще ты тут под колеса лезешь и батон крошишь, мать твою!

— Стоп! — заорал я ему в лицо.

От неожиданности он сделал шаг назад, и я заговорил спокойно и вежливо:

— Я врач. У вас сейчас давление под сто восемьдесят. Вам нужно немедленно сесть и успокоиться.

— Какой, на хрен, врач?! — Но голос дрогнул. Мужик схватился за виски. — У меня просто голова болит…

— Не просто болит. У вас гипертонический криз. Если не остановитесь, может случиться инсульт. — Я сделал шаг ближе, понизив голос. — Садитесь в машину. Сейчас.

Он качнулся, схватился за дверцу. Лицо побелело.

— У вас есть какие-нибудь таблетки от давления? — спросил я.

— В… в бардачке… — Мужик обвалился на водительское сиденье, тяжело дыша.

Я обошел машину, открыл бардачок. Среди мусора нашел блистер «Каптоприла». Вытащил таблетку, протянул ему.

— Под язык. Осторожно. Не торопитесь. И дышите медленно.

Он послушно сунул таблетку под язык, закрыл глаза. Дыхание постепенно замедлялось. Через несколько минут краска начала сходить с лица.

— Лучше? — спросил я.

Он кивнул, не открывая глаз.

— Вам нужно ехать домой и отдыхать. Никакой работы сегодня. И завтра — к кардиологу. Обязательно. Это не шутки — у вас декомпенсация гипертонии. В следующий раз можете не успеть.

Мужик открыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Спасибо, — прохрипел он. — Прости, что наорал…

— Ладно. Главное — живой. Поезжайте домой.

Я отошел от машины. Водитель посидел еще минуту, потом завел мотор и медленно, осторожно тронулся. Я проводил «Солярис» взглядом…

И в этот момент в правом верхнем углу поля зрения вспыхнуло новое уведомление:

«Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано снижение уровня кортизола на фоне оказания медицинской помощи.

Активация дофаминовой системы вознаграждения.

Положительное влияние на нейроэндокринную регуляцию!

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 8 дней 23 часа 14 минут».

Кровь прилила к моему лицу, когда я осознал, что к прогнозу прибавились сутки. Точно не мистика или божественное вознаграждение. Скорее, правильные гормоны включились. Ведь когда спасаешь человека — мозг выбрасывает дофамин. Кортизол падает. Пульс замедляется. Давление снижается. Я чувствовал, как в груди разливается тепло, расслабляются плечи, дыхание становится глубже.

Я сделал добро.

Кто молодец? Я молодец.

Хорошие хирурги живут долго даже при диких нагрузках. Их работа лечит. Приносит удовольствие.

А мое измученное хроническим стрессом тело только что получило то, чего ему не хватало годами, — смысл.

Хорошо. Теперь можно искать «Токкэби».

Компания оказалась в соседнем здании — небольшой офис на первом этаже с яркой вывеской и корейскими иероглифами.

И да, в «Токкэби» меня принял менеджер самого, наверное, младшего звена, судя по люто отутюженному костюму, о стрелки на брюках которого можно было пальцы порезать до кости. Увидев, что у меня медицинское образование, служащий моментально подобрался:

— А почему вы ищете такую работу, Сергей Николаевич? Почему не идете в больницу? — задал он вполне резонный вопрос.

— Потому что у меня конфликт с завотделением, — честно сказал я. — Поэтому некоторое время, месяца два-три, пока начальство там не поменяется, нужно где-нибудь перекантоваться.

Мой ответ был вполне правдивым и вместе с тем не выдавал всю подноготную. Парень кивнул и даже не потребовал у меня трудовую книжку с прежнего места работы, сразу начал оформлять бумаги.

— А трудовую? — напомнил я.

— У нас зарплата «в конверте», — хитро усмехнулся он и подмигнул. — Мы вас примем, сначала отработаете месяц и, если пройдете испытательный срок, потом оформим задним числом.

— А как же оплата? — прищурился я. — Я пройду месяц испытательного срока, а потом вы меня уволите, скажете, что не прошел?

— Нет-нет-нет, — замахал руками парень и вильнул взглядом. — Вы же с медицинским образованием! Нам такие продавцы очень нужны, вы за это не беспокойтесь, Сергей Николаевич. Казань — город хоть и большой, но при этом маленький. И если мы бы такое провернули пару раз, к нам бы перестали идти люди.

В принципе, парень был прав: Казань — это отнюдь не Москва.

Буквально в течение пятнадцати минут меня оформили, подписали договор, и я стал обладателем новой профессии «дистрибьютор сетевой компании».

Мне выдали коробку с БАДами, причем предлагали трех видов, но я выбрал тот, что с зелененькой крышкой. Состав, судя по этикетке, там был такой: крахмал, клетчатка, минерализованная соль, пищевые цеолиты, рисовая мука и сушеное дерьмо крапчатого суслика. Хотя, если серьезно, плюсом шло совсем небольшое количество экстракта водоросли спирулины.

Я покрутил баночку в руках. Пустышка. Почти абсолютная. Никакой грандиозной пользы, но и вреда, кажется, нет. Зато есть эффект плацебо — а для моих целей этого достаточно.

Два других варианта были откровенно сомнительными. В одном — красители, от которых могут быть и аллергия, и мигрень. В другом — спортивные стимуляторы, которые бьют по сердцу и разгоняют давление. Через пару месяцев регулярного приема легко заработать бессонницу, тревожность и тахикардию. Может, не у всех, но мы у многих такое наблюдали.

А с выбранным БАДом риска для пациента почти нет — по крайней мере, на первый взгляд. Если этикетка не врет.

Вообще, для здоровых людей большинство БАДов именно такие. Нейтральные. Крупные исследования это подтвердили: те же мультивитамины не снижают смертность, не предотвращают инфаркты.

Да, есть исключения. Омега-3 снижают триглицериды. Витамин D при дефиците работает, особенно зимой. Магний помогает при судорогах, B12 критичен для вегетарианцев, а фолиевая кислота обязательна при беременности. Но все они работают при конкретных показаниях. Если дефицита нет — пустая трата денег. Просто повышение стоимости мочи.

А иногда и хуже. К примеру, витамин А в больших дозах токсичен для печени. Железо при нормальном уровне оседает в сосудах. Есть данные, что кальций без витамина K2 может откладываться в артериях, а не в костях. Бета-каротин у курильщиков повышает риск рака легких — исследования пришлось досрочно прекратить.

Все это я знал не от ютуб-блогеров или статей о ЗОЖ в интернете, а из самых что ни на есть научных источников, результатов исследований со всего мира. Ну и из опыта коллег, с которыми мы обменивались знаниями. Да и сам пару раз принимал участие в подобных исследованиях по грантам.

Хуже всего, что рынок БАДов плохо регулируется — в нашей стране особенно. Сертификация слабая, состав не всегда соответствует этикетке. Загрязнения тяжелыми металлами, заниженные дозировки, непонятные примеси.

А еще накопительный эффект. Люди пьют эти добавки годами, без анализов, без контроля. Печень фильтрует непонятно что. Почки работают на износ. Тяжелые металлы оседают в костях. А через десять-двадцать лет может вылезти боком — не обязательно, но риск есть. Камни в почках. Проблемы с печенью. Нарушения обмена веществ. Отклонения в анализах, которые врачи не могут объяснить.

У нас и так экология нарушена. Питаемся продуктами с пестицидами, нитратами и антибиотиками. Микропластик везде — в рыбе, в воде, в почве. Организм работает на пределе. Зачем добавлять очередной источник?

Правильный подход: сдать анализы, найти дефицит, устранить целенаправленно под контролем врача. Но кто так делает? Единицы. Остальные покупают БАДы и пьют потом горстями по совету блогеров.

Хотя есть ведь вариант и получше. Поехать к бабушке в деревню, погулять по лесу да подышать фитонцидами. Научно доказано! Летучие органические соединения, которые выделяют растения, особенно хвойные типа наших елок, имеют антибактериальные и противовоспалительные свойства. Исследования показали, что вдыхание воздуха в хвойном лесу снижает уровень кортизола, давление и частоту сердечных сокращений, а еще повышает иммунитет.

Я уж не говорю про то, что в деревне можно еще и травы пособирать: ромашку, чабрец, землянику — чтобы понемножку добавлять в чай.

Но у меня, кажется, нет бабушки в деревне. Да и времени тоже.

Так что буду пока торговать пустышками. И надеяться, что хоть вреда от них не будет.

Я посмотрел на баночку и криво усмехнулся. Вот и я теперь буду продавать людям эту иллюзию. Потому что деньги нужны позарез.

Вернув банку в коробку, я взял ее и отправился… домой. Ну да, нужно же было проверить, что там да как.

А там обнаружил, что Татьяна как раз находится в ванной, судя по доносившимся оттуда гневным возгласам и грохоту. Посуда, замоченная и обильно засыпанная стиральным порошком, ее явно не вдохновляла, поэтому я тихонечко, на цыпочках, прокрался в комнату, поставил коробку на стол рядом со стареньким ноутбуком Сергея и так же быстренько, стараясь не топать, чтобы Татьяна не услышала, выскочил наружу.

На улице с облегчением выдохнул. Еще подивился — и как ей только огромные ногти не мешают при уборке?

Сбежал я не просто так. Да, с одной стороны, я нашел временную работу, которая принесет денег на хлеб, да и то не в первый месяц. Но с другой — завтра вечером должна состояться встреча с Михалычем, и мой долг в триста двадцать тысяч никуда не девался. А плюс еще надо оплатить то, что мой предшественник брал в магазине. Вообще, я был более чем уверен, что у Сергея имеются еще какие-то долги, плюс коммунальные — это все выливалось хорошо если в полмиллиона.

И где мне такие деньги взять? Да еще и быстро?

Как минимум надо найти еще какую-нибудь дополнительную работу. Ничего, потружусь на две ставки, может, даже грузчиком. Хотя бы первое время, пока нужно закрепиться.

Время шло к вечеру, но попытка не пытка.

И тогда я отправился в такое место, в какое не пришло бы в голову пойти ни мне в прошлой жизни, ни Сереге.