Дорога пилигримов

Пролог

Они настигают среди ночи, иногда среди дня, иногда на рассвете. На спине лошади, что скачет бешеным галопом по залитой лунным светом равнине; поутру рано на охоте, когда звук рога разносится над туманом; в чаду пиршественного зала; в ровном свете дорогих восковых свечей над книгами. Не обращают внимания на призывы к Господу, на усталость и мозоли, на раны, на голод, холод или жажду. Они сводят судорогой каждый мускул, натягивают каждую жилу — и кидают в бессилие и одиночество.

Они — это видения. Правда. Божья Истина.

***

Деревянную церковь на дальней от порта окраине Ипсвича построили вскладчину гильдии каменщиков и плотников; моряков, наемников и прочий случайный люд тут не любили.

Но пришельца, застывшего закопченной статуей у колонны, никто не посмел прогнать, хотя выглядел он страшно и дико: темный загар, клочковатая борода, кольчуга, в которой он не постыдился прийти в дом божий, меч на поясе… да еще и непривычно изогнутый — такие, по слухам, носили неверные.

Одежда и оружие выдавали в пришельце человека, располагающего деньгами, а может быть, даже и знатного: немало благородных рыцарей и младших сыновей возвращалось после святого паломничества слегка не в себе или отвыкшими от родины. Служитель не решился его гнать.

Квадраты оконного света ползли по полу, грозя забраться на стены, люди приходили и уходили из храма, а пришелец все стоял и молча смотрел на алтарь, держа левую руку на эфесе. Иногда только губы его шевелились, а правая рука перебирала четки из пальмовых косточек.

На крае правого рукава запеклась бурая кровь, будто выплеснутая волной. Человек этого, казалось, вовсе не замечал.

Пришелец не посторонился и к вечерней службе, когда окна закрыли ставнями от ночной сырости; служитель попробовал увести его добром — не сошел с места; кто-то из прихожан возмутился; другой припомнил, что недавно по дороге на Колчестер был зарезан почтенный каменщик, Питер-германец, и как знать — не этим ли незнакомцем, явно тронутым умом?

Слово за слово, расхрабрившийся задира схватил пришельца за локоть, собираясь тащить вон из храма. Тот только улыбнулся, да так страшно, что руки задиры разжались сами собой, — и очень тихим, хриплым голосом проговорил:

— Я молюсь. Был у вас такой случай недавно: человек забил ногами жену, а после отбыл епитимью, пожертвовал церкви денег и получил прощение. Как знать, может, и мне недолго ждать благодати?

Слова эти, хоть и произнесенные едва слышно, разобрали все, и почти все немедленно вспомнили историю полугодовой уже давности. Мутное было дело, нехорошее: каменщик Питер, тот самый, убитый, утверждал, что жена его еще в девичестве начала блудить с наемником-кнехтом, да так и не перестала. Питер будто бы нашел какие-то письма; вдовая мать жены протестовала, гильдия ее поддерживала, но в итоге каменщик от них откупился. И уж точно теперь ничего не разберешь, упаси Господь их души.

Прихожане взволновались, кто-то предложил быстренько вытолкать нечестивого убийцу во двор и разобраться по-свойски или же сдать в магистрат. Неизвестно, чем это кончилось бы, потому что смуглые пальцы пришельца сомкнулись уже на рукояти его сабли, но тут дверь отворилась, впустив на порог душноватой церквушки богато одетого осанистого иностранца в сопровождении слуги. Шедшего впереди господина, грузного, с тяжелым, квадратным лицом, окружал ореол собственной значимости, и толпа расступилась беспрекословно. Подойдя к пришельцу, он наклонился к нему и тихо произнес с тосканским акцентом[1]:

— Сэр Эдвин Райс?

Тотчас смуглые пальцы на эфесе разжались, человек с удивлением посмотрел на вошедшего и спросил на вульгарной латыни:

— Откуда вам известно, что я рыцарь?

— Мой господин знает все, что его интересует. А сейчас его интересуете вы. Прошу вас пройти с нами.

— С чего бы это? — хмуро поинтересовался пилигрим[2] (никакого сомнения уже не оставалось, что он был именно пилигримом).

— С того, что вы очень пожалеете об отказе.

— Меня не смогла запугать вся армия Саладдина. У вас, думаете, получится?

— Я не запугиваю, а говорю, как есть, — отвечал его собеседник. — Впрочем, если желаете вступать в драку с этим сбродом…

Пилигрим приподнял брови, развернулся и направился к выходу. Вошедшие разряженные слуги отправились с ним.

А пальмовые четки, запачканные кровью, остались валяться на полу в церкви, и кто-то наступил на них почти сразу.

___

[1] Итальянского литературного языка как такового тогда еще не существовало; он только начал складываться на основе тосканской версии «народной латыни».

[2] Так в то время называли крестоносцев.

Интерлюдия 1. О природе видений

Мальчик проснулся в темноте узкой и длинной спальни, выстуженной сквозняком вдоль каменных стен. Посмотрел вверх. Днем там видны были прокопченные потолочные балки; ночью все равно, куда смотреть — вверх, вбок или просто закрыть глаза. И казалось, что того, с синим лицом, с багровой шеей и с выкаченными глазами, душат и топят в бочке прямо вот здесь, за стеною кельи. Может быть, и страшная мельница эта, с непривычными широкими крыльями, выросла прямо на склоне холма, ведущего к монастырю...

Слева храпели другие послушники. Справа, сквозь вытертое шерстяное одеяло, холодила бок стена. В монастыре царили тишина и покой; скоро, наверное, позвонит колокол, и нужно будет, сонно моргая, тащиться в часовню, чтобы там на молитве тихо посопеть еще, затверженно отвечая «Амен!» в нужных местах. Можно закрыть глаза…

Но стоило закрыть их — и двое людей продолжали бороться возле беленой стены, и малиновый закат все так же догорал позади расставленных в безумном объятии крыльев.

Пытаясь утихомирить бьющееся сердце, он забормотал то ли про себя, то ли вслух:

— Конфитеор део омнипотенти, бете Мариэ семпер виргин, бето Микэли Аркангело, бето Иоанни Баптисте, санктис апостолис…[3]

— Заткнись, Ламберт! — сонно долетело сбоку.

Ага, значит, все спокойно в мире. Можно спать дальше.

...Только, он был уверен, там был закат следующего дня. Он еще не случился.

— Меа кульпа, — прошептал он одними губами, глядя в невидимый потолок. — Меа максима кульпа.

____

[3] Начало исповедальной молитвы на латыни.

Глава 1. Юноша в желтом

Когда Райс уезжал наемником в Святую Землю, было пасмурно, но светло; сквозь комковатые облака пробивалось бледное солнце, и с ним сквозь тоску пробивалось в душе убеждение: он поступает правильно. Что бы ни случилось, улыбка Джеммы никогда его не покинет. Она все боялась прикоснуться к нему. Один раз осмелилась: положила дрожащую руку на его запястье. Сказала: «Только позови — я брошу все и уйду с тобой».

Он думал, что заберет эту память в могилу, когда будет умирать где-нибудь под кипарисами.

Только Господь зачем-то сохранил его на этой земле; он думал — надеялся — что, может быть, ради Джеммы. Но нет.

Райс выжил, вернулся, и все такие же тонкие комковатые облака над Саффолком, и солнце все так же силится разогнать их, а Джеммы не стало. Нет в этом ни малейшего смысла, как не было смысла в Святой Земле для тех, кто его искал.

Для встречи с загадочным «господином» его вывезли на пару миль из Ипсвича, к небольшому шатру, разбитому на берегу серой и ленивой речки.

Коновязь и еще пара палаток для слуг были устроены на значительном удалении от шатра. На самом же берегу обрыва, заложив руки за спину, стоял невысокий бледный человек в дорогом наряде. Несмотря на меч на боку, он казался больше разбогатевшим писарем или монахом в светской одежде, чем лицом благородного происхождения. Райс подошел и остановился от него в нескольких шагах, но поклониться и не подумал.

— Сэр, — сказал он, — это с вами они привезли меня поговорить?

Человек обернулся и посмотрел на него невыразительными водянистыми глазами. Он не только в профиль, из-за клювастого носа, походил на какую-то птицу, он и анфас больше всего напоминал подслеповато прищуренную сову.

— Да, — сказал он. — Я хочу предложить вам работу, сэр Эдвин.

— Вы, смотрю, знаете, что меня посвятили в рыцари, — хмыкнул Райс. — Не то чтобы это что-то значило.

— Я знаю многое. Я знаю, что вы отправлялись в Святую Землю не за почестями и славой, не за богатством и даже не за битвами, как многие. Но того, что вы искали, вы там не нашли. И здесь, у вас дома, этого тоже не оказалось.

Знает он! Может быть, Райс и сам не знал, зачем он уезжал. Просто не было дома того, что его держало. А там звало что-то, манило впереди. Потом думалось иногда: благодать господня. Но где-где, а в битвах с сарацинами этой благодати точно искать не стоило.

Смерть там была, грязь и безнадежность, больше ничего.

— У меня больше нет дома, — перебил его Райс. — И господина у меня больше нет. Служить я теперь никому не собираюсь.

— Я не предлагаю вам службу. Я предлагаю вам работу за плату, и не требую присягать мне на верность. Разумеется, я обеспечу вас оружием и защитой.

— Вы уж точно не знаете, как делаются эти дела, — протянул Райс с некоторым разочарованием. — Перво-наперво, если вам нужно нанять кого-то, чтобы человека пристукнули в темном переулке, вы поручаете наем своим слугам. Встречаться с громилой лично — не по чину.

Водянистые глаза смотрели так же, без всякого выражения и уж тем более без гнева.

— Завтра, — проговорил незнакомец, — после мессы на пороге городского собора в Ипсвиче убьют юношу из хорошей семьи, одетого в ярко-желтую мантию с цветочным узором. Убийство будет подготовленным. Юноша не будет знать нападающего. Удар будет нанесен ножом в живот, со знанием дела. Жертва истечет кровью, не успеешь десять раз прочитать «Отче наш».

— Я не буду никого убивать для вас, тем более на ступенях собора, — с отвращением произнес Райс, прикидывая про себя, надолго ли задержат его слуги богатея.

— Я вовсе не приказываю вам никого убить, — чуть наклонил голову набок человек и даже слегка улыбнулся. — Я прошу вас этого юношу спасти.

Райс нахмурился. Что-то кольнуло в сердце; это уже становилось интересным.

— Как его зовут? — спросил он. — За что его хотят прикончить?

— Этого я не знаю, — покачал головой человек. — Ни имени его, ни звания, ни чем занимается его отец. Знаю только, что он будет на ступенях собора завтра, в желтой мантии с цветочным узором. Это все.

— Ну вы и задачки задаете, сэр, — хмыкнул Райс.

— Да, — на сей раз таинственный наниматель не улыбался. — Поэтому мне нужны вы.

***

Работодатель, фальшиво назвавшийся Грачом по латыни, немногое мог сообщить Райсу о юноше, которого предстояло найти и защитить. Зато он показал ему дом на окраине Ипсвича, который выглядел так, будто много лет в нем никто не жил, даже ставни были заложены. На деле же, как выяснилось, там остановился на ночлег сам Грач, его доверенный тосканец и глухонемой слуга. Этот малый с туповатым лицом ходил за лошадьми, но больше ничего ему не доверялось, со всем остальным господа справлялись самостоятельно.

Райсу были предложены одежда и оружие на выбор. Он остановился на платье небогатого, но и не бедствующего мелкого землевладельца, добавив несколько деталей, говоривших о том, что он недавно приехал с Континента — так никто не обратит внимания на загар. Заодно Райс сбрил бороду и заменил верную саблю обыкновенным, хоть и хорошим прямым мечом. Саблю было жаль, но выделяться не хотелось.

Грач отказался рассказать ему больше о предстоящем деле. Райс не стал спорить: так интереснее. Давненько ему не было интересно жить.

Было ясно, что, раз сэр Грач знал о нем заранее, убийство юноши будет не случайным, не попыткой ограбления. Дело странное: в городах убивают часто, но больше в поединке, во время ограбления в темном переулке или просто по пьяни. Чем так насолил кому-то случайный парнишка, не король и не вельможа?

Райс потратил вечер и следующее утро, чтобы разузнать, не остановился ли в Ипсвиче инкогнито кто из королевской семьи, а также не лежит ли на смертном одре какой-нибудь богатей: может быть, это родственники так делят наследство? Но ни городские сплетни и слухи около колодцев, ни расспрос нищих особой пользы не принесли: в Ипсвиче все было тихо и спокойно.

Оставалось одно: дождаться момента, о котором говорил Грач.

Райс зашел на службу вместе со всеми, смешался с толпой, пытаясь высмотреть парня в желтой накидке. Нашел, и довольно быстро. Красивый такой цвет, насыщенный: может быть, в Лондоне красили, а то и на континенте. И цветочный узор — виноградная лоза по краю — был тут как тут.

Вот что же крутит-играет его наниматель? Ну да видно будет.

Отряхнув пыль со старых навыков, Райс без особого труда смешался с толпой: Ипсвич, конечно, куда меньше Лондона, но все-таки на мессу в центральную церковь Св. Троицы народу набралось порядочно. Как там его учил старый маэстро Франко? Смотрим на мишень только искоса, придумываем себе дело…

Юноша в желтой мантии вел себя открыто, приветливо, болтал с двумя друзьями и, казалось, не подозревал дурного. Райс делал вид, что дремлет, слушая проповедь, сам же глядел вполглаза. Вроде бы, никто к юноше, кроме него, не присматривался.

Служба закончилась, и первой из церкви повалила беднота, толпившаяся вдоль стен. Люди знатные задержались подольше, ждали, пока рассосется толпа. Райс, все еще делая вид, что не проснулся, съехал ниже по лавке; какой-то купчина ругнулся, перешагивая через его вытянутые ноги, но вполголоса — ссориться ему не хотелось. Приметная же его мишень все так же болталась в боковом проходе, болтая с друзьями, хотя уже можно было пройти спокойно. Да чего же он тянет?..

И тут краем глаза Райс увидел другое желтое пятно, редкое среди довольно однообразной красновато-коричневой, серой, черной и темно-синей одежды прихожан. Наплевав на маскировку, он резко сел прямо. Да что же это, во имя всех святых! Какой-то молодой, очень высокий и очень мускулистый юноша, который ранее сидел без плаща, очевидно, желая похвастаться тонкой вышивкой на сюрко, подхватил мантию, что была перекинута через спинку скамьи, развернул ее, и…

Была она такого же точно солнечно-желтого оттенка — небось, из одного рулона кроили! — расшитая белым ромбическим узором, и в центре каждого ромбика сиял четырехлепестковый цветок. Вроде бы с намеком на лилию Иль-де-Франс, но не так очевидно, чтобы можно было обвинить в присвоении геральдических символов. Мимолетная растерянность сменилась здоровой, веселой злостью: ну, сэр Грач, ну удружил! И кого же из них ты имел в виду?

Сжав зубы, Райс вновь кинул взгляд на предыдущего юношу — все так же смеется о чем-то с друзьями, видимо, специально, чтобы позлить служку, который убирает алтарь и кидает на него укоризненные взгляды. Этот же, мускулистый франт, напротив, благочестиво крестит лоб и, накинув короткий плащ, помогает подняться немолодому, некрасиво распухшему человеку, сидящему рядом; судя по одинаковой форме ушей — отцу. Торговцы, богатые, связи с какой-то благородной фамилией… может быть, по матери? Или даже сам торговец — младший сын? Нет, скорее, по матери: у юноши на боку меч, у отца ничего подобного… впрочем, может быть, он настолько плох здоровьем, что таскать с собой железку ему тяжело.

Неважно. Приняв решение, Райс последовал из церкви за франтом и его отцом.

Выскочив на ступени (это деревянное крыльцо едва заслуживало называться ступенями), он было подумал, что потерял наблюдаемых, но нет, обоих удалось быстро засечь вновь — старик, отдуваясь и крепко сжимая пальцами трость, остановился поговорить еще с кем-то из состоятельных горожан. Почтительный сын преданно скучал рядом, разглядывал обычную для Ипсвича картину: голубей, копошащихся в крошках, хряка, прилегшего отдохнуть под дальним забором... И совершенно не видел молодчика в рваном плаще, что довольно целеустремленно, почти не таясь, пересекал узкую площадь перед церковью.

Райс кинулся наперерез. Успел вовремя: перехватил плохонький нож с зазубринами, вывернул руку. Молодчик (действительно молодой, лет шестнадцать) испуганно уставился на Райса, и пару ударов сердца они топтались в неловком танце совсем рядом с человеком, которого один из них пытался убить, другой защитить. А потом Райс таки положил воришку лицом в грязь и зарычал на ухо:

— Кто приказал тебе убить этого человека?

Потому что должен был быть приказ, непременно должен был быть приказ — откуда Грачу было знать об убийстве, не будь оно заказано заранее?

— Никто не приказал! — застонал мальчишка с сильнейшим окситанским акцентом. — На спор! Я здесь новичок! Должен был сорвать кошелек и бежать!

— Тогда кто тебе его показал?! — Райс сказал это по-окситански[4] и еще раз ткнул мальчишку лицом в грязь еще раз. — Почему именно он?!

— Никто не показывал, я сам!.. Мантия у него приметная.

Шестым чувством Райс понял: не врет. Но как так?

Вздернул мальчишку с земли за шкиряк. Зрелище он теперь, после полоскания в грязи, являл самое жалкое. Нож — как теперь ясно видел Райс, и впрямь больше приспособленный под заточку для срезания кошельков, — шлепнулся им под ноги.

Как это можно было знать наперед? Или… мальчишку все-таки талантливо подвели к ограблению франта? Старый Франко, помнится, рассказывал ему, как намеками увести человека в сторону от цели и заставить делать нечто, что он вовсе и не собирался поначалу. Но сам Райс этим искусством так и не овладел.

— О! — воскликнул молодой франт, и глаза его загорелись. — Добрый сэр! Спасибо, что поймали этого грабителя! Не поможете ли отвести его чуть в сторону от церкви — я его шикарнейше вспорю!

Перед внутренним взором Райса как наяву развернулось: вот мальчишка пытается срезать кошелек, вот франт, который действительно ловок и силен, разворачивается всем корпусом, пытаясь его поймать, и паренек со страху действительно всаживает эти несколько дюймов плохого железа в нутро несостоявшейся жертвы ограбления.

Или имело место чудовищное совпадение, и вот прямо сейчас готовится покушение на второго парня в желтом плаще, того, на кого Райс нацелился с самого начала?

Бессмыслица. Полная бессмыслица.

Бешено, панически он оглянулся. Но их уже обступила небольшая толпа: кто-то советовал, как получше «вспороть» молодого бандита, кто-то призывал покаяться, кто-то ругал за безобразие, учиненное рядом с церковью.

Ну и что теперь делать? Про это ни слова не было сказано.

— Расступись! — гаркнул Райс, и протащил юнца за шиворот через узкое кольцо людей.

Чрево собора, просматриваемое из открытых дверей насквозь, уже опустело. Второго юноши в желтом плаще нигде не было, и никого больше не убили на ступенях церкви Святой Троицы. Грач сказал точно.

Райс отпустил шкиряк парня да еще наподдал ему сапогом в зад, чтобы бежал побыстрее. Тот не заставил себя упрашивать: припустил так, что скрылся в переулке прежде чем хоть кто-то из толпы даже дернуться успел за ним.

Сам же Райс развернулся, сплюнул под ноги и направился прочь, не слушая возмущенные вопли.

Тревожно звенело внутри казалось бы уже почти полностью забытое, похороненное, теребила мысль: могло ли случившееся быть чудом? Или… чем-то, противоположным по своей природе?

Грачу придется ответить ему на пару вопросов, это как пить дать.

[4] Провансальский язык, близкородственный каталанскому. В описываемое время был во Франции популярнее французского.

Интерлюдия 2. О природе видений

Когда юный Ламберт впервые заговорил о своих видениях с отцом-наставником, тот прежде всего хотел знать, видел ли послушник в своих снах обнаженных женщин и мужчин.

— Да, отче, — смиренно ответил Ламберт, — иногда они обнажены, но очень редко. И всегда разные. И всегда залиты кровью, если только их не утопили или не отравили так, что тело распухло и выпирает из одежды.

— Похоть и смерть всегда идут рука об руку, мой мальчик, — проговорил отец-наставник. — Это наущение дьявола, борись с ними.

Но какой искус плоти таился в том, что трое господ в дорогих плащах поверх кольчуг подстерегли на дороге купца с охраной, перерезали всех и забрали деньги? В чем был глубокий темный смысл этой извращенной фантазии, думал Ламберт — в тщете богатства или в насмешке над мирскими предосторожностями?

(Он не сразу догадался, что отец-наставник просто не понял его, захотел увидеть в его откровениях более обыденный смысл.)

Через день богобоязненные крестьяне подобрали тело купца на дороге и подкинули в монастырь, отпевать. На теле не было ни единой нитки, и беднягу хотели похоронить как нищего. Ламберт один сказал: «У него есть семья в городе. Дочка и ее муж, они приглядывают за лавкой, когда он ездит с товаром. Пошлите за ними, они оплатят похороны, а пока его можно положить в подвале, там сейчас холодно».

Когда зять купца и в самом деле был найден и в самом деле привез в монастырь отличного сукна и пару бурдюков, наставник отозвал Ламберта к себе и, угощая вином, на которое обычно налегали одни святые отцы, а послушникам его не давали, долго выспрашивал.

В конце же сказал:

— От бога твои видения или от дьявола, Святая Церковь многое получит с того, что использует их, сынок.

— Но я не вижу по заказу! — возразил Ламберт. — Я не вижу имен! Я не всегда вижу даже местность! Это… чаще всего крестьяне, воры, мастеровые или, я не уверен, отче, но, наверное, падшие женщины?..

— Мы будем молиться, мальчик мой, — проговорил наставник. — И наш Повелитель ниспошлет нам ясность. А пока вот что — разговариваешь ли ты во сне?

Ламберт хорошо помнил тот день. Он совсем мальчишка, ему нет еще и четырнадцати. За высоким стрельчатым окном — летний вечер, коров загоняют с пастбища в хлев, за ними идет послушник с хворостиной.

Еще вчера обязанность загонять коров принадлежала ему. Но теперь он трясся и бледнел под дверью отца-настоятеля.

Отец-наставник — высокий монах с длинным, изборожденным глубокими морщинами лицом — вышел и сурово сказал ему:

— Можешь заходить.

Так кончилось детство.

...Сам разговор с отцом-настоятелем Ламберт почти позабыл за ненадобностью. Наверное, он мог бы неплохо восстановить его по обрывкам в памяти; поднаторев за годы в искусствах интриг, он хорошо знал, как проходят такие разговоры, когда облеченные властью пытаются использовать молодых и неискушенных в своих интересах.

Одно выходило из омута воспоминаний ясно и четко: комната у настоятеля была роскошная, с мебелью из дорого дерева, с гобеленами на стенах и даже ковром на полу — невиданная роскошь!

В результате этого разговора Ламберта отселили в отдельную келью, из которой его почти не выпускали и дотошно расспрашивали, что он видит каждый день. А он видел: и развороченное брюхо нищей побирушки, забитой у храма двумя пьяными господами забавы ради; и мастера-кузнеца, которого два подмастерья, сговорившись, прижгли его же щипцами; и жену почтенного магистра-законника, что подливала белладонну своему мужу в питье…

Через полгода такой жизни Ламберту удалось бежать. Он ушел из монастыр, не оглядываясь. В дороге виденья ослабели, притупились; он обнаружил, что их тем меньше, чем меньше вокруг людей. Но тем сильнее было каждое отдельное видение, если било исподтишка — и Ламберта рвало на обочине дороги в Провансе, когда перед глазами встало обезображенное, размозженное о край камина лицо горничной знатной госпожи с застывшим на нем смертным ужасом и отчаянием. «За что?» — шептал он, вытирая лицо краем рукава.

Ответа не было.

Глава 2. Крестьянка

В доме на окраине Ипсвича не оказалось никого, кроме глухонемого слуги. Тот отдал Райсу карту, где углем был отмечен, во-первых, Лондон, а во-вторых, несколько точек по дороге на Эссекс, примерно в дневных переходах; Райс предположил, что там имеются деревни либо постоялые дворы — сам он, так сложилось, никогда этим трактом не ездил. На конюшне его ждала неплохая, хотя и излишне смирная на вкус Райса лошадь.

Райс догнал Грача уже вечером: тот не торопился, остановился в первом же селении, на постоялом дворе. Хозяин почти сразу провел Райса в комнату наверху, где ужинали таинственный наниматель и его доверенный человек, тосканец с квадратным лицом.

На столе имелась и третья тарелка, для Райса.

Повинуясь кивку Грача, тот присел за стол.

— Я спас юношу, ваша светлость, — сказал он без преамбул. — Вот только он там был не один.

— Не один? — нахмурился его патрон. — То есть у нападавшего были подельники?

— Нет, нападавший как раз действовал в одиночку. Вор, может быть, даже разбойник, но в хладнокровного убийцу еще пока не превратился. Имел какие-то неприятности в Провансе, из-за которых и сбежал прямо сюда… Я потом еще навел справки: жертва атаки — сын богатого купца, но особой вражды ни он, ни его отец ни с кем не имеют. Нет причин думать, что кто-то нанял мальчишку для убийства.

— Очень хорошо, — кивнул Грач невозмутимо, будто ничего иного и не ожидал.

Райс скрипнул зубами, но сказал спокойно, даже с деланным почтением:

— Видите ли, сэр, там было два человека в желтых мантиях. И обе с цветочным узором.

Грач слегка поджал губы и подался вперед — Райс решил, что он и правда удивлен.

— Вот как, — медленно проговорил он. — И как же вы догадались, кто из них будет мишенью нападения?

— Я не догадался, — пожал плечами Райс. — Мне повезло: один из них вышел из церкви раньше другого.

— Надо же… А ведь такая редкая деталь! Определенно, я допустил оплошность.

— То есть вы все это подстроили, ваша светлость? — резко спросил Райс. — Что же это, вы проверяли меня?

— Проверял, да, но нападение я ни в коем случае не подстраивал, — качнул головой Грач.

— Но откуда вы о нем знали? Я сперва решил, оно было подготовлено. Кто-то сказал вашему доверенному слуге, вы обратились ко мне — простая цепочка, — Франко любил повторять, что по-настоящему ничего нельзя утаить, тайное рано или поздно становится явным. — Но если тот вор выбрал жертву случайно, и жертва эта также случайно оказалась достаточно спесива, чтобы попробовать схватить грабителя на месте и за то пострадать… Я не вижу, как вы могли бы предсказать это. Что это, происки дьявола?

Тосканец бросил на Райса быстрый, опасный взгляд и положил руку на эфес меча. Райс же руки свои держал на столе, по-прежнему расслабленно. Он не видел тосканца в деле, но по тому, как тяжело тот ходил, мог заключить: у него было меньше учителей, чем у Райса. А хорошие учителя — это все, что решает исход схватки, когда ни у одного из вас нет кольчуги, и мечи примерно одинаковы.

— Происки дьявола, божье наказание или особая его милость, которую я не в силах понять, это мне неведомо, — безгневно проговорил Грач. — У меня бывают видения.

Сказал он это так буднично, что Райс на миг почти поверил ему. Потом опомнился, фыркнул. Фыркать на такого высокопоставленного собеседника себе дороже. Но Райсу всегда говорили, что он гордец и плохо кончит.

Грач то ли не заметил, то ли не придал значения. Продолжил как ни в чем не бывало:

— Я вижу людей, которые должны скоро убить или погибнуть сами. Иногда во всех подробностях: вижу жену, которая подливает яд мужу, вижу слугу, который перерезает подпругу господину. Иногда — только чье-то лицо, фрагмент, отдельный дом… и я знаю, что в этот дом вскоре войдет трагедия. Но я ничего не знаю об этих людях — ни их имен, ни званий, ни места жительства. Знаю, что они недалеко от меня; знаю, что беда придет в течение одного-двух дней. Если я вижу обстановку в доме или одежду, я могу догадаться о звании и ремесле действующих лиц. За годы я развил в себе наблюдательность и внимание к деталям. Но это и все. Я связан по рукам и ногам. Я очень мало могу поделать.

— Вы богач, — приподнял брови Райс, покосившись на тосканца. — Чем же вы связаны? Могли бы нанять сколько угодно помощников…

— Я и нанимаю, — сухо ответил Грач. — Вас. Сеньор Джузеппе, — он кивнул на тосканца, — будет помогать вам по мере сил, но он так и не сумел избавиться от акцента и знает, помимо саксонского[5], только окситанский и немного каталанский — ни ольского[6], ни кельтских наречий, ни германского и датского[7]. А без них в Лондоне работать нельзя. Мы же с вами будем действовать, в основном, именно в этом городе, и изредка, возможно, в Аквитании.

Джузеппе слегка набычился, как будто ему не нравилась идея, что его придают Райсу в помощники, но смолчал.

— Сложность же заключается в том, — гладко продолжал Грач, — что никто не должен знать о видениях. Во-первых, они совершенно непредсказуемы; во-всяком случае, я не выучился ими управлять. У меня в самом деле есть некоторые средства, но я далеко не самый сильный игрок на политической арене. Дар этот, или проклятье, почти наверняка захотят использовать в тех или иных целях — но властьимущих, которых попытаются наложить на него руку, ждет разочарование, ибо те силы, что распоряжаются мною, крайне редко показывают мне убийства королей и кардиналов.

«Значит, что-то все-таки иногда показывают», — подумал Райс, но удержался от вопроса, приказал ли все-таки король убить архиепископа Кентерберийского.[8]

— Вы боитесь, что духовный суд заклеймит вас еретиком?

Тот хмыкнул еле заметно.

— Сэр Эдвин. Вердикт церковного суда зависит не от того, являешься ли ты еретиком, а от того, насколько Церкви угодно считать тебя таковым. Я старался вести неприметную жизнь, но у людей, связавших себя со мной, могут быть неприятности, от которых я предпочел бы их избавить. Да и чего можно ждать от церкви, когда я сам не уверен, еретик ли я?

— Вы очень честны, — заметил Райс с некоторым недоверием.

Сердце же у него бухало в груди, потому что если правда… если только это правда… Слышались древние колокола над Римом — глуховатые, настоящие — и виделся Иерусалим в предрассветной дымке, когда не заметны грязь и убожество.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но странная струна, задетая на площади перед ипсвичским храмом, все ныла, не смолкая, в сердце.

— Если вы примете мое предложение службы, я никогда не буду вам лгать, сэр Эдвин, — проговорил Грач с легчайшей, не достигающей глаз улыбкой; Райсу почему-то почудилась в его лице тревога. — Хотя и не обещаю откровенности.

— Это необычное обещание, — Райс не удержался, подался вперед. — Немногие решаются его давать. Сдержать почти невозможно.

— Меня не раз обвиняли в дерзости. Но не обманывайтесь: это не обычная работа. Это паломничество. Которое уж точно не приведет к установлению Царства Божия на Земле и, возможно, рано или поздно потребует от нас с вами наши земные жизни.

«Мою — может быть, тосканца — запросто, а ты-то отсидишься», — подумал Райс, но без особой неприязни. Если Грач не врал, он, как минимум, рисковал конфликтом с церковью, а это уже было немалой опасностью даже для человека королевской крови, что уж говорить о прочих.

— Поэтому я не буду лгать вам о своих мотивах, — закончил он.

— Сэр Грач, — пробормотал Эдвин. — Владелец Руквуда[9], эрл-торговец? О вас много сплетничают.

— Не обо мне, а о моих делах, — поправил сэр Ламберт, ничуть не беспокоясь, что Райс вскрыл его инкогнито. — Обо мне самом мало кто знает.

____

[5] Саксонский — староанглийский.

[6] Ольский — французский.

[7] То, что Райс знает все эти языки плюс вульгарную латынь, вовсе не делает его полиглотом. Во-первых, он почти наверняка не умеет сносно читать или писать на большей части этих языков. Во-вторых, в описываемое время для европейца знать три-четыре, а то и пять-семь языков было делом обычным.

[8] Насильственная смерть главы английской католической церкви, с которым король был не в ладах — крупнейший скандал и политическая интрига своего времени!

[9] Вымышленное графство. Одно из названий грача — рук (rook). Руквуд (rookwood), таким образом, «грачиный лес».

***

От Ипсвича до Колчестера дорога сперва виляла вдоль побережья. По правую руку можно было то и дело видеть серые лоскутья моря — дорога срезала извивы береговой линии. Справа же почти сплошняком тянулась полоса леса, куда от тракта время от времени уходили узкие тропы.

Райс решил, что после Колчестера заставит Грача свернуть на Сент-Олбанс: заезжать в лес он не горел бы желанием даже в составе отряда, а вот так, втроем, пусть даже все трое могли постоять за себя (в чем в случае Руквуда он сомневался: скорее всего, меч у него на поясе лишь обозначал статус и практической цели не служил). Зато от Сент-Олбанса до Лондона вела прекрасная, еще римская дорога. На ней можно было наверстать потерянное время.

Но, возможно, Грач и не боялся промедления, какие бы дела ни вели его в столицу Английского королевства. Путники не спешили, сменяли тельт[10] и шаг: очевидно, Руквуд не торопился попасть в город до заката. Во всяком случае, Райс так решил; но во время коротких привалов, когда они давали отдых лошадям, он заметил, что Грач хмурится, потирает висок и кидает тревожные взгляды в сторону леса.

Возможно, причиной тому была мигрень или нечто подобное, но Райс на всякий случай решил держаться к нему поближе.

— Вот, — сказал Грач на очередном перекрестке, махнув рукой в сторону узкой колеи, только-только телеге проехать. — Нам туда.

— Это в сторону, — возразил Райс. — К закату точно не успеем.

— Заночуем в предместьях, я там бывал, — не терпящим возражений тоном проговорил Грач. — Сэр Эдвин, у меня было видение. В деревне, что в конце этой дороги, скоро кого-нибудь убьют.

«Ну кого там могут убить? — подумал Райс хмуро. — Не священника же! Заезжего богатея, разве… А так, скорее, обычного крестьянина. Есть ли тебе дело до крестьян, милорд Грач?»

Даже Райс на крестьян плевать хотел: его отец был наемником, довольно опытным и успешным. Они с матерью и сестрами в отсутствии отца жили в деревне вилланов[11], но те их не любили — и за то, что они были свободны и платили только налог с небольшого надела, и за большие по сельским меркам деньги, которые иногда привозил отец, и за то, что мать была ирландка.

А Грач так встревоженно смотрел на эту самую колею, будто там в неизвестном селении держали в застенках самого Папу; и Райс, не споря, развернул свою слишком смирную кобылу. Джузеппе поступил так же.

Хмурые осенние поля потянулись почти сразу, а вот сама деревня открылась перед ними не так скоро — вязанка хвороста успела бы прогореть. В две (точнее, полторы) улицы, старая, многие дома могли даже похвастаться каменным фундаментом, а один или два казались каменными целиком, если не считать соломенных крыш. Имелась и церковь, хоть и совсем маленькая, и, как увидел Райс, дверь снаружи заложена засовом — значит, скорее всего, постоянного священника в ней не было.

— Туда, — резко сказал Грач и свернул по улице (точнее, тропе) вбок, к одному из старых домов, стоявших не со всеми вместе, а на краю старого надела, обнесенного остатками каменной изгороди.

В доме и правда кого-то убивали: из полуоткрытой двери слышались громкие удары, вопли и плач. На крыльце совершенно спокойно сидел мальчик лет тринадцати. Глаза его при виде двух всадников сделались как плошки; подскочив, он зайцем прыснул прочь.

У Райса немедленно отпали все сомнения, вмешиваться или нет. Пусть Церковь говорит что угодно; пусть муж своей жене хозяин и господин; пусть, как слышал Райс, в семейной жизни не обойтись без одной-двух затрещин по случаю — нет такого божеского закона, который дозволял бы убийство безоружной, беззащитной женщины под твоей охраной и опекой. Райс сглотнул, сжал и разжал кулаки, пытаясь сдержаться и не направить коня прямо на крыльцо, вырубая дверь мечом. Здесь не дверь богатого дома в Палестине, конным он будет выше притолоки, да и кобыла эта таким фокусам не обучена.

Холодные отвращение и ярость боролись в нем с неожиданной, безумной радостью — я вовремя. В этот раз я успею. В этот раз. Откуда Грач знал...

Райс и Джузеппе спешились; Ламберт хотел было тоже, но, собрав последние остатки самообладания, Райс удержал его стремя.

— При всем уважении, сэр, — сказал он. — Может быть, вам придется скакать быстрее.

— От кого? — презрительно скривил губы Грач и сел несколько прямее; Райс тут же подумал, что, может быть, он ошибся, и его наниматель все-таки дворянской крови — ну или хотя бы незаконнорожденный.

— Видели, побежал мальчишка? Я не думаю, что местные виллане рискнут напасть на трех всадников, но никогда не знаешь, с чем столкнешься. А укол вилами под ребра — штука неприятная.

— Это английские крестьяне, сэр Эдвин, а не палестинские, — вновь скривил губы сэр Ламберт. — Но будь по-вашему.

И слава создателю, можно было не думать хотя бы о его защите, толкая дверь внутрь длинного, скудно освещенного дома, где…

Райс не разобрал сперва деталей происходящего: свет проникал разве что из двери да между закрытыми ставнями. Угли в очаге едва тлели, и видно было плохо: какая-то рухлядь на полу, разворошенный соломенный тюфяк, неоднократно, вероятно, чиненый; коричневые от загара пальцы мужчины, схватившие выпростанные из-под шапки косы женщины, ее полные смертного отчаяния глаза, ее окровавленные руки, судорожно прикрывающие выпуклый живот…

Впрочем, общая суть, если и не детали происходящего, стала ему ясна еще на улице.

Вмешаться не составило труда: Райс попросту перехватил занесенный кулак, оторвал виллана от его жертвы и врезал мужику хорошенько в живот и по шее. Тому хватило: отчаянно кашляя и хватая ртом воздух, он упал на покрытый соломой пол.

Райс еле сдержался, чтобы не добить его прямо здесь и сейчас. Собственно, он хотел, он почти… Он сам не знал, что отвело его руку в последний момент.

Женщина же, отчаянно скуля, забилась в угол, сжавшись в комок и прикрыв руками не только живот, но и голову.

— Я тебя не обижу, — хрипло, тяжело, проталкивая слова сквозь горло, проговорил Райс по-саксонски. — И этот тоже тебя больше не тронет.

Райс ожидал, что ему придется повторить свои слова, может быть, не раз, но женщина ответила почти сразу.

— Он мой муж… — застонала. — Меня камнями забьют! Господин, что вы наделали!

— Не забьют, — деревянно ответил Райс. — Мальчик, который сбежал… твой сын или его?

— Его… — всхлипнула она и вновь накрыла руками живот. — Мой — вот. Господин, зачем вы… кто вы...

Райс ругнулся, схватил мужика за шиворот (тот оказался тяжелым, хоть жирным и не выглядел) и вытащил за порог, бросил под ноги их лошадям.

Грач, вот неслух, все-таки спешился и теперь невыразительно глядел на стонущего виллана у них под ногами.

— Бил жену, — коротко проговорил Райс. — Ногами. Она беременна. Умерла бы.

— Я видел, что она убивает его, камнем по голове ночью, — прошептал Грач. — Вряд ли можно ее за это винить.

— Она говорит, ее забьют камнями теперь.

— Если бы она его убила, забили бы точно, — пробормотал Грач, поворачивая голову.

Райс проследил за его взглядом.

Побитая жена, хромая и держась за косяк, выглянула на крыльцо. При свете видно стало, что она совсем молода, лет шестнадцати, и что беременность ее пока не так уж и заметна. Ее трясло, но она старалась стоять на ногах.

Ничем она не была похожа на Джемму кроме светлых кос и упрямого подбородка, но…

Райс отвернулся, поглядел на виллана у своих ног.

— Убить его, милорд? — обратился он к Грачу.

— Господь нам не велит забирать жизнь, — напряженно произнес тот.

— Можем отвести до Колчестера и сдать на галеры или в сервы, — подал голос Джузеппе; говорил он на своей испорченной латыни, но сразу сделалось ясно, что их английскую речь понимал. — Кто там, милорд, держит судебное право над этой землей — не ваш ли знакомый?

— На галерах он сам помрет через год, — пожал плечами Райс. — Или раньше. В сервах сбежать может. А с ней вы что собираетесь делать?

Грач поднял взгляд — впервые за время их знакомства неуверенный. Поглядел на избитого мужа у их ног. На женщину на крыльце.

— Предыдущую жену… — спросил он тихо, обращаясь к женщине. — Он свел в могилу?

— Мне так говорили, сэр, — отвечала женщина, не поднимая взгляда от своих босых ног — но без паузы. — Да только я не верила.

— Есть у тебя еще дети?

— Это первый, — она положила руку на живот.

— А у него?

— После той зимы один мальчик остался, Виллем…

— И дом с наделом отойдут ему?

— Община налог уплатит, да…

Грач поджал губы, будто думая о чем-то.

— У тебя нет тут родственников?

— Нет, сэр. Я из… из другой деревни.

— А там?

— Тетка была, но Бог ее прибрал на Пасху.

— Тогда собирайся, — велел Грач. — Бери все ценные вещи, которые сможешь унести на себе. Довезу тебя до Колчестера и отдам в услужение. Будешь сыта, бить тебя не будут.

— Спасибо, сэр, — пробормотала женщина, но благодарности или облегчения в ее словах не чувствовалось. Она отняла руку от косяка, потом положила обратно и спросила, дрожаще: — А… а с Томом что?

Грач перевел взгляд с виллана на Райса.

Райс только плечами пожал.

— Как поросенка зарезать. Если мы его тут бросим, деревенские похоронят. И делу конец.

Грач поджал губы, сжал челюсти. «Сейчас упрекнет меня за нехристианскую кровожадность и велит мужика связать, — подумал Райс устало. — Ну и Бог с тобой, Грач, не хочешь решать — не надо…»

— Мне не хотелось бы приказывать вам пачкать о него руки, — неожиданно произнес сэр Ламберт. — Но если это вам…

Райс хмыкнул и, не дожидаясь лишних слов, оттянул за волосы голову еще бессознательного виллана, повернул его так, чтобы на Грача не попало, а потом вытащил из-за пояса нож и перерезал негодяю горло.

___

[10] Тельт — популярный в средние века лошадиный аллюр, ныне почти не встречается.

[11] Виллане — лично свободные крестьяне, несущую определенные повинности (самые разные, иногда очень небольшие) в пользу феодала. В описываемый период к ним относилось чуть менее половины всего крестьянского населения Англии.

Интерлюдия 3. О природе видений

Первые несколько месяцев (а то и лет) после бегства из монастыря слились для Ламберта в сплошную мешанину лиц и тел, какое-то карнавальное шествие со взрывами хохота, с буффонадой и жесткими проделками. Пестрый разноязыкий юг принял сбежавшего мальчишку в свои жестковатые, душные, пахнущие чесноком объятия. Ламберт сменил старую рясу на вагантские лохмотья и очертя головой кинулся головой в стихи, вино и безумства — забыть, забыть, лишь бы забыть!

Он не хотел больше видеть по ночам синие распухшие рожи, вываленные языки, вспоротые животы; мужчин, насилующих женщин; женщин, душащих или закапывающих живьем собственных детей. А для этого требовалось много пить и засыпать, опьянев.

Однажды он попросил напиться — на сей раз воды! — у какого-то деревенского дома. Возможно, Ламберт был даже трезв в тот момент; он помнил, что в голове крутились отрывки мутных образов: люди с песьими головами и ртами на животе, кошки с козлиными ногами и козлы с человеческими лицами — то есть обычные картины из тех, что рисуют на полях дорогих книг. Он навидался их в монастыре: его ведь готовили на переписчика.

Он помнил, как лег животом на колодец без бадьи, и смотрел вглубь, на колыхающуюся воду и на кружок солнца внизу. Ему виделись там пылающие буквы и нотные знаки невообразимого, адского мотива. Ламберт размышлял, не проще ли разом взять и покончить со всем этим.

Та женщина вынесла ему ковшик, напиться. Оттащила от колодца. Взяла за обожженное, обветренное лицо тонкими шершавыми пальцами, заставила поднять глаза к слепящему белизной небу.

«Ты на счастье прошел мимо, подкидыш, — сказала она ему. — Дорога перед тобой лежит долгая, непростая. И любовь, и дружба… ты, дружок, спасешь нашу герцогиню! Только тогда она не будет герцогиней, она будет королевой в чужой полуночной земле. Поздно спасешь, не скоро еще...»

«Сгинь, пропади, — залепетал Ламберт на латыни, шарахнувшись от нее. — От дьявола ты, женщина! Дьяволово искушение!»

Но от собственного бреда и пьянства он так ослабел, что справиться с женщиной не мог. Она же держала его за подбородок крепко и продолжала говорить, быстро и спокойно.

«Не торопись отвергать, пожалеешь. Кто тебе еще совет даст, обережет? Нет никого, и тебе не надо — умный, а все равно дурак! С возрастом будешь видеть далеко, дальше меня. Тебе будет служить рыцарь, вернее кого нет на свете. Три девы с сияющими мечами пойдут по твоему пути, оборонять будут Священный Город… Спаси, спаси славную леди Алиенору! Несчастья, беды по всей земле...»

Ламберт собрался с последними силами и рванулся прочь, хоть женщина кричала ему вслед: «Постой, я дам тебе хлеба!» Опомнился он только в яблоневой роще в нескольких лигах от той деревни. Вкус плодов тех одичавших яблонь Ламберт запомнил на всю жизнь: резкий и вяжущий, он словно отрезвлял.

После этой встречи Ламберт бросил пить, как отрезало. Предсказанное будущее не манило его: наоборот, теперь ему окончательно сделалось ясно, что видения — это бесовские обольщения. Не зря же женщина сулила ему встречу с сильными мира сего, верных слуг, богатство и власть!

Смущения прекратились, сомнения улеглись. С видениями можно и нужно бороться, как с наваждениями. Может быть, наваждения других монахов, которые писали о том, как им мерещились бесы, были того же толка, что и у Ламберта? Раз у безвестной крестьянской женщины видения были тоже, значит, Ламберт не один такой. Он не избранный, это все шепот обольщения; он укрепится.

Ламберт решил жить отшельником в горах и бороться с видениями. Благо, южный климат располагал к этому. Он даже пещеру себе нашел; сердобольные пастухи считали его помешанным, но святым, оставляли сыр и даже иногда вино. Ламберт страшно исхудал, но по ночам проваливался в черную яму. Что-то связное снилось ему редко.

Неизвестно, сколько бы он так продержался, только однажды он встретил некоего молодого господина, богато одетого, но изрядно потрепанного. Знатный юнец по имени Чарльз Уоллес, эрл Уинчестера, прибыл сюда из Англии ради какого-то турнира, отправился на охоту, отбился от сопровождения и заплутал в Пеннинах. Вместе с Ламбертом они три дня выходили к людям.

Ни одно видение не пощекотало тогда разум Ламберта, ничто не намекнуло ему, что бок о бок с этим человек он проведет следующие двадцать с лишним лет.

Глава 3. Дом на Ломбард-стрит

Райс быстро вспомнил, отчего ему не нравился Лондон. Конечно, никак нельзя было проехать мимо этого города: всякого наемника, солдата удачи, всякого безземельного рыцаря и просто всякого, ищущего счастья, рано или поздно притягивало сюда со всей Англии. Да что там — со всего мира! Как и массу другого сброда.

Райс бывал в аквитанских и провансальских столицах, рядом с которыми Лондон выглядел большой деревней; путешествовал вдоль итальянских берегов, смотрел с холма на священный Иерусалим. Но нигде он не видел такое скопление людей всяческой породы, что в Лондоне; нигде, кроме как на подступах к Олсгейту, не приходилось ему стоят в толчее телег столько, что хватило бы времени свече прогореть.

Грач молчал и казался угрюмым, пока они толкались в толпе среди всякого сброда, ожидая своей очереди проехать в бесплатные Восточные ворота. Но когда тяжелая каменная громада Олсгейта проплыла у них над головами, и когда остался за спиной возведенный сразу за стеной монастырь Святой Троицы, Грач оживился. Глаза его заблестели, он стал прямее держать спину и словно бы помолодел.

— Вот он, лучший город Англии, — пробормотал Эдвинов наниматель с улыбкой. — Здесь даже дышится по-другому.

Тут Эдвин был согласен: нигде не случалось ему прямо в уличной толпе дышать пылью и пряностями востока вместе с запахом датских копченостей. Это не говоря уже о неповторимом аромате сточных вод, который перебивал все и вся. «Что плохо в городах, — сетовал когда-то мэтр Франко, — даже у самого завзятого охотника здесь быстро отбивает нюх!». Грач, очевидно, завзятым охотником не был.

Ведя запасных лошадей в поводу, они чинным шагом проехали по улицам Ист-Энда. Дорога заняла довольно долго; уже слышались крики чаек от реки, когда они свернули к небольшому дому в безымянном тупике. Дом ничуть не походил на обиталище богатейшего аристократа: низкие потолки, окна со ставнями… Но Джузеппе расплылся в широкой улыбке, и даже у Грача дернулся уголок рта:

— Ну, вот мы и дома, сэр Эдвин. Разумеется, — добавил он, — если вы не предпочтете поселиться где-нибудь еще.

Райс только плечами пожал.

Он мог бы, конечно, остановиться на постой у какой-нибудь вдовы посимпатичнее — Райс не сомневался, что отказа не получит. Но зачем? Жилище Руквуда, хоть и неказистое, было ничем не хуже любого другого.

— Я так и думал, — кивнул Грач. — Слуг у меня немного, и те заняты только хозяйством. Но если вам нужно, скажите Джузеппе, он наймет какого-нибудь малого.

— Нет, — сказал Райс, — я привык обходиться без слуг.

Конечно, когда он шел в конном строю, его, по необходимости, сопровождал оруженосец и грум — в одном лице. Но те времена давно прошли, а того мальчишку убили. Как и многих, многих других.

Дом говорит о человеке куда больше, чем его слова; порой даже больше, чем его оружие. Оружия Грач не носил, а дом был полон загадок.

Внутри неказистое здание оказалось спланировано разумно и просто: все комнаты на обоих этажах выходили в коридор, никаких анфилад. Узкие окна давали не слишком много света, но из-за беленых стен потолок не давил на плечи. Что поражало больше всего: несчетное количество книг. Какая там одна комната под домашнюю библиотеку (говорят, это стало модно последнее время у владетельных баронов)! Полки, уставленные переплетенными в кожу томами, свитками пергамента и даже стопками новомодной бумаги, начинались уже с коридора. Райс не мог даже приблизительно представить, сколько все это могло стоить.

Никакого другого дорогого убранства в доме не было: ни резной мебели, ни драгоценных тканей, ни фарфоровой посуды в открытых шкафах. И неудивительно — не похоже было, что Грач держал открытый стол или приглашал кого-то к себе, чтобы пустить пыль в глаза. Удивило Райса другое: отсутствие камина. Вместо него в углах комнат пристроились приземистые железные печки странной конструкции, соединенные трубами.

В первый же вечер за ужином (а ужинал Райс за хозяйским столом, вместе с Джузеппе, как и в дороге), он спросил об этих печках.

— Привычка саксов топить очагами — попросту варварство, — ответил Грач. — Да и за Проливом дела обстоят не лучше… разве что зимы помягче. А уж для книг открытое пламя смерти подобно… Так что эти печи я заказал по собственным чертежам.

В тот же вечер, лежа на непривычно мягкой кровати, Эдвин убедился в преимуществе отопительной системы Руквуда: он не мерз ни капли. Райс лежал под шерстяным одеялом, по крыше колотил дождь, а ему даже не нужно было кутаться.

Да что там — Джузеппе сказал, что в доме есть купальня, и Райс собирался на следующий же день ей воспользоваться. Неслыханная роскошь! Он не мылся как следует уже много месяцев, только ополаскивался в реке или из ведра.

Контраст с недавней жизнью был разителен. Прежний, юный и наивный Райс подумал бы даже, что не след вкушать столько телесного удобства, когда впереди возложенная Господом миссия, и думать надлежит лишь об искуплении грехов. Нынешний Райс уже давно крепко сомневался, так ли заботит Всевышнего то, что люди проделывают со своими телами, когда с душами они проделывают куда худшие вещи. Но от отсутствия привычки иметь крышу над головой, от всего этого небывалого удобства Райс даже не мог заснуть, вымотанный и донельзя раздраженный.

Подумав, он стянул с кровати одеяло и, завернувшись в него, улегся прямо на твердый дубовый пол. По полу тянуло сквозняком, пальцы ног привычно поджались. Убаюканный стуком дождя, Райс задремал…

— Эй, сэр Эдвин, вставайте! — грубоватая латынь Джузеппе, в которой обращение «сэр» звучало особенно чужеродно, выдернула Эдвина из почти приятного сна: там Джемма тянула к нему руки. — Милорд вас зовет!

Райс кое-как разлепил глаза. В комнате никого: Джузеппе кричал из-за двери.

— Я проснулся, — прохрипел он.

Одеться удалось быстро; комнату, в которой ожидал его Грач, найти удалось еще быстрее — Райс прекрасно помнил, где находится его рабочий кабинет. Здесь книг и бумаг было особенно много: они занимали высокие библиотечные стеллажи по стенам. Сейчас, среди ночи, кабинет слабо освещала всего одна восковая свеча, которая выхватывала из темноты край тканого гобелена на стене с изображением тетерева.

Грач сидел за столом, в пестром восточном халате и ночном колпаке, землисто-бледный.

— Сэр Эдвин, — сказал он. — Мне было еще одно видение. Сегодня на рассвете убьют женщину…

***

Едва Райс шагнул за порог, ночь навалилась на него и задушила в черных объятиях. Недавний уют сразу отступил, поблек в памяти. Ни один порядочный человек не будет вести дел по ночам — так учила Райса его мать. Ни один честный рыцарь в ночной бой не вступит. Что ж, ему очень повезло, что он не честный рыцарь.

Иногда в Святой Земле только так и можно было достать пропитание: грабить по темноте. Ладно бы сарацинов или феллахов; но до них не добраться, свои богатые рыцари с их обозами куда ближе.

Дождь еще не закончился, но, к счастью, кожаному плащу такая морось была не страшна.

Привычно держа равновесие в темноте на скользкой мостовой, он раздумывал, не придется ли вновь заняться грабежом…

«Богатый дом, — сказал Грач. — Судя по архитектуре — Ломбард-стрит или ее окрестности. Дом угловой. Больше я ничего не разглядел».

Всего этого явно не хватало для розысков: квартал Лондона, где жили богатые купцы и банкиры, охватывал несколько улиц, не только Ломбард-стрит, а Райс, к тому же, нетвердо помнил карту. Наведываясь в Лондон между наймами, он никогда не совался в «чистую» часть города.

Хотя грязи в буквальном смысле, разумеется, хватало везде.

Дождь прекратился; город пах влагой, тиной и помоями. Райс мог никого не бояться, он шагал по самой середине мостовой. Ночная стража его сторонилась, как всякого высокого и хорошо одетого (а значит, наверняка вооруженного) человека. Было уже поздно, ни одно окно не светилось, но половинчатый месяц позволял не спотыкаться на неровной мостовой и обходить лужи — насколько Райс помнил Лондон, тут никогда не знаешь, когда провалишься по колено, а то и по пояс.

Правда, дом Грача стоял в хорошей части города, где многие улицы мостили. И все-таки в темноте Эдвин свернул не туда и пожалел, что не взял фонарь: тиной запахло сильнее, дома потеряли в высоте, из каменных стали деревянным и разошлись чуть дальше друг от друга. Райс заозирался, пытаясь понять, как он сюда забрел и как отсюда выбраться. Из-за угла вывернули, хохоча и опираясь друг на друга, подвыпившие гуляки. Какой-то нищий, не обращая внимания на поздний час, отчаянно заголосил, прося подать лишившемуся рук и ног в священном паломничестве. Райс прошел мимо него, не глядя, а пьянчужки остановились, начав расспросы. Визгливый голос нищего, расписывающей ужасы морского путешествия («Видел дракона у нас под килем — так и ходят кольца, так и ходят...») еще звучали у Райса в ушах, когда он заглянул в распахнутые настежь двери заведения с винной лозой на вывеске.

Там ему не составило труда поймать мальчишку-прислужника и сказать:

— Возьми-ка фонарь и проводи меня на Ломбард-стрит — я тебе заплачу.

Мальчишка то ли побоялся отказаться, то ли так горел желанием подзаработать, но вскоре он в самом деле с фонарем в руках показывал Эдвину путь. «Нужно будет изучить город получше, — решил Эдвин, — если придется работать здесь. Займусь этим завтра же».

Он хорошо помнил, как осваивался в Неаполе под мудрым руководством маэстро Франко. Тот учил его с закрытыми глазами находить дорогу и видеть в голове вид города, словно бы с птичьего полета. Тогда Райс целыми днями изучал Неаполь на своих двоих, иногда в собственной одежде, иногда обряжаясь нищим или даже монахом — чтобы попасть туда, куда не пустили бы простого наемника или где ему ни к лицу было находиться. Помнил, как сперва претило ему заимствовать чужие личины, и как маэстро Франко обзывал его дураком, наивным мальчишкой...

Он проклинал собственную самоуверенность: стоило согласиться, когда Грач попытался навязать ему в сопровождение Джузеппе или пойти самому. Но будь Эдвин проклят, если бы принял помощь от самоуверенного тосканца! А позволить своему хромому и немощному нанимателю себя замедлить казалось вовсе глупым донельзя.

Но что делать, если дом все-таки не на Ломбард-стрит, как сказал Грач? Где Эдвину искать тогда?

К счастью, его наниматель не ошибся — едва мальчишка пискнул «Вот и Ломбард-стрит, сэр!», Райс тут же понял, что попал куда надо.

Безумные, страдающие крики, полные невыносимой боли, слышно было издалека. Вот вопль сменился мычанием — страдающей женщине (ибо то была женщина) сунули в рот жгут.

Проклиная свою медлительность, Райс рванул на голос. Там ведь роды, Грач же так говорил!

«Я видел роженицу, — неверным голосом сказал его наниматель, утирая со лба пот. — Она вся залита кровью, особенно нижняя половина тела. Она мертва. Ребенка не видно. Кровать растрепана, у постели таз с кровавой водой… похоже, роды шли уже долго. Врача в комнате нет, только служанка, она плачет. Окно открыто настежь. Мужчина, должно быть, муж роженицы, одетый так, будто не ложился, допрашивает служанку. Она стонет и говорит, что ставни сломали и забрались в комнату воры, что они убили хозяйку и вытащили из-под кровати сумку с долговыми расписками и унесли ее так же, через окно, и что ребенка забрали с собой тоже».

Женщина пока еще кричала — значит, пока не родила, и можно было спасти ее и ребенка. Но сколько оставалось времени, бог знает.

И почему опять женщина? И к тому же — младенец! Кто осмелился поднять руку?..

Райс много страшного делал в своей жизни, но через одно он не переступал никогда: не брал женщину силой и не убивал ребенка моложе пятнадцати лет. Во всяком случае, он надеялся, что тому мальчику уже было пятнадцать…

А вот убивать женщин Райсу приходилось. Теперь он, надо думать, платил по счетам. Церковь может давать индульгенции, но дает ли их всевышний?

«Как часто вам видятся женщины, милорд Грач?» — спросил Райс перед тем, как уйти.

«Чаще, чем мужчины», — ответил тот, поджав губы.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо… — надрывалась роженица, умоляя небо пронести мимо вечное проклятие Евы. — Что я тебе сделала?! О, о!

Нужное ему окно, ярко освещенное, с распахнутыми настежь ставнями, Райс увидел сразу же. Крики раздавались именно оттуда. Он еще успел удивиться — почему окно распахнуто? Не то чтобы Райс разбирался в родовспоможении, но нельзя вырасти в деревне и не слышать, как женщины шепчутся, что при родах главное — как бы нечистый не залетел…

Но он не успел даже толком подумать об этом, как тренированное тело уже само вело его: подпрыгнуть, зацепиться за балку, поддерживающую навес над лавкой, закинуть себя на узкий карниз вдоль первого этажа… Нужное Эдвину окно, к счастью, не выпирало из общей сцены в виде эркера или выступа, как это принято в городах, а было устроено заподлицо со стеной, поэтому Эдвин добрался до него без особого труда и перекинул руку через подоконник.

В этот самый момент женщина перестала вопить.

Эдвин ожидал крика младенца или звона оружия, одного из двух. Но он увидел только двух женщин: одну в окровавленной камизе в кровати без движения, видимо, потерявшую сознание от боли, другую — в наряде служанки, склонившуюся над первой. Служанка держала в руках какой-то сверток, который она при этом заматывала спокойными деловитыми движениями.

Эдвин замер, не зная, нужно ли ему вмешиваться. Осенила беспокойная мысль: да, видения Грача были настоящими, но не мог ли Райс сам оказаться частью этих видений? Может быть, женщина причитала, что убийцы явились через окно, потому что Эдвин как раз через окно залез…

Тем временем женщина наклонилась, откинула крышку сундука, стоявшего в ногах кровати, положила сверток туда. Раздался тихий, будто приглушенный писк или вой — Райс никак не мог понять, откуда он доносится. Ребенка в комнате не было.

— Ну тихо ты, отродье, — вдруг с какой-то ненавистью сказала женщина сундуку. — Недолго тебе кричать.

Она достала из сундука кожаную перекидную сумку и сунула ее под широкую юбку.

И тут в голове у Райса все сложилось. Не было никаких грабителей. С самого начала никто не вламывался через окно.

Он спрыгнул с подоконника в комнату, половицы скрипнули. Служанка обернулась, порывисто вздохнув, и Райс увидел у нее в руке окровавленный нож

Что может быть естественнее повитухи с окровавленным ножом? Что может быть проще, чем замаскировать убийство, когда жертва и так кровоточит и вопит от боли?

Райс наотмашь ударил женщину по лицу — просто чтобы убрать с дороги. Она отлетела в угол, схватившись за щеку, но не закричала. Райс же шагнул к кровати. Одного взгляда на синеватые тени под глазами роженицы и синеватые же лунки ногтей хватило, чтобы понять: мертва. Но может быть…

Во время святого паломничества один малый научил Райса, как отхаживать людей, которые только недавно умерли — сарацинская наука, но чертовски полезна в жизни наемника. Нужно ритмично давить на грудь, вдыхая воздух умершему в рот, и тогда сердце может забиться опять. Однако в бледном, измученном теле роженицы на вид совсем не осталось крови — Райс не знал, будет ли толк от попытки ее спасти. А вот ребенок….

Он быстро распахнул сундук и размотал тряпки. Мальчик. Сморщенный, уже немного посиневший, но он слабо всхлипнул и дернул ножками, когда Райс вытащил кляп из крошечного ротика. Крупный такой бутуз. Неудивительно, что мать так кровоточила, рожая его. Зачем эта бестия хотела его удушить, спрятав в сундуке?

— Миссис Мелисса! — раздался взволнованный женский голос за дверью. — Миссис Мелисса, что там у вас? Как там госпожа? Можно мне войти? Я принесла еще воды.

Райс быстро обдумал варианты действий. Их оставалось не слишком много.

Он шагнул к служанке, которая еще скорчившись лежала на полу — видимо, ушиблась сильнее, чем Райс сначала подумал. Вздернул ее, схватив за блузку и подняв вровень с собой.

— Чем тебе насолила эта женщина? — прорычал Райс ей в лицо. — И ее ребенок?! Отвечай!

Служанка приподняла голову, растянула в улыбке красивый рот. Длинные ресницы трепыхнулись, затеняя и без того темные глаза, веки дрогнули, словно бы подмигивая Райсу.

— Ничем, тупоголовый ты громила, — сказала служанка смело, спокойно и весело. — Мне просто заплатили.

Шестое чувство, которое не раз предупреждало Райса во время походов, надоумило его дернуться в сторону, не то бы тонкая рука женщины с зажатым в ней ножом врезалась бы ему в бок. Надо было отобрать нож сразу же, мелькнуло в голове, сломать руку…

Она вырвалась дикой кошкой, отскочила в дальний угол комнаты. Один миг они смотрели друг на друга пристально, как звери перед атакой — служанка даже улыбалась по-кошачьи. Не просто хороша собой — ослепительная красавица!

Потом, подобрав юбки и обнаружив под ними мужские сапоги, убийца выпрыгнула в окно. Райс чертыхнулся; в дверь за спиной колотили. Он посмотрел на ребенка, слабо хнычущего на кровати, на труп, остывающий в постели… на тяжелый, добротный засов на такой же добротной двери.

Райс толкнул засов в сторону, и дверь тут же приоткрылась — на пороге стояла служанка. Эта была уж несомненно служанка, настоящая: приземистая полнотелая девушка с широким, глуповатым лицом, у ног которой стояла бадья с водой. От воды поднимался пар.

Рот девушки начал раскрываться в крике, но Райс быстро зажал его рукой и втащил девушку в комнату.

— Молчи, — глухо сказал он, — не то будет плохо. Поняла?

Девушка растерянно закивала. Ее губы на ладони Райса казались очень мягкими.

— Вашей повитухе заплатили, чтобы она убила твою госпожу, — сказал он, — а заодно ребенка. Но мальчика я успел спасти. Сейчас я отправлюсь преследовать ее, а ты позаботься о нем. Сумеешь?

Девушка кивнула, хотя Райс серьезно сомневался, поняла ли она его слова. И уж тем более — поверила бы. Но другого выхода у него не было.

— И не ори, — добавил он.

После чего убрал руку.

Девушка не заорала — точнее, заорала только после того, как Эдвин тоже выпрыгнул в окно и приземлился на навес перед лавкой, проклиная потерянные мгновения. Женщина могла успеть убежать далеко, в мужских-то сапогах! И попробуй ее догони.

В самом деле: когда он оказался на земле и подобрал свой фонарь, оставленный у стены дома, он не увидел в переулке никого. Даже звука шагов не было слышно. Вообще в ночи было тихо, только наверху надрывалась служанка:

— Помогите! Помогите! Грабитель ворвался через окно, убил госпожу и похитил повитуху! Помогите!

***

На следующее утро Грач пригласил Райса на прогулку.

Лондон при солнечном свете нравился Эдвину значительно больше, чем ночью: по крайней мере, лужи можно было обходить, и сложнее было споткнуться о какую-нибудь спящую свинью (а на окраинах Лондона домашнюю скотину еще держали). Но нельзя сказать, чтобы ему очень нравилась городская атмосфера.

На улицах, поднимающихся на Корн-Хилл и сбегающих с него, в окрестностях Тауэра, на лондонской набережной и в портовых кварталах — а именно таков был их маршрут, хотя за городскую стену, в сам порт, они не выходили — можно было встретить людей самого разного толка, внешности и цвета кожи.

Нищие и калеки всех мастей мешались здесь с одетыми в долгополые одежды важными купцами и банкирами; знатные дамы, чьи разноцветные паланкины несли на плечах дюжие слуги, соседствовали с пестро разодетыми загорелыми моряками. Один раз на плечо Грачу прыгнула чья-то ручная обезьянка, тот благосклонно улыбнулся и протянул ей пенни. Мартышка зачирикала и ускакала с добычей — искать своего хозяина. Другой раз (это было где-то в окрестностях Тауэра) Райс заметил на улице двугорбого верблюда, на которого никто не обращал внимания. Он поискал глазами кого-нибудь в халате, но не нашел: на верблюде ехал господин в немецком платье и высокомерно оглядывался по сторонам.

Когда они вышли на широкие улицы ближе к Тауэру, чья-то лошадь громко заржала и взбрыкнула со страху, а потом рванула в толпу, не разбирая дороги. Райсу пришлось отдернуть Грача к стене, загораживая его собой.

Постфактум, немного помятый, Руквуд сказал, тяжело дыша:

— Благодарю за скорость реакции, сэр Эдвин.

— Не за что, — ответил Райс. — Обычно я бываю быстрее, чем прошлой ночью.

— Вот как, — сказал Грач.

— Я понимаю смысл этой прогулки… милорд Грач, — продолжил Райс сквозь стиснутые зубы. — Вы хотите показать мне город. Чтобы я запомнил его и не повторял таких дурацких ошибок, как вчера. Я мог спасти ее. Она была бы жива.

— «Она», — вздохнул Грач, — это госпожа Мелисса из Сент-Олмса, жена известного банкира Томаса Харви. Кто заказал ее убийство, пока неясно, но, возможно, миссис Меллован, дочь мистера Харви от первого брака. Она тоже замужем за деловым человеком, но не вполне удачно, и могла опасаться, что отец оставит имущество ребенку от второго брака.

— Деньги, — пробормотал Райс. — Всегда деньги.

— Безопасность, — не согласился Грач. — Власть. Нужно всегда смотреть глубже. Например, что нужно той женщине-убийце?

Райс поглядел на лицо Грача — неожиданно печальное, даже скорбное, но взглядом он словно вел литургию.

Райс смотрел с холма на Иерусалим и понял, что это такой же город, грязный, богохульный и пестрый, как всякий другой город мира. А Грач, если бы стоял там вместе с ним, сказал бы: «Но послушайте, как звонят колокола Святой Софии!»

— Когда вы успели все это разузнать? — спросил Райс.

Тот только улыбнулся.

— А вот насчет убийцы я ничего не знаю, — сказал Руквуд. — Красивая молодая женщина без простонародного акцента, промышляющая такой работой… кстати, на каком языке она говорила?

Райс чуть было не изрыгнул богохульство.

— На латыни, — воскликнул он. — На латыни, а не на саксонском! Мне стоило раньше понять... Правда, с саксонским акцентом.

Грач задумчиво кивнул.

— Тем более. Думаю, какие-то сведения о ней вы легко соберете, сэр Эдвин. Именно поэтому я и «взял вас на прогулку», как вы выразились. Я действительно хочу, чтобы вы познакомились с городом как можно быстрее, но не для того, чтобы вы не повторили ошибку. Никакой ошибки не было. Даже приди вы раньше, едва ли, не будучи врачом, сумели бы понять, что повитуха не помогает женщине, а убивает ее. К тому же...

— К тому же? — подтолкнул его Райс.

Руквуд словно задумался, говорить или нет, но все-таки сказал:

— К тому же мне нужно было собрать донесение от своих осведомителей.

Райсу захотелось выругаться еще раз. Ну конечно, осведомители! Грач заявил, что его видения не показывают деталей, но всего полдня спустя он говорит о ночных происшествиях с таким знанием дела, как будто расследовал их несколько дней. Разумеется, кто-то сведения ему передал.

К стыду своему Райс осознал, что никаких осведомителей не заметил — никто к Грачу не подходил и ничего ему не передавал. Разве что...

— Обезьянка, — сказал он. — Обезьянка передала вам записку.

Грач чуть улыбнулся.

— Вы делаете успехи, сэр Эдвин. Ну что, нанесем визит миссис Меллован?

— Вы собираетесь сами… — начал Райс.

— Разумеется, — губы Грача сжались в твердую, резкую складку. — Это ведь мое дело. Мое паломничество. Я не могу взваливать его только на вас.

Интерлюдия 4. О природе видений

Ламберт впервые попал в Англию в начале восхождения Томаса Бекета. Будь он один, юноша вряд ли поднялся бы к вершинам — у Ламберта не было ни честолюбия, ни знания света. Однако Чарльзу и того и другого хватало за двоих.

Чарльз Уоллес, эрл Уинчестера, оказался безжалостным врагом и щедрым другом; легкомысленным глупцом и добрейшим, мудрейшим из всех знакомых Ламберту людей. Сжимая плечо Ламберта железной рукой, Чарльз притащил его в канцелярию королевства. Ранее скромное незнакомое место, где трудилось едва ли шесть писарей, теперь оно превратилось в сердце королевства… а может быть, и в сердце империи, которую Генрих намеревался создать вместе со своим лучшим другом Бекетом.

Сам Бекет тогда еще мало походил на худого аскета с фанатичным огнем в глазах, каким его знали потом, в бытность архиепископом Кентерберийским. Чарльза и Ламберта встретил холеный, не старый еще человек, дорого и красиво одетый, с перстнями на пальцах.

«Вот, — сказал Чарльз. — Вы просили отца поискать кого-нибудь толкового. Толковее этого парня я в жизни не видел».

Так началась карьера Ламберта— и их с Чарльзом поездки по всему континенту по делам английской канцелярии, английской короны или по тем и другим делам вместе.

В новой жизни было место и неожиданного блеску, и неожиданным взлетам, мечам и титулам, и конным переходам на много дней, и интригам, и даже жаркому солнцу Святой Земли…

Десять лет спустя Ламберт ушел с канцелярской службы богаче на один клочок каменистой земли, который, тем не менее, давал ему право на титул эрла Руквуда, и несколько сундуков с золотом и серебром. Ушел, потому что видел опасное честолюбие Бекета и не хотел оставаться рядом, когда оно приведет к прямому столкновению с королем. Чарльза он тоже пытался убедить порвать связи с Бекетом, но тот только смеялся: кто же отказывается от таких союзников!

«Да сам подумай, Ламберт, — со смехом сказал ему Чарльз, — король ведь хочет сделать Томаса архиепископом, изо всех сил ругается с папой по этому поводу! О каком разрыве между ними будет идти речь?»

И Ламберт умолкал, но смутные видения какой-то беды, крови на снегу и черных факелов перед церковью приходилось гнать от себя все дальше и дальше.

Глава 4. Миссис Меллован

Грач не просто знал карту Лондона наизусть: он выучил такие неприметные уголки, какие может знать, наверное, только нищий побирушка или мелкий вор — укрытия, которые сделали бы честь самому маэстру Франко, если бы он променял солнечную Италию на суровый климат Альбиона. Так, не доходя до дома мистера Меллована, именитого торговца, Грач прислонился к высокому деревянному забору, отодвинул доску и был таков. Райс последовал за ним, оказавшись в закутке, заваленном сломанной утварью и поленницами дров.

Грач на глазах Райса преображался. Когда они вышли на прогулку, он был одет как дворянин среднего достатка, даже короткий меч висел на бедре. Теперь же Грач сноровисто вывернул винно-красный берет черной подкладкой наружу, произвел какие-то неявные действия с камзолом, от которых покрой его слегка изменился, достал из кошеля у пояса перстни и унизал ими пальцы, а на шею повесил золотую цепь. Меч же свой он отцепил и отдал Райсу.

— Зачем мне второй?

— В вашем плаще есть запасные ножны, — вздохнул Грач с видом ангельского долготерпения. — Вот туда и вложите. Как видите, этот меч очень легок, сэр Эдвин. Тяжелый мне не по руке.

— Удивительно, что вы вообще его носите, милорд, — хмыкнул Райс.

— Я бы и не носил, — с достоинством произнес Грач, игнорируя насмешку. — В наше время сила человека состоит не только в оружии… которое я, кстати говоря, недолюбливаю.

Райс не нашелся с ответом. В обществе наемников, солдатов удачи и даже обедневших рыцарей, которые часто сливались с этой швалью, уважали только силу тела, умение обращаться с мечом, копьем или моргенштерном; даже деньги значили не так много. Но в Руквуде, несмотря на его неказистый вид и странные привычки, ощущалось нечто более важное. Нечто, для чего у Райса не было названия.

— Я назовусь купцом из Бристоля, — коротко распорядился Грач, — который собирается одолжить у мистера Меллована денег по векселю. Вы — мой охранник и помощник.

— Едва ли я пошел бы служить купцу, — заметил Райс.

— Купцы будут править Англией, — произнес Грач с еле уловимой иронией. — Дайте только срок. Более того, они будут править всем миром.

Райса передернуло.

— Надеюсь, второе пришествие наступит раньше, — пробормотал он.

— Зря вы, — сказал Грач менторски. — Торговые люди приумножают свои богатства созидательными делами, а дворяне — войной и разрушениями. Кто более достоин почестей с точки зрения доброго христианина?

Райс только по-собачьи тряхнул головой, отгоняя этот на диво разумный довод. Воистину Грач умудрился бы и Папу обратить в ислам! Хотя, учитывая, какая чехарда творится сейчас с Папами, может, перейти в ислам им было бы и благороднее.

С другой стороны, как бы Райс ни хорохорился, в глубине души он знал: если бы Джемма была жива и ждала его, он увел бы ее от мужа, не спросясь закона божьего или людского, не посмотрев ни на какие обычаи. Он зубами бы хватался за любую работу, хоть у купца, хоть у сборщика налогов (порода, которую Райс ненавидел лютой ненавистью), хоть у сарацина или еретика — лишь бы обеспечить Джемме жизнь, к которой она привыкла. Поэтому он не мог с чистой совестью сказать, что изображать охранника купца выше его достоинства. Да и маэстро Франко бы не одобрил. Как это он говорил? «Эдуардо, вы тот еще чистоплюй, в нашем деле от этого надо лечиться!»

«Посмотрим, — подумал Эдвин, — какое ты продемонстрируешь знание купеческого ремесла!»

А Грач держался на высоте.

Поднявшись на крыльцо нужного дома, он предоставил Эдвину постучаться в массивную дверь, сам же замер рядом на крыльце с важным и высокомерным видом. Когда дверь распахнула им служанка, Грач бросил:

— Девушка, передай мистеру Мелловану, что из Кингс-Линна прибыл мистер Кроуфильд от мистера Олдерли с премного выгодным для него делом.

Девушка не стушевалась перед этим напором — видимо, блеск украшений и напористость купцов ей были привычны.

— Сэр, — сказала она, то и дело поглядывая из-под ресниц на Райса, — хозяина сейчас нет дома, но хозяйка может принять вас в его отсутствие. Не откажите? — и она сделала пригласительный жест внутрь дома.

Как и большинство лондонских домов (хотя к дому Грача это, слава богу, не относилось), жилище Меллованов было сильно сплюснуто с боков, и узкая гостиная больше напоминала разгороженный коридор. Для услаждения взора и пробуждения зависти гостей был выставлен буфет с дорогой посудой, на стене висел гобелен, на камине стояли дорогие серебряные подсвечники, деревянные лавки были устланы пестрыми подушками. Райсу здесь тут же стало не по себе: толком не размахнешься для удара.

К счастью, долго ждать в этом гробу им не пришлось: мадам Меллован спустилась почти тут же.

Райс не знал, насколько для купеческих жен в обычае встречать деловых партнеров мужа. Но Грач и глазом не моргнул, только коротко поклонился высокой, изжелта-бледной даме в просторных одеждах. Та улыбнулась, присела в поклоне и заговорила тихим голосом.

— Господин Кроуфильд, прошу прощения, что мой супруг не может сейчас вас принять. Служанка передала, что вы от мистера Олдерли. Значит ли это, что вы готовы обсудить строительство кораблей?

— Да, это именно тот вывод, на который я и рассчитывал, — произнес Грач любезно.

— Позвольте предложить вам вина? — спросила женщина. — Я боюсь, мистер Меллован вернется нескоро, но он обещался быть до вечера. Он будет рад, если вы подождете здесь, но вы можете также наведаться на наш склад около порта, я расскажу вам дорогу.

— Нет, вина не нужно, — проговорил Грач. — И ваш супруг мне тоже не нужен. Я хочу поговорить с вами, миссис Меллован.

— Со мной? — она попятилась к двери. — Но я всего лишь скромная женщина, я не разбираюсь…

— Полно, — перебил ее Грач, — все, кто знают Меллована в Лондоне, знают и то, что он ничего не сделает без совета жены — хотя бы потому, что без вашего приданого и связей он не поднялся бы от простого торговца рыбой до владельца двух складов.

Миссис Меллован не подняла головы, только плотно сжала губы. Чем больше Райс на нее смотрел, тем больше казалось ему, что ее бледность не совсем здоровая — хотя черт их знает, этих купеческих жен, может быть, они целыми днями сидят в своих домах, не выходя на воздух, хотя ни для крестьянки, ни для аристократки такое затворничество немыслимо.

Еще ему показалось, что бесформенное платье очерчивает слишком полную фигуру, а руки при этом тонкие — но и беременной женщина не была. Она ходила не как беременные, не берегла живот.

— Очень лестная оценка, сэр, — сказала женщина невыразительно. — Но, боюсь, я ее не заслужила.

— Боюсь, что заслужили, — продолжил Грач, — ведь именно вы наняли убийцу женского пола, чтобы прикончить вашу молодую мачеху, а заодно и едва родившегося ребенка. Как вы могли на это пойти!

Выдержка изменила миссис Меллован: она ахнула, попятилась, оперлась спиной о дверь.

— Как вы… откуда вы узнали?

— Откуда я узнал — это вас не касается, — жестко проговорил Грач. — Знайте только, что если хоть волос упадет с головы этого дитя или вашего отца, ни вам, ни вашему мужу не поздоровится! Я знаю о его тайных делишках со сборщиками налогов. Королевскому шерифу это не понравится, хотя бы потому, что ему вы не доплачиваете. А знает ли ваш муж, что женат на убийце? — женщина побледнела, и Грач припечатал: — Нет, думаю, что нет.

— Пожалуйста… — тихо проговорила она. — Пожалуйста, не говорите мистеру Мелловану…

— Скажу я или не скажу — это будет зависеть от ответа на два вопроса, — продолжил Грач тем же холодным, непререкаемым тоном. — Первый. Кого вы наняли и как ее разыскали?

— Ее называют Юдифь, а еще иногда — Ангел, — сказала миссис Меллован сдавленно. — Моя служанка… ее брат водит темные делишки, она знает о таких вещах.

— За тем вы ее и держите. Дальновидно, — кивнул Грач. — Второе. Что вы хотели сделать с ребенком? Эта женщина, Юдифь, явно не собиралась его убивать, а то сделала бы это сразу. Она просто спрятала его в сундук и намеревалась забрать, когда суматоха уляжется. Очень умно. Одного не учла: что мальчик легко задохнулся бы от кляпа во рту. Впрочем, не думаю, что женщина такого сорта умеет обращаться с детьми… или что судьба невинного младенца ее заботит.

Миссис Меллован сдавленно охнула. Грач сделал паузу и наклонил голову к плечу, будто ему пришла какая-то мысль и теперь нужно было посмотреть на нее под новым углом.

— Неужели, — проговорил он, — вы просто-напросто хотели забрать вашего сводного брата себе?.. Ваша одежда… Вы ведь недавно перенесли выкидыш или преждевременные роды, но ваш муж об этом тоже не знает? Вы бы предъявили ему младенца как своего?

— Вы дьявол, — пробормотала миссис Меллован. — Дьявол, дьявол!

Надо отдать ей должное: Райс в этот момент думал примерно то же самое. Хотя, скорее, с восхищением.

— Возможно, — грустно сказал Грач. — Как бы то ни было, вы больше не причините семье своего отца ни малейшего вреда. Вы знаете, чем это вам грозит. А теперь отойдите, вы загораживаете дверь.

Небо затягивали облака, но, когда они покинули темный и мрачный дом купца, Райсу показалось, что в глаза резко брызнуло солнце. Видеть было больно.

— У вас не просто видения, — сказал Райс, глядя на своего патрона по сложным чувством, которое как-то медленно росло и разворачивалось в груди. — Вы столько знали о Меллованах…

— Я держу в голове знания о многих людях, — вздохнул Грач неожиданно устало. — Знания — не моя проблема. Сделать с ним что-то — для этого-то и нужны вы. Сам бы я не смог спасти это дитя.

— Вы хотите, чтобы я нашел это исчадие ада? — спросил Райс, глядя на Грача искоса. — Эту… Юдифь?

— Если она вновь будет убивать — да, — кивнул Грач. — И мне хотелось бы, чтобы вы разведали о ней побольше. Но я нашел вас не для того, чтобы вы казнили и миловали от моего имени. Я не ставлю целью очистить этот город… — мимо них как раз тянулась унылая процессия прокаженных по другой стороне улицы, и Грач добавил: — не думаю, что это вообще возможно. Я просто хочу спасать людей, которых вижу. Вы со мной, сэр Эдвин?

У Райса гулко ударило сердце. Он уже и не надеялся, что найдет господина, которому не стыдно будет служить. Не думал даже, что такое возможно. И вот нашел — и этот странный человек даже не хочет принимать от Райса вассальную присягу. Впрочем, и неудивительно. Кому нужен такой вассал?

— С вами, милорд Грач, — сказал Райс.

Тот поморщился.

— Ламберт, — сказал он неохотно. — Это все-таки лучше звучит.

— Хорошо, — согласился Райс покладисто, — сэр Ламберт. А вы зовите меня Райсом.

— Немного чересчур по-кельтски на мой вкус, — вскинул брови Грач.

— Ну, я в сущности такой, — подмигнул ему Эдвин. — Неотесанный язычник.

Он надеялся, что правильно раскусил Грача, и тот не станет отчитывать его за невежливость. И точно: Грач словно бы чуть улыбнулся в ответ, едва заметно покачал головой и, хромая, направился вниз по улице.

Эдвину только и оставалось, что следовать за ним.

Интерлюдия 5. О природе видений

С королевой Англии Ламберт познакомился не в суровом, аскетичном из-за вкусов Генриха Лондоне, а в веселом, солнечном Бордо. Познакомился совершенно случайно.

Королева приехала в Бордо по делам, порученным ей Генрихом (ведь Бордо входил в принадлежащие ей аквитанские земли), но кончилось тем, что все дела вели советники короля, отправленные с его женой якобы для поддержки.

Королева отчаянно скучала и шутки ради объявила открытый шахматный турнир: о том, как хорошо она играет в шахматы, слагали легенды. Ламберт решил принять участие сам не знал, зачем. К несчастью, он дошел до финала. Синие глаза Алиеноры, ее тонкие руки над черно-красной доской, ее спокойствие и гордость поразили Ламберта в самое сердце.

Нет, это была не любовь — это было очарование умом и грацией, которых Ламберт никогда прежде не встречал в женщинах, а потому оказался к ним не готов.

Тогда Ламберт впервые за много лет вспомнил пророчество незнакомой аквитанской женщины: ты, мол, спасешь нашу светлую герцогиню… Его это насмешило. От кого спасать Алиенору Аквитанскую?.. Она была женой могучего короля, которому принесла уже нескольких сыновей, она была владычицей богатых земель… А если ей случалось иногда приглашать Ламберта сыграть с ней в шахматы и после турнира, так мало ли придворных удостаивались этой чести?

Ни о «верном рыцаре», ни о «трех девах-воительницах» он не вспоминал тем более.

Когда Алиенора вернулась в Англию, Ламберт отправился в Геную — и если впервые в жизни он смотрел на дам из высшего общества чуть более раскрытыми глазами, что с того?..

Там-то он и встретил леди Лючию.

Глава 5. Уорикшир

Моряк замахнулся из последних сил — и снова промазал. Эдвину достаточно было отступить в сторону, чтобы он пролетел мимо по скользким мосткам.

— На помощь, на помощь! — прокричал генуэзец на своей исковерканной латыни. — Бьют! Убивают!

— Тебя мало убить, мразь, — прорычал Райс, хватая торгаша за широкий воротник и подтягивая к тебе.

Выкрутив широкий нож из вялых пальцев торгаша, он с силой бросил его на мостки. Генуэзец, всхлипывая и причитая, пополз назад, словно краб-недоделка.

Райса мало волновали торгашеские дрязги, и он бы лично бровью не повел, узнав, что какой-то там иностранный купец сговаривается со сборщиками налогов за спиной у перекупщика шерсти. Пока Грач не разъяснил ему это, Эдвин даже не знал, что шерсть — основной английский товар, и что именем короля ее разрешено продавать всего в нескольких портах на юге Англии, поэтому именно сюда вынуждены были свозить свои товары купцы со всех концов страны. Все это, разумеется, породило целую сеть перекупщиков.

Так вот, этот конкретный генуэзец, который сейчас так неудачливо пытался отправить Райса к праотцам, договорился с таможенным инспектором, чтобы тот отобрал лицензию на торговлю у некоего Джозефа Малка, почтенного скупщика шерсти, а сам втихаря договорился с теми, кто продавал товары уже ему. Малк мешал генуэзцу не тем, что продавал шерсть втридорога; нет, он планировал наладить прямую торговлю с фламандцами, которым, в основном, и шла английская шерсть — у англичан, как известно, кораблей очень мало.

Когда же Малк попробовал возмущаться произволу налоговых властей, генуэзец совместно с продажным налоговым инспектором бросили его в Ньюгейт, где почтенный седовласый джентльмен благополучно бы и умер, не вмешайся Райс.

Все бы ничего, но у старика были дети: он женился недавно, на женщине значительно моложе него — очаровательной фламандке, дочери одного из торговых партнеров. Причем молодая жена без нареканий последовала за мужем в незнакомые холодные земли. Младшей дочери исполнилось всего лет пять; она так цеплялась за юбку матери, которая пришла повидаться с мужем к воротам тюрьмы…

— Ты хочешь серебра?! — пробормотал генуэзец, отползая от Райса дальше по скользким мосткам. — Сколько?! Только скажи!

— Я хочу, чтобы твои кости сгнили внутри твоего мешка с мясом, собачья снедь, — мрачно сказал ему Райс и смачно пнул генуэзца под ребра. — Сегодня меня послали только предупредить тебя. Тот, кому я служу, не хочет, чтобы я убивал без нужды. Но про то, чтобы я не отрезал твой поганый язык, он ничего не говорил…

— Нет! Нет! — в ужасе завопил торговец, и принялся что-то говорить о серебре, припасенном у него в каюте на корабле, а может быть, почтенный рыцарь хочет золото? У него есть и золото, он торгует с арабами…

— Твои деньги мне не нужны, — прорычал Райс. — Но знай, что с тем сборщиков налогов тебе дел больше не вести. И если ты еще хоть раз приплывешь в Лондон — пеняй на себя.

— Мамма миа… — голос торговца вновь переменилось. — Черный человек! Меня же предупреждали…

Райс сплюнул на подлеца, развернулся и пошел прочь с пустого причала.

Ему не нравилось, что в городе его прозвали «Черным человеком» — точнее, не его, а, надо думать, его и Джузеппе. Тосканец иногда помогал ему в делах и оказался умеренно полезен, если не считать его надоедливой болтовни и отвратительного знания чужих наречий. Но Грач доверял ему, а Райс последнее время стал готов доверять тем, кому доверяет Грач. До определенного предела.

Так вот, он одевался в черное, иногда пользовался маской и капюшоном, чтобы поменьше народу знали его в лицо. Соответственно, «черный капюшон», «черная маска», «черный плащ» — так его и называли, пока кто-то гениально не додумался объединить это все в одно не слишком изобретательное «черный человек». На взгляд Райса, такое прозвание отдавало сатанизмом. С другой стороны, не то чтобы он заслужил право называться как-то получше.

Джузеппе встретил его у входа в порт.

— Что-то вы долго, сэр Эдвин, — сказал он, произнося «сэр» так, будто это был не титул, а какое-то забавное прозвище. На его измятом лице вопреки обыкновению читалась нешуточная тревога.

— Что случилось? — напрягся Эдвин.

— Мальчик прибегал с запиской. Нужно срочно возвращаться. Милорду, похоже, плохо.

— Он так написал?

— Он не напишет. Но почерк ходит ходуном, вы сами посмотрите.

Джузеппе показал Эдвину клочок бумаги.

И правда: обычно Грач писал четко, точно монах-каллиграф, который выводит юбилейное издание Библии. А тут несколько слов было нацарапано словно рукой пьяного переписчика в заледенелой келье.

Райс уже знал: это видение. Причем, судя по всему, плохое видение. Последний месяц (а он работал на Грача всего полгода) такие видения становились все чаще и чаще.

***

Трое слуг в городском доме Грача встретили Райса и Джузеппе, как желанных избавителей. Все они были взволнованы: еще бы не волноваться, когда с хозяином твориться такое!

Грач оказался в своем кабинете. Тот, дрожа, сидел, закутавшись в сарацинский халат, в оббитом кожей кресле, поставив ноги в тазик с теплой водой, на лбу у него лежала влажная повязка.

— Ну что, как обычно, милорд? — ворчливо спросил Джузеппе, на правах старого помощника подходя к Грачу и щупая ему лоб под повязкой. — Когда вы научитесь беречься?

Райс замер в нескольких шагах перед массивным дубовым столом, заваленным свитками пергамента и листами бумаги. У него чесались руки тоже подойти, что-то сделать — хотя, если говорить разумно, он понимал, что в этой ситуации совершенно беспомощен.

Он не помнил, когда стал замечать, что видения физически изматывают Грача. Еще меньше того — когда ему стало по-настоящему мучительно смотреть на эти страдания. Но вот, стало.

Грач распахнул мутные, серовато-голубые глаза, болезненно сощурился на Райса.

— Нельзя… терять ни мгновения, — проговорил он отчетливо. — Видение такой силы означает только одно — погибнет не один человек и даже не два. Множество.

— А ты это знаешь на опыте, Грач? — спросил Райс нарочито небрежно.

— Да, — ответил Грач таким тоном, что охота спрашивать дальше отпала сама собой.

Но Райс все-таки не был семнадцатилетним мальчишкой, которого можно запугать грозным тоном.

— При каких обстоятельствах? — спросил он. — Милорд Грач, если вы хотите помочь, я должен знать…

— Я расскажу… по дороге, — пробормотал Грач. — Пока же нам нужно срочно ехать в Уорик!

— В Уорик? — Райс изрядно удивился. Никогда еще Грачу не приходили видения за пределами Лондона и ближайших окрестностей. — А что там?

— Бугурт[12], — ответил Грач, болезненно морщась. — Большой.

— Бугурты — это там, где толпы вооруженных чем попало пьяненьких рыцарей, оруженосцев и наемников прут друг на друга что есть мочи, а все это выдается за совершенствование воинских навыков? — спросил Джузеппе с отвращением. — Я думал, они во владениях Генриха запрещены.

— То, что они запрещены, не значит, что они не проводятся, — хмыкнул Райс. — Ну что ж, кажется, мне придется отряхнуть пыль с рыцарских навыков.

— Да, чувствую, вы этому рады, сэр Эдвин, — кисло проговорил Грач. — Ну что ж, а мне придется на время надеть монашескую рясу. Вам понадобится помощь на месте.

Райс ничего не сказал. По идее ему надо было выразить недовольство: то, что Грач поедет с ним, означало, что его придется прикрывать в случае какой-нибудь заварушки. Но почему-то он только обрадовался. Грач редко видел его в деле. Может быть, Райсу представится шанс по-настоящему показать себя, и тогда Грач поймет…

Что должен был понять Грач, Райс не дал себе додумать.

[12] Бугурт — другое название рыцарского турнира. В то время представлял собой командные поединки.

***

Они вновь путешествовали верхом, под видом небогатых дворян. Райсу казалось, что Грачу с его хромой ногой и сгорбленной спиной больше пристало ездить в повозке, но тот отказался наотрез.

— В повозке по этим дорогам меня растрясет только сильнее, сэр Эдвин, — сказал он. — Увы, со времен римлян мы растеряли строительные навыки. К тому же не надо делать из меня немощного старца.

Райсу почти захотелось извиниться, но он сдержал себя. С Грачом часто так получалось: пытаешься помочь или поддержать, а получается, что сказал глупость. И получаешь щелчок по носу.

Они выехали перед рассветом, ведя запасных лошадей в поводу. Грач хотел ехать рысью и запасных не брать — мол, так они все равно успеют в Уорик засветло — но Эдвин настоял. Неизвестно, что ждет их в Уорике. Неизвестно, какова будет дорога. Если Грача посетило такое страшное видение, ожидать можно всякого. Пусть с запасными лошадями ехать они будут чуть медленнее, зато так надежнее. В самом крайнем случае их всегда можно бросить — Грач не обеднеет.

— Бросить лошадей?! — возмутился на это Джузеппе. — Как ты выживал там в своих походах! Да я скорее тебя брошу, чем Быстрого или Ласточку!

Райс пожал плечами. Когда-то он тоже привязывался к лошадям. И Гнедой, которого он выбрал для себя в конюшне Грача, ему нравился — мятежная душа. Но вот к запасной кобыле, Эрин, он никаких теплых чувств не испытывал. Да и не рассказывать же Джузеппе, как они сидели, прижатые сарацинами, между песками и водой, и жрали коней, потому что больше нечего было. Потом уже начали жрать и друг друга, но Эдвин на это дальше не стал смотреть: выбрался ночью через сарацинский лагерь. Точнее, попытался, но его схватили, продали в рабство… история вышла длинная. Главное, что потом он все равно бежал.

В общем, запасных лошадей они все-таки взяли и, миновав на рассвете Бишопгейт, отправились на север.

Ехали молча, пока не миновали лондонские предместья. Затем дорога потянулась, глухая и пустынная, по холмам. И Райс додумался спросить, когда к Грачу последний раз приходило видение такой силы, как прошлой ночью.

— Два года назад, — мрачно сказал Грач.

Дальше можно было не объяснять: два года назад убили Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского.

Райс был тогда вдали от Англии, но и до него донеслись слухи — о том, что в убийстве был повинен король, об отлучении от церкви, о мятежах и бунтах в стране... Грач же, надо думать, пережил все это, видел своими глазами.

Внезапная догадка толкнула Райса спросить:

— Вы были знакомы с Бекетом?

— Я — очень мимолетно, — пробормотал Грач.

Райс не стал спрашивать, кто из знакомых Грача был с Бекетом накоротке — и, очевидно, погиб, когда люди короля убивали сторонников епископа. За месяцы своей новой службы он начал чувствовать, когда Грача не следует расспрашивать дальше. У него также сложилось впечатление, что Ламберт Руквуд не так давно потерял кого-то близкого — но подтвердить или опровергнуть Райс это никак не мог.

Остаток пути говорили о пустяках или молчали. Лошадей они не всегда пускали рысью, иногда шли шагом. За минувшую ночь Райс посетил нескольких сборщиков сплетен и достоверных сведений, которым Грач приплачивал в Лондоне. Круг его знакомых охватывал самых разных людей — от папертных нищих до богатых купцов вроде Меллована, от портовых трактирщиков до знатных дворян, чьи дома стояли от Лондона особняком, у стен Тауэра.

Так Райс выяснил, что Уильям, эрл Уорикский, как говорили, друг принца Ричарда[13], в самом деле проводит турнир втайне от короля, и туда собирается народ не только из Уорикшира, но и из половины центральных графств. Турнир должен был начаться в эту пятницу и закончиться в воскресенье торжественным молебном; Грач мрачно сказал на это, что, если все пойдет так, как он видел, месса эта будет поистине кровавой.

— Уорик — плодородная страна в самом сердце Англии, — размеренным тоном оксфордского книжника вещал Грач, когда они ехали с Райсом бок о бок (лошади шли шагом). Райс не возражал, хотя многое из сказанного Руквудом он знал и без этого: доводилось бывать в тех краях. Но Грач не умел рассказывать ничего просто так, наполовину: ему надо было обязательно подвести к выводу, показать весь ход размышлений. А размышления его послушать стоило. Райс почти сразу понял, что Грач — вероятно, самый умный человек, встреченный им в жизни. И самый интересный, пожалуй.

— Половину этой земли покрывает знаменитый Арденнский лес, самый большой в стране, — продолжал Грач, знать не зная о том, какие лестные мысли о нем крутятся в голове Райса. — Другая половина, Фелден, когда-то была занята завоевателями-саксами… Лесные кельтские поселения они не трогали. Потом, конечно, норманны завоевали и тех, и других. Но можете не сомневаться, сэр Эдвин: старые трения не умерли до конца.

Райс хмыкнул.

— Мне мама рассказывала о вражде поля и леса.

— О да, — кивнул Грач. — Но дрязги Уорикшира на этом не кончаются. Вы, должно быть, знаете, что в этой земле целых два мощных замка?

— Еще бы, — кивнул Райс, — я знаю все крупные замки Англии. Уорик, старейший, построили еще английские короли. По приказу Вильгельма Завоевателя его перестроили, где-то во времена наших прадедов. Я слышал, недавно его опять обновили?

— Точно так.

— Ну и замок Жоффрея де Клинтона, Кенилуэрт, который построили при первом короле Генрихе. Совсем новый, но, говорят, устрашающие укрепления. Сам я еще не видел.

— Все верно. Бомоны, владельцы замка Уорик, были не в чести у короны, и поэтому Кенилуэрт был построен, чтобы противодействовать их влиянию. Отец нынешнего владельца замка, тоже Жоффрей, даже был шерифом Уорикшира. Тогда эта область управлялась из Кинелуэрта, а не из Уорика. Сейчас все наоборот: Бомоны поддерживают короля, а Клинтоны в опале.

— Обстановка как в крысиной ловушке, похоже, — сказал Райс. — И кто именно устраивает турнир?

— Уильям де Бомон. Но Жоффрей де Клинтон, как вы понимаете, тоже приглашен. Также приедут отряды из Ковентри, Хэмптона-в-Ардене, Регби и многих других уголков. Видение показало мне кровавую волну, которая начнется оттуда и захлестнет всю Англию.

[13] Принц Ричард — будущий Ричард Львиное сердце.

Интерлюдия 6. О природе видений

Генуэзцы — главные в Европе выжиги и скряги, но Ламберту всегда нравился их город: шумный, оборотистый, запасливый. Здесь легко было укрыться, здесь никто не задавал лишних вопросов. Здесь деньги, собранные на тучных пастбищах морской торговли и пиратства привлекали менестрелей, трубадуров, жонглеров, студентов, книжников, мэтров божественного и земного права — в общем, всех людей, ценящих знания и живое слово.

У Ламберта к тому времени уже водились немалые деньги и неплохие знакомства. Он был вхож в лучшие библиотеки, знал, в каких домах и где можно рассчитывать на удачных гостей и вежливый разговор. И если он при этом поглядывал на красивых молодых дам, то кто мог его в том винить? Ему уже близилось к сорока: давно пора обзаводиться семьей.

Леди Лючия была умна, образована, добра и богата (хотя последнее для Ламберта не играло особой роли). Одна беда: овдовев после неудачного замужества, она не слишком-то стремилась замуж вновь.

Ламберт рассчитывал со временем убедить ее нежной внимательностью, а пока делал ей необременительные подарки, обменивался письмами и наслаждался каждым мигом беседы с нею.

Сон, в котором она приснилась ему среди окровавленных покрывал, с распахнутыми остекленевшими глазами, поразил его в самое сердце. После того он не спал три дня.

Глава 6. Арден и Фелден

На подступах к городу решено было замаскироваться: Райс надел кольчугу и яркий, хоть и поношенный берет, собираясь изображать странствующего рыцаря; Джузеппе нацепил одежонку поплоше, чтобы выдать себя за рыцарского слугу. Райс мысленно поскрипел зубами: хорош рыцарь, с оруженосцем-перестарком! Правда, нечего было выступать тому, у кого никакого оруженосца и вовсе не было. И еще в последние месяцы Райс взял себе за правило не перечить Грачу, если только его приказ не был продиктован недостатком опыта или знаний в каком-либо деле.

Тосканец, в отличие от Райса, побурчал по поводу своей незавидной роли, но Грач довольно мягко спросил, не собирается ли Джузеппе представиться бродячим менестрелем — или, может быть, сам намерен выдавать себя за рыцаря?

— Да не так уж плохо я и пою, — проворчал Джузеппе, — просто ваша английская деревенщина ничего не понимает в италийском сладкозвучии!

После этого он покорился. Райс, однако, понимал, что с Джузеппе надо будет разобраться. Не то чтобы тосканец не уважал Райса; просто, если превосходство Грача над собой признавали оба, их отношение друг к другу оставалось напряженным. По рождению Джузеппе и Райс были, наверное, ровня, но, как всякий уроженец Италии, Джузеппе считал себя заведомо выше любого выходца из «варварских» стран. При том Райс был произведен в рыцари, что делало его выше Джузеппе, обыкновенного горожанина. Но некому было подтвердить это производство. Райс даже не знал, откуда Грач о нем узнал: сам он не собирался никому рассказывать, потому что у него не было ни грамоты, ни владений, да и нельзя сказать, чтобы Райс так уж стремился в рыцари — навидался он этой породы во всяких видах.

Для Райса главным было то, что Джузеппе в подметки не годился ему как воин. К тому же Грач называл Райса сэром Эдвином — нужно было соответствовать. А Джузеппе, между тем, не очень-то горел выказывать Райсу знаки внимания. В общем, решил Райс, нужно будет с этим разобраться при случае. Возможно, в ближайшие день-два, раз уж Джузеппе выпало играть роль его слуги.

Между тем Грач переоделся тоже: откуда-то раздобыл себе рясу, четки, крест и в целом вполне сходил за монаха.

Райса это богохульство не беспокоило, но, поймав третий любопытный взгляд в свою сторону, Грач сухо произнес:

— Я не брею тонзуру, потому что устав францисканцев позволяет этого не делать, если у брата и так недостаточно волос на голове. Вам все ясно?

— Предельно, — ответил Райс, веселясь.

Но дальше ему стало не до смеха: Грач во что бы то ни стало решил остановиться в монастыре в окрестностях города, отправив Райса и Джузеппе на постоялый двор.

— Ничего со мной не случится в этой тихой обители, — ответил он на все протесты. — А если и случится, я сумею за себя постоять.

— У нас в горах был случай, — недовольно произнес Джузеппе, — настоятель одного бенедиктинского монастыря подвинулся крышей и перебил пять не то шесть своих монахов.

Райс поглядел на Джузеппе с некоторым удивлением: очевидно, тосканец был более предан Грачу и лучше понимал в вопросах охраны, чем Райс до того думал.

— В Англии нравы несколько иные, чем на вашем полуострове, — сдержано ответил Грач, — да и монастырь, куда я держу путь, францисканский. Не спорьте со мной по пустякам, Джузеппе.

— Ваша безопасность — не пустяк, — набычился тосканец.

— Мне бывают видения. Неужели вы не думаете, что они не предупредили бы меня об опасности для меня лично?

— А кто их знает, как они там работают, — ответил Джузеппе, и мнение Райса о нем выросло сильнее, чем за все время совместной работы. — Вдруг вы всенощную неправильно прочтете, или еще что? Вдруг они вас заподозрят?

Грач чуть улыбнулся.

— Джузеппе, я знаю устав не хуже любого другого монаха, — сказал он. — Я ведь и сам готовился принять постриг. С этой стороны беды не бойтесь.

Тут уже Райс чуть ли не восхитился навыками своего мнимого оруженосца: впервые на его памяти Грач рассказал что-то о себе, при том с подначки Джузеппе!

Он ничуть не удивился, что Руквуд когда-то готовился в монастырь: среди мирян редко встречается подобная начитанность и любовь к книгам. Одно только и было странно: как прежний послушник поднялся до высот богатства и власти? Райс слышал уже, что состояние эрла Руквуда сколочено было купеческими операциями и торговлей с Востоком, а не работой на земле. Монах (пусть даже не принявший еще обетов) и торговец одновременно! Это было странно.

Хотя, с другой стороны, многие монастыри занимаются торговлей, и там встречаются такие выжиги, что любой негоциант из славных коммерцией Средиземноморских земель по сравнению с ними — дите малое. Говорят, каждый служит Господу и преумножает его богатства, как может. Может, и Грача готовили в такие служители?

Райсу, конечно, стало беспредельно любопытно, отчего его наниматель отказался от монашенской стези, но, наученный опытом, спрашивать он не стал.

Итак, путь до Уорика они продолжили уже в новых обличьях.

Это было крошечное селение, над которыми поднимались величественные стены громадного замка. Особенно угрожающе он выглядел на фоне малинового закатного неба, и Райс от души посочувствовал тем, кому придется этот замок когда-нибудь брать.

Грач, как и было сказано, направился на своей смирной лошадке в монастырь, тогда как Джузеппе и Райс спешились у входа на постоялый двор. Райс тут же позавидовал своему патрону: что бы там ни говорил Джузеппе о сумасшедших настоятелях, даже с необходимостью стоять всенощную у Грача было куда больше шансов выспаться, чем у них с тосканцем.

Постоялый двор облепили наемники и прочие участники турнира, из тех, что побогаче. Верхние комнаты хозяин, разумеется, уже сдал, всем прочим оставалось довольствоваться ночевкой на полу в большом зале, куда щедро навалили трухлявого сена. На этом импровизированном ложе собирались пристроиться человек двадцать или пятнадцать, и большинство их них, решил Райс, нуждались в доброй бане. Как пить дать, после ночевки опять придется выводить вшей, а то и блох. Сам Райс по южной привычке стригся коротко, чуть ли не налысо брился, но почти ни о ком из присутствующих здесь сказать этого было нельзя.

— Та еще выгребная яма, — Джузеппе, похоже, разделял его чувства. — Ей-богу, лучше бы мы с тобой разбили палатку в чистом поле… сэр Эдвин.

— Ты же хочешь совершать подвиги, так и не ропщи, — бросил ему Райс с сардонической ухмылкой. — Мы выполняем волю божию.

Джузеппе усмехнулся тоже, закатил глаза… а потом неожиданно врезался в толпу, громогласно выкрикивая:

— Хозяина! Хозяина этой чумной параши, черти меня побери! Моему господину срочно нужны два места в конюшне, одеяла и ужин!

К ужину они, как выяснилось, опоздали — об этом можно было догадаться по тому, что столы в таверне уже успели сдвинуть в сторону, чтобы освободить место для сна. Но хозяин нашел для них свежего эля, хлеба, лука и сыра, а у запасливого Джузеппе в сумке еще оставалось вяленое мясо. Одеяла им тоже были без надобности: оба могли без труда завернуться в удобные и крепкие дорожные плащи. Что касается лошадей, то нашлось место и для них: стоило Эдвину посмотреть на уже порядком запуганного Джузеппе хозяина помрачнее, как тот тут же вытурил из конюшни собственную понурую лошадку и толстобрюхого ослика, чтобы на их место встали Гнедой и Ласточка.

— А у тебя неплохо получается, Джузеппе, — заметил Райс, когда они остановились на ночлег. — Несмотря на то, что твой акцент едва понятен.

— Ну так, — фыркнул Джузеппе. — Десять лет на службе у трех папских нунциев, понимать надо!

Райс поглядел на него недоверчиво. Не то чтобы он решил, что Джузеппе врет, просто в слуги высших чинов римской церкви никогда не брали случайных людей. Он затруднялся представить обстоятельства, из-за которых тосканец оказался бы на службе у Грача, а не доживающим свои дни донатом[14] при каком-нибудь богатом монастыре. Узнал что-нибудь не то? Оступился? Но после такого обычно заканчивают в канаве или в застенках Ватикана.

Кажется, Джузеппе догадался о мыслях Райса, потому что он сказал:

— Да, ты верно понял. Мало кто взял бы меня вассалом потом, а милорд взял. И поэтому я его до гробовой доски. Скажет изображать твоего слугу — буду изображать. Скажет в женщину переодеться — переоденусь. Но если ты хоть словом, хоть делом его предашь, не смотри, что я с мечом тебе в подметки не гожусь. Уж я найду способ — этому тоже на папской службе учишься.

— Я посмотрел бы на это, — хмыкнул Райс. — Не бойся, Джузеппе. Пока Грач со мной будет честен — я буду честен с ним.

Джузеппе поглядел в его лицо, уж насколько мог разобрать при тусклом свете лучины, потом кивнул, успокоенный.

Вряд ли он разглядел острый укол ревности и сожаления: при всем при том Джузеппе был вассалом Грача. Грач пообещал ему свою защиту в обмен на верность — до конца их дней.

Еще недавно Райс не думал, что когда-либо захочет вновь заключить эту сделку. Теперь же… теперь же он все чаще думал, что, попроси его Грач об этом, Райс не стал бы отказываться. Вот только Грач не просил. Видно, видел в тосканце что-то, чего не находил в Райсе.

___

[14] Донатами назывались люди, которые получали от монастыря (или орденского командорства) определенные блага в обмен на пожертвования. Чаще всего это была забота в старости, гарантированная крыша над головой и медицинское обслуживание.

***

На следующий день Райс и Джузеппе поднялись еще до рассвета, чтобы вместе с толпой зевающих наемников, рыцарей разного достатка и их слуг отправиться на турнирное поле.

Для турнира выбрали большой луг в виду замка — но не настолько близко, чтобы зрителей беспокоила мошкара, живущая в замковом рву. Еще вчера здесь поставили навес для более благородных зрителей: сейчас из-под него, сворачивая одеяла, выбиралась публика поплоше, которая провела тут ночь.

Уильям де Бомон, видно, серьезно отнесся к организации турнира: слуги появились на лугу с первыми лучами солнца. Они разравнивали кочки, засыпали норы и ставили шатры для амуниции участников. Один шатер, к удивлению Райса, даже пометили большим госпитальерским крестом[15].

— Неужели братья-госпитальеры будут перевязывать больных на простом турнире? — спросил Эдвин.

Он проникся к госпитальерам большим уважением на Востоке и не думал, что хоть один из братьев отказался бы помочь страждущему где бы то ни было; просто в Европе они редко занимались своим богоудным служением — в основном вербовали новых братьев, которые и отправлялись потом в Святую Землю. Но, может быть, если какой-нибудь госпитальерский монастырь находился поблизости…

— Да уж, — хохотнул собеседник Эдвина, — братья-госпитальеры как подлатают!.. После того, как сестры-госпитальеры почикают.

— А не наоборот? — приподнял Райс брови.

— А ты на них посмотри, — собеседник кивнул в сторону палаток, где за возведением той, что с крестом, наблюдали две фигуры в кольчугах с накинутыми поверх орденскими мантиями.

Издалека было не разобрать, мужчины это или женщины, но Райс поверил на слово, тем более, что одна из них отличалась темным, сарацинским цветом кожи. Должно быть, из христианских королевств Святой Земли: там под натиском сарацинов воюют все, мужчины ли, женщины ли; там даже на количество рук и ног иной раз не смотрят — только на то, умеешь ли ты драться.

Райс знал, что у госпитальеров в ордене состояли женщины — да они были даже у тамплиеров, которые провозглашали женщин источником дьявольского соблазна и уставом запрещали своим аколитам целовать мать в щеку! — но занимались они хозяйствованием и врачеванием, как то надлежит женскому полу[16]. В Святой Земле Райс встречал немало женщин-рыцарей, но по большей части то были одиночки — жены, сестры или дочери воинов-мужчин. Еще он слышал об Ордене Топора[17] и даже сражался бок о бок с его бойцами, но не думал, что эти новомодные веяния добрались уже и до Англии.

Из самого Райса все предрассудки о женщинах на поле боя выбили как-то хорошим ударом моргенштерна. Более того, он знал, что женщины, особенно закаленные в боях, часто бывают безрассуднее и яростнее мужчин. Что же касается грубой силы, то большинство женщин, конечно, уступают взрослым и закаленным ветеранам. Но учитывая, сколько в боях участвует мальчишек, да еще и подкошенных недоеданием… на поле боя не так разница и велика, как принято думать! А есть ведь еще и выучка, которая тоже чего-то стоит. И у женщин-рыцарей она, как правило, имелась, иначе они не могли бы сравняться с остальными.

В общем, если эти две госпитальерки действительно станут драться, забава обещала быть интереснее, чем он было начал опасаться.

Райс медленно улыбнулся, обозревая другую собиравшуюся публику.

Уильяма де Бомона он нашел сразу, узнав его по богатым одеждам и испещренным оспой лицом: эту примету описал ему накануне Грач. Его окружала небольшая свита, и в этой свите больше всего выделялся некий златокудрый красавец. Несмотря на молодость, держался он так, что у Райса холодок прошел по спине: вот опасный рыцарь!

Бомон шел с ним чуть ли не под руку и разговаривал, как с равным, смеялся даже. Однако одет этот неизвестный был чрезвычайно просто, чуть ли не как безземельный. Какое-то кольцо на пальце: Райс не мог так издали рассмотреть, что там, золото ли, серебро ли и что за камень. Но сразу заныло под ложечкой нехорошее предчувствие. То ли выскочка, примазавшийся к богатству, то ли какой-нибудь еще эрл инкогнито (и тогда на кольце, конечно же, вычурный герб). В любом случае, от такого на турнире жди неприятностей. Да и просто опасный господин. Не о нем ли предупреждало видение Ламберта?

Райс сперва даже не заметил, что мысленно назвал Грача Ламбертом. Потом чертыхнулся про себя. Дал же Грач понять: найм временный. Не привязывайся ни к нему, ни к делу, ни к смыслу, который он тебе дал. Как дал, так и отнимет.

Между тем, солнце карабкалось выше; на турнире становилось жарко. В двух концах поля поставили два шеста, один украсили красной тряпкой, другой белой. Вокруг каждого почти сразу собралась толпа наемников, оруженосцев и бедных рыцарей. Все они громко орали, перекрикивались ругательством с противоположной группой, напоказ начищали оружие и сгибали мышцы. Мелкая шушера, шантрапа. Мало у кого, насколько видел Райс, был серьезный боевой опыт, да и с оружием не повезло: у большей части не имелось даже кольчуг, только плотные кожаные куртки, а то даже и не куртки — просто нагрудники. Впрочем, в жару нагрудник мог бы оказаться даже удобнее.

То начиналась первая часть бугурта: командная стычка, в которой мог принять участие кто угодно. Райс заметил в обеих группах плечистых парней с вилами и цепами — ну точно, крестьяне.

Ребята вокруг красного флага показались ему вооруженными получше, да и было их чуть побольше. Их главарь, высокий толстый мужик с окладистой бородой, громко орал «За Фелден!» — и размахивал здоровенной дубиной.

Лидером второго отряда, что интересно, оказалась женщина: тоже очень крупная и плечистая, к тому же немолодая. Орала она еще погромче того мужика, почем зря понося «проклятых саксов» с полей и призывая «лесных братьев» сплотиться вокруг нее.

Зрители, которые не собирались воевать, распределились между командами примерно поровну… хотя нет, пожалуй, на стороне Фелдена их все-таки оказалось чуть больше. Ничего нет удивительного, решил Эдвин: равнина всегда была населена гуще, чем лес. Зато в лесу народ крепче.

Кивнув своим мыслям, он направился к белому флагу.

— Сэр Эдвин! — услышал Райс напряженный шепот у себя под локтем.

Обернувшись, он увидел Грача: в рясе, с четками и неодобрительным выражением лица тот и в самом деле выглядел самым настоящим монахом, хоть в капитул его избирай.

— Да… святой брат? — осведомился Райс.

— Брат Пассер, к вашим услугам, рыцарь, — проговорил Грач недовольно. — Вы, кажется, задумали участвовать на стороне Ардена? Позволено ли обратить ваше внимание на то, что их сторона более малочисленна и хуже вооружена? У вас будет больше шансов получить ранение или попасть в плен.

Райсу захотелось засмеяться: Грач о нем беспокоится, надо же. Впрочем, теперь он назвался Пассером, воробьем. В коричневых робах что-то похожее и впрямь имелось.

— Ну, разве Господь не призывает нас уравнивать шансы? — подмигнул Райс и направился к выбранной команде.

То ли был в самом деле раздраженный вздох за спиной, то ли почудился ему?

___

[15] Госпитальерский крест — он же мальтийский. В описываемый период орден госпитальеров занимался уже не только оказанием помощи пилигримам в святой Земле, но и брал на себя чисто боевые обязанности.

[16] Про женщин в рыцарских орденах — исторический факт. Действительно, они встречались практически везде, порой на достаточно высоких постах (например, могли стать и командорами; обычно при пожертвовании земель ордену и наличии хозяйственной смекалки; или могли унаследовать административный пост мужа — в ордена частенько уходили семьями). По косвенным свидетельствам, некоторые из этих женщин даже являлись боевыми рыцарями, хотя в офицальных документах о таком старались не писать.

[17] Орден топора — женский рыцарский орден, основанный Раймундом IV Барселонским в 1148 году. Никогда не был распущен официально и, по всей видимости, просуществовал до XVIвека.

***

Самое лучшее время для сбора важных сведений — до и после боя. В это время у людей развязываются языки, и суровые немногословные вояки делятся с абсолютно посторонними такими подробностями, которые, может, и родному брату бы не рассказали. Поэтому Райс возлагал особые надежды на короткий обмен оскорблениями до начала общей свалки.

Но в этот раз его постигла неудача: как оказалось, поздновато он присоединился. Когда Райс, поигрывая мечом, подошел к арденнской группке, встретили его настороженно.

— А ты откуда будешь? — подозрительно спросил его лысый тип в плаще и со шрамом на всю щеку. — Мы таких не помним. И меч у тебя какой-то…

Для этого дела Райс взял с собой привычную сарацинскую саблю: даже в пешей драке она ему нравилась больше, чем традиционные прямые европейские мечи

— Издалека, — ответил Райс коротко. — Хочешь сказать, у вас тут добрая сталь будет лишней?

Лидер, огромных размеров дама, отвлеклась от своих перекрикиваний с противоположным главарем, и окинула Райса подозрительным взором.

— А не подослали тебя, часом, противнички, чтобы ты ударил нам в спину? — поинтересовалась она.

— Вот те крест, что нет, — сказал Райс и довольно равнодушно перекрестился. — А даже если и так, ты, небось, кого другого послала в противоположный лагерь?

— Не твое собачье дело, — женщина сощурилась. — Ну ладно, вояка… Держись рядом со мной и впереди. Я уж прослежу.

— Как скажешь, командир, — пожал плечами Райс.

Он оглянулся через плечо, и увидел, что Уильям де Бомон вместе с его златовласым красавчиком приблизились к веревочному ограждению вокруг поля.

— Клянусь, если Фелден на сей раз победит, я подарю их главарю свой золотой кубок! — воскликнул де Бомон.

Златовласый что-то сказал ему, наклонившись к уху, и тотчас Бомон поправился:

— А если победит Арден, то кубок будет их! И в придачу вино для всей команды из моих личных погребов!

— Вы слышали эрла! — заорала командирша. — Если выиграем кубок, мы уплатим им налоги Хэмптона-в-Арденне за весь год! Покажем грязевикам, чего мы стоим!

Рог распорядителя прохрипел почти сразу. Грозно потрясая топором, командирша ринулась вперед, а за ней весь остальной отряд. Арденцы бежали шибче, даром, что их было мало: две волны противников столкнулись ближе к фелденскому шесту с красной тряпкой.

«П-понеслось», — подумал Эдвин, огревая кого-то по шее тупой стороной сабли.

Райсу уже случалось бывать на бугуртах, и он знал, насколько они мало отличаются от настоящей битвы. Говорят, где-то в Италии не то в Аквитании уже начали применять для турниров затупленное оружие или внесли запрет на мечи, обходясь одними дубинками — врали, наверное. Чтобы кто-то рискнул показаться трусом, выходя против затупленного оружия? На бугуртах, правда, все старались пленить друг друга, а не убить — но, с другой стороны, и в схватке между соседними баронами никто не стремился проявлять особую кровожадность, упирая больше на жажду презренного металла. Даже сарацинов предпочитали пленять за выкуп, причем не только богатых рыцарей, но и простых пехотинцев: за тех выкуп чаще брали едой.

Райсу хорошо были знакомы крик, свалка, мешанина, с которыми толпа взвинченных людей машется между собой длинными и заостренными предметами. Ничто не ново в этом мире — ни под непредсказуемыми небесами Англии, ни под удушающим жаром Святой Земли. Сегодня схватка отличалась, может, только тем, что тут уж совсем мало народу умело драться как следует. Половина от силы; прочие только путались под ногами. Но путающийся под ногами дурак — это всегда риск для другого воина: в первые же несколько мгновений Райс чуть было не потерял ухо под случайным взмахом чьей-то косы. Да черт побери!

Как и велела ему арденская командирша, он держался с ней рядом, защищая ее левый фланг. Та быстро перестроилась, отведя Эдвину вдоволь места для замаха: боевой опыт у нее явно был, хотя, как решил Райс, подзаржавевший. Но, в отличие от остальных, она головы не теряла, дралась жестко и стоила, пожалуй, трех-четырех неплохих бойцов. Ясно стало, почему арденцы выбрали ее в лидеры.

Остервенело она пробивалась к бородатому главарю противоположной стороны, работая обухом боевого топора, — видно, там были личные счеты. Райс сперва двигался с ней вместе, но потом его отвлекло иное: над обычным неразборчивым шумом стычки взвился неожиданно резкий вопль боли, потом еще один и еще… Чертыхнувшись, Райс начал раздавать удары направо и налево, действуя то рукоятью меча, то тупой стороной, то не гнушаясь даже и порезами, и не обращая внимание на то, кого он мутузит — арденцев или фелденцев.

Оказалось, правильно делал.

Шагов через несколько он споткнулся о кого-то, неподвижно лежавшего в пыли (худшее, что можно сделать в пешей свалке — это упасть на землю; люди, в отличие от боевых коней, превосходно наступают на свалившихся) и чуть не вывалился на маленький пятачок, свободный от дерущихся тел. Почти тут же ему пришлось скрестить меч с Пустоглазым.

Сперва Райс даже не понял, почему он окрестил его Пустоглазым. Сообразил другое: во-первых, придется показать свой собственный боевой опыт — соперник попался нешуточный. Во-вторых, что соперник этот нацелен наносить серьезные раны или даже убивать. Может, потому и пустые глаза.

Они обменялись парой ударов — и Райсу пришлось отскочить, баюкая у груди болезненно нывшую кисть. Хоть бы связки не потянуть.

Пустоглазый же шел на него, медленно, тягуче ухмыляясь и вращая несколькими клинками в полуопущенных руках. Руки у него висели расслабленно, а клинки почти сливались в серебристые круги. Райс никогда прежде не видел такой техники.

Что ж, все когда-нибудь бывает впервые.

Но только странно — что наемник (откуда, интересно? из Италии, Испании?) — делает на крохотном местечковом турнире в центре захолустного английского баронства? «С другой стороны, — отрешенно подумал Райс, подставляя саблю под клинки Пустоглазого, — а что тут делаю я?».

Когда первоначальное изумление техникой и безжалостностью Пустоглазого улеглось, Райс осознал, что клинков у того не десяток, а всего два. Два длинных легких обоюдоострых клинка, которыми он крутил, как хотел, проворачивая через запястье. А еще он понял, что Пустоглазый, пожалуй, немного проигрывает Райсу в скорости. Совсем чуть-чуть, но это давало хороший шанс…

Черт побери!

Сунувшись слишком близко, Райсу почти сразу пришлось отпрыгнуть — один из клинков задел бедро, прочертив длинную полосу. Вроде, жила не задета: кровь не хлестала, вяло набухла. Но все равно это Эдвину не нравилось. Совсем не нравилось.

Райс хмыкнул, салютуя противнику — теперь, мол, твоя очередь идти в атаку.

Но тот просто развернулся — и вместо того, чтобы атаковать Райса, попер в сторону, в стихийно собравшееся вокруг кольцо зрителей: и арденцы, и фелденцы, опустив оружие, пораженные, наблюдали за боем.

Какой-то бедолага, завопив, не успел вовремя оборониться: поперек его рябой физиономии протянулась алая полоса. Эдвин еле успел метнуться вперед и в свою очередь достал Пустоглазого саблей по бедру: увы, тот увернулся. На лице его, обращенном к Эдвину, впервые мелькнули живые чувства — злость и досада.

Райс криво ухмыльнулся в ответ. Ну да, мимо меня не пройдешь, как ни старайся.

Кисть, раненая раньше, между тем тупо ныла, стремясь налиться болью. Привычным усилием воли Райс подавил надоедливое дерганье. Потом. Кто, интересно, выпустил этого убийцу на стаю деревенских олухов?

— Арденнцы! — вдруг заорал кто-то. — Арденнцы побеждают! Защищай флаг, Фелден!

«Флаг» — то есть ту красную тряпку. Арденская командирша, очевидно, времени не теряла, и пока все глазели на схватку, повела своих бойцов в атаку. Ну что ж. Райс только надеялся, что не оплатит победу доблестных лесовиков своей жизнью. Это было бы… излишним.

Он еще успел удивиться этой мысли: неужели дошло и до этого? А потом понял — да, дошло. Пустоглазый навалился на него с такой силой, будто Райс был каменной стенкой, за которой сложили сундуки с сокровищами. И, как та стенка, Райс не собирался поддаваться.

Все-таки Райс понял, ухватил ритм этого молодчика, влился в ритм его движений — слишком поздно! Мерзавец был моложе и, похоже, гибче. Где ему не хватало скорости, он брал ловкостью: один раз под восхищенные вопли толпы выгнулся так, что чуть было не коснулся головой своих пяток. У Райса уже пот заливал глаза, рука не болела, а просто онемела — хорошо хоть, он одинаково дрался что левой, что правой — к тому же, стала настигать пульсирующая боль в бедре. Чуть бы пораньше. Теперь одна кочка под ногой, одна ямка…

Нельзя думать о таком в бою: накликаешь. Райс и накликал. Нога подвернулась словно бы сама собой, он упал на одно колено и еле успел выставить над головой саблю, защищаясь.

Слишком поздно понял: зря. Он машинально применил защиту против европейского рыцаря или даже сарацина с саблей, которые бы нанесли удар сверху. Но этот молодчик отвел руку на уровне пояса, готовясь вонзить свой клинок в живот Райсу. А у этого живота не было никакой защиты, если не считать кольчуги. Райс же уже почувствовал, что клинки наемника сделаны из булатной стали, все равно как его сабля и добрый меч, припасенный для него Грачом. Кольчуга от такого не защитит…

Райс уже представил, как эта самая прекрасная сталь войдет ему в желудок (ну что ж, хоть есть местную бурду сегодня не придется) — но наемник внезапно пошатнулся и упал на одно колено. Глаза у него сделались не пустыми, а откровенно стеклянными.

Вскинув пораженный взгляд, Райс увидел Джузеппе: тосканец стоял позади Пустоглазого, воинственно сжимая дубинку.

— В порядке, сэр Эдвин? — поинтересовался он.

— Вяжи его, Джузеппе, — выдохнул Райс из последних сил.

Знал он эту породу: стоит зазеваться, и…

Но в самом деле: он отвел взгляд только на миг, переговариваясь со своими липовым оруженосцем, а Пустоглазого уже и след простыл — кольцо зрителей вокруг них изрядно поредело, вот он и скрылся в бреши. Только где-то в отдалении раздавались радостные вопли: кажется, Ардену таки удалось одержать победу.

Интерлюдия 7. О природе видений

Когда леди Лючия приснилась ему мертвой и окровавленной, Ламберт не спал три дня. Не спал, а все равно видел: и убитую, и ее убийцу, и что будет дальше... А ночь дня четвертого застала его среди ночи в неприметном плаще на портике дома прекрасной синьоры. Единственный слуга-охранник уже храпел сном праведника, и никто не преградил Ламберту дорогу.

Никто не помешал и убийце: крепко сбитому мужчине средних лет, что как ни в чем не бывало шагал краем террасы, будто у него было дело к Лючии.

Ламберт заступил ему дорогу и, прежде чем убийца успел удивиться или вытащить оружие, сказал:

«Не стоит врываться в дом к честной женщине. Я знаю, ты не грабитель и не убийца, но долг твоего отца так велик, что через это ты попал в кабалу к бесчестным людям. Лучше переходи на службу ко мне, я выплачу долг».

«Откуда ты, козлиный выродок, все это знаешь?!» — воскликнул несостоявшийся грабитель.

«Я о тебе знаю многое, Джузеппе», — ответил Ламберт.

Он хотел развить тему, повторить приглашение на службу, но не вышло: видения, столько лет подавляемые, вырвались на свободу и Ламберт вновь увидел факелы, кровь на снегу… и тело Чарльза, проткнутое тремя мечами.

Его скрутило, он упал на плиты террасы и подумал: а ведь я всего лишь хотел спасти прекрасную женщину... А теперь наемный убийца, конечно же, доведет дело до конца, да еще и его прикончит.

Глава 7. Сестры-госпитальеры

На Востоке Райс однажды попал в такой переплет, что только братья-госпитальеры спасли ему жизнь. Эти же сестры-госпитальеры, которые ворвались в палатку сразу после окончания драки, явно не собирались оказывать ему помощь: главная из них только безучастно смотрела, как Джузеппе промывает водой порез на ноге Райса — чтобы панталоны отлипли и можно было бы их аккуратно снять, а потом зашить — и на ее словно вырезанном из эбенового дерева лице даже мускул не дернулся.

Зато вторая, помоложе, белокожая и ростом пониже, заметила:

— Повезло тебе, рыцарь из ниоткуда: чуть в сторону — и истек бы кровью прямо на поле.

Значит, хоть какой-то опыт врачевания имели.

Теперь Райс получил возможность разглядеть госпитальерш близко и мог, не погрешив против истины, сказать, что то действительно были женщины и, несмотря на недостаток дорогих платьев и украшений, выглядели они более чем недурно. Особенно ему понравилась старшая, мавританка, — хотя чем именно, Эдвин затруднился бы определить вот так сразу.

— И давно вы из Святой Земли? — спросил он вместо ответа.

— А давно ты из Святой Земли? — уточнила старшая. — Кстати, как тебя зовут и какого ты звания?

— Зовут меня Эдвин, а звание твое моя подруга вполне определила: рыцарь из ниоткуда, — ответил Райс лениво. — Это мой оруженосец Джузеппе.

— Счастлив познакомиться, — Джузеппе бросил возиться с ногой Райса и встал, сложив руки на груди. — А у вас, благородные леди, имена есть?

Старшая только хмыкнула в ответ на дерзость оруженосца.

— Сестра ди Бэй, рыцарь ордена Святого Иоанна, — сказала она. — Это сестра Эркюль.

— Я думаю, он имел в виду сами имена, не прозванья, — приподнял брови Райс.

Ди Бэй, стало быть, причисляла себя к дворянам — возможно, незаконнорожденным. Ордена редко принимали незаконнорожденных; но мало кто принимал и женщин-бойцов. Где нарушено одно правило, там можно нарушить и другое.

А вот Эркюль… Звучало как прозвище с той стороны пролива, и Райс даже его раньше слышал — кажется, так звали какого-то сказочного рыцаря-силача стародавних времен.[18] Но как маленькая девица такое заработала? Разве что в насмешку.

— Вам двоим и прозваний хватит, — фыркнула ди Бэй. — А теперь скажи мне, сэр Эдвин: во имя мощей святого Антония, что мечник твоего класса делает в этой дыре, да еще среди всего этого сброда?

— Мне не повезло, — ответил Эдвин.

Пожалуй, не надо было делать так уж откровенно вопросительную интонацию в конце этой фразы. Но ди Бэй ему нравилась — что само по себе было опасно. А если уж задуматься о том, почему именно она ему нравилась…

Ди Бэй смотрела на него — и видела. По-настоящему. Может быть, даже Грач так хорошо не видел его, как она. У Грача не было того же опыта. А в глазах ди Бэй Райс читал то же самое: долгие безводные переходы, бесконечную пыль, драки без конца и края, натиск нехристей из пустыни… может быть, даже побои и плен, и то, что хуже побоев, что обычно случается в плену, и с женщинами чаще, чем с мужчинами.

У ди Бэй глаза казались старше лица.

У Эркюль зато был такой же взгляд, какой Райс иногда ловил в хороших венецианских зеркалах Грача. Взгляд убийцы.

— Да я вижу, что не повезло, — проговорила ди Бэй с насмешкой. — Единственный другой добрый боец среди этой шушеры — и выходит прямо на тебя?

— Я бы не назвал его добрым, — заметил Джузеппе.

— А ты поговори мне тут, — буркнула Эркюль.

Райс дернулся — уставшие мышцы затекли — и Эркюль немедленно подалась вперед, придвинулась к ди Бэй, положив руку на рукоять меча. Убийца убийцей, а свою подругу (и, очевидно, командира), она готова была защищать яростно. Может быть, так же, как Райс — Грача.

Райс это понимал. И, встретившись взглядом с Эркюль, он чуть-чуть кивнул.

Эркюль как будто слегка расслабилась, но руку с эфеса не убрала.

— А по какому праву вы меня допрашиваете? — уточнил Райс. — Разве вы тут по заданию короля?

Он знал, что Генрих благоволил ордену госпитальеров — точно так же, как до него король Стефан привечал тамплиеров.

— Король не одобряет турниров, — покачала головой ди Бэй. — Мы блюдем интересы Ордена, который также против лишнего кровопролития. И потому, как доброго христианина, просим тебя помочь: знаешь ли ты этого человека? Того, который чуть было не прикончил тебя, а потом скрылся в толпе?

— Он бы меня не прикончил, — хмуро ответил Райс, хотя понимал, что это не так. Джузеппе, кажется, тоже понимал, потому что закатил глаза. — Ему просто повезло. Нет, я никогда в жизни его не видел. И ничего похожего на его школу не видел. Хотя мне рассказывали, что есть бойцы, которые дерутся двумя клинками… в Иберии[19]. Это все, что я могу сказать.

— А что же ты сам делаешь на турнире, сэр Эдвин? — спросила ди Бэй.

— Ищу свою удачу, — Райс пожал плечами. — В Англии других турниров не проводится, а я остался без найма и без сеньора. Надо же как-то показать себя.

Голос ди Бэй изменился, смягчился.

— Все мы сталкивались с обстоятельствами, которые сильнее нас. Ты не кажешься мне безбожником, — она кивнула на крест, который висел в вороте рубахи Райса: дорогой крест из черненого серебра. — Другой бедный рыцарь уже давно бы заложил его. Нашему Ордену пригодился бы такой боец, как ты, если ощутишь зов верного пути.

— Прости, сестра, — Райс криво усмехнулся. — Но обет целомудрия[20] меня не привлекает.

Ди Бэй внимательно посмотрела на него, усмехнулась.

— Ну, ты хотя бы относишься к обетам серьезно, и то хорошо. В благодарность за помощь… — она потянулась к кошелю на поясе, и Райс увидел, что она хочет достать серебро, не медь.

Он протянул руку, остановил ее.

— Не так уж я и помог вам, сестра.

Ди Бэй чуть приподняла брови, но руку от кошелька убрала.

— Как знаешь, сэр Эдвин.

Полог палатки приподнялся и, моргая с яркого солнца по-совиному круглыми глазами, внутрь заглянул Грач. То есть, усмехнулся Эдвин про себя, смиренный брат Пассер. В руках он вместо молитвенника держал свернутые бинты и бадейку с водой, от которой поднимался пар. Ну право же, типичный монах, который явился перевязывать раны раненому.

— Прошу прощения, — проговорил он тихим, смиренным голосом. — Светлейшие сестры, я слышал, тут некому рыцарю нужна моя помощь?

— Прошу, брат, — ди Бэй указала ему на Эдвина. — Вы делаете благое дело.

Тот только поклонился.

Ди Бэй и Эркюль вышли из палатки, причем Эркюль на прощание бросила на Эдвина подозрительный, уничижительный взгляд: мол, я-то, в отличие от начальницы, тебе не поверила, и я за тобой слежу!

Следи-следи, решил Эдвин, я тоже буду приглядывать.

— Сэр Эдвин, — воскликнул Грач, опуская бадью рядом с сидящим на тюках с сеном Эдвином, — что хотели сестры-госпитальеры? Что они тут делают?

— Признаться, Грач, — протянул Райс, — я так и не понял.

____

[18] Эркюль — Геркулес.

[19] Иберия — Испания.

[20] В то время члены орденов чаще всего приносили три монашеских обета: послушания, бедности и целомудрия. Позднее многие ограничивались одним или двумя из трех.

***

Целая свеча или около того после первой схватки ушла только на сортировку пленных и договоры о выкупе: те, у кого были деньги, оплачивали свое «освобождение» тут же, остальные отпускали под честное слово, иногда под расписку. Райс никакими пленниками не озаботился, а потому только наблюдал издалека, как здоровенная арденская командирша запугивает аж троих фелденцев (у каждого из трех что-то да было перевязано). У одного из них она взяла меч, с остальными договорилась о каком-то другом откупе.

Чуть позже состоялась умеренно торжественная церемония, на которой Уильям де Бомон вручал ей обещанный кубок. Он, кажется, был не очень доволен таким исходом соревнования, но и поделать ничего не мог: слово есть слово.

— Эй! — подал зычный голос глашатай, стоявший по левую руку от Бомона. — Напоминаю всем, что после обеда, когда солнце начнет клониться к закату, пройдет жеребьевка и состоятся первые бои благородных рыцарей!

— Ну что, — Джузеппе двинул Райса локтем в бок, — мы будем участвовать в этих… благородных боях?

Тут стоило крепко подумать. Как владелец меча, кольчуги, лошади и копья Райс мог претендовать на допуск в это избранное общество. Еще нужно было внести денежный взнос, но по этому поводу Райс не волновался: Грач перед поездкой наполнил их с Джузеппе кошельки, так что, изображая бедняков, на деле они нищими не были.

С другой стороны, Райсу совершенно не улыбалось получить еще одну бесцельную рану на этом шутовском побоище. Но — и это было очень весомое «но» — после схваток рыцарей в замке должен был состояться пир, на который могли попасть только благородные участники турнира… Стоило обдумать, конечно…

И все же было у Райса чувство, что он что-то упускает. Что-то очевидное. Он стоял за веревками, ограждавшими турнирное поле, смотрел на выкуп пленных, и казалось ему, что вся эта яркая суета — победители вовсю размахивали флагами, часто собственного сочинения и совершенно нелепыми — казалась ему страшно далекой. А тут еще кто-то вытащил прямо на поле бочки с элем и начал угощать всех желающих от имени Уильяма де Бомона...

— Брат Пассер, — Райс повернулся к Грачу, стоявшему по левую руку от него. — Как ваше мнение?

— Мое мнение, — сухо произнес он, — что еще немного глубже — и мне пришлось бы зашивать ваш порез на бедре. Мне вовсе не улыбается вновь упражнять мои навыки врачевания на вас, сэр Эдвин.

— Я не о том, — хмыкнул Эдвин. — Как твое видение? Уже… рассосалось? Прогнав того молодчика, я, конечно, предотвратил большое побоище между Арденом и Фелденом.

— Что вы хотите от меня услышать? — сверкнул Грач на него глазами. — Я не могу судить о своих видениях после того, как они мне были даны. Но по моему мнению, опасность еще не миновала. Этот убийца был слишком хорош. Едва ли его наняли для того, чтобы стравить между собой две провинциальные области. У него была другая цель.

— Какая же? — поинтересовался Джузеппе.

— Устранить кого-то, — ответил Райс, не задумываясь. Теперь, когда Грач использовал слово «убийца», он понял, что именно упускал. — Таких парней посылают, чтобы кого-то прикончить. А там бы все списали на суматоху. Суматоху-то он и создавал.

— Кого? — поинтересовался Грач. — Уильяма де Бомона?

— Может быть, — кивнул Райс. — Может быть, его подослали Клинтоны. Свара между Бомонами и Клинтонами — могла ли она быть тем кровавым пятном, которое захлестнет всю страну?

Грач дернул плечом, рот сложился в несчастливую складку.

— Не знаю, — сказал он. — Если вмешается король, и если королева займет другую сторону… Но маловероятно. Бомоны и Клинтоны враждуют давно, пока это выливалось только в вялую междоусобную розню.

— Еще я бы присмотрелся к этим сестрам-рыцарям, — продолжил Райс. — Неясно, что за дела привели госпитальеров на турнир, который они по уставу не одобряют.

— И еще очень уж заметны, — внес свою лепту Джузеппе. — Спорим, уже через пару недель по всей стране будут говорить, что две хорошенькие леди в кольчугах, одна из них мавританка, почтили своим присутствием тайный турнир в Уорикшире?

— Вы слишком хорошо думаете о слухах, Джузеппе, — сухо заметил Грач. — Будут говорить о тридцати мавританских и десяти китайских леди, каждая из которых дралась как лев и вынимала из озера заколдованные мечи.

Райс слегка удивился — почему китайских? Потом сообразил, что глаза Эркюль казались чуть раскосыми, этакая чертовщинка. Ну понятно, Святая Земля — тот еще котел, каких только кровей там не намешано.

— Вот-вот, — подхватил Джузеппе. — Все равно как если бы они отвлекали от чего-то своим присутствием, а?

— Заговор? — уточнил Райс.

Сестра ди Бэй не показалась ему человеком, который стал бы участвовать в заговоре по доброй воли. Но заговор заговору рознь… да и случалось уже Райсу ошибаться в людях.

— Ну, в Италии так точно был бы заговор, уж не знаю, как вы, англичане, такие дела проворачиваете.

Райс и Грач переглянулись.

— И все же я предостерег бы вас от дальнейшего участия в турнире, — Грач поджал губы. — Порез на бедре — может быть, меньшее из зол. Вот ваша рука мне не слишком нравится.

— Пустяки, Грач, — Райс на пробу согнул и разогнул запястье. — Ты мастерски ее перебинтовал. К тому же я отлично сражаюсь левой.

Джузеппе испустил протяжный вздох.

— Ну, — сказал он, — тогда я лучше схожу отнесу твой щит организаторам. Герб у тебя дурацкий, правда. Ничего не разглядишь.

Герб Райс придумывал сам[21], и дурацким он ему не казался: черная птица на красно-черном[22] шахматном фоне.

___

[21] В ту пору официальная геральдика еще не устоялась, и большинство рыцарей сами сочиняли себе эмблемы. Лишь меньшинство могло похвастаться родовыми гербами.

[22] Шахматы тогда были красно-черными, а не черно-белыми.

***

Как Райс и предполагал, вечером первого дня проводить основные бои не стали: такие схватки обычно начинают с утра. Но его удивило, что после жеребьевки глашатай Бомона вновь выступил вперед и важным тоном объявил, что две сестры-госпитальера, хоть им их Устав и запрещает участвовать в турнирах, согласились показать свое мастерство и готовы сразиться со всеми желающими — не на выкуп и не затем, чтобы забрать трофеи, а исключительно для тренировки воинского искусства и доброй воли.

Как и ожидалось, по толпе зрителей прошел гул — особенно по толпе благородных зрителей, что собрались под навесом. Там было немало разряженных дам: свита матери и жены де Бомона, очевидно. Даже издалека Райс разобрал презрительно наморщенные носики и лица, «стыдливо» прикрытые тонкими вуалями.

Однако большинство мужчин преисполнилось энтузиазма: недостатка в вызвавшихся не было. Какой-то рыцарь в черном заорал «Я, я, клянусь честью, я!» — так громко, что заглушил рог герольда. Даже бородатый предводитель Фелдена попытался влезть, но командирша Ардена, стоявшая рядом, удачно ткнула его локтем — под общий хохот окружающих.

Сестра ди Бэй восседала на сером в яблоках коне у кромки турнирного поля с чуть насмешливым лицом. Сложив руки рупором, она крикнула громко:

— Пусть будет сэр Горлодер! Посмотрим, так ли остер его меч, как его голос!

Зрители грохнули смехом.

Рыцарь в черном, однако, не показался обескураженным. Картинно раскланявшись, он перелез через веревочное ограждение; после краткой суеты оруженосец и грум подвели ему лошадь, поднесли копье.

Рыцари двинулись друг на друга.

Схватка завершилась быстро: боевые навыки рыцаря явно не дотягивали до его громкого голоса. Ди Бэй выбила его из седла со второго не то с третьего удара. Впрочем, достижение все равно не маленькое, если учесть, что она, наверное, и в кольчуге и в коже была бы легче этого рыцаря голышом, да и ее серый арабский жеребец изрядно уступал в мышечной силе рыжему тяжеловесу под «черным». Райс преисполнился к ди Бэй еще большим уважением. Даже если ее отец или брат состояли в Ордене, как он сперва подумал, было ясно, что ди Бэй приняли в боевое подразделение госпитальеров за собственные заслуги.

Потом вызвался еще какой-то юнец, видимо, недавно ставший рыцарем. С ним ди Бэй разделалась еще быстрее.

И тут Райс напрягся: перчатку поднял тот самый златокудрый сэр Инкогнито, которого Райс приметил утром рядом с Бомоном. Он по-прежнему находился рядом с хозяином турнира; де Бомон даже схватил его за локоть, как будто отговаривая, но златокудрый со смехом отмахнулся.

— Дозволено ли мне будет вызвать доблестную сестру на пеший поединок?

Говорил он на латыни.

Ди Бэй, кажется, тоже заколебалась.

— Отчего нет, — наконец крикнула она. — Если я не ошибаюсь, я имею дело с Ришаром Ангулемским?

«Ангулем, — вспомнил Райс, — это в Аквитании. Неужели и в самом деле связан с королевой?»

— Он самый, — отозвался златокудрый, выходя на арену.

Ди Бэй спешилась, чтобы встретить его, и стало видно, что она доходит рослому рыцарю едва до подбородка. А уж о разнице в сложении нечего было и говорить: казалось, златокудрый может переломить ее как тростинку. Правда, ди Бэй не выглядела испуганной.

Райс сам не заметил, как начал передвигаться через толпу зрителей ближе к поединщикам. Что он собирался делать, он не знал и сам. «Сэр Эдвин!» — выдохнул Грач сзади, но Райс не обратил на него внимания.

Между тем, мечи скрестились.

Очень скоро стало понятно, что противники подобрались равные по мастерству: парировали и нападали они одинаково ловко. У ди Бэй, насколько мог судить Райс, было преимущество в боевом опыте; у Ришара Ангулемского — в росте и силе. Один раз он почти достал ди Бэй, но она ушла, перекатившись по земле у его ног, и еще полоснула Ришара кинжалом по ноге — того защитили только кожаные сапоги.

Другой раз ди Бэй почти достала Ришара ударом сбоку, но промедлила — кажется, побоялась нанести тому нешуточную рану — и Ришар успел парировать.

Осыпав друг друга градом ударов, они разошлись, тяжело дыша.

— Госпожа, — сказал Ришар, — я предлагаю ничью.

— Сэр, — ответила ди Бэй, глотая воздух. — Ничья с вами — честь для меня.

«Так, — подумал Райс. — Ну точно, инкогнито. И госпитальерши о нем знают. Но кто? И почему?»

Ди Бэй и Ришар Ангулемский разошлись; на арену выехала Эркюль.

Снова раздался гул — не такой сильный, как насчет ди Бэй, но и с младшей госпитальершей хотели сразиться многие. Она, однако, только хмыкнула и громко и чисто произнесла:

— Могу ли я сама назвать того, с кем хочу сразиться?

— Можешь, доблестная сестра, — крикнул Бомон ей со своего места.

— Тогда я вызываю рыцаря Черного Грача! — произнесла Эркюль. — На пеший бой.

По зрителям прокатился удивленный шепоток: многие впервые слышали о рыцаре Черного Грача. Самые наблюдательные, правда, тотчас стали тыкать в выставленные для жеребьевки щиты — Эдвинов щит занимал крайнее место в нижнем ряду.

— Ну и ну, — Джузеппе каким-то образом оказался рядом и уже совал в руки Эдвину щит и шлем. — Эта Ночь Всех Святых точно тебя с первого взгляда невзлюбила! Или наоборот, а?

— Ночь всех святых, Джузеппе? — фыркнул Райс. — Может, в тебе в самом деле пропал талант менестреля?

— Почему пропал, — обиделся Джузеппе, — я еще вам покажу!

Эдвин с самого начала держался настороженно: от человека с глазами Эркюль он ожидал чего угодно. И оказалось, не зря. Там, где Эркюль недоставало роста, она брала холодной, уверенной яростью. Двуручный меч, которым она орудовала, был похож на детский, легче сабли Райса: Эдвин бы, наверное, дрался им одной рукой. Но, когда он парировал ее удар, ему показалось, что его саблю лягнула лошадь — с такой скоростью впечатала Эркюль.

И — безжалостность. Там, где ди Бэй словно танцевала с противником, Эркюль шла напролом: сокрушить, размазать по земле, втоптать в грязь. После первых же мгновений боя Райс поймал себя на том, что не парирует, а уворачивается, с таким напором действовала девушка-госпитальер.

«Долго она не выдержит, — подумал Райс, уходя от очередного удара. — Это все рассчитано на быстрое окончание боя… Но она моложе. И у нее не болит запястье и нога. А еще она не сражалась утром. Смогу ли я обойти ее в выносливости?»

Эркюль действительно была много моложе. Ди Бэй, как и Райсу, давно перевалило за тридцать, и это было видно; Эркюль, наверное, едва сравнялось двадцать три, может быть, двадцать четыре. Десять лет разницы. Десять лет старых шрамов, походов и мышечной усталости.

Но позволить ей себя одолеть, да еще на глазах у Грача… И Джузеппе потом покоя не даст!

Райс разорвал дистанцию и начал обходить Эркюль по дуге, ища слабые стороны. Она медленно поворачивалась вслед за ним, держа меч чуть наискось перед собой. Правильная стойка, ноги крепко упираются в песок… Райс бы рискнул упасть на землю и попробовать задеть ее по ногам, но это все-таки дружеская схватка: ломать ей колени ему не хотелось. Да и к тому же, вдруг она сориентируется и полоснет его по горлу? Совсем лишнее.

Вдруг женский голос из толпы крикнул на окситанском:

— Сделай его, Сабин!

Эркюль дернулась, вздрогнула — вот оно! Райс шагнул вперед, намереваясь точным ударом выбить у нее меч; но в самый последний момент Эркюль спохватилась. Райс думал, она попытается вывести руку из-под удара, но вместо этого она шагнула вперед — и их мечи оба полетели в сторону. Они стояли друг напротив друга, безоружные.

Эркюль этого ждала и опомнилась первой, буквально наскочив на Райса, пытаясь поймать его шею в захват и придушить. Наверное, ей бы повезло… если бы маэстро Франко когда-то не учил Эдвина именно такому захвату. Райсу удалось перехватить ее руки и заломить их за спину, опрокидывая госпитальершу на землю. А там уж дело техники: колено в спину, чтобы ногами не дернула, руки в замок.

— Зря ты, — сказал ей Райс. — Я тебя вдвое больше, в этом случае лучше бить по ногам.

— Учитель выискался, — буркнула Эркюль. — Ладно, победил, отпускай. Я хочу найти в толпе эту гадину.

Райс сразу ее понял: ту, что окликнула Эркюль. Наверное, использовала ее урожденное имя. «Сабин» — это, вроде, тоже аквитанское?

Не торопясь отпускать госпитальершу, Райс сам окинул взглядом собравшихся… и обомлел: из первого ряда, рядом с трибуной благородных, на него смотрело лицо Юдифи. Лицо раздосадованное, даже злое. Она прикусила губу, мрачно улыбнулась Эдвину — и была такова.

Интерлюдия 8. О природе видений

К тому времени, когда видение о Чарльзе подкосило Ламберта и выбило из него дух, борьба между Генрихом II и архиепископом Томасом Бекетом гремела на всю Европу.

Ламберт оказался прав: честолюбец Бекет вступил на путь аскезы, отринул все мирское, — кроме страсти сделать церковь самой влиятельной политической силой в Англии. Он больше не блистал перстнями и не покорял обходительными манерами; он обличал глаголом и пугал фанатичным блеском глаз, грозя Англии отлучением от церкви.

Но его упрямство натолкнулось на еще большее упрямство короля, и Ламберт не сомневался, что победа будет за Генрихом.

И правда: известие о том, что Бекет убит — или, скорее, казнен по приказу короля — настигло Ламберта вскоре после Рождества, едва он сошел с корабля на английской земле. Тогда же он узнал, что Чарльз заточен в крепость вместе с многими другими сторонниками Бекета.

У Ламберта в Англии было немало союзников и сторонников, но смута вражды разделила их на лагеря, смешало альянсы и заставило сомневаться в вернейших. И тут вспомнилось: турнир в Бордо, искрящиеся глаза благородной дамы над шахматной доской…

Ламберт кинулся к королеве.

Глава 8. Ришар Ангулемский

Если бы кто-нибудь отдал Райсу ключи от замка Уорик, он бы первым делом построил ворота понадежнее, да еще, может, укрепил бы юго-западный угол. Южную стену укреплять не было необходимости, потому что она выходила на отвесный обрыв — река Эйвон здесь подмыла берег, обнажив каменные отроги.

Но в целом замок и так был укреплен неплохо: построенный когда-то против немирных северных провинций, он по сей день играл важную роль, распространяя влияние короля на весь Уорикшир и далее на север. С годами он стал только красивее и больше; центральный зал, где Уильям де Бомон проводил пир, обзавелся гигантским камином вместо дыры в полу, ранее незащищенные хозяйственные постройки обнесла стена... Так и задумаешься — а кому нужен Кенилуэрт, который обещал стать еще больше и красивее Уорика? Райс уже наслушался разговоров среди местных: многим пришлось работать на строительстве Кенилуэрта, остальным — платить налоги на это строительство, и все были возмущены.

Но в главном зале замка возмущение не чувствовалось.

Пол здесь устлали свежескошенными луговыми травами, от которых в каменных стенах поселился приятный, чистый дух. На стенах горели хорошие, сухие факелы, дающие мало чада. Поставили целых три стола — чтобы хватило места всем участникам турнира.

Райс тоже присутствовал среди пирующих. Более того, его поединок с Эркюль произвел на де Бомона со товарищи такое впечатление, что его даже посадили «перед солью» — то есть в верхней части стола, до огромной солонки. Грач в наряде брата Пассера каким-то образом тоже оказался здесь — скромно потупив глаза и молитвенно сложив руки, поинтересовался, не возражает ли доблестный рыцарь против его скромного соседства?

— Смотрю, скромный брат не терял зря времени, — хмыкнул Эдвин, подвигая Грачу общую на двоих тарелку. — Как ты добился приглашения в Главный зал?

— Мое искусство врачевания произвело впечатление на настоятеля монастыря, а также на многих знатных рыцарей.

— Знатные рыцари сегодня не участвовали в боях, тебе некого было врачевать.

— Сэр Вульфрик вывихнул колено, упав с лошади. Мне удалось удачно его вправить.

У Райса чуть дернулась губа: сложнее придумать что-то менее приятное и более тяжелое для костоправа, чем вывих колена! Разве что вывих бедра.

Но Грач, видимо, в самом деле знал, что делал. Райса вот он промыл и перевязал мастерски.

— Твои таланты все многограннее, Пассер, — пробормотал он. — Лекарь, книжник, удачливый купец… Я уж не говорю обо всем прочем.

— Искусство выживания, сэр Эдвин, — ответил Грач с непроницаемым лицом. — Всего лишь искусство выживания.

Эдвин не отказал себе в удовольствии: когда до них донесли первое блюдо — оленину — он долго картинно выбирал кусок понежнее и подвинул его Грачу.

— Спасибо, но я уже поужинал, — сухо ответил тот. — Мы, монахи, должны умерщвлять плоть.

— Ага, вот именно, — Райс кивнул на настоятеля, угощавшегося, помимо оленины, еще специально принесенными только ему раками, тушенными в вине. — Давай, Грач, налегай. Я видел Юдифь среди зрителей. Очень может быть, что ситуация серьезнее, чем нам до сих пор представлялась, и работы предстоит невпроворот.

— Юдифь? — встревоженный, Грач положил в рот кусок оленины. — Хм, действительно, неплохо… Хотя здешний повар слишком налегает на уксус…

— А я говорил, — кивнул Райс. — Итак, что, по-твоему, Юдифь может тут делать?

— Она наемница, сэр Эдвин. Я думаю, ей кого-то здесь заказали. Может быть, того же человека, по чью душу пришел тот наемник, с которым сражались вы?

Грач отхлебнул вина, и Эдвин тотчас подозвал еще виночерпия. Не то чтобы ему хотелось напоить своего работодателя, но… просто интересно было — получится ли хотя бы подпоить?

— Может быть, — согласился Эдвин. — Тогда у этого кого-то — большие неприятности. И еще Юдифь очень интересуется госпитальершами. Похоже, знает что-то об одной из них… о младшей, Эркюль.

— Интересуется? В каком смысле?

— Может быть, хочет шантажировать? Или они знакомы? Не знаю, но в любом случае, за госпитальершами нам тоже надо приглядывать.

— Я уже понял, — вздохнул Грач и отодвинул от себя общий кубок. — Нет уж, сэр Эдвин, для моего телосложения больше чем достаточно.

— Тогда кусочек свинины в меду? — предложил Эдвин. — Там как раз несут. Ну… если до нас не разберут те, кто рангом повыше.

Грач только хмыкнул и закатил глаза.

— Пытаетесь накормить меня и заставить утратить бдительность, в надежде, что я расскажу что-то о себе? Не получится.

Эдвин пожал плечами. Да, отчасти его цель была такова, но еще действительно было любопытно, каковы вкусы Грача: в доме для него готовили отдельно и относили еду прямо в кабинет, а если он садился за стол с Эдвином и Джузеппе, то редко съедал больше одной-двух ложек. Может, поэтому и так похудел за полгода… или это Эдвину казалось?

В результате Эдвин уговорил своего патрона хотя бы отщипнуть где-то от трети блюд, что проносили мимо них, но на засахаренных сливах Грач решительно провел черту. Жаль. Если бы выяснилось, что его наниматель сладкоежка, Эдвин бы знал, чем к нему подольститься… Хотя можно было догадаться, что это не так: несмотря на возраст, у Грача до сих пор оставался полный рот зубов.

Обстановка в зале становилась все оживленнее.

На галерею вышли музыканты, и гости побогаче принялись кидать им мелкие монеты, заказывая музыку. Райс заметил, что даже ди Бэй подозвала к себе одного из менестрелей, сунула ему что-то в ладонь — и он заиграл одну из укороченных версий баллады о Роланде. Слушая ее, ди Бэй и Эркюль сдвинули кубки с вином. (Райс заметил, что у каждой из них стоял отдельный прибор: они не делились ни между собой, ни с гостями. Особое положение, что ни говори. Также, помимо хозяйской семьи, отдельный прибор стоял у Ришара Ангулемского.)

За столами гостей победнее тоже царило веселье: Эдвин увидел, что кто-то из оруженосцев достал лютню, другой — виолу… И вдруг над всем этим поднялся чей-то голос — довольно верный и чистый тенор, хотя и не особенно сильный.

— О боже! — произнес Грач, подслеповато щурясь в направлении стола. — Неужели это Джузеппе…

Эдвин присмотрелся: и точно, Джузеппе! Вытянувшись во весь рост на лавке, преисполнившись чувства собственного достоинства, он затянул под неуклюжий аккомпанемент, да так, что его стало слышно во всем зале.

Слыхал про рыцарей, бесстрашных, словно львы,

Сеньору верных. Про достойнейших и честных.

Но нет мне дела до пустой людской молвы

И до преданий дряхлой старины безвестных.

Их вспоминать сейчас, ну право, неуместно,

Ведь девы-рыцари обители святой

Затмят их доблестью и чистой красотой.

— Да, — пробормотал Грач, — когда я советовал ему предпринять что-нибудь, чтобы расположить к себе сестер-рыцарей, я немного не это имел в виду…

— Ты ему такое советовал? — Райс почувствовал легкую обиду на то, что Грач отдавал Джузеппе какие-то приказы у него за спиной.

— Скорее, выругал его, — Грач замялся. — Ты, сэр Эдвин, как раз дрался с сестрой Эркюль, я был несколько… отвлечен.

— Ну что ж, — ответил Райс, — по крайней мере, нас заметили.

Их действительно заметили: Уильям де Бомон о чем-то переговаривался с ди Бэй, и у обоих были веселые лица, у ди Бэй еще с оттенком иронии.

— Да, — ответил Грач. — Сейчас, наверное, вас подзовут. Поскольку в их глазах Джузеппе вам служит, постарайтесь извлечь как можно больше выгоды из ситуации.

— Служит, как же… — проворчал Райс.

Джузеппе, между тем, продолжал, даже почти не фальшивя:

Как яркий росчерк молний в поднебесье

Бередит душу, сковывая взоры,

Так взмахи их мечей, блеск глаз прелестных

Сердца пленяют, укрощают споры,

И, верно, я не заслужу укора,

Когда скажу, что если б не они,

Не так светлы бы были наши дни.[23]

— Он сбился на один слог, — пробормотал Грач.

— Не придирайся, — Райс великодушно отпустил Джузеппе грех неопытности, — кто он тебе, Томас Британский?[24]

И в самом деле, Уильям де Бомон махнул рукой, и какой-то его слуга побежал к нижним столам, звать Джузеппе пред светлые очи эрла. Ди Бэй, между тем, оказалась прямее. Встав со своего места, она прямиком подошла к Эдвину.

— Святой брат, — она чуть склонила голову перед Грачом.

— Сестра, — ответствовал он своим мягким тоном. — Чем-то могу служить вам?

— Я пришла поговорить вот с этим вот рыцарем, — она бесцеремонно ткнула в Эдвина пальцем. — Это ведь твой оруженосец разливается про нас с Эркюль соловьем?

— Мой, — Райс не видел целью отрицать, тем более, что она все равно заметила Джузеппе.

Ди Бэй фыркнула.

— Ну что ж, пойдем поговорим.

Райс посмотрел на Грача с некоторой тревогой: зная, что где-то здесь Юдифь — и что она, несомненно, узнала Эдвина — ему не хотелось оставлять Грача одного. С другой стороны, у него не было никаких оснований предполагать, что Райс работает вместе со скромным братом Пассером. Да и в замке Эдвин ее не видел, хотя тщательно присматривался даже к служанкам — и вовсе не с той целью, с какой это обычно делали влиятельные господа.

Грач глазами показал ему: мол, я не против, сэр Эдвин, идите, поговорите с ди Бэй — вы же этого добивались?

После шумного пира боковые переходы за главным залом выглядели особенно покинутыми. Тут даже слуги не ходили: большинство сновало между кухней и залом. На стене горел всего один факел — в конце коридора — отбрасывая длинные гротескные тени.

— Я думала, ты подосланный убийца, — ди Бэй, видно, предпочитала сразу брать быка за рога.

— А теперь не думаешь? — хмыкнул Эдвин.

— Чтобы подосланный убийца привлекал столько внимания? — фыркнула ди Бэй. — Нет, не похоже. Взять того парня, который тебя немножко порезал. Его и след простыл уже давно.

«И Юдифь тоже не видно, — подумал Райс. — Кого ее наняли убить?»

— Зачем вы с Эркюль здесь, сестра? — спросил Райс.

Она посмотрела на него, серьезно и испытывающе.

— Баш на баш, сэр Эдвин. Ты говоришь мне, зачем ты здесь, а я расскажу, зачем мы. Ты ведь не один из этой шантрапы, мошенников, выдающих себя за рыцарей.

— И все же я — поддельный рыцарь без грамоты и земли, — улыбка на физиономии Райса казалась непривычной, он совсем от нее отвык. — С чего ты взяла, что можешь доверять мне?

— Я и не доверяю, — ответила ди Бэй. — Но что-то подсказывает мне, что ты чтишь честную клятву. Если ты поклянешься, что скажешь мне правду, и заодно поклянешься, что не замышляешь зла королевской фамилии Англии, я все тебе расскажу.

Райс приподнял брови. У него начала складываться догадка.

Но сильнее догадки было удивление — ди Бэй верила, что Райс способен клясться и клятву сдержать! Даже Грач, должно быть, не верил этому — иначе почему до сих пор не попросил у Райса вассальной присяги?

Хотя Грач, конечно, понимал, что Райс до сих пор уважает высшую силу — ту, что больше нас самих. Ди Бэй тоже служила этой силе. Служила правильно, с честью, как то и подобает рыцарю. В отличие от Райса, который таился в темноте под чужими личинами.

Правда, Райс и так получил много больше, чем заслуживал.

Он медленно перекрестился. Колокола Иерусалима глухо били в ушах.

— Я клянусь, что не замышляю зла ни королю, ни его семье, ни даже Уильяму де Бомону и никому из собравшихся в замке, может быть, за одним исключением… но вряд ли тебя будет волновать судьба этой особы. Что же касается остального, то я не смогу тебе сказать точную причину, почему прибыл сюда.

— В этом как-то замешан монах, с которым вы переглядывались за столом? — уточнила ди Бэй. — Ну что ж, я не лезу в дела монастырей. Я тоже обещаю сказать тебе правду. Клясться не буду, наш Устав это запрещает. Но моему слову можно верить. Первый — ты. Скажи, если не можешь назвать точную причину, можешь назвать общую?

— Я не сомневался, сестра, — Райс склонил голову. — Общая причина состоит в том, что отсюда, с этого турнира, угрожает какая-то опасность всей Англии. Что за опасность — я не знаю. Я думал, может быть, это связано с тобой и сестрой Эркюль.

— Может быть, и связано… — ди Бэй задумалась. — Да, монахи часто ловят слухи и сплетни… особенно францисканцы… Ну что ж. Мы с сестрой Эркюль прибыли сюда для охраны важного лица.

— Принца Ричарда? — уточнил Райс.

— Ну да, ты, должно быть, догадался, когда я велела тебе поклясться насчет королевской фамилии, — вздохнула ди Бэй. — Да нельзя сказать, чтобы он особенно скрывался… Как же, он ведь должен показать, что лучший рыцарь в округе!

— Он действительно неплох, — хмыкнул Райс. — Хотя твоя Эркюль могла бы с ним потягаться.

— Ему не говори, — ди Бэй закатила глаза. — Он до сих пор переживает, что меня никак не может вчистую одолеть!

— Кто же угрожает принцу? — спросил Райс. — Король Филипп Французский?

— О нет, с Филиппом они особые друзья, — ди Бэй едва заметно выделила голосом слово «особые». — Хотя я не стала бы доверять ему. Но пока смерть Ричарда королю Франции не выгодна. Филипп считает своим противником его величество, а не принца. Старая тяжба за Аквитанию, как тебе, должно быть, известно.

— Так кому же не угодил Ричард? — уточнил Эдвин.

— Это только мои догадки… — ди Бэй и так говорила негромко, но тут еще сильнее понизила голос. — Но, я думаю, тому же, кто приказал убить Томаса Бекета.

___

[23] Стихи написаны в соавторстве, второй соавтор пожелал остаться неизвестным.

[24] Томас Британский — Певец при дворе Генриха II и/или Алиеноры Аквитанской.

Интерлюдия 9. О природе видений

Тот вечер не привиделся Ламберту в видениях, но все же он запомнил его на всю жизнь: день, когда он вышел из Тауэра ходом для прислуги и поднял голову, ощущая, как садятся на разгоряченное лицо снежинки.

Джузеппе, на удивление верный тосканец, без которого Грач не добрался бы сюда из Генуи в такие короткие сроки, уже ждал с лошадьми.

«Ну что, сеньор?» — спросил он.

«Она не поможет, — ответил Ламберт спокойно. — Значит, устроим побег».

Он умолчал о том, что Алиенора сказала: «Муж настроен так сурово, что, если я вступлюсь за сторонников Бекета, он скорее казнит меня, чем помилует их».

Новое видение посетило Ламберта: его собственный труп, подвешенный на большом раскидистом дереве...

Глава 9. Юдифь

Райсу всегда нравилось в оружейных палатках: запах льняного масла, воска и теплого свиного жира привычно успокаивал, настраивал на размеренный лад. Любил он и ухаживать за оружием, и даже к чистке кольчуги относился спокойно, хотя ничего приятного в этом нет: кольчугу приходится мешать палкой в бочке с песком — занятие нудное и потное. Оруженосцы у Райса попадались редко, и он привык заниматься уходом за оружием самостоятельно.

Однако в этот раз не пришлось: в оружейной палатке Райс нашел Джузеппе, который уже занимался его кольчугой. Чистить не чистил, поскольку она в этом пока не нуждалась, но смазывал маслом.

— А я-то думал, куда она подевалась, — хмуро сказал Райс.

— Что, думаешь, я совсем свое дело не знаю? — огрызнулся Джузеппе. — Милорд сказал, что я твой оруженосец — значит, я твой оруженосец.

— Видел я, как ты вчера исполнял другое приказание милорда.

— А ты чем недоволен? Я видел, тебя сестра ди Бэй потом оттащила в темный коридор. Правда, что-то скоро ты оттуда появился…

— Она давала обет целомудрия, Джузеппе, — хмыкнул Райс.

Раздражение на Джузеппе улетучивалось: сложно сердиться на того, кто избавил тебя от нудной, хоть и необходимой работы. Хотя кольчугу после него надо будет еще осмотреть, мало ли.

— Ну, может, и дала, — проворчал Джузеппе, — может, даже будет его соблюдать, она в самом деле выглядит как честный орденец. И стражники де Бомона о ней хорошо отзываются, я поговорил уже… Он, оказывается, ей дал карт-бланш наладить охрану замка. Строгая, но справедливая. Вот подружка ее, Эркюль, — та просто чокнутая! Ну или отмороженная насквозь, такая, вроде тебя.

— Спасибо на добром слове, Джузеппе.

— Говорю, что вижу, — многозначительно ответил тосканец.

— А Грача ты не видел?

— Нет, но я слышал, как из замка звали брата Пассера врачевать кого-то. Он тоже успел себя показать, а? Вам бы с ним надо обоим пыл поумерить.

Райс только собирался заметить, что не Джузеппе об этом говорить, как полог палатки приподнялся, и туда заглянул Грач собственной персоной — бледный, одутловатый и хромающий больше чем обычно.

— Грач! — Райс сам не заметил, как оказался рядом с ним, подставил плечо. — Тебя что, отравили?

— Нет, — ответил он устало, — просто с утра два идиота затеяли шуточный бой и свалились с крепостной стены. Угодили на телегу, но... Одному мне удалось вправить кость, хотя ногу он, наверное, потеряет. Другого сестра Эркюль, кажется, спасет… у нее великолепные навыки.

Грач и Райс переглянулись.

— Вот о госпитальершах я и хотел поговорить, — сказал Райс.

И изложил свой разговор с ди Бэй, который не успел донести до Грача вчера вечером.

— Да, я думаю, что им можно верить, — проговорил Грач медленно. — Я имею в виду то, что сказала тебе ди Бэй вчера.

— Тот, кто заказал убийство Томаса Бекета, — прошептал Райс, помогая Грачу присесть на бочку с песком. — То есть король. Ты думаешь, король решится убить собственного сына?

— Не знаю, — Грач пожал плечами. — Я не знаком ни с ним, ни с принцами лично, ничего не могу сказать… Только все говорит, что между отцом и сыновьями нет большой любви. У его величества бурный и непредсказуемый нрав. Ранее он благоволил хотя бы старшему, Генриху-молодому, а теперь, говорят, презирает его за то, что он во всем ему покорен… Но и тем, кто ему непокорен, вроде Ричарда, он доверять не может. К тому же, у него есть любимый сын Годфри от прекрасной Розамунды.

— Да, — вставил Джузеппе. — Кстати, я ее видел. Даже сейчас неплоха. Только я думал, герцог Бретани Годфри — законный?

— Есть два Годфри, — терпеливо, хотя и устало, пояснил Грач. — Один от Розамунды, другой от королевы Алиеноры. Вот этому последнему король отдал под руку недавно завоеванную Бретань.

Голос его слегка подрагивал, и Райс подумал, что Грачу надо больше беречь себя. Ну вот зачем он кидался по первому зову вправлять кости всяким придуркам?

— Ну, не может же он сделать этого незаконного Годфри наследником, — сказал Райс, не выразив свое беспокойство. — Хотя, как я слышал, рыцарь он знатный. Но не лучше Ричарда.

— Ричарда… у которого Генрих, между прочим, увел невесту, леди Элис, — заметил Грач. — И живет с ней во грехе, как раньше жил с Розамундой. Так что между ними и Ричардом чувства особенно недобрые. Раз Ричард здесь, на турнире, да еще и запрещенном Генрихом… Может быть, это особенно удобный случай избавиться от него. Все можно будет списать на незаконную и неправедную организацию турнира…

— Одно непонятно, — сказал Джузеппе. — Даже если король задумал укокошить принца, зачем, во имя подштанников святого Иоанна, госпитальерам-то его защищать? Вроде бы они у короля в фаворе…

— Тут сложная политика, — пояснил Грач, морщась и растирая ногу. — С одной стороны, Генрих покровительствует госпитальерам в Англии в обмен на помощь и кредит Ордена. С другой стороны, их основные интересы все-таки не в Европе, а в Святой Земле. А Святая Земля Генриха интересует мало. Другое дело — Ричард. Он уже не раз заявлял, что если бы отец разрешил ему, давно бы собрал новый Крестовый поход. То есть Ричард — прямой выразитель госпитальерских интересов.

— Ди Бэй объяснила мне это проще, — Эдвин помог Грачу, надавив в нескольких стратегических местах; тот поглядел на него с благодарностью. — Сказала, что они просто против беззаконного убийства, даже если беззаконие совершает король. И добавила, что леди Алиенора Аквитанская много жертвовала Ордену.

— Ясно, — по губам Грача скользнула едва заметная улыбка. — Принц Ричард всегда был любимым сыном нашей королевы.

За стенами палатки запели рога: начинались первые драки турнира.

— Сэр Эдвин, я не советую тебе высовываться, — быстро предостерег его Грач. — Ты и так уже… достаточно прогремел. Постарайся проиграть как-нибудь поубедительнее.

— Не собираюсь никому отдавать Гнедого, — покачал головой Райс. — Как-никак, я к нему привязался.

— Ну так проиграйте в пешем поединке![25]. А даже если и в конном — мы потом все выкупим. Сэр Эдвин!

Но Эдвин уже выходил из палатки.

____

[25] Победитель забирал лошадь и оружие проигравшего.

***

По традиции сперва проходили турнирные бои: то есть бои по схеме, которую определял герольд, перемещая деревянные бляшки, покрашенные в цвета рыцарских щитов, по деревянной доске с делениями. Иногда — если, допустим, по жребию и турнирной таблице в следующем бою должен был участвовать тот, кто уже сражался, —герольды объявляли перерыв, и тогда рыцари, даже и не участвующие либо уже выбывшие из турнира (если, конечно, у них были запасные мечи и кольчуги) имели право вызвать на бой кого угодно.

Часть боев была в конном строю, часть в пешем. Не все проводились в конном, потому что не у каждого рыцаря имелись сменные кони.

Первый же турнирный бой для Эдвина вышел не совсем удачным: он победил, да, но, орудуя копьем (не самое его любимое оружие!) все-таки сильнее потянул поврежденную вчера руку.

— Самое время вам сейчас выбыть, — хмуро проговорил Грач, перевязывая руку ему потуже.

Грач выхлопотал для Райса и Джузеппе отдельный шатер — небольшой, но все-таки. Воистину, его работодатель обнаруживал много неожиданных талантов, которых от богатея, ведущего затворнический образ жизни, совершенно не ожидаешь.

Райс уже попривык к непривычному ощущению, что благородный сеньор самостоятельно занимается ранениями, и его теперь больше впечатляло другое: то, как ловко орудовали пальцы Ламберта — нет, Грача — выдавая большую практику.

Уж этот не приложит к ране козий навоз, утверждая, что «скверна тянется к скверне»! Райс знал одного парня, который руку потерял из-за такого лекаря.

— Я уж как-нибудь сам выберу время, — легко заметил Райс.

— Перед кем вы тут козыряете своей выучкой? — подозрительно проговорил Грач.

«Перед тобой», — Райс, конечно, проглотил эти слова.

— Только еще ты мне не напоминай, что сестра ди Бэй принесла обет безбрачия, — хмыкнул Эдвин. — Просто после вчерашнего я не могу выбыть вот так за здорово живешь. Это должно выглядеть как следует.

Второй рыцарь — сэр Кэдоган — заставил Эдвина изрядно повозиться, но все-таки и тут он умудрился выиграть поединок, пеший на сей раз. Немаловажную роль в этом сыграл шлем рыцаря: изготовленный по новомодному лекалу, он закрывал чуть ли не две трети лица. Видимо, чтобы хватало места для тонкого золоченого узора.

Пыхтящий сэр протянул свой меч рукоятью вперед — между прочим, золотой рукоятью.

— Что вы, сэр, — сказал Райс. — Я против того, чтобы грабить достойных противников.

— Нет-нет! — воскликнул рыцарь, картинно подкручивая небольшие, по последней итальянской моде усики. — Возьмите, а не то я обижусь! Ни один турнир не оставлял меня в долгу!

Кроме оного меча сэр Кэдоган еще навязал Райсу красивую перевязь и ножны: кажется, просто чтобы продемонстрировать свое умение проигрывать. Прекрасно зная, что нигде не рискнет показаться со столь запоминающимся предметом, Эдвин потащил все это в отдельный шатер — где и нашел мирно спящего Ламберта. Лорд Руквуд прикорнул на запасном седле, положив голову на тюк с сеном, притащенный сюда ранее хозяйственным Джузеппе.

Эдвин не стал его будить, только сгрузил перевязь у входа. Может, она еще Грачу пригодится. Например, подкупить кого-нибудь.

Каждый бой длился недолго, раз пять прочитать «Отче наш» — и то можно не успеть, однако рыцарей, изголодавшихся по турнирам, со всей Англии собралось довольно много. В результате к третьему бою Эдвина с неба уже лился накаленный жар, и кольчуга будто сделалась тяжелее обычного. Но Райс не потому решил выйти из схватки. Просто-напросто, когда он заставил третьего рыцаря сдаться, какое-то мрачное и тяжелое чувство заставило его поспешить. Он поймал герольда за рукав и торопливо отказался от последующего участия — мол, беспокоит рука.

Тот посмотрел на Эдвина равнодушным взглядом и ничего не сказал, только пометил что-то на вощеной табличке. Однако, когда было объявлено о том, что рыцарь Черного Дрозда прекращает турнир, зрители разразились недовольными воплями.

Райсу до этого дела не было: поручив Джузеппе получение трофеев с третьего рыцаря (то был чей-то богатенький сынок, разнаряженный и без настоящего боевого опыта, так что Райс посчитал, что ему только на пользу пойдет расстаться с оружием и лошадью), он рысью поспешил в сторону их палатки.

И не зря: еще на подходе Райс услышал тихие стоны, в которых без труда опознал голос Грача. Шаг сам собой превратился в бег: Райс практически ворвался в палатку.

Грач спал по-прежнему, на сей раз целиком перебравшись на тюк с сеном и раскинув руки. А рядом замер один из слуг де Бомона в красно-зеленой ливрее…

Нет!

Желудок Райса перевернулся.

Над Грачом, беззащитно спящим, стояла Юдифь — одетая в красно-зеленую ливрею лакеев Бомона. («Черт побери! — подумал Райс с леденящим ужасом. — Я оглядывал служанок, но нет бы взглянуть на слуг!»). Стояла и улыбалась, бестрепетно глядя Райсу в глаза.

Интерлюдия 10. О природе видений

...И это сбылось.

Его вздернули высоко, так, что он хрипел и дергал ногами, пытаясь отчаянно схватиться за суровую пеньковую веревку, что врезалась ему в шею.

«Гляди-ка, плохо вздернул», — сказали снизу, в неимоверной дали.

«Кажись, не врал, что знатный человек и вешать его не положено! Эрл, надо же… Ну пусть повисит, потанцует...»

И ушли, и пропала всякая надежда спасти Чарльза, и спасти себя самого. Воздуха не хватало, шея пухла, он бился, разрезая веревкой в кровь руки, и виделось ему чье-то лицо — никак уж не такое, каким положено мерещиться в последний час.

Не Лючия, не Чарльз даже: какой-то смуглый заросший вояка с ледяными глазами, и пальмовые четки, вдавленные в грязь, заляпанные кровью… И женщина, да, женщина, в доме мастерового, который бил ее ногами: как самого Ламберта только что били. И какой-то город вокруг них, маленький, на берегу реки, с деревянной церковью...

Вдруг мерзлая земля метнулась навстречу, жестко ударила по свежим ушибам. Все еще хрипя, Ламберт завозил руками по горлу, но тут подоспел Джузеппе, ругая его по-итальянски на чем свет стоит. И Ламберт понял, что Джузеппе перерезал веревку, снял его с дерева, и теперь можно жить.

А он-то раньше думал, что Джузеппе его предал — сбежал.

Удушье не проходило, хотя воздуха теперь хватало. Шея болела так, словно веревка таки отделила голову от тела. Ламберт понял: вот она, смерть. Прежняя жизнь ушла безвозвратно, кончена. А еще понял, что надо найти какую-то мертвую женщину в каком-то городе, и дикаря, что придет за нее мстить.