Держава Индро

Пролог. Пепел, который помнит

Скалица, 14 ноября 1941 года

Огонь берёт дерево и солому. Камень он только греет.

— Надпись на очажном камне скалицкой кузницы

К полудню орудия били уже так близко, что с потолка часовни сыпалась известь, и брат Вит перестал вздрагивать при каждом ударе. Ему шёл семьдесят девятый год. Он помнил три войны и две революции, помнил, как в девятьсот семнадцатом по этой дороге шли голодные кладненские шахтёры с красными чашами на знамёнах, как в тридцать втором здесь же вешали на липах тех, кто их кормил. Но такой тишины между разрывами, как сегодня, он не помнил никогда. Деревня опустела ещё с утра: женщин и детей увезли на последних грузовиках к Кутной Горе, мужчины ушли к Сазаве, где сапёры рыли окопы в мёрзлой глине. Остался только он — старший брат скалицкой общины Чаши, хранитель того, что хранить, в сущности, было уже незачем.

Лотарингские танки прошли Пльзень три недели назад. Позавчера пал Бероун. Радио из Праги говорило твёрдым голосом, что враг будет остановлен, но брат Вит знал этот голос: так говорят, когда остановить ещё нечем.

Он вынул из ниши за алтарём две вещи. Первой была книга — толстый том в коже, потемневшей до цвета копчёного мяса, список с «Хроники брата Матея Сазавского», сделанный в тринадцатом веке и переплетённый заново при императоре Иржи. Второй был обруч. Простой железный обруч в палец толщиной, грубо прокованный, с едва заметной вмятиной на одном боку, будто кузнец когда-то ударил не туда и не стал переделывать. Ни камней, ни золота, ни надписи. Восемь столетий короли и императоры носили этот обруч под своими золотыми венцами, а восемь лет назад человек, которому его предложили надеть, взял его в руки, повертел, усмехнулся и сказал: «Отвезите домой. В Скалицу. Пусть лежит там, откуда взялся».

Брат Вит завернул книгу и обруч в мешковину и, тяжело опираясь на палку, пошёл через площадь к старой кузнице. От той кузницы, что стояла здесь когда-то, давно ничего не осталось: её перестраивали двадцать раз, она горела, обрушивалась, её превращали то в часовню, то в музей, то обратно в кузницу. Неизменным оставался только очажный камень — плоская глыба серого гранита у горна, чёрная от тысячи лет копоти. На камне было вырезано одно слово, и вырезано неумело, как режет человек, привыкший к молоту, а не к резцу. Слово было «Делитесь».

Старик разгрёб остывшую золу в яме под горном, уложил свёрток на дно, засыпал, разровнял, сверху бросил ржавые подковы и обрезки железа. Потом сел на камень, потому что ноги больше не держали, и стал ждать.

Они пришли в сумерках: серо-зелёные шинели, чёрный меч в белом круге на рукаве. Офицер, совсем молодой, с обмороженным лицом, долго смотрел на старика в рясе, сидящего у холодного горна, и спросил по-чешски, с тяжёлым рейнским выговором:

— Что это за место?

— Скалица, — ответил брат Вит.

Офицер пожал плечами. Название ему ничего не говорило. Через час деревня горела.

Брат Вит выжил — его, полумёртвого от дыма, нашли через три недели солдаты сазавской контратаки. Но это потом. А в ту ночь, пока занимались огнём соломенные крыши и трещали старые липы, никто из стоявших вокруг не знал, что Скалица горит во второй раз и что в первый раз всё началось точно так же — с огня, с ночи и с человека, которому нечего было терять.

Чтобы понять, что сгорело в ту ноябрьскую ночь и что уцелело под золой, надо вернуться на восемьсот шестьдесят четыре года назад.

Глава 1. Пепел

Книга первая. Кузнец из Скалицы

1077–1121

Хлеб, спрятанный от голодного, черствеет в руке.

— Слова Индро, записанные братом Матеем

Весна тысяча семьдесят седьмого года выдалась поздней. Ещё в апреле на полях за Сазавой лежал серый ноздреватый снег, а когда он наконец сошёл, оказалось, что озимые вымерзли почти везде. В Скалице, деревне при каменном замке пана Радзига Кобылы, это означало голодное лето. Это означало, что мельник Петр снова будет молоть лебеду пополам с желудями, что вдовы с Нижнего конца пойдут просить к замковым воротам и что кузнецу Мартину опять придётся ковать в долг.

Кузнец Мартин ковал в долг всю жизнь. Он был человеком крупным, медленным и упрямым, и в Скалице про него говорили, что он способен перековать подкову из воздуха, но не способен отказать соседу. Жена его, Ганна, ругалась, вздыхала и всё равно ставила на стол лишнюю миску, когда у порога появлялся очередной оборванец. Их сын Индржих — которого вся деревня с младенчества звала просто Индро — вырос между горном и этой лишней миской, и до девятнадцати лет так и не понял, что бывает иначе.

Был он, по описанию брата Матея, который знал его уже зрелым мужем, «роста среднего, в плечах широк, волосом тёмен, лицом не красив и не дурен, но с глазами такими, что всякий, кто в них глядел, не мог солгать». Грамоте его выучил замковый капеллан — из милости, как думал сам Индро; по приказу пана Радзига, как выяснилось позже. Меч держать его тоже учили в замке, вместе с паничем Яном Птачеком, воспитанником пана Радзига, — тоже из милости, тоже по приказу. Индро не задавался вопросом, почему кузнецову сыну такая честь. В девятнадцать лет вообще мало кто задаётся вопросами.

Вопросы пришли вместе с огнём.

В Чехии тогда правил князь Вратислав из рода Пржемысловичей — человек неглупый, но вечно воевавший: то с братьями, то с епископами, то с соседями. Сын его Бржетислав, молодой, жадный и нетерпеливый, собирал собственную дружину и кормил её так, как кормят все молодые и жадные, — за чужой счёт. Весной семьдесят седьмого года он объявил по своим землям «двойную десятину» на войну с мейсенцами. Пан Радзиг Кобыла, державший Скалицу от князя, а не от княжича, платить отказался. Он написал Бржетиславу короткое письмо — брат Матей приводит его целиком, и в нём, если отбросить вежливые обороты, сказано одно: «Мои люди едят лебеду. Мейсенцы подождут».

Бржетислав ждать не стал.

Он пришёл в Скалицу в ночь на Юрьев день, когда пан Радзиг с большей частью своих людей уехал в Прагу жаловаться князю. Пришёл не сам — прислал отряд наёмников-куманов, степных конников, которых нанял в Венгрии, и с ними три десятка своих дружинников, чтобы было кому указывать дорогу. Брат Матей, писавший спустя двадцать лет со слов выживших, не жалеет чернил: «И пришли они как волки в овчарню, и не спрашивали ни имени, ни вины, и брали, что видели, а чего не могли взять — жгли».

Индро в ту ночь спал на сеновале над кузницей. Проснулся он от криков и от странного, ни на что не похожего света — так светится небо, когда горит сразу много соломы. Мартин был уже внизу. Он стоял в дверях кузницы с молотом в руках — не с мечом, меча у него не было, — и Индро с сеновала видел, как отец ударил первого всадника, который сунулся в ворота, и как второй всадник, не останавливая коня, наклонился и рубанул его саблей сверху, через плечо.

Мать нашли потом у колодца.

Сам Индро выжил потому, что Ян Птачек, проснувшийся в замке от того же света, не стал ждать приказов, взял коня и поскакал в деревню, и увидел у кузницы кузнецова сына с отцовским молотом в руках, одного против четверых, и, по собственным его словам, «не придумал ничего умнее, чем въехать в них конём». Вдвоём они пробились к лесу. Вдвоём просидели до рассвета в овраге за мельницей, слушая, как догорает Скалица. Вдвоём вернулись утром.

От деревни осталась печная кладка, обугленные столбы и запах. Из ста двадцати душ уцелело сорок с небольшим. Мельникову дочь Терезу вытащили из-под рухнувшей крыши мельницы живой — она обожгла руки и потеряла голос на неделю, но выжила. Кузница сгорела дотла. Уцелел только очажный камень у горна, и Индро весь первый день сидел на нём, не говоря ни слова, и никто не решался к нему подойти.

* * *

Пан Радзиг вернулся через три дня. Он привёз с собой княжью грамоту, по которой Бржетиславу «выговаривалось», и ещё одну, по которой сам Радзиг за «непослушание наследнику» лишался скалицкого лена. Князь Вратислав, как и всякий правитель, которому нужна дружина сына, рассудил по-своему. Деревня сгорела, лен отобран, виноватых нет.

Тогда пан Радзиг сделал то, чего никто от него не ожидал. Он собрал на пепелище всех уцелевших, велел встать в круг, вывел в середину кузнецова сына и сказал — тоже при свидетелях, тоже записано:

— Мартин растил его девятнадцать лет как своего. Но родила его Ганна от меня. Мартин знал и не бросил. Я знал и не признал, потому что был трусом. Больше я трусом не буду. Это мой сын, Индржих Кобыла. А вы теперь мои люди не по лену, а по беде. Кто хочет — идёт со мной.

Пошли тридцать семь человек. Шли на юг, в Венгрию, где у пана Радзига была родня по матери и где король Ласло набирал людей против тех самых куманов. Шли пешком, с телегами, со скотом, который успели угнать в лес. Индро шёл последним. На поясе у него висел отцовский молот, за плечами — меч пана Радзига, выкованный когда-то Мартином: пан отдал его сыну в первый же вечер, сказав, что Мартиново железо в Мартиновых руках будет честнее.

Говорят, что на выходе из долины Индро обернулся и долго смотрел на чёрное пятно на месте деревни. Ян Птачек спросил, о чём он думает. Индро ответил: «О том, что Бржетислав не злой. Он просто голодный. А голодный пан страшнее волка, потому что волк наестся, а пан — никогда». Это первые его слова, которые брат Матей записал как слова, а не как речь. Позже их будут учить наизусть дети в школах от Лиссабона до Кантона. Тогда их услышал один Ян Птачек, который, по своему обыкновению, ответил шуткой — и запомнил на всю жизнь.

Глава 2. Дороги чужих королей

Пан Радзиг Кобыла прожил в изгнании четыре года. Он умер в Пресбурге зимой восемьдесят первого года от раны, полученной в стычке с куманами на Тисе, и умер, по словам сына, «спокойно, как человек, который успел вернуть долг». Перед смертью он отдал Индро перстень с печатью — чёрная конская голова на белом поле — и сказал одну фразу, которую брат Матей сохранил: «Кобыла — смешное имя. Сделай так, чтобы над ним перестали смеяться».

Индро было двадцать три года. У него было тридцать семь человек, из которых воевать умели человек пятнадцать, несколько телег, перстень, меч, молот и огромный, ни на что не похожий долг перед мёртвыми. С этого момента и начинается то, что хронисты позднее назовут «Годами дорог», а сам Индро называл просто: «когда мы работали».

Он и правда относился к войне как к работе. В этом было первое его отличие от сотен других вольных капитанов, бродивших тогда по Европе. Те шли за добычей и брали её где придётся, а пустые месяцы между войнами кормились грабежом. Индро нанимался по договору, требовал платы вперёд и ни разу, ни при каких обстоятельствах, не позволил своим людям тронуть крестьянский двор. Первого, кто ослушался, — бывшего разбойника-моравана по прозвищу Шкворень, укравшего у венгерской вдовы корову, — он повесил собственноручно, а корову вернул вдове с двумя серебряными монетами сверху. Вешал и плакал: Шкворень был хорошим бойцом и спас ему жизнь на Тисе. Но приказ был отдан, и приказ остался.

Второе отличие было важнее. Ещё в Венгрии Индро завёл в отряде то, что потом назовут «общей скрыней», а тогда называли проще — сундук. Треть всякой добычи и всякой платы шла не в руки бойцам, а в сундук. Из сундука платили за лекаря, за коней, за похороны, из сундука кормили вдов и сирот павших, из сундука давали в долг без роста. Сундук открывался при всех, считался при всех, и ключей от него было три: у капитана, у выборного от бойцов и у Терезы, которая в восемьдесят пятом году стала женой Индро и, по общему мнению, умела считать лучше любого ломбардского менялы.

Над сундуком смеялись. Венгерские бароны смеялись, итальянские кондотьеры смеялись, византийские логофеты вежливо улыбались. Потом перестали. К середине восьмидесятых в отряд Индро просились люди из всех вольных компаний Европы — потому что у Индро не бросали раненых, потому что у Индро вдова павшего получала пенсию, потому что у Индро платили всегда и ровно столько, сколько обещали. Отряд, который чужие называли «Чёрной кобылой», а свои — «Скалицкой дружиной», вырос сначала до трёхсот человек, потом до тысячи, потом до трёх.

* * *

Дороги вели его через всю тогдашнюю Европу, и каждая чему-то учила.

В Венгрии, на степной границе, он научился воевать с конницей. Куманы — те самые, что жгли Скалицу, — налетали тучей стрел и уходили раньше, чем рыцари успевали опустить копья. Индро первым из западных капитанов начал ставить на ночь телеги кругом, сцепляя их цепями, и держать за ними арбалетчиков. Это ещё не были знаменитые чешские возы — просто здравый смысл кузнеца, который знает, что железо крепче мяса. Но молодой венгерский сотник, глядевший на это с восхищением, запомнил. Через семьдесят лет его внук будет служить у Яна Возатая.

В Италии, куда отряд нанялся служить маркграфине Матильде Тосканской, Индро впервые увидел, как воюют за Бога. Шла великая распря папы с императором — о том, кто вправе ставить епископов, — и обе стороны клялись Христом, и обе жгли деревни. Индро стоял со своими людьми под Каноссой и смотрел, как епископы обеих партий торгуются за церковные земли, как за свиней на ярмарке. Ян Птачек вспоминал, что однажды вечером Индро спросил у тосканского капеллана, сколько стоит епископская кафедра в Лукке. Капеллан, не поняв иронии, назвал цену. Индро долго молчал, а потом сказал: «Мой отец ковал подковы в долг. Выходит, он был ближе к Богу, чем ваш епископ». Капеллан пожаловался маркграфине. Маркграфиня рассмеялась и удвоила отряду жалованье — ей нравились люди, которые не боятся епископов.

В Византии, куда отряд нанялся в восемьдесят шестом году против норманнов, Индро увидел, что такое настоящее государство. Он видел константинопольские хлебные склады, откуда город кормили в голодные годы. Видел больницы при монастырях, где лечили даром. Видел дороги, которым было семьсот лет, и законы, записанные так, что их мог прочесть любой грамотный. И видел — тут же, на тех же улицах — нищих, умирающих у ворот дворцов, евнухов, продающих должности, и патриарха, проезжающего мимо голодных в позолоченных носилках. «Империя — это как горн, — сказал он тогда Терезе. — Можно греть, а можно жечь. Всё зависит от того, кто раздувает мехи».

В Константинополе у них родился первенец, Ярослав. Крестил его греческий священник, и Индро потом не раз говорил, что сын с пелёнок привык к ладану и золоту и что это, наверное, к беде.

Во Фландрии, где отряд зимовал в восемьдесят девятом году, нанявшись охранять купеческие караваны, Индро впервые увидел города, которые правили собой сами. Брюгге и Гент жили сукном, и сукноделы — ткачи, валяльщики, красильщики — сбивались в братства, выбирали старшин, держали общие кассы на случай болезни и смерти. Индро ходил на их собрания, слушал, расспрашивал. Ему было странно и радостно видеть, что его сундук придумал не он один. Позже, правя Чехией, он перенесёт фламандские цеховые уставы в Прагу почти дословно.

* * *

В девяносто первом году отряд стоял в Пресбурге, на границе с Моравией, и Индро, которому было тридцать три года, имел всё, о чём мечтает вольный капитан: три тысячи испытанных бойцов, сундук, в котором лежало больше серебра, чем в казне иного герцога, имя, которое знали от Тосканы до Босфора, жену, двоих сыновей и дочь. Император звал его на службу. Венгерский король предлагал графство. Ян Птачек, ставший к тому времени его правой рукой, советовал взять графство, жениться дочерью на какой-нибудь венгерской знати и жить.

Именно тогда в Пресбург пришли люди из Чехии.

Их было восемь — беглые крестьяне из-под Кутной Горы. Они шли в Венгрию, потому что слышали, будто там дают землю. Индро накормил их за общим котлом и стал расспрашивать. Они рассказали, что старый князь Вратислав при смерти и что Бржетислав — тот самый Бржетислав — уже правит за отца. Что двойная десятина стала тройной. Что на Сазаве второй год неурожай, а княжьи сборщики выгребают амбары до зерна. Что в Сазавском монастыре, где монахи служили по-славянски и кормили голодных, Бржетислав поставил латинского аббата, а славянских монахов выгнал. И что Скалица так и стоит пепелищем — новый пан, которому отдали лен, не стал её отстраивать, потому что не было людей.

Индро слушал молча. Потом встал, вышел из палатки и до утра ходил по лагерю. Ян Птачек, который пошёл за ним, рассказывал потом, что под утро Индро остановился у кузнечного горна, который возили с отрядом, взял молот и долго, без всякой цели, бил им по пустой наковальне. А потом сказал:

— Я четырнадцать лет работал на чужих королей. Пора поработать на своих.

— Своих королей? — уточнил Ян.

— Своих людей, — ответил Индро. — Короли у меня свои не будут. Я сам буду.

Глава 3. Возвращение

О походе девяносто второго — девяносто четвёртого годов написано больше, чем о любой другой войне раннего Средневековья, и большая часть написанного — легенды. Чешские школьники девятнадцатого века знали наизусть, как Индро переходил Карпаты в метель, как ему явился ангел с молотом над Моравскими воротами, как сазавские монахи вынесли ему навстречу чашу с вином и как сама Влтава повернула вспять, чтобы его войско перешло к Вышеграду посуху. Брат Матей, который был при этом, ни о каком ангеле не пишет. Зато пишет о деньгах, о письмах и о хлебе — и это, пожалуй, интереснее.

Индро не пошёл в Чехию завоевателем. Сначала он послал туда письма — десятки писем, к каждому пану, который помнил Радзига Кобылу, к каждому монастырю, к каждой деревенской общине, до которой мог дотянуться. Письма были короткими: Индро Кобыла, сын Радзига, возвращается домой. Кто с ним — будет сыт. Кто против — пусть уходит с миром. Князь Бржетислав будет отвечать перед судом общины, как отвечал бы любой поджигатель.

Потом он послал в Чехию хлеб. Это решение потом назовут гениальным, а тогда его назвали безумием: осенью девяносто второго года Индро потратил почти половину отрядного сундука на венгерское зерно и отправил его обозами через Моравию в голодные сазавские деревни. Обозы шли под охраной, но без знамён, и возницы на вопрос «чьё зерно?» отвечали: «Кобылы». Весной, когда Бржетиславовы сборщики приехали за десятиной, их встретили вилами. Не все деревни — но достаточно, чтобы князь понял: что-то происходит.

Третьими пошли монахи. Изгнанная из Сазавы славянская братия во главе с престарелым аббатом Божетехом скиталась по Моравии, и Индро нашёл их там, накормил и спросил, чего они хотят. Хотели они одного — вернуться. Среди них был молодой монах Матей, двадцати восьми лет, книжник и переписчик, который в тот же вечер попросил разрешения записывать то, что будет происходить. «Зачем?» — спросил Индро. «Затем, что ты, капитан, либо погибнешь, либо станешь князем, — ответил Матей. — И в обоих случаях потом наврут. Пусть останется правда». Индро рассмеялся и разрешил. Так появилась хроника, без которой мы не знали бы о нём почти ничего.

И только четвёртым, весной девяносто третьего года, пошло войско.

* * *

Бржетислав, надо отдать ему должное, не был трусом. Он собрал всё, что мог: собственную дружину, отряды верных панов, немецких наёмников из Мейсена, тех же куманов. Вышло тысяч семь — больше, чем было у Индро, даже считая присоединившихся по дороге крестьян и мелких панов. Сошлись в июле девяносто третьего года на Сазаве, в трёх милях от скалицкого пепелища, — Бржетислав, по-видимому, хотел сразиться именно там, чтобы показать, что не боится.

Сражение на Сазаве описано у брата Матея с той почти военной точностью, которая выдаёт рассказы самого Индро. Индро поставил возы. Не круг, как в венгерской степи, а линию — вдоль берегового обрыва, с разрывами для вылазок, с арбалетчиками за бортами и пикинёрами в разрывах. Бржетиславова конница трижды ходила в атаку на эту линию, и трижды откатывалась, оставляя людей и коней на кольях. На четвёртый раз Ян Птачек с тремя сотнями тяжёлых всадников вышел из леса ей во фланг. Куманы бежали первыми. Мейсенцы — вторыми, по дороге разграбив Бржетиславов обоз. К вечеру всё было кончено.

Брат Матей пишет, что после боя Индро не пошёл в свой шатёр, а пошёл на пепелище Скалицы. Было уже темно. Он нашёл очажный камень — тот самый, на котором сидел шестнадцать лет назад, — и до рассвета просидел на нём, и никто не решался к нему подойти. Утром он попросил у кого-то из кузнецов отряда зубило и вырезал на камне слово. Резал неумело и долго. Слово было: «Делитесь».

— Почему именно это? — спросил его потом Матей.

— Потому что всё остальное — из этого, — сказал Индро.

* * *

Прага открыла ворота в октябре. Князь Бржетислав бежал в Германию, к императору, и там через несколько лет умер, всеми забытый. Старые паны, ещё вчера клявшиеся ему в верности, наперебой спешили к Индро с изъявлениями покорности; он принимал всех, никого не казнил, но у каждого спрашивал одно и то же: сколько в его деревнях голодных и что он собирается с этим делать. Многие паны с тех пор вспоминали эти беседы с содроганием.

Весной девяносто четвёртого года на Вышеграде собрался сейм — паны, духовенство и, впервые в истории чешских сеймов, выборные от городов и крестьянских общин. Сейм провозгласил Индржиха Кобылу князем чешским. Пражский епископ, верный Риму и не любивший славянских монахов, отказался его короновать. Индро не стал спорить. Он вышел к сейму с непокрытой головой и сказал, что корону ему сделают там, где делали всё, что у него есть.

Через неделю из Скалицы, где уже отстраивали кузницу, привезли обруч. Простой железный обруч в палец толщиной, выкованный самим Индро на старом очажном камне. Ковал он, по преданию, всю ночь и в какой-то момент ударил не туда — на боку осталась вмятина. Переделывать не стал. «Пусть будет видно, — сказал он, — что делал человек».

Этот обруч он и надел на Вышеграде, сам, без епископа. Сейм молчал, а потом, как пишет брат Матей, кто-то из крестьянских выборных — говорят, это был один из тех восьмерых беглецов из-под Кутной Горы — крикнул: «Король-кузнец!» И сейм подхватил.

Германский император отказался признавать «самозваного князя». Римский папа отлучил его от церкви за то, что он вернул в Сазаву славянских монахов. Индро прочёл папскую буллу, сложил её вчетверо и отдал Терезе. Тереза, по преданию, использовала её на растопку.

Малая хроника. Гловка, который крикнул

У большой истории есть малая. Большую пишут про королей; малую никто не пишет вовсе, и она сохраняется сама — в приходских книгах, в судебных записях, в прозвищах, в том, что бабка рассказывала внукам, перебирая горох. В этой хронике малая история будет идти рядом с большой, и чтобы не потеряться в ней, мы станем следить за одной-единственной семьёй. Семья эта ничем не знаменита. Она просто всё время оказывалась рядом.

Первого из них звали Вавржинец, и был он одним из тех восьмерых беглецов из-под Кутной Горы, что пришли в Пресбург осенью девяносто первого года. Родом он был из Малешова, роста малого, с головой, несоразмерно большой для таких плеч, — за что ещё в детстве получил прозвище Гловка, то есть «головка», а прозвища в чешских деревнях держатся крепче крестильных имён. Бежал он не от хорошей жизни. Прошлой зимой Бржетиславовы сборщики выгребли у него семенное зерно, в марте он схоронил младшую дочь, и когда сосед сказал, что в Венгрии дают землю, Вавржинец не стал спрашивать, правда ли это.

В лагере Индро его накормили за общим котлом. Ложки у него не было — свою он обронил где-то за Тренчином, — и какой-то пикинёр, не глядя, сунул ему запасную: липовую, с обкусанным краем. Вавржинец потом говорил, что ничего вкуснее той похлёбки не ел ни до, ни после, хотя в похлёбке, если разобраться, была одна репа. Ложку он не вернул. Пикинёр не спросил.

Назад в Чехию он пошёл возницей при зерновом обозе — том самом, без знамён, — и это он, по семейному преданию, первым ответил на заставе под Чаславом: «Чьё зерно? Кобылы». Преданию можно не верить: так потом рассказывали про себя внуки едва ли не каждого возницы. Но вот что известно точно, потому что записано братом Матеем в списке выборных: весной девяносто четвёртого года малешовская община послала на вышеградский сейм «Вавржинца, рекомого Гловкой, человека честного и горластого».

Горластость и вошла в историю. Когда Индро надел железный обруч и сейм замолчал, не зная, что полагается делать, если король коронует себя сам, — именно Вавржинец Гловка крикнул то, что крикнул. Он уверял потом, что ничего такого не замышлял.

— Оно само крикнулось, — говорил он. — Гляжу: стоит. Кузнец как кузнец. А на голове железо. Ну я и сказал, что вижу.

Короли за такое жалуют поместья. Индро, когда ему показали крикуна, спросил, сеяно ли у него. Сеяно не было: нечем. Индро велел выдать ему из вышеградской скрыни два мешка ячменя — в долг, без роста, до осени, как всем, — и прибавил: «За крик не плачу. Крикнуть всякий может. Ты вспаши». Долг Вавржинец вернул к Михайлову дню.

Он прожил ещё тридцать лет, вырастил четверых сыновей и до смерти ел той самой липовой ложкой с обкусанным краем. Умирая, отдал её старшему. С тех пор у Гловок так и повелось: земли в роду бывало то больше, то меньше, то вовсе никакой, а ложку передавали. Раз шесть за восемь веков она ломалась, терялась, горела — тогда вырезали новую и говорили, что это та же.

Запомним эту ложку. Мы встретим её ещё не раз — на Рейне и в Риме, в Потоси и в Лодзи. В последний раз — за голенищем сапога у одного сержанта, весной сорок пятого года.

Глава 4. Лапти, лемех и лишняя миска

Прежде чем рассказывать, как Индро правил, надо рассказать, что о нём рассказывают. Это не одно и то же, и брат Матей, человек трезвый, сердился, когда одно путали с другим. Но легенды о короле-кузнеце — не украшение его истории. Они и есть то, что от неё осталось в народе: по ним восемьсот лет учили детей, ими клялись, из-за них дрались. Некоторые породили обычаи, а обычаи — законы. Поэтому вот главные.

* * *

Первая — о лаптях.

На Вышеграде с незапамятных времён хранили лыковые лапти и холщовую суму Пршемысла Пахаря — того самого, которого княгиня Либуше, по преданию, призвала на княжение прямо от плуга и от которого пошёл род Пржемысловичей. Лапти показывали каждому новому князю в день возведения на стол: помни, откуда вышел. Двести лет показывали. Вышеградские каноники, державшие сторону Бржетислава, перед сеймом девяносто четвёртого года лапти спрятали: негоже, рассудили они, выносить святыню княжеского рода перед кузнецовым ублюдком.

Индро нашёл их сам, в ризнице, под изъеденными молью покровами, пока каноники клялись, что святыня утрачена при осаде. Он долго держал лапти в руках — лёгкие, сухие, крошившиеся с краёв. Потом сказал:

— Двести лет им это показывали. Не помогло.

И велел повесить лапти не в соборной сокровищнице, а над дверью той залы, где собирался по вторникам и пятницам разбирать жалобы, — так, чтобы всякий проситель, входя, их видел, а всякий судья, поднимая глаза от грамоты, в них упирался. Там они и провисели до пожара Вышеграда в Великую смуту. В народе же рассказывают иначе: будто Индро примерил лапоть и тот пришёлся ему в самую пору, а канонику, который его прятал, сделался велик, как корыто. Брат Матей об этом молчит. Он вообще не любил обуви с чудесами.

* * *

Вторая легенда — о мече, и она, в отличие от первой, записана у Матея почти слово в слово.

Меч был тот самый: выкованный Мартином для пана Радзига, отданный сыну на скалицком пепелище, прошедший Тису, Каноссу, Босфор и Сазаву. Шестнадцать лет Индро не расставался с ним ни днём, ни ночью. Весной девяносто четвёртого года, через месяц после сейма, он приехал в Скалицу, где только-только сложили новый горн, разжёг его, раскалил клинок добела — и на глазах у окаменевшей дружины перековал меч в лемех.

Ян Птачек, по собственным его словам, в тот день впервые в жизни на него закричал.

— А если придут? — кричал он. — Император, мадьяры, чёрт с рогами — если придут?

— Придут — скую новый, — ответил Индро, не отрываясь от наковальни. — Меч куётся за день. Это хлеб растёт полгода. Мартин делал его мечом, потому что пан заказал меч. Спроси пан самого Мартина — он бы сковал лемех.

Этим лемехом он в тот же день провёл борозду через выжженное поле за мельницей — первую борозду новой Скалицы. Пахал плохо, криво: кузнецы пахать не умеют. Тереза шла следом и сеяла.

Отсюда пошёл обычай Первой борозды. Каждый Кобыла, принимая железный обруч, приезжал в Скалицу и скалицким лемехом проводил одну борозду на том самом поле — прежде, чем подписать первый указ. Ярослав пахал её в слезах. Вратислав — в семнадцать лет, со стиснутыми зубами. Императоры полудня — при свите в тысячу человек, которая вытаптывала больше, чем они вспахивали. А лемех стирался: земля ест железо медленно, но ест. Последним за него взялся Индро Блаженный, в год перед чумой; от лемеха к тому времени осталась полоса в ладонь шириной, и после той борозды её уже нельзя было насадить на плуг. Обломок положили в скалицкой часовне, и он тихо дорассыпался в ржавчину где-то при Иржи Собирателе. Говорили: железо ушло в землю, как ему и положено. И ещё говорили — и говорят до сих пор, — что в тот год, когда Чехии станет совсем худо, кто-нибудь скуёт лемех заново. Из чего придётся.

* * *

Третья легенда — весёлая, её рассказывают детям.

Будто бы в одну из суббот, когда король стоял у горна, в кузницу вошёл купец в венецианском бархате и сказал, что желает купить очажный камень. Давал сначала вес камня серебром, потом золотом. Индро ковал гвозди и не оборачивался. Тогда купец сказал, что даст за камень корону — и не чешскую, а какую кузнец пожелает: германскую, римскую, царьградскую, хоть все разом.

— Подержи-ка клещи, — сказал на это Индро. — Мне подумать надо.

Купец потянулся к клещам — тут-то король и ухватил его раскалёнными губками за нос. Купец взвыл, бархат на нём задымился, из-под плаща вывалился хвост, и нечистый вылетел в трубу, оставив в кузнице запах серы и палёной шерсти. «С той поры, — заканчивают рассказчики, — у всякого ростовщика нос красный, а кто просит продать очаг, тому сперва глядят под плащ».

Сказку эту знают в десяти вариантах от Галисии до Гданьска, и в каждом чёрт сулит своё. Но мораль всегда одна, и её стоит запомнить для дальнейшего. Нечистый приходил не за душой короля — душа ему была без надобности. Он приходил за камнем. И платить собирался коронами.

* * *

Четвёртая — уже не легенда, а обычай, и начало его известно точно.

Ганна, жена кузнеца Мартина, всю жизнь ставила на стол лишнюю миску — для того, кто придёт. Когда Индро сел княжить на Вышеграде, Тереза в первый же вечер поставила такую миску на княжеский стол, между собой и мужем, и ставила её потом каждый день двадцать лет, а пустой она оставалась редко. Послы дивились: по правую руку от короля чехов сиживал то погорелец из-под Жатца, то слепой гусляр, то беглая монашка.

Обычай перешёл в дружину, из дружины — в города, из городов — в деревни. К тому времени, как внук Индро сел на трон Карла Великого, Ганнину миску ставили от Одры до Рейна, а ещё через век — от Галисии до Цейлона. По будням про неё забывали, но дважды в году она стояла на столе у каждого чашника непременно: в Сочельник и в ночь на Юрьев день — Скалицкую ночь, когда не зажигают огня до первой звезды, а зажёгши, не запирают дверей.

Миска эта пережила всё: империю, чуму, смуту, серебро, банкиров. Зимой сорок второго года в осаждённом Дрездене, где суточная норма хлеба умещалась на ладони, её всё равно ставили на стол. Пустую. И, как записал один дрезденский врач, не было случая, чтобы постучавшего не впустили.

* * *

И последнее — о трёх ключах.

Сундук вольного отряда, как мы помним, отпирался тремя ключами: капитана, выборного от бойцов и Терезы. Став казной королевства, он остался о трёх замках, и Тереза двадцать лет носила свой ключ на поясе, рядом с ножницами и напёрстком. Когда она умерла, Индро её ключа никому не отдал. Целый год казну отпирали, сбивая третий замок и навешивая новый: король не желал слышать о преемнице. Потом сейм, набравшись храбрости, постановил, что третий ключ державы «по Терезину обычаю» держит женщина, выбранная общинами, вдова или мать, и что ни один грош не выйдет из скрыни, пока не повернутся все три.

Так появилась должность, какой не знала ни одна другая страна: ключница державы. Первой стала вдова кутногорского рудокопа, не умевшая читать, но считавшая в уме быстрее королевских писарей. За семьсот лет ключниц сменилось больше сотни; среди них бывали императрицы и бывали прачки. Правило трёх ключей нарушали, обходили, превращали в пустой обряд — но отменить его не посмел никто, даже банкиры: когда в тысяча семьсот девяносто третьем году Совет Сорока забрал казну себе, Вацлав Кржижек просто повесил все три ключа на одну связку. Связку эту потом носил на часовой цепочке каждый канцлер, и над ней много смеялись.

Смеяться перестали в двадцатом веке, когда три ключа понадобились снова — и уже не для сундука.

Глава 5. Король-кузнец

Двадцать семь лет правления Индро — с девяносто четвёртого по тысяча сто двадцать первый год — хронисты позднейших веков называли «золотым временем», и если отбросить позолоту, получится, пожалуй, следующее: впервые на памяти людей в Чехии никто не умер от голода.

Он начал с хлеба. В каждой жупе — административном округе тогдашней Чехии — по его указу построили общий амбар, «скрыню», куда в урожайные годы ссыпали десятую часть зерна и откуда в голодные годы раздавали бесплатно. Сундук вольного отряда стал законом королевства. Двойную и тройную десятину Индро отменил в первый же месяц. Вместо неё ввёл единый налог — с панов по земле, с горожан по торговле, с крестьян по урожаю, — и впервые в Чехии паны платили больше крестьян. Паны роптали. Индро выслушивал ропот, кивал и не менял ни слова.

Он вернул в деревни копные суды — древний славянский обычай, по которому споры между соседями решала община, а не пан. Пану оставалось право суда только над собственными слугами, да и то с правом апелляции к королю. Апелляций было тысячи. Индро разбирал их сам, по вторникам и пятницам, на Вышеграде, в зале, двери которого были открыты для всех. Брат Матей, ставший к тому времени его канцлером, сохранил записи сотен таких разбирательств, и в них есть всё: украденные свиньи, межевые споры, изнасилования, долги, ведьмы. Индро судил быстро, без латыни и, как правило, в пользу слабого. Но не всегда. «Бедность не делает человека правым, — сказал он однажды крестьянину, который поджёг панский овин. — Она делает его голодным. От голода я тебя вылечу. А от поджога — палкой».

В тысяча сто втором году рудознатцы, которых Индро выписал из Саксонии, нашли под Кутной Горой серебро. Не то серебро, что находили и раньше, — жилку здесь, жилку там, — а огромные жилы, тянущиеся на мили. Через десять лет кутногорские рудники давали больше серебра, чем все рудники Германии вместе взятые. Индро сделал рудники королевскими, а рудокопов — свободными людьми с долей в добыче. Серебро пошло на чеканку «скалицкого гроша» — первой полновесной монеты Центральной Европы, — а грош пошёл на всё остальное: на дороги, мосты, школы, на выкуп пленных из венгерского и польского плена, на строительство больниц при монастырях по византийскому образцу.

Школы были его особой страстью. Сам он читал медленно и писал с ошибками, и всю жизнь стыдился этого. При каждом монастыре, при каждой приходской церкви он велел открыть школу, где детей учили читать и считать — по-чешски, а не по-латыни, по книгам, которые переписывали сазавские монахи. Брат Матей пишет, что к концу его правления в Чехии читал, пожалуй, каждый десятый мужчина — неслыханно для тех времён. Позднейшие историки считают эту цифру преувеличением. Но даже если читал каждый двадцатый, это было больше, чем где-либо к северу от Альп.

* * *

Войн он не начинал. Это было его второе правило после «не трогать крестьянский двор», и он держался его с тем же упрямством. Когда в тысяча девяносто шестом году по всей Европе зазвучали проповеди о походе в Святую землю и папские легаты приехали в Прагу звать чешское рыцарство за Гробом Господним, Индро выслушал их на сейме, а потом ответил словами, которые позднее будут высечены над входом в каждую церковь Чаши:

— Вы зовёте меня освобождать Иерусалим. Мой Иерусалим — голодная деревня за Сазавой. Освобожу её — приду к вам.

Легаты уехали. Многие чешские рыцари ушли в поход сами, и Индро их не держал. Вернулись немногие.

Воевать ему всё же пришлось — но только в обороне. В тысяча сто восьмом году германский император Генрих, давно мечтавший наказать «короля-кузнеца», вторгся в Чехию с большим войском, надеясь, что паны встанут на его сторону. Паны не встали — слишком хорошо помнили, что Индро никого из них не казнил, и слишком боялись, что следующий король будет менее великодушен. Под Домажлице император наткнулся на линию возов, за которой стояли арбалетчики, — и повторилась Сазава. Император ушёл. Индро не стал его преследовать, хотя Ян Птачек и молодой Ярослав в один голос требовали идти на Баварию.

— Зачем? — спросил Индро.

— Чтобы он больше не пришёл, — сказал Ярослав.

— Он и так не придёт. А если мы пойдём в Баварию, то баварские мужики будут смотреть на наши возы так же, как скалицкие смотрели на куманов. Нет.

Ярослав тогда смолчал. Но брат Матей, присутствовавший при разговоре, пометил на полях: «И видел я в глазах княжича несогласие, и опечалился».

* * *

Индро не любил дворцов. Он жил на Вышеграде в двух комнатах, ел за общим столом с дружиной и чиновниками, и каждую субботу, если позволяли дела, уезжал в Скалицу, к отстроенной кузнице, где становился к горну рядом с новым кузнецом — молодым парнем, которого он когда-то подобрал сиротой в Пресбурге. Ковали подковы, лемеха, гвозди. Кутногорские послы, императорские легаты, купцы из Венеции — все, кому нужно было видеть короля в субботу, ехали в Скалицу и разговаривали с ним у горна, перекрикивая молот. Говорят, венецианский посол записал в донесении дожу: «Король чехов — либо святой, либо сумасшедший. Но торговать с ним выгодно».

Тереза умерла в тысяча сто четырнадцатом году. Индро после этого заметно сдал, отошёл от дел, передоверил многое Ярославу и брату Матею. Ян Птачек умер годом раньше, от старых ран, — его похоронили в Скалице, и на надгробии по его собственной просьбе написали: «Здесь лежит человек, который въехал в них конём». Король-кузнец пережил почти всех, с кем начинал.

Он умер в Скалице летом тысяча сто двадцать первого года, шестидесяти трёх лет от роду. Умер в своей постели, в маленьком доме у кузницы, при сыновьях и внуках, тихо, как засыпают уставшие. Брат Матей, которому было уже пятьдесят шесть, сидел рядом и записал последнее, что он сказал. Слово было одно, то же самое, что на камне:

— Делитесь.

На похороны пришло, по словам Матея, «столько народу, сколько не бывало в Чехии ни на одной коронации». Шли из Моравии, из Силезии, из-за польской и немецкой границ. Шли крестьяне, рудокопы, нищие, монахи, вдовы. Многие несли с собой хлеб — по обычаю, которого раньше не было и который возник, кажется, прямо в те дни: оставлять у могилы хлеб для тех, кто голоден.

Обычай сохранился. Через восемьсот лет у скалицкой часовни всё ещё оставляли хлеб.

Железный обруч сняли с головы покойного и надели на голову его старшего сына. Ярославу было тридцать три года. Он стоял у гроба отца, смотрел на бесконечную реку людей с хлебом в руках и думал — это нам известно из его собственных записей, — что отец сделал великое дело, но сделал его слишком малым. Одна Чехия сыта. А весь остальной мир голодает.

— Ты накормил Чехию, отец, — сказал он, по преданию, над гробом. — Я накормлю мир.

Никто тогда не знал, во что это обойдётся миру.