Дед. Палач Рока

ПРОЛОГ: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Тишина в пять тридцать утра — особенная. Она густая, как кисель, и пахнет пылью, осевшей за ночь на старых обоях. В этой тишине слышно, как на кухне капает кран — Виктор Ильич специально не чинил его уже месяц, потому что этот мерный стук заменял ему тиканье часов. Часы он не держал принципиально — «не хрен время считать, оно само тебя посчитает».

Он проснулся, как всегда, без будильника. Внутренний хронометр, отточенный десятилетиями армейской службы, сработал безотказно. Тело, изношенное до предела, отозвалось привычной болью в пояснице и глухим нытьём в правом бедре — там, где до сих пор сидел осколок, подаренный чеченским снайпером. Осколок этот был размером с ноготь, но вёл себя как полноценный барометр: перед дождём ныл, в мороз деревенел, а сегодня просто давал о себе знать — мол, я тут, хозяин, не забыл?

— Не забыл, сука, — пробормотал Виктор Ильич, спуская босые ноги на холодный пол. — Ты мне, бля, как родной уже. Сроднились.

Он нашарил тапки — те самые, войлочные, с надписью «Прощай, молодость», которые ему подарили внуки на позапрошлый Новый год. Тапки были растоптаны до состояния лепёшек, но выкидывать их Дед отказывался наотрез: «Они ещё меня переживут, падлы».

Кухня встретила его привычным запахом — смесью табака, старого дерева и едва уловимого аромата валерьянки, которую он иногда капал в чай, когда сердце начинало шалить. Чайник, старенький, ещё советский, с облупленной эмалью, загудел, разогревая воду. Виктор Ильич достал с полки жестяную банку с надписью «Чай грузинский» — внутри, конечно, был не грузинский, а обычная «Майская заварка», но банку он хранил как реликвию, память о тех временах, когда чай был чаем, а не «пылью в пакетиках».

Пока заваривался чай, он вышел на балкон.

Балкон был его личным наблюдательным пунктом. С пятого этажа открывался вид на двор — типовой, заставленный старыми «Жигулями» и облезлыми лавочками. В шесть утра двор был пуст. Только ветер гонял прошлогодний тополиный пух, собирая его в серые комья у подъезда. Небо серело, обещая пасмурный день. Виктор Ильич закурил — первую сигарету за день, самую вкусную. Дым потянулся вверх, растворяясь в утренней сырости.

— Ну, здравствуй, — сказал он небу. — Я ещё тут. Не дождётесь.

Небо не ответило. Оно никогда не отвечало, но Виктор Ильич продолжал с ним здороваться каждое утро. Это был ритуал, а ритуалы он уважал. Ритуалы держали его на плаву, когда всё остальное теряло смысл.

За спиной засвистел чайник. Дед затушил сигарету о жестяную банку, служившую пепельницей, и вернулся на кухню. Чай он заваривал по-особому: сначала обдавал заварник кипятком, чтобы прогрелся, потом сыпал три ложки чая, заливал на треть, ждал минуту и только потом доливал до верха. Этому его научил ещё отец — единственное, что тот успел передать, прежде чем ушёл на фронт и не вернулся.

— Чай — это не просто вода, Витька, — говорил отец, сидя на корточках у печки. — Чай — это терпение. А терпение — это половина победы.

Вторую половину отец не успел рассказать. Но Виктор Ильич додумал сам: вторая половина победы — это решительность. И ещё немного везения. И много, очень много злости.

С кружкой горячего чая он пересёк коридор и вошёл в мастерскую.

Мастерская была его храмом. Маленькая комната без окон, заставленная верстаками, полками и ящиками с инструментами. Пахло деревом, канифолью и старым железом. В углу стоял токарный станок, переделанный под одну руку — рукоятки были вынесены на правую сторону, а зажимы сконструированы так, чтобы фиксировать деталь одним нажатием. Рядом висели на стене готовые работы: деревянные фигурки зверей, солдатики, маленькая модель танка Т-34 с вращающейся башней. Всё это он сделал сам, одной рукой, за долгие годы после госпиталя.

Сегодня он работал над новой моделью — драконом. Внук Колька увлёкся каким-то аниме про драконов и попросил Деда вырезать «того самого, чёрного, с красными глазами». Виктор Ильич, конечно, поворчал для порядка: «Чего, бля, тебе нормальные звери, наши, медведи там, волки?» — но заказ принял. И теперь уже третью неделю скрупулёзно вырезал из липы чешую, шипы и перепончатые крылья.

Он уселся на табурет, взял резец и погрузился в работу. Рука двигалась сама — за годы практики он довёл движения до автоматизма. Резец снимал стружку за стружкой, проступали очертания драконьей морды. Виктор Ильич работал и думал.

Мысли текли вяло, как осенняя река. Он думал о внуках. О том, что Колька в этом году заканчивает школу и хочет поступать на программиста. О том, что Машка, младшая, пошла в первый класс и уже читает лучше, чем некоторые взрослые. О том, что Серёги нет уже десять лет, а боль всё ещё свежая, будто вчера принесли похоронку.

Сын погиб в Сирии. Майор спецназа, пошёл по стопам отца. И превзошёл его — Виктор Ильич дослужился до полковника, но сын... Сын мог бы стать генералом. Если бы не тот шальной снаряд, если бы не тот бой под Пальмирой, если бы не... Если бы, если бы. Сослагательное наклонение — худшее, что есть в русском языке. Оно жрёт душу, как ржавчина железо.

Дед отложил резец и потёр переносицу. Воспоминания нахлынули некстати, как всегда.

Он помнил день, когда родился Серёга. Жена тогда ещё была рядом, молодая, красивая, с глазами цвета летнего неба. Она держала свёрток с младенцем и улыбалась — устало, но счастливо. Виктор Ильич, тогда ещё капитан, только что вернувшийся из Вьетнама, смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то ломается и собирается заново. Он пообещал себе тогда: этот пацан будет жить лучше, чем он. У него будет мирное небо. У него будет всё.

Не сбылось.

Жена ушла, когда Серёге было пятнадцать. Не выдержала. Вечные гарнизоны, переезды, пьянки Виктора, его ночные кошмары, его крики во сне — она терпела сколько могла, а потом собрала чемодан и уехала к матери. Он не винил её. Он сам бы от себя ушёл, если бы мог.

А потом Серёга вырос и выбрал тот же путь. Армия. Спецназ. Война. И погиб, как отец мог погибнуть сотни раз. Виктор Ильич получил похоронку и поседел за одну ночь. Он и так был седой, но в ту ночь волосы стали белыми как снег — те немногие, что ещё оставались.

— Ладно, — сказал он вслух, возвращаясь к дракону. — Хватит сопли жевать. Работай, Витя. Работа спасает.

И он работал. Час, два, три. Солнце поднялось над панельками, просочилось сквозь щели в шторах. В мастерской стало светлее. Дракон обретал форму — уже можно было разглядеть мощные лапы, изогнутую шею, оскаленную пасть. Виктор Ильич увлёкся настолько, что забыл о времени.

Из транса его вырвал звонок телефона.

Телефон был старый, кнопочный, «Нокиа» — тот самый, который можно уронить с пятого этажа, и он продолжит работать. Виктор Ильич не признавал смартфоны: «Там экран пальцем тыкаешь, а он тебе рекламу суёт. На хер мне такое счастье?» Звонила правнучка, Оленька.

— Деда! — зазвенел её голосок в трубке. — Ты приедешь завтра? Мама пироги печёт! С капустой, как ты любишь! И с яблоками!

Виктор Ильич улыбнулся — редкая, скупая улыбка, от которой морщины вокруг единственного глаза собирались в лучики. Оленька была его слабостью. Младшая из всех, пяти лет от роду, с косичками и вечно разбитыми коленками. Она не боялась Деда — ни его повязки, ни пустого рукава, ни хромоты. Она просто забиралась к нему на колени и требовала сказку.

— Приеду, стрекоза, — прогудел он. — Куда я денусь. Пироги — это святое.

— Ура-а-а! — закричала Оленька так, что Дед отдёрнул трубку от уха. — Я тебе рисунок нарисовала! Там ты и дракон! Ты дракона побеждаешь!

— Какого дракона? — не понял Виктор Ильич.

— Ну того, которого ты Кольке делаешь! Только на моём рисунке он злой, а ты его из автомата — бах-бах!

Дед хмыкнул. Логика пятилетнего ребёнка была непробиваема.

— Ладно, Оль, — сказал он. — Завтра буду. С пирогами разберёмся и с драконом твоим. Дай-ка маму.

Трубку взяла невестка, Лена. Голос у неё был усталый, но тёплый.

— Виктор Ильич, вы там как? Держитесь? Может, вам продуктов привезти? Или лекарств?

— Лен, я тебе сто раз говорил — сам справлюсь, — проворчал Дед. — Не инвалид, чай. Руки-ноги на месте. Ну, почти. Короче, завтра буду. Во сколько пироги?

— К обеду. Мы вас ждём. И это... Виктор Ильич...

— Ну?

— Вы там поосторожнее. В новостях опять теракт какой-то был, в метро. Берегите себя.

— Лен, — Дед вздохнул, — я три войны прошёл. Меня теракт не возьмёт. Не ссы. Всё, давай, до завтра.

Он положил трубку и задумался. Теракт. Слово-то какое — казённое, стерильное. А за ним — кровь, крики и смерть. Он видел теракты в Чечне, в Афгане. Видел, как автобусы взлетают на воздух, как рынки превращаются в братские могилы. И каждый раз, когда он слышал это слово по телевизору, внутри что-то сжималось в холодный комок. Не страх — ярость. Бессильная ярость на тех, кто воюет с безоружными.

— Ладно, — сказал он себе, — завтра разберёмся. Сейчас — работать.

И он снова взялся за резец.

День катился своим чередом. В полдень Виктор Ильич прервался на обед — разогрел вчерашнюю гречку, нарезал сала, заварил ещё чаю. Поставил на фон телевизор — старый, кинескопный, который показывал три канала и шипел, как рассерженный кот. По новостям крутили очередной репортаж о международной напряжённости, о санкциях, о росте цен. Дед слушал вполуха: всё это он уже видел, и не раз. «Был Советский Союз — были враги. Нет Советского Союза — всё равно враги. Значит, дело не в стране, а в том, что кто-то просто хочет воевать».

После обеда он вернулся в мастерскую и проработал до вечера. Дракон был почти готов — оставалось только покрыть его лаком и приделать глаза. Глаза Виктор Ильич делал из бусинок: чёрные, блестящие, они придавали фигурке живое, почти зловещее выражение. Глаза дракона. Глаза, которые будут смотреть на Кольку с полки и напоминать ему о деде.

В шесть вечера он отложил инструменты и потянулся, разминая затёкшую спину. Пора было переключаться на «вечернюю программу».

Вечерняя программа Виктора Ильича Громова была неизменна уже несколько лет. Сначала — компьютер. Старенький системный блок, собранный из того, что принёс соседский пацан Колян. Монитор — семнадцатидюймовый, ещё с ламповой подсветкой. Но для стратегий и RPG хватало.

Виктор Ильич уселся в кресло, поправил подушку под спиной (позвоночник требовал особого обращения) и включил компьютер. Система загрузилась с привычным гудением, на рабочем столе появились иконки игр. Здесь было всё: от «Героев Меча и Магии III», которые он прошёл вдоль и поперёк, до «Elden Ring», который он осваивал последние полгода.

Но сегодня его ждала другая игра.

«Baldur's Gate 3». Шедевр, как он считал. Не просто RPG, а настоящая тактическая головоломка с моральными дилеммами. Его персонаж — варвар по имени Витек, однорукий, с топором и дурным характером. Виктор Ильич играл им с особым удовольствием, вкладывая в виртуального воина частичку себя.

— Ну что, Витёк, — пробормотал он, загружая сохранение, — продолжим? Вчера мы остановились на том, что ты в одиночку пошёл на лагерь гоблинов. Гениальный план, бля.

Игра загрузилась. На экране возник варвар, окружённый трупами гоблинов. Он стоял посреди разрушенного лагеря, истекающий кровью, но живой. «Ну чисто я в восемьдесят пятом», — хмыкнул Дед и повёл персонажа дальше.

Он играл часа два, пока глаза не начали уставать. В семьдесят с лишним лет зрение было уже не то, что в молодости, но очки Виктор Ильич носить отказывался: «Я не профессор, я солдат. Солдаты очков не носят». Поэтому он просто щурился и придвигался ближе к монитору.

В восемь он выключил компьютер и перебрался в гостиную, к телевизору. Там его ждал вечерний просмотр. Сегодня по плану было аниме — он открыл для себя этот жанр случайно, когда внук забыл ноутбук с открытым «Attack on Titan». Сначала Виктор Ильич смотрел скептически: «Мультики для детей». Потом втянулся. Потом не мог оторваться.

Сейчас он смотрел «Берсерка». Старую версию, 97-го года. История Гатса — одинокого воина, который сражается с демонами в мире, полном боли и предательства, — отзывалась в нём чем-то глубинным. Он видел в этом мультфильме не просто развлечение. Он видел метафору своей собственной жизни.

— Гатс, бля, — бормотал он, глядя на экран. — Чувак, я тебя понимаю. Ты один, я один. У тебя нет руки — у меня нет. Ты ебашишь демонов — я... ну, я бы тоже ебашил, если бы они существовали. Но мои демоны — они внутри. А с внутренними сложнее. Их мечом не возьмёшь.

Эпизод закончился на мрачной ноте. Гатс стоял посреди поля боя, окружённый трупами, и смотрел в небо, где сгущались тучи. Виктор Ильич выключил телевизор и долго сидел в темноте.

Темнота была его старым другом. В темноте оживали воспоминания.

Он вспомнил Афган. Ущелье Панджшер, ночь перед боем. Они сидели у костра — он и его пацаны. Совсем молодые, восемнадцать-девятнадцать лет, только из учебки. Он, тридцатилетний капитан, казался им стариком. Они травили анекдоты, пили чай из жестяных кружек, писали письма домой. А утром был бой. Тот самый, где он потерял руку и похоронил половину отряда.

Он помнил каждого. Сержант Петров, весёлый, с гармошкой — погиб первым, накрыл собой гранату. Рядовой Садыков, татарин, отличный снайпер — сгорел в БТР. Лейтенант Ковалёв, сын генерала, который пошёл на передовую добровольно, «чтобы не стыдно перед отцом», — погиб, прикрывая отход. И ещё десятки, десятки, десятки...

Виктор Ильич зажмурился, прогоняя лица. Он не мог их забыть. Он не хотел их забывать. Но помнить было больно.

— Ладно, пацаны, — прошептал он в темноту. — Скоро увидимся. Может, не сегодня. Но скоро.

Он встал, прошёл на кухню, достал из шкафчика початую бутылку коньяка. Налил полстакана. Выпил, не закусывая. Коньяк обжёг горло, растёкся теплом по груди.

— За вас, — сказал он тихо. — За всех.

И пошёл спать.

---

Ночь была беспокойной. Ему снился Афган — не боем, а тишиной. Он стоял на перевале и смотрел на горы, а вокруг падал снег. Снег в Афганистане — это редкость, но в ту зиму его навалило по пояс. И среди снега шли его пацаны — все, кто погиб в том бою. Они шли молча, не глядя на него, и исчезали в белой пелене. Виктор Ильич кричал им вслед, но голос пропадал, и никто не оборачивался.

Он проснулся в три ночи — как всегда, от того, что за окном хлопнула петарда. Рука дёрнулась к несуществующему автомату, сердце колотилось как бешеное. Несколько минут он просто лежал, глядя в потолок и восстанавливая дыхание.

— Ебаный блять посттравматический синдром, бля, — прошептал он. — Старая сука. Никак не отпустишь?

ПТСР не отпускал. Он приходил каждую ночь, в разных обличьях: иногда как кошмар, иногда как бессонница, иногда как внезапная дрожь в руках. Виктор Ильич не жаловался. Он знал — это плата за то, что он жив, а его пацаны нет. Плата справедливая.

Он встал, попил воды, покурил на балконе. Ночной город спал, мерцая редкими окнами. В одном из них горел свет — кто-то тоже не спал, мучился своей бессонницей. Виктор Ильич кивнул этому огоньку, как старому знакомому, и вернулся в постель.

Утро наступило быстрее, чем он ожидал.

---

Суббота. День, когда он обещал приехать к внукам. Виктор Ильич поднялся в шесть, сделал зарядку (сорок минут, комплекс для раненых бойцов), позавтракал, оделся. Одевался он тщательно, как на парад: костюм, ещё тот, сшитый в ателье Министерства обороны в восемьдесят пятом, Золотая Звезда на лацкан, пустой рукав заколот булавкой. На голову — фуражка с кокардой. На ноги — начищенные ботинки.

— Ну, вылитый Брежнев, — сказал он своему отражению. — Только без бровей.

Отражение промолчало.

Он вышел из дому в восемь. До вокзала было минут двадцать пешком, но Виктор Ильич не торопился. Он шёл неспешно, опираясь на трость, разглядывал прохожих. Молодёжь, уткнувшаяся в телефоны. Мамаши с колясками. Пенсионеры, такие же как он, только без звёзд на груди. Город жил своей жизнью, шумной, быстрой, немного чужой.

На вокзале было людно. Виктор Ильич купил билет на электричку, встал у расписания, сверяя время. Поезд отправлялся через сорок минут. Он решил скоротать время в буфете — выпить чаю и, может, съесть пирожок. Настоящие пироги будут у Лены, но до них ещё доехать надо.

И тут он услышал крик.

Первый крик был далёким, почти неразличимым в вокзальном шуме. Но Виктор Ильич услышал его сразу — слух, обострённый годами войны, выхватывал такие звуки из любого фона. Крик повторился, уже ближе. К нему добавились другие — крики ужаса, топот бегущих ног, звон разбитого стекла.

А потом грохнул взрыв.

Взрыв был не сильным — скорее, хлопок, как от гранаты. Но его оказалось достаточно, чтобы толпа на вокзале превратилась в обезумевшее стадо. Люди побежали, сшибая друг друга, опрокидывая лотки, давя упавших. Крики слились в сплошной вой. Где-то заплакал ребёнок.

Виктор Ильич стоял посреди этого хаоса, и время для него замедлилось.

Он видел, как падает старушка, сбитая бегущим парнем. Видел, как мужчина в деловом костюме пытается поднять жену. Видел, как ребёнок, девочка лет семи, стоит одна посреди зала и плачет, а вокруг неё несётся обезумевшая толпа.

Он видел всё это — и внутри у него что-то переключилось. Как в старые времена, когда он из обычного человека превращался в боевую машину. Страх исчез. Усталость исчезла. Осталась только холодная, расчётливая ярость.

Он скинул пиджак. Пиджак был дорогой, парадный, но сейчас плевать. Снял фуражку, аккуратно положил на скамейку. Остался в рубашке, с пустым рукавом и Золотой Звездой на груди.

— Значит так, — сказал он сам себе. — Теракт. Суки. Ну держитесь.

И пошёл на звук выстрелов.

---

Их было пятеро. Молодые, бородатые, с автоматами. Они двигались через вокзал целенаправленно, стреляя по всему, что движется. Один тащил сумку — судя по тому, как он её держал, там была взрывчатка. Виктор Ильич оценил обстановку за секунду. Расположение, сектора обстрела, укрытия. Всё как в учебнике тактики, только учебник был написан кровью.

Он спрятался за колонной. Трость — его единственное оружие. Трость, одна рука, хромая нога и восемьдесят семь лет за плечами. Против пятерых молодых ублюдков с автоматами.

Шансы? Нулевые.

Но Виктора Ильича Громова это никогда не останавливало.

Он дождался, пока первый террорист поравняется с колонной, и ударил. Трость, описав короткую дугу, врезалась в горло — туда, где кадык. Бандит захрипел, выронил автомат, схватился за шею. Виктор Ильич добавил в колено — хрустнуло, противник упал. Автомат подхвачен, передёрнут затвор, снят с предохранителя. Всё это — за секунды, потому что руки помнят.

Второй террорист заметил его. Вскинул ствол. Но Виктор Ильич уже выстрелил — короткая очередь, как учили в учебке. Две в грудь, одна в голову. Бандит опрокинулся на спину, не успев нажать на спуск.

Третий, четвёртый и пятый открыли огонь одновременно.

Пули защёлкали по колонне, выбивая бетонную крошку. Виктор Ильич ушёл вбок, перекатился (старое тело взвыло от боли, но выдержало), открыл ответный огонь. Ещё один упал. Ещё один.

Остался пятый. Тот, что с сумкой.

Они встретились взглядами. Бандит был молод, лет двадцати, с тёмными глазами и редкой бородкой. Он смотрел на Виктора Ильича, на его пустой рукав, на Звезду Героя, на автомат в единственной руке — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение. А потом — страх.

— Ты кто такой, старик? — выдохнул он. — Ты кто?!

Виктор Ильич сплюнул кровь (губу разбило осколком бетона).

— Я — твой последний экзамен, сынок. Экзамен по истории. Тема: «Великая Отечественная». Вопрос первый: почему вы, суки, всё ещё живы?

Бандит рванул молнию на сумке. Там была бомба.

Виктор Ильич выстрелил.

Пуля попала в плечо, но бандит уже дёрнул за какой-то провод. Раздался писк. Таймер. Секунд десять, не больше.

И тогда Виктор Ильич Громов, 87-летний Герой Советского Союза, полковник в отставке, принял решение. Он бросился вперёд, схватил сумку, вырвал её из рук раненого террориста и побежал. Не назад, не к выходу — а в сторону, туда, где было меньше людей. Туда, где за стеклянными дверями виднелась платформа.

— БЕГОМ! — заорал он во всю глотку. — БЕГОМ, БЛЯДЬ! ВСЕ БЕГОМ!

Люди шарахнулись в стороны. Кто-то упал, кто-то побежал, кто-то просто застыл, парализованный ужасом. Виктор Ильич бежал, хромая, прижимая сумку к груди, и считал секунды.

Десять. Девять. Восемь.

Он выскочил на платформу. Здесь почти никого не было — все бросились внутрь вокзала или на улицу. Он швырнул сумку под пустой поезд и развернулся, чтобы бежать обратно.

Пять. Четыре. Три.

Он не успел.

Взрыв был оглушительным. Виктора Ильича подбросило в воздух, как тряпичную куклу, и швырнуло на бетонный пол. Что-то хрустнуло в груди. Что-то горячее потекло по лицу. Перед глазами поплыли круги — красные, чёрные, золотые.

Он лежал на спине и смотрел в небо.

Небо было серым, пасмурным. В нём кружились голуби, потревоженные взрывом. Где-то далеко выли сирены. Где-то кричали люди. Но всё это было уже не важно.

Виктор Ильич чувствовал, как жизнь уходит из него. Не больно — просто холодно. Холод расползался от груди, захватывая руки, ноги, мысли. Он знал это чувство. Он видел его сотни раз — на лицах умирающих солдат. И вот теперь оно пришло за ним.

— Ну что, Витя, — прошептал он пересохшими губами. — Отбегался?

Перед глазами пронеслась вся жизнь. Не как в кино — не последовательно. А вспышками, образами, запахами. Запах сена в родной деревне. Грохот первого прыжка с парашютом. Жар афганского солнца. Лицо жены — молодое, улыбающееся. Крик новорождённого Серёги. Золотая Звезда в руках. Слёзы на похоронах сына. Смех внуков.

— Хорошая была жизнь, — сказал он. — Паскудная, но хорошая. И я... я ни о чём не жалею.

Боль ушла. Холод отступил. И наступила темнота.

____

Темнота была не страшной. Она была мягкой, обволакивающей, как старое одеяло. Виктор Ильич парил в ней, не чувствуя тела, не слыша звуков, не видя света. Он не знал, сколько прошло времени — минута, год, вечность. Время здесь не имело значения.

А потом темнота начала расступаться.

Сначала появился запах. Странный запах — смесь озона, старых книг и ещё чего-то, что Виктор Ильич не мог определить. Потом появился свет — неяркий, серый, как в пасмурное утро. Потом — очертания.

Он стоял в сером тумане. Вокруг не было ничего — только туман, бесконечный, клубящийся. И тишина. Такая глубокая тишина, что Виктор Ильич услышал собственное дыхание.

— Стоп, — сказал он. — Дыхание?

Он посмотрел на себя. Две руки. Две целых руки. Он поднёс их к лицу, не веря. Сжал пальцы — они слушались. Пошевелил ногами — обе целы, никакого осколка в бедре. Провёл рукой по лицу — оба глаза на месте. Он видел. Он, блядь, видел обоими глазами!

— Ебаный в рот, — выдохнул он.

— Приветствую, — раздался голос из тумана.

Виктор Ильич развернулся, автоматически принимая боевую стойку. Но противника не было. Был только туман. И голос — глубокий, рокочущий, как далёкий гром. Голос, от которого вибрировал воздух и, кажется, сама реальность.

Из тумана проступила фигура. Высокая, массивная, но очертания размыты, как будто смотришь сквозь мутное стекло. Существо двигалось медленно, величественно, и от него исходила мощь — не физическая, а какая-то иная, древняя, как сама вселенная.

— Кто ты? — спросил Виктор Ильич.

— Тот, кто наблюдал за тобой, — ответило существо. — Долго наблюдал. Три войны. Тысячи смертей. Ты потерял всё, что можно потерять. Но не сломался. Не озлобился на мир. Не стал чудовищем. Это редкость.

Голос был спокойным, почти убаюкивающим, но в нём чувствовалась сила, способная стирать миры.

— Ты — Шеф, что ли? — хмыкнул Виктор Ильич. — Выглядишь... не как начальник. Скорее, как облако с манией величия.

Существо издало звук, похожий на смех. Если бы горы могли смеяться, они смеялись бы именно так.

— Меня называют по-разному, — сказало оно. — Шеф, Смотрящий, Создатель. Но суть не в имени. Суть в предложении.

— Предложении? — Виктор Ильич прищурился. — Я, кажется, умер. Ты это в курсе?

— В курсе. Но смерть — не конец. Смерть — это смена дислокации. Твои пацаны, как ты говорил, просто передислоцировались раньше тебя.

Услышав эти слова, Виктор Ильич замер. Он говорил это. Говорил много раз — про своих пацанов. Откуда это существо знает?

— Ты... ты следил за мной?

— Я слежу за многими. Но мало кто вызывает интерес. Ты — вызвал. Ты не просто воин. Ты — символ. Упрямство. Воля. Способность выживать там, где другие ломаются. И ещё... ты не продался. Ни богам, ни демонам, ни идеологиям. Ты остался собой.

Шеф (Виктор Ильич решил называть его так) сделал паузу, и туман вокруг него заклубился сильнее, как будто он собирался с мыслями.

— Я предлагаю тебе контракт, Виктор Ильич Громов. Новое тело. Новую войну. Новых врагов. Ты будешь сражаться за порядок в мультивселенной. Защищать тех, кто не может защитить себя. Уничтожать тех, кто считает себя выше других. Ты будешь моим оперативником. Моим Палачом.

— Палачом? — Дед усмехнулся. — Я, блядь, смотрю, у вас там кадровый голод, если вы старых пердунов вербуете.

— Ты не старый, — спокойно ответил Шеф. — Ты опытный. А опыт — это то, чего не купишь за деньги. Тело, которое я тебе дам, — вершина боевой эволюции. Сильнейший воин, когда-либо существовавший. Его звали Палачом Рока. Его сила станет твоей. Его знания — твоими. Но разум останется твоим. Характер — твоим. Душа — твоей.

Виктор Ильич задумался. Предложение было... неожиданным. С одной стороны — он умер. Его ждали пацаны. Его ждал Серёга. С другой стороны — ему предлагали новую войну. Войну за правое дело. Войну, где он снова будет нужен.

— А внуки? — спросил он. — Я их увижу?

— Однажды — да. Когда выполнишь миссию. Когда наведёшь порядок в мирах, которые я тебе покажу. А пока... — Шеф сделал жест рукой, и в тумане проявилось изображение: Оленька, Колька, Лена — они сидели за столом, все в слезах, но живые. — Они будут жить. Я позабочусь об этом. Ты спас их. Теракт, который ты предотвратил, мог унести сотни жизней. Но ты оттащил бомбу. Ты умер, чтобы они жили.

Виктор Ильич смотрел на внуков, и в груди что-то сжалось. Живы. Все живы. Ради этого стоило умирать.

— Ладно, — сказал он. — Убедил. Что я должен делать?

Шеф вытянул руку. В тумане сформировался контракт — не бумажный, а какой-то светящийся, из чистой энергии.

— Просто согласись. Я дам тебе тело. Ты получишь оружие и союзника — Систему, которая будет помогать в бою. Она... с характером. Надеюсь, вы поладите.

— С бабой, что ли? — уточнил Дед.

— С интерфейсом. Но да, с женским характером.

— Ну, пиздец. Ладно, давай. Я согласен.

Он протянул руку и коснулся контракта.

И вселенная взорвалась.

_____

Боль была чудовищной. Как будто каждую клетку его тела разрывали на части и собирали заново. Виктору Ильичу казалось, что он кричит — но звука не было. Только боль, бесконечная, всепоглощающая.

А потом боль ушла.

Он открыл глаза.

Он лежал на каменном полу в каком-то мрачном зале. Вокруг высились колонны, увитые плющом. Сквозь разбитую крышу пробивался лунный свет. Где-то вдалеке слышались крики и лязг металла.

Виктор Ильич медленно поднялся. Тело слушалось идеально. Никакой боли в спине. Никакой хромоты. Он сжал кулаки — мышцы отозвались мощью, какой он никогда не чувствовал. Он подпрыгнул на месте — и взлетел на два метра вверх, приземлившись бесшумно, как кошка. Он глубоко вдохнул — лёгкие работали как кузнечные меха, наполняя тело силой.

— Ебать, — прошептал он. — Вот это апгрейд...

Конец пролога.

ГЛАВА 1. ПЕРВЫЕ ШАГИ

(Сразу после пролога)

Несколько бесконечно долгих секунд Виктор Ильич просто стоял среди каменных обломков обрушенного зала, пытаясь осознать ощущения, которые обрушились на него водопадом. Сердце — его собственное, изношенное, спотыкающееся на каждой аритмии — теперь гулко и ровно качало кровь. В ушах не звенело. Поясница не ныла. Правое бедро — то самое, где десятилетиями сидел осколок — молчало. Пустота левого рукава, которая была вечным напоминанием, исчезла: он чувствовал запястье, пальцы, мог сжать их в кулак. Протез-лезвие на левом предплечье был чужим, но рука заканчивалась живой, горячей плотью. Он дважды моргнул: картинка была чёткой, как в том кинескопном телевизоре.

— Ебать мой хуй и обратно... — шепотом произнёс он, проведя рукой по лицу. — Глаза... Два, блядь, работающих глаза!

Он засмеялся. Смех получился хриплым, с натугой — связки ещё не привыкли к новому голосу, басовитому, вибрирующему на низких частотах. Этот смех быстро стих, когда Громов заметил розовое свечение в углу поля зрения.

Перед ним развернулось окно интерфейса с облупленными вензелями по краям. В центре — странная пиктограмма в виде скрещённых серпа и двуствольного дробовика. Строчки текста поплыли вниз, собираясь в осмысленный текст:

— Ну здравствуй, яхонтовая моя, — проворчал Дед. — Ты, я смотрю, уже освоилась.

Из ниоткуда раздался женский голос — прокуренный, с хрипотцой, словно радистка с передовой после бессонной ночи:

— А ты, старый, думал я молчать буду? Хрен тебе. Я не бездушная железяка. Я твоя бортовая сука на все случаи жизни. Зови Катюшей, раз в голове сразу такой образ объявился. Так и быть, привыкай.

— Ну, Катюха, значит, — Дед усмехнулся. — Тогда докладывай обстановку. Где мы, что за мир, есть ли тут что выпить.

— Выпить? В приоритетах у тебя, смотрю, ничего не меняется. Ладно, слушай сюда. Ты сейчас в Мидланде. Королевство такое. Средневековье, магия, демоны, апостолы, церковь сжигает ведьм, в ста километрах южнее какой-то бессмертный мудак собирает армию. Обстановка — пиздец. Но ты, судя по ауре Шефа, с этим справишься. Если не сдохнешь в первый час.

Виктор Ильич нахмурился. Память Палача — чужая, вживлённая — услужливо подбросила образы: разорванные тела, горящие небеса, твари с ликами людей. Он видел их как в кино, но при этом знал их запах, их голоса. Апостолы. Твари из его аниме. Значит, мир «Берсерка» реален. Впрочем, чему удивляться после всего случившегося?

Он осмотрел себя. Тело, в котором он очутился, было огромным. Он и раньше был не маленьким, но сейчас чувствовал себя скалой. Грудная клетка — бочка. Бицепсы — как у молотобойца. Одежда — грубая ткань, усиленная металлическими пластинами. За спиной — что-то тяжёлое. Он потянулся и вытащил из-за спины супер-дробовик. Тот самый, из воспоминаний Палача. Рядом, в подсумке, обнаружился пистолет и какая-то энергетическая граната.

— В арсенале, значит, не обделили, — Дед взвесил дробовик в руке. — Хорош. Как мой ПМ, только злее.

Он шагнул вперёд, к разбитой арке выхода. Лунный свет заливал каменный двор бывшего храма или монастыря. И тут же в нос ударил запах. Не тот запах, что был внутри — пыли и плесени, — а густой, металлический запах свежей крови. Где-то рядом кричали. Не от боли. От ужаса.

Дед рванул вперёд, забыв о возрасте, о больных суставах, о привычной уже хромоте, которой больше не было. Тело слушалось идеально — он перемахнул через упавшую колонну трёхметровой высоты, даже не заметив. На бегу передёрнул цевьё дробовика.

Картина, открывшаяся ему во дворе, была достойна кисти сумасшедшего.

Между покосившимися каменными крестами и поваленными статуями святых метались люди — крестьяне, несколько стражников в мятых кирасах, какие-то женщины, прижимающие к себе детей. Они кричали на неизвестном языке, но их паника была универсальной. Причиной паники были трое существ, двигающихся нечеловеческими, рваными рывками.

Одно из них напоминало помесь огромного богомола и скелета: длинные хитиновые конечности с зазубренными лезвиями, туловище, покрытое пластинами, и маленькая, почти человеческая голова с выпученными глазами. Второе существо было бесформенным комком плоти и щупалец, перекатывающимся по земле и хватающим всё, что шевелится. Третье — огромный, метра три в холке, гуманоид с бычьей головой и закрученными рогами.

— Апостолы! — сухо выдала в голове система.. Нет, скорее уж Катюша. — Местные демонюги! Твари, которые когда-то были людьми. Продали души, чтобы получить силу. Три штуки. Уровень угрозы: средний. Для тебя — разминка!

Дед не ответил. Он думал не об уровне угрозы. Он видел, как быкоголовый схватил за ногу кричащую женщину, поднял в воздух и, размахнувшись, швырнул в стену. Женщина ударилась с хрустом и затихла.

Внутри Виктора Ильича что-то перещёлкнулось. Как тогда, на вокзале. Как в Афгане перед боем. Ярость — холодная, спокойная, расчётливая — залила сознание.

Он вскинул дробовик и нажал на спуск.

Выстрел грохнул, как удар грома. Заряд картечи ударил богомола в грудь, пробив хитин и разорвав внутренности. Тварь заверещала, отлетела назад, заливая землю чёрной слизью. Дед, не останавливаясь, выстрелил ещё раз — в быка. Тот ревел, поворачиваясь, подставляя массивный череп. Картечь выбила крошку из рогов, но не остановила.

— Крепкий, падла, — процедил Дед, уходя перекатом от удара щупальцем, которое попыталось обвить его ногу.

— Ну, давай потанцуем.

Быкоголовый пошёл в лобовую атаку — тупо, мощно, как разъярённый носорог. Земля дрожала под его копытами, с каждым шагом приближая эту гору мяса и злобы. Виктор Ильич не побежал. Он ждал, расставив ноги, сжимая дробовик.

— Старый, ты что, рехнулся?! — взвизгнула Катюша. — Уклоняйся!

— Не учи учёного, — рявкнул Дед.

За секунду до столкновения он прыгнул вверх. Не так, как прыгал раньше — старчески, с кряхтением. Он взлетел метра на три, перемахнул через голову быка, одновременно перезаряжая дробовик в воздухе. Приземлился за спиной твари, развернулся на месте и всадил ей заряд прямо в позвоночник.

Бык взревел, пошатнулся, но не упал.

— Ах ты ж сука живучая! — Дед выхватил энергетическую гранату, зубами выдернул чеку и швырнул прямо в развороченную рану.

Граната взорвалась синей вспышкой, заморозив плоть вокруг. Бык замер на месте, покрытый коркой льда.

— Ледяная бомба, — услужливо подсказала Катюша. — Из арсенала Палача. Поздравляю, ты только что использовал её по назначению.

Дед не слушал. Он развернулся к третьей твари — бесформенной куче щупалец. Та, издав булькающий звук, ринулась на него.

Бой длился от силы минуту. Виктор Ильич дрался как машина — но не бездумная, а опытная, обученная десятилетиями реальных войн. Он использовал каждую крошку укрытия, каждую секунду замешательства врага. Щупальца разрывал выстрелами в упор. Когда тварь попыталась его схватить — он просто разорвал захват голыми руками, чувствуя, как стальные мышцы нового тела играючи справляются с тем, на что раньше не хватило бы и лома.

Через минуту всё было кончено. Три мёртвых апостола валялись на каменных плитах двора, истекая чёрной кровью. Выжившие крестьяне жались к стенам, глядя на Деда с ужасом, смешанным с благоговением.

Виктор Ильич отряхнул дробовик от грязи и сплюнул.

— Кто тут главный? — гаркнул он на толпу.

Ответом была тишина. Люди не понимали его языка.

— Перевожу, — вздохнула Катюша. — Да не рычи ты так, у них и так штаны полные. Спрашиваю: «Кто здесь главный?»

Из толпы, хромая и опираясь на обломок копья, вышел пожилой стражник в помятой кирасе. Он был бледен, его трясло.

— Я... я сержант городской стражи, — проговорил он на своём языке. — Меня зовут Грегор. Вы... вы кто? Вы посланы Богом?

— Перевожу: «Вы посланы Богом?»

— Скажи ему: я послан тем, кто круче вашего местного бога, — проворчал Дед. — И мне нужна информация. Что тут, блядь, происходит?

Позже, когда они развели костры в дальней части двора, куда не доставал запах мертвечины, и Катюша наладила синхронный перевод через какой-то хитрожопый протокол Палача, сержант Грегор рассказал о происходящем.

— Это были апостолы... — повторял он, грея руки над огнём. — Твари из тьмы. Они приходят по ночам, едят скот, людей, иногда целые деревни. Раньше их было мало. Но после того, как... после Той Ночи... они расплодились.

— Что за Та Ночь? — спросил Дед, прикуривая сигарету от уголька. Крестьяне смотрели на него, как на колдуна, но молчали.

— Затмение. Три года назад. Мы не знаем точно, что случилось. Солнце погасло, небо стало красным, и оттуда, из этой кровавой тьмы, начали выходить твари. Говорят, это конец света. Церковь говорит, что Бог покинул нас за наши грехи.

— Церковь, значит... — Дед выпустил клуб дыма. — Знакомая песня.

— С тех пор всё пошло прахом, — продолжал Грегор. — Армия разбита королевством Тюдор. Король мёртв. Отряды наёмников, что были нашей защитой, исчезли. Говорят, их лидер предал их... вот только неясно как. Теперь на деревни нападают не только апостолы, но и мародёры, дезертиры, всякая нечисть. Мы бежали в старый монастырь, надеялись, что святые стены защитят... не защитили.

Виктор Ильич слушал молча, лишь иногда кивая своим мыслям. Ситуация была ясна: средневековая разруха, аналог религиозных войн, отсутствие центральной власти, банды мародёров и демоны как вишенка на торте.

— Похоже на Чечню девяностых, — тихо прокомментировала Катюша. — Только с рогами.

— Похоже, — согласился Дед. — Значит, и действовать будем по-чеченски. Организовать оборону, наладить связь с соседними деревнями, разведка, реквизиция. — Он посмотрел на сержанта. — Ты, сержант, служивый человек. Сможешь помочь? Мне нужен человек, который знает местность и может держать этих людей в порядке, пока я тут буду наводить шороху.

Грегор вытянулся, как мог, хромая и прижимая руку к рёбрам.

— Я... я не герой. Но я служил в ополчении. И я не брошу этих людей. Если вы поможете нам, то я ваш.

— Помогу. — Дед хлопнул его по плечу. — Завтра начнём организовывать оборону. А сегодня — всем спать. Я посторожу.

Он отошёл от костра к краю двора, где на каменной кладке ещё лежали остывающие трупы апостолов. Тело быкоголового до сих пор не растаяло. Виктор Ильич остановился над ним, разглядывая его лицо — застывшую маску безумной ярости.

— Апостол, говоришь... — прошептал он. — Был человеком, стал тварью. Продал душу за силу и власть над слабыми. Знаю я таких. В каждой войне такие были.

— Ты про кого? — спросила Катюша.

— Про всех, — отрезал он. — Про тех, кто сдаёт своих. Про тех, кто ради наживы режет безоружных. Про тех, кто прикрывается высокими словами. Вся эта ебаная рать...

Он щелчком отбросил окурок.

— Ладно. Утром разберёмся.

Спать ему не пришлось. В новом теле усталость была другой — она накатывала не сонливостью, а потребностью в перезагрузке, коротком отдыхе. Он сидел на обломке колонны и смотрел в темноту, прислушиваясь к звукам. Крестьяне и стражники спали, сбившись в кучу под навесом. Сержант Грегор храпел.

Виктор Ильич думал о внуках. Ему не хватало сейчас их бестолкового щебетания, их смеха, их рисунков. Оленька, её пироги. Колька с его аниме. Лена, уставшая и добрая. Они остались в том, другом мире, в его старой жизни. Увидит ли он их снова? Шеф обещал — однажды. Но пока — война. Новая, другая, но — война. Единственное, что он умел делать хорошо.

— Хотя нет, — сказал он сам себе. — Я умею не только воевать. Я умею строить. Я умею учить. Я умею защищать.

Он вспомнил слова своего старого ротного старшины, ещё из ВДВ: «Командир, твоя задача не просто убивать. Твоя задача — сделать так, чтобы те, кто за тобой, выжили. А тем, кто против тебя — не повезло».

— Вот и построим, — прошептал Дед и закрыл глаза, чтобы хотя бы на пару часов провалиться в короткую перезагрузку без сновидений.

Где-то вдалеке, на грани слышимости, выли шакалы. Или местные твари выходили на охоту. Впрочем, Виктора Ильича это уже не пугало. Их, а не его.

Он проснулся от того, что Катюша заорала бодрым, полным сарказма голосом:

— Подъём, старый пердун! Солнце встало, крестьяне ссыкуны ждут твоих распоряжений, а трупы апостолов испортились и воняют так, что даже мои датчики глючат!

Дед открыл глаза, потянулся, хрустнув позвонками.

— Утро добрым не бывает... но бывает продуктивным.

Он поднялся, умылся ледяной водой из монастырского колодца, закурил и пошёл наводить порядок.

Утро началось с того, что Грегор привёл к нему нескольких мужчин из крестьян, что были посмелее. Виктор Ильич оглядел их — тощих, забитых, но с проблесками отчаянной решимости в глазах.

— Значит так, — начал он без предисловий. — Ваша молитвами и святыми стенами не спастись. Спасут вас крепкие стены, дозоры и оружие. У кого что есть?

Выяснилось, что у сержанта был ключ от оружейной в подвале монастыря — десяток старых арбалетов, несколько мечей, копий. Негусто, но для начала сойдёт.

— Отлично. Слушай боевую задачу. Ты, Грегор, и пятеро с тобой — будете учить крестьян стрелять из арбалетов. Остальным — выдать копья. И начнём строить баррикады. Юркие твари могут пролезть в любые щели — заделать все проходы, оставить только главные ворота. И над ними — постоянный дозор.

— Баррикады? — переспросил один из мужиков. — Вы хотите, чтобы мы построили укрепления у этих стен?

— Именно. Я не знаю, когда сюда заявится следующая партия демонов. Может, сегодня ночью. Может, через неделю. Но когда они заявятся — вы будете готовы.

— О, я уже записала в журнал событий: «Первое указание капитана Громова». — прокомментировала Катюша. — Прямо как на плацу, ёпт.

Работа закипела. Виктор Ильич не сидел сложа руки: сняв верхнюю броню Палача, он в одной рубахе таскал камни, ворочал брёвна, устанавливал колья. Крестьяне, увидев, что их спаситель не гнушается работы, трудились в охотку. К полудню монастырский двор напоминал скорее военный лагерь, чем убежище беженцев.

В перерыве, сидя в тени и утирая пот, Дед услышал приближающийся топот копыт.

— Всадники! — крикнул дозорный на стене.

Все замерли. Сержант Грегор схватился за арбалет. Но Виктор Ильич лишь прищурился, глядя на клубы пыли у горизонта.

— Не дрейфь, сержант, — сказал он. — Это не демоны. Демоны не пылят — они скрытно подбираются. Это люди. Посмотрим, союзники или гости.

Из-за поворота дороги показались несколько всадников в чёрных, запылённых доспехах. На их плащах виднелся герб — сокол, расправивший крылья. У одного из них, ехавшего впереди, был штандарт с чем-то, напоминающим изломанную молнию.

— Сокол Тысячелетней Империи, — выдохнул Грегор.

— Кто? — не понял Дед.

— Отряд Белого Сокола. Говорят, их ведёт ангел, который спустился с небес, чтобы спасти людей. Гриффит. Они набирают добровольцев и сражаются с демонами. Мы обращались к ним за помощью, но не надеялись, что они вообще до нас дойдут...

— Гриффит, значит... — произнёс Виктор Ильич, вглядываясь в приближающиеся фигуры. Память Палача молчала — это имя было знакомо, но не из боевого опыта, а из другого источника. — Ангел, спаситель, красавчик... Что-то мне подсказывает, что у него на роже написано «предатель». Но поглядим.

Всадники въехали в открытые ворота и спешились. Предводитель отряда, высокий рыцарь с длинными серебристыми волосами и острыми чертами лица, снял шлем и оглядел двор, заполненный баррикадами, арбалетчиками и крестьянами с копьями. Его взгляд скользнул по Деду и на секунду задержался — слишком спокойный, поджарый, опасный.

— Меня зовут Локус, — произнёс рыцарь звучным голосом. — Я служу Белому Соколу, лорду Гриффиту. Мы получили сообщение, что этот монастырь под угрозой. Но, судя по тому, что я вижу, здесь уже наводят порядок.

Дед вышел вперёд, вытирая руки о штаны, и кивнул.

— Наводим, — сказал он без особого дружелюбия. — Спасибо, что заехали. Информация не помешает. Мне сказали, вы здесь воюете с апостолами?

— Наша цель — защита людей от демонов и прочей нечисти, а также установление мира в этих землях, — ровно ответил Локус. — Под началом лорда Гриффита мы создаём новый порядок. Возможно, вам стоит с ним встретиться лично.

— Возможно, — хмыкнул Дед. — Но сначала я должен подготовить этих людей к обороне. И понять, что здесь вообще происходит.

Локус снова окинул его взглядом. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание — но не личности, а... запаха? Метка Шефа на астральном теле Деда явно давала о себе знать. Для таких, как Локус (а он, судя по всему, сам был апостолом), присутствие Громова было сродни звуку горна перед битвой.

— Я доложу о вас. Возможно, лорд Гриффит заинтересуется.

— Докладывай, — равнодушно бросил Виктор Ильич. — А мы тут пока будем строить коммунизм.

Когда всадники уехали, Катюша не выдержала:

— Ты им про коммунизм, а они про ангелов. По-моему, культурный обмен не задался.

— Задастся, — усмехнулся Дед. — Всему своё время. Сначала — укрепить монастырь. Потом — разобраться с этими Соколами. Чует моё сердце, их ангел — не тот, за кого себя выдаёт.

— О, я записываю в твой план: «Проверить ангела на вшивость». А потом?

— А потом — разберёмся. По плану. Мы же не в игрушки играем, а войну строим. Войну по-громовски.

Где-то в глубине земли, под монастырём, в пещерах, где никогда не гасла сырость, зашевелилось нечто. То, что уже почуяло запах новой силы, нового соперника. И это нечто готовилось выйти на поверхность.

---

Конец первой главы.

Характеристики деда на конец главы :

Рубрика мемы :

ГЛАВА 2. КЛИНОК И КУЗНИЦА

Утро началось не с кофе. Кофе Дед не пил принципиально, а местный аналог — какой-то травяной отвар, который крестьянки варили в котле, — напоминал по вкусу веник, замоченный в кипятке. Виктор Ильич сделал глоток, поморщился и отставил кружку.

— Катюх, у нас в инвентаре есть чай? Настоящий, чёрный, а не это вот позорище?

— Чай? Старый, ты в средневековом дерьме, тут чай растёт только в Китае, а до Китая отсюда — как до Луны раком. Но могу синтезировать из местных трав аналог. Будет напоминать «Майскую заварку» по цвету. По вкусу — не обещаю.

— Синтезируй. И покрепче. День длинный.

Пока Катюша химичила с анализаторами, Дед осмотрел себя при свете дня. Вчера было не до того — бой, кровь, крики, экшон зашкаливал. Теперь, в спокойной обстановке, можно было изучить тело, которое ему досталось.

Он снял верхние пластины брони — те самые, что напоминали кованые нагрудники, — и увидел то, что вчера не заметил за слоем чужой крови и собственного пота.

Под пластинами был не холщовый поддоспешник, не крестьянская рубаха, не армейская тельняшка. Это был технологичный комбинезон — облегающий, тёмно-серый, с едва заметными линиями аргент-энергии, пульсирующими при каждом ударе сердца. Материал напоминал неопрен, но был тоньше, прочнее и явно умнее: когда Дед проводил по нему рукой, комбинезон отзывался теплом, подстраиваясь под температуру тела. В местах, где пластины соприкасались с тканью, были магнитные замки и контакты для передачи энергии.

— Ебать конструктор, — пробормотал Дед. — Это что, броня с подогревом?

— Преторианский доспех, модификация для Ночных Стражей, — с готовностью отозвалась Катюша. — Внешний слой — керамико-титановые пластины с аргент-пропиткой. Внутренний слой — био-комбинезон «Кожа Стража». Самовосстанавливается, отводит пот, фильтрует радиацию и магический фон. Может работать как экзоскелет, усиливая движения. Ты в нём спишь, ешь и, прости господи, гадишь. Он самоочищается. Технология Создателей, мать их.

— Самоочищается? — Дед хмыкнул. — А вот это плюс. В окопах мы о таком только мечтали. Помню, в Чечне по две недели в одном белье...

— Я записываю мемуары? Или ты оденешься? Завтрак стынет, крестьяне ждут, а у нас по плану осмотр пещер.

— Ладно, ладно. Дай хоть чаю глотнуть.

Катюша синтезировала чай — точнее, залила в кружку жидкость, отдалённо напоминающую по цвету крепкую заварку. Виктор Ильич понюхал, сделал глоток, задумался.

— На троечку. Жить можно.

— Я тебе не чайная фабрика! — возмутилась Катюша. — Радуйся, что не отрава.

Дед усмехнулся, надел броню обратно — пластины встали на место с лёгким щелчком, — и вышел во двор.

Монастырь гудел. Сержант Грегор, воодушевлённый вчерашней победой и присутствием могущественного союзника, развернул бурную деятельность. Крестьяне, ещё вчера дрожавшие от каждого шороха, сегодня таскали камни, укрепляли стены, разбирали завалы. Несколько женщин под присмотром пожилой знахарки готовили еду на всех. Мальчишки бегали с деревянными мечами, изображая битву с апостолами.

— Сержант, — окликнул Дед. — Докладывай.

Грегор подошёл, прихрамывая, но уже не опираясь на копьё, как вчера.

— За ночь наладили два дозора. Один на колокольне, второй у главных ворот. Арбалеты розданы, сделали сто двадцать болтов. Проблема с водой — колодец старый, воды мало. И с оружием — мечи ржавые, копья гнилые. Но мы нашли в подвале кузницу.

— Кузницу? — Дед оживился. — Показывай.

Кузница оказалась в подвале бывшего монастырского корпуса — маленькая, закопчённая, но с сохранившимся горном. Меха были порваны, наковальня заржавела, но несколько молотов, клещей и заготовок для мечей остались. Угольный склад тоже был почти полон — видать, монахи запасались.

— Работайте с этим, — сказал Дед, оглядывая кузницу. — Кто-нибудь из мужиков умеет ковать?

— Я умею, — вышел вперёд пожилой крестьянин с мощными, узловатыми руками. — В молодости был подмастерьем у кузнеца. Могу наладить.

— Отлично. Назначаю тебя начальником кузни. Делайте болты для арбалетов, чините мечи, куйте наконечники для копий. Сержант, выдели ему двух помощников. И найди тех, кто умеет обращаться с деревом — нужно сделать щиты.

— Щиты? — удивился Грегор. — Против апостолов?

— Против их когтей и зубов, — пояснил Дед. — Апостолы разные бывают. Одни плюются кислотой, другие мечут иглы. Щит — первая защита для неопытного бойца. Делайте ростовые, из дубовых досок, оббивайте железом.

— Будет сделано, — кивнул Грегор.

Пока налаживали кузницу, Виктор Ильич решил разобраться с собственным арсеналом. Вчера он использовал только дробовик и ледяную гранату. Но память Палача подсказывала, что у него есть ещё кое-что.

Он отошёл в сторону, к руинам старой часовни, и вызвал интерфейс.

— Катюх, покажи полный список вооружения.

— О, решил залезть в арсенал? Давно пора. Смотри и не захлебнись слюной.

Перед глазами развернулась панель с трёхмерными моделями оружия.

Арсенал Палача (носимое):

1. Супер-дробовик «Вдоводел» — двуствольный, картечный. С крюком-кошкой для манёвров.

2. Плазменная винтовка «Сварщик» — стреляет сгустками перегретой плазмы.

3. Ракетная установка «Гром» — самонаводящиеся ракеты.

4. BFG-9000 «Кузькина Мать» — тяжёлое энергетическое орудие, испаряет всё в конусе поражения.

5. Круцибл — энегетический меч Палача.

6. Ледяные гранаты — заморозка.

7. Осколочные гранаты — классика.

8. Огнемёт «Духовой щит» — подствольный, на левой руке.

9. Выкидной клинок — на левом предплечье.

Арсенал Палача (хранимое в пространственном кармане):

1. Атлан «Берлога Пиздеца» — гигантский мех.

2. Дополнительные боеприпасы.

3. Комплект запасных пластин для брони.

— Нехило, — прокомментировал Дед. — А меч этот... Круцибл... он где?

— За спиной, старый. Ты его вчера не заметил, потому что он в ножнах, а ножны встроены в броню. Потянись правой рукой за плечо.

Виктор Ильич потянулся и действительно нащупал рукоять. Она была тёплой, как живая, и пульсировала в такт его сердцу. Он вытащил меч из ножен, и клинок вспыхнул алым — лезвие из чистой энергии, заточенное до атомарной остроты. Круцибл гудел, вибрировал, словно хотел вырваться из руки и броситься в бой.

— Хорош, — выдохнул Дед. — Таким клинком я бы в Афгане горы сворачивал.

— Не сворачивай пока. Круцибл работает на энергии убитых демонов. Три удара — и он гаснет. Чтобы перезарядить, нужно вонзить его в труп апостола или другой нечисти. Помни об этом в бою.

— Принял. Ладно, отложим до вечера. Сейчас — разведка пещер. Грегор говорил, под монастырём есть катакомбы.

---

Катакомбы начинались за алтарём главного храма. Вход в них был завален обломками, но вчерашний бой сдвинул часть камней, открыв чёрный провал. Оттуда тянуло сыростью и чем-то гнилостным.

— Здесь, — сержант указал на дыру. — Мы слышали оттуда звуки ночью. Будто кто-то скребётся. Или... чавкает.

Дед заглянул в провал. Глаза, усиленные шлемом, различили уходящий вниз коридор, грубо вырубленный в скале. Пол покрыт слизью. На стенах — следы когтей.

— Я иду туда, — сказал он. — Сержант, остаёшься за старшего. Если через три часа не вернусь — заваливайте вход и укрепляйте храм.

— Но... один? — Грегор побледнел. — Там может быть что угодно!

— Вот и посмотрим, — Дед передёрнул цевьё дробовика. — Я всё равно хотел проверить, как эта машина работает в замкнутом пространстве.

Он спрыгнул в провал.

Коридор встретил его кромешной тьмой, но шлем услужливо подсветил контуры, переключившись в режим ночного видения. Стены, покрытые слизью, пульсировали, как живые. Пол под ногами чавкал. Воздух был спёртый, пропитанный запахом гниющей плоти.

— Катюх, анализ?

— Органика. Стены покрыты какой-то биологической субстанцией, похожей на плесень, но живой. Впереди — движение. Несколько сигнатур. Мелкие, но активные.

— Демоны?

— Не уверена. Похоже на изменённых животных. Или на низших апостолов, которые ещё не до конца трансформировались. Скорее всего, то, что здесь живёт, заражает всё вокруг.

Дед двинулся вперёд. Через пятьдесят метров коридор разветвился. Левый проход вёл вниз, правый — куда-то в сторону. Из левого доносились звуки: шорох, влажное чавканье, странное клёкотание.

— Пойдём сначала туда, потом направо. Не люблю, когда мне в спину дышат.

В левом тоннеле он наткнулся на первых обитателей. Это были... когда-то — крысы. Теперь — раздувшиеся твари размером с кошку, покрытые слизью и наростами. Они шевелили усиками и двигались неестественно, рывками, как марионетки.

Одна крыса бросилась на него. Дед выстрелил из дробовика — тварь разлетелась ошмётками. Ещё три метнулись следом, и их постигла та же участь.

— Мерзость, — прокомментировал он, перезаряжая.

— Заражённые. Плесень на стенах — это споры. Если вдохнуть — можно самому стать таким. У тебя шлем фильтрует, так что не ссы.

— Я и не ссу. Просто противно.

Коридор вывел его в круглую пещеру. Посередине, в центре биолюминесцентного озера, пульсировал огромный нарост — что-то вроде кокона. Из кокона доносилось низкое, ритмичное гудение, похожее на сердцебиение. Вокруг суетились заражённые твари: крысы, пара собак, скрюченный человек в лохмотьях.

— Ну и питомник, — пробормотал Дед. — Это что, матка?

— С вероятностью 87% — да. Источник заразы. Уничтожишь кокон — зараза остановится. И да, это тоже апостол. Или его зародыш.

— Отлично. Тогда знакомимся.

Он вытащил Круцибл. Меч вспыхнул алым, осветив пещеру кровавым светом. Твари, почуяв угрозу, повернулись в его сторону.

Первой бросилась собака — точнее, то, что от неё осталось: раздувшаяся, с торчащими рёбрами и светящимися гноем глазами. Дед шагнул навстречу и рассёк тварь пополам одним движением. Круцибл прошёл сквозь плоть, как раскалённый нож сквозь масло, не встретив сопротивления.

Вторая собака попыталась обойти слева, но получила удар сапогом в морду и отлетела в стену. Заражённый человек — когда-то крестьянин — бросился с ножом. Дед перехватил его руку, вывернул и вонзил меч в грудь. Тварь заверещала и рассыпалась прахом.

Крысы набросились кучей, но дробовик разметал их в стороны.

Осталось только то, что в коконе.

Дед подошёл к наросту. Кокон был метра два в высоту, покрыт толстой, ороговевшей корой. Сквозь полупрозрачные участки виднелось нечто скрюченное — не то младенец, не то эмбрион, с огромными чёрными глазами и зачатками рогов.

— Спи, сука, вечным сном, — сказал он и вонзил Круцибл в сердцевину.

Кокон взорвался фонтаном слизи. Тварь внутри захрипела и затихла. Круцибл впитал её энергию и засиял ярче, восстановив заряды.

— Красиво, — прокомментировала Катюша. — Одним ударом. И главное — без шума.

— Разведка окончена, — Дед вытер меч о слизь и убрал в ножны. — Возвращаемся. Вечером — второй коридор.

Но вечером планы изменились.

Когда он вылез из катакомб, Грегор встретил его в растрёпанных чувствах.

— Там... там снова всадники! И их больше! С ними сам Лорд Гриффит!

Дед прищурился.

— Ну что ж, познакомимся с ангелом. Давно хотел.

---

Отряд Гриффита был внушителен. Два десятка рыцарей в белых плащах с эмблемой сокола. Впереди, на белом коне, — сам лорд. Высокий, стройный, с длинными серебристыми волосами, собранными в хвост, и лицом, которое можно было бы назвать ангельским, если бы не холодный, оценивающий взгляд. На боку — меч тонкой работы. За ним, на полкорпуса сзади, ехал Локус, тот самый рыцарь, что был вчера, а также ещё двое: могучий воин с бычьей шеей и закрытым шлемом и хрупкая на вид девушка в лёгком доспехе и с арфой за спиной.

— Гриффит, — произнёс Грегор, и голос его дрогнул.

Дед вышел вперёд и встал между воротами и отрядом. Рука на рукояти дробовика, но оружие пока в ножнах. Взгляд спокойный, изучающий.

Гриффит спешился. Его движения были плавными, кошачьими, как у хищника, который знает, что он на вершине пищевой цепи. Он подошёл к Деду и улыбнулся — открыто, дружелюбно, но глаза оставались оценивающими.

— Я слышал о тебе, — сказал он. Голос у него был мягкий, обволакивающий, как дорогой бархат. — Мои люди доложили, что в старом монастыре появился воин, который в одиночку убил трёх апостолов. Это впечатляет.

— Ты Гриффит, — Дед не спрашивал, а констатировал. — Тот самый ангел-спаситель.

— Меня так называют, — Гриффит слегка наклонил голову. — Хотя я предпочитаю просто «командир». Я возглавляю Отряд Белого Сокола. Мы защищаем людей от демонов и пытаемся восстановить порядок в этих землях. Ты, как я вижу, занимаешься тем же. Можем ли мы поговорить как союзники?

Дед помолчал. Память Палача молчала — этот человек не был демоном, не был апостолом. Но чутьё, выработанное годами в тылу врага, подсказывало: «Он опаснее любого демона. Демон хотя бы честно хочет тебя сожрать. Этот хочет, чтобы ты сам положил голову на плаху и сказал спасибо».

— Поговорить можно, — сказал он наконец. — Проходи. Только пусть твои люди оставят оружие у ворот.

Локус возмущённо дёрнулся, но Гриффит жестом остановил его.

— Разумная предосторожность. Мы — гости. Оставьте мечи и копья здесь.

Рыцари подчинились с явной неохотой.

Они прошли во внутренний двор, где кипела работа. Гриффит с интересом осматривал укрепления, кузницу, тренирующихся крестьян. Его спутники держались настороженно, особенно девушка с арфой — она не сводила с Деда глаз, и в этих глазах было что-то, похожее на страх пополам с любопытством.

— Ты организовал оборону за один день, — заметил Гриффит. — Впечатляет. У тебя военный опыт.

— Есть немного, — уклончиво ответил Дед.

— Больше, чем немного, — Гриффит чуть улыбнулся. — Я видел твой бой. По крайней мере, его следы. Ты двигаешься как опытный воин. Твоё оружие... оно не из этого мира.

— Как и ты, — парировал Дед.

Улыбка Гриффита на мгновение застыла, но тут же вернулась.

— Ты проницателен. Да, я не совсем человек. Но я на стороне людей. И ты, судя по тому, что ты делаешь, — тоже. Поэтому я и пришёл. Я хочу предложить тебе союз.

— Союз?

— Ты силён. У тебя есть знания, которых нет у нас. А у меня есть армия, ресурсы и цель. Я хочу объединить эти земли, избавить их от демонов и тиранов, создать королевство, где люди будут жить в мире. Ты мог бы стать моим генералом. Или хотя бы союзником.

Дед закурил. Крестьяне у костра, уже привыкшие к его фокусам, не обратили внимания, а вот спутники Гриффита напряглись: девушка схватилась за арфу, быкоголовый — за несуществующий меч.

— Дым, — пояснил Дед. — Не яд. Так... привычка.

Гриффит кивнул, расслабляясь.

— Так что скажешь?

— Скажу, что я подумаю, — Виктор Ильич выпустил клуб дыма. — Твоё предложение щедрое. Но я не люблю принимать решения, не разобравшись в обстановке. Дай мне время.

— Разумеется. Я не тороплю. — Гриффит встал. — Я оставлю здесь Локуса. Он будет связным. Если понадобится помощь — обратись к нему. А пока... я надеюсь, что мы станем друзьями.

Он протянул руку. Дед, помедлив, пожал её. Рукопожатие было крепким, но не было в нём той искорки, которую Виктор Ильич привык чувствовать в честных людях. Вместо неё был холод. Вежливый, обходительный, но холод.

Когда отряд уехал, Катюша подала голос:

— Ну и как он тебе?

— Скользкий, как угорь в масле, — Дед затушил сигарету. — Говорит правильные слова, улыбается правильной улыбкой. Но глазки бегают. И люди его на меня смотрели как на врага, хотя я ничего им не сделал. Значит, он их накрутил.

— Думаешь, предатель?

— Думаю, он из тех, кто считает, что цель оправдывает средства. А такие — самые опасные. Они и себя, и других угробят ради «великой идеи». Знаю я таких. В каждой революции были.

Он вздохнул и посмотрел на заходящее солнце.

— Ладно. Завтра — второй заход в катакомбы. А сегодня — спать. Чую, ночка будет весёлая.

Ночь действительно выдалась весёлой. Часа в три утра дозорный на колокольне закричал: «ОГНИ! В ЛЕСУ ОГНИ!»

Дед вскочил мгновенно. Подхватил дробовик, выбежал во двор. Крестьяне, разбуженные криком, бросились к баррикадам.

Из леса, окружавшего монастырь, выходило пламя. Но это были не лесные пожары. Это горели факелы. Много факелов. Армия.

— Сколько их? — рявкнул он.

— Около сотни, — ответила Катюша. — Анализ показывает: люди, не демоны. Но вооружены и организованы. Впереди — рыцари в чёрных доспехах. Символика — сломанная молния. Это не Гриффит. Это кто-то другой.

— Тюдор, — выдохнул Грегор, подбежавший с арбалетом. — Это армия Тюдора! Они нашли нас!

— Тюдор? — переспросил Дед. — Те самые, что разбили вашу армию?

— Да! Ими командует генерал Босконь. Говорят, он апостол.

— Значит, твари и люди в одной упряжке. Ну-ну.

Он оглядел свои силы. Три десятка крестьян, половина из которых впервые держала оружие. Десяток арбалетов. Ржавые мечи и самодельные копья. И он сам с дробовиком и Круциблом.

Против — сотня обученных солдат и, возможно, несколько апостолов в придачу.

— Катюх, активируй протокол «Красный».

— Принято. Разблокирую BFG. Заряд — один. Используй с умом.

— Один так один. Готовьтесь к бою.

---

Битва началась под утро.

Армия Тюдора не стала ждать рассвета. Они ударили с ходу — конница попыталась прорваться через главные ворота, но напоролась на баррикады и залп арбалетов. Первая волна захлебнулась, но за ней шла вторая, третья.

Рыцари в чёрных доспехах лезли через стены, используя крючья и лестницы. Крестьяне дрались отчаянно: кололи копьями, рубили топорами, стреляли из арбалетов. Но силы были неравны.

Дед метался по стенам, как огонь. Дробовик выплёвывал картечь, разрывая врагов в клочья. Когда кончились патроны, он выхватил плазменную винтовку и начал жечь рыцарей синими сгустками плазмы. Когда перегрелся ствол — перешёл на Круцибл.

Клинок Палача рубил чёрные доспехи, как бумагу. Дед врубился в гущу врагов и начал кромсать, не разбирая, — люди, не люди, плевать, они пришли убивать его людей, и за это им полагалась смерть.

Бой был долгим и кровавым. Он потерял счёт времени. Убил, наверное, три десятка. Получил удар копьём в плечо — броня выдержала, но ушиб был сильный. Потом ещё один — в ногу, но комбинезон самозатянулся вокруг раны.

А потом на поле боя вышел генерал Босконь.

Он был огромен — метра четыре ростом, с головой, похожей на лошадиный череп, и руками, заканчивающимися костяными лезвиями. Апостол высокого ранга. От него несло смертью за сотню шагов.

— СТОЯТЬ! — заорал он, и его голос был как гром. — ТЫ! Тот, кто убил моих солдат! Выходи на бой!

Дед сплюнул кровь (опять губу разбило, зараза).

— Выйти на бой? — переспросил он. — Ну, выйду.

— Старый! — завопила Катюша. — Он архиапостол! Это не бык! Это уровень «пиздец»! Вызывай Атлана!

— Атлан — один раз в пятнадцать суток. Тут — сотня врагов и этот хрен. Если я сейчас вызову, потом не будет. Нет уж. Я сам.

Он сжал Круцибл и шагнул вперёд.

Босконь атаковал первым. Его лезвия рассекли воздух с такой скоростью, что Дед едва успел уклониться. Меч Палача встретил один из ударов, и клинки скрестились с визгом, от которого у всех вокруг заложило уши.

Сила у Босконя была чудовищная. Но у Деда была ярость.

Он дрался не как воин. Он дрался как берсерк. Никакой тактики, никаких расчётов — только лютый, запредельный гнев, помноженный на опыт трёх войн.

Он поймал ритм. Удар — блок — контрвыпад. Ещё удар — уклон — рубящий. Босконь наступал, но Дед не отступал. Он стоял насмерть, и каждый его удар выбивал из врага искры.

В какой-то момент Босконь замахнулся для решающего удара. И тогда Виктор Ильич прыгнул. Не назад, а вперёд, под лезвие, в «мёртвую зону». Круцибл вошёл в грудь апостола по самую рукоять.

Босконь закричал — нечеловеческим, хриплым криком. Его тело начало рассыпаться, как песок. Через секунду на земле осталась только горстка пепла.

— Генерал убит! — закричал кто-то из тюдорцев.

— БЕГОМ! БЕГОМ! — подхватили другие.

Армия дрогнула. Крестьяне, увидев, что их защитник только что завалил главного злодея, взревели и бросились в контратаку. Тюдорцы побежали.

Когда всё закончилось, Дед стоял посреди заваленного трупами двора и тяжело дышал. Круцибл в руке погас — заряда не осталось. Комбинезон был изодран в трёх местах, но уже затягивался. Плечо ныло. Нога кровоточила.

— Катюх, — прохрипел он. — Доложи...

— Потери среди ополченцев: четверо убитых, одиннадцать раненых. Врагов уничтожено: семьдесят два человека, три апостола, включая архиапостола Босконя. Ты только что в одиночку выиграл битву при Монастыре, старый. Поздравляю.

— Хреново поздравила... Людей жалко.

Он опустился на камень и закрыл глаза.

И тут перед глазами вспыхнуло:

[УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН!]

[Текущий уровень: 1]

[Получено: 1 МН (Монета Навыка)]

[Получено: 3 ОН (Очка Навыка)]

— О! — оживилась Катюша. — Ну наконец-то! Уровень! Смотри, у тебя теперь есть чем платить!

— Ага... — Дед открыл глаза. — И что я могу купить?

— Список навыков. Обычные — 1 МН. Редкие — 3 МН. Эпические — 5 МН. Легендарные — 10 МН. У тебя одна монета. Так что выбирай из обычных.

Перед ним развернулся список.

Дед пробежал глазами и ткнул в первый попавшийся навык, который показался ему самым полезным.

— «Боевой дух»? Хм. Пассивный навык. Позволяет подбирать боеприпасы с трупов врагов. С учётом твоего расхода патронов — разумный выбор. Прокачивать будем?

— Давай. Одно очко.

— Принято. «Боевой дух», уровень 2. Теперь ты находишь больше патронов и даже иногда гранаты. Поздравляю, ты стал хозяйственнее.

— Спасибо, Катюх. А теперь — дай мне пять минут. Просто посидеть.

Он сидел на камне, смотрел, как крестьяне убирают тела, и думал.

«Первый уровень. Первая большая битва. Четверо убитых. Хорошие мужики были. Но могло быть хуже. Могли погибнуть все».

Он помнил лица погибших. Он всегда помнил лица.

К нему подошёл Грегор. Он был ранен — рука перевязана окровавленной тряпкой, — но держался.

— Вы спасли нас. Снова.

— Мы спасли друг друга, — ответил Дед. — Ты хорошо командовал. И мужики не подвели. Завтра устроим поминки. А сейчас — хороните убитых и отдыхайте. Завтра будет новый день.

Он встал и пошёл к часовне, где временно устроил свой штаб.

В часовне было тихо. Свечи, зажжённые крестьянками, мерцали у алтаря. Дед сел на ступеньку, вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил.

— Катюх.

— Да, старый?

— Спасибо, что не бросила.

— Ой, да ладно тебе... Ты меня смущаешь. Я просто делаю свою работу.

— Делаешь. И хорошо делаешь. Завтра продолжим.

Он затушил сигарету и закрыл глаза. Спать хотелось зверски. Но прежде чем провалиться в сон, он прошептал:

— Внуки... Держитесь там. Дед ещё повоюет.

И уснул.

Конец главы.

Мемы :

ГЛАВА 3. ПРОГУЛКА

С утра нас ждал новый день. И этот день, чую, не принесёт нихера хорошего. Потому что хорошего тут вообще не носят — приносят только дерьмо, и его надо разгребать.

Я продрал глаза. Лежанка — камень, прикрытый соломой. Спина затекла, плечо ныло после вчерашнего удара копьём. Но не так, как раньше ныло — не старчески, не безнадёжно. А по-рабочему. Тело болело, но слушалось. Это была правильная боль.

В углу кельи горела свеча. За окном — серый рассвет. Где-то внизу уже возились крестьяне: слышался стук молотков из кузницы, голоса, плач ребёнка. Монастырь просыпался. Я сел, потянулся, хрустнул шеей.

— Доброе утро, старый пердун, — раздалось в голове.

— Завались, — ответил я без злобы. — Дай хоть глаза открыть.

Перед лицом развернулось розовое окно — Катюша вывела сводку за ночь. Так, потери — четверо убитых, похороны сегодня. Раненых одиннадцать, трое тяжёлых, но знахарка говорит, выживут. Боеприпасы — дробовичьих патронов осталось на три полных боя, плазменных ячеек на два. BFG перезарядился. Круцибл в норме. Броня — целостность девяносто семь процентов, комбинезон за ночь самозатянул все прорехи.

— Доклад принял, — сказал я. — Теперь чай.

— Синтезировать?

— Валяй.

Пока она там химичила, я натянул броню. Пластины встали на место с привычным щелчком. Комбинезон под ними был тёплым, живым — он подстраивался под тело, как вторая кожа. Я провёл рукой по нагруднику. Там, где вчера был удар копья, не осталось и царапины. Хорошая машина. Надёжная.

Вышел во двор.

Там уже суетились. Грегор с мужиками таскали камни — латали пролом в стене. Кузнец Томас раздувал горн, его помощники гремели железом. Женщины варили кашу в общем котле. Увидели меня — замолчали, поклонились. Я махнул рукой: «Работайте, работайте». Не люблю, когда кланяются. Я не барин.

Подошёл Грегор. Рука у него была перевязана, но держался он бодро.

— Командир, разрешите доклад?

— Валяй.

— За ночь укрепили ворота, заделали брешь в восточной стене. Арбалетчики тренировались — точность пока хреновая, но стараются. Кузнец наладил ковку, к вечеру обещает два десятка новых наконечников для копий.

— Хорошо, — кивнул я. — Что с разведкой?

— Дозорный с колокольни заметил дымы на севере. Далеко, километров десять. Горит что-то. Или кто-то.

— Деревня?

— Скорее всего. Там было село, Лихтенфельд. Небольшое, дворов тридцать. Мы от них вестей не получали уже неделю.

Я задумался. Дымы на севере. Горящая деревня. Это могло быть что угодно — мародёры, апостолы, отряд Тюдора. Но сидеть и гадать не имело смысла. Надо было идти и смотреть.

— Сержант, я ухожу на разведку, — сказал я. — Вернусь через сутки. Если через двое не вернусь — уводи людей вглубь леса. Монастырь не удержите.

Грегор побледнел.

— Один? Без прикрытия?

— Я и есть прикрытие, — усмехнулся я. — Не ссы. Я быстро.

— Как скажете, командир, — выдавил он.

Я зашёл в часовню, где временно устроил склад. Взял с собой дробовик (на всякий случай), Круцибл за спину, пару ледяных гранат, флягу с водой и пачку сигарет. Больше ничего не требовалось.

— Катюх, включай режим скрытности.

— Принято. Невидимка активирован. Ты тихий, как мышь. Только воняешь.

— Это табак. Он священный.

Я вышел за ворота и двинулся на север.

.....

Лес встретил меня тишиной. Не той тишиной, что бывает в мирном лесу — с пением птиц и шорохом листьев, — а густой, неестественной. Птицы молчали. Зверьё попряталось. Только ветер гудел в кронах, и где-то далеко каркала ворона.

Я шёл быстро. Тело Палача двигалось через лес, как нож через масло — перемахивало через поваленные стволы, уклонялось от веток, не замедлялось ни на секунду. Ноги пружинили на корнях, дыхание оставалось ровным, сердце качало кровь без усилий. Я в свои восемьдесят семь столько не ходил, сколько это тело могло пробежать без остановки.

— Справа по курсу — следы, — сообщила Катюша. — Свежие. Часов пять-шесть.

Я остановился, присел. На земле — отпечатки сапог. Много. Десятка два человек, не меньше. И рядом — следы, похожие на коровьи копыта. Но крупнее. Гораздо крупнее.

— Апостолы?

— Либо заражённый скот. Либо кто-то из низших, крупная форма. В любом случае, они шли с севера на юг. В сторону монастыря.

— Отлично. Значит, не придётся их искать.

Я двинулся по следу. Через час лес начал редеть, и я вышел на опушку. Передо мной лежала долина, а в ней — деревня.

Точнее, то, что от неё осталось.

Лихтенфельд горел. Не весь — несколько домов ещё дымились, остальные уже превратились в пепелища. Заборы повалены. На главной улице — трупы. Много трупов. Я насчитал с десяток, пока шёл через деревню — мужики с вилами, женщины с кухонными ножами, один старик с арбалетом, который так и не успел выстрелить. Их не просто убили. Их разорвали на части, разбросали по улице, как тряпичных кукол.

И среди них были дети.

Я остановился. Внутри что-то сжалось, как тогда, на вокзале. Как в Афгане, когда я видел сожжённые кишлаки. Ярость — холодная, расчётливая — начала подниматься откуда-то из живота.

— Катюх, — тихо сказал я. — Где они?

— По сигнатурам... в центре деревни. Церковь. Там их человек тридцать. И с ними — апостолы. Трое крупных. Очень крупных. Похоже, пируют.

— Пируют, — повторил я. — Ну-ну.

Я снял с плеча дробовик. Потом подумал — и убрал обратно.

— Не сегодня, — сказал я.

— Чего? — не поняла Катюша.

— Дробовик — это быстро. А я не хочу быстро. Я хочу, чтобы они прочувствовали.

Я размял пальцы. Хрустнул шеей. И пошёл в сторону церкви.

.....

Церковь была старой, каменной, с обвалившейся колокольней. Вокруг неё суетились люди — солдаты Тюдора в чёрных доспехах, человек двадцать. Они жгли костры, жарили мясо, ржали как кони. На дереве рядом с церковью висел труп — священника, судя по рясе. Ему перерезали горло и прибили табличку: «Предатель веры».

А посреди этого лагеря сидели они.

Трое апостолов. Один — огромный, метра три в холке, с туловищем носорога и головой без кожи. Второй — длинный, гибкий, с шестью руками и клювом вместо рта. Третий — нечто похожее на ожившую статую: изломанная фигура из чёрного камня, с глазами-угольями.

— Уровень угрозы: высокий, — прокомментировала Катюша. — Особенно каменный. Это бронированный тип, похоже, завязан на магии земли.

— Понял.

Я не стал прятаться. Вышел на открытое место, остановился метрах в тридцати от крайнего костра. Солдаты заметили меня не сразу — а когда заметили, схватились за оружие.

— ТРЕВОГА! — заорал кто-то.

— ОДИН! — крикнул другой. — Всего один!

Я не спеша подошёл ближе. Солдаты выстроились в линию, выставили копья. Их капитан — толстый, с гнилыми зубами — шагнул вперёд:

— Ты кто такой, старик? Заблудился? Здесь лагерь Чёрной Молнии, армии Тюдора! Бросай оружие, и, может, мы тебя просто убьём, а не скормим апостолам заживо!

Я посмотрел на него. Потом на солдат. Потом на апостолов, которые поднялись со своих мест и уставились на меня.

— Я вам не старик, — сказал я. — Я ваш личный пиздец.

И ударил.

Первым выстрелил арбалетчик с фланга. Болт ударил меня в плечо — броня выдержала, я даже не пошатнулся. Второй болт — в грудь, отскочил с визгом. Солдаты охренели.

Я прыгнул. С места, без разбега, перемахнул через всю линию копий и приземлился прямо на капитана. Каблук сапога вошёл ему в лицо с хрустом. Кровь брызнула на траву. Капитан дёрнулся и затих.

— БЕЙ ЕГО! — заорали солдаты.

Они набросились кучей — копья, мечи, топоры. Я ушёл вбок, пропуская лезвие мимо уха, схватил ближайшего за руку и швырнул в остальных. Двое упали. Третьему я пробил кулаком в грудь — броня смялась, как бумага, рёбра хрустнули, солдат отлетел метра на три.

Четвёртый попытался ударить меня копьём в спину. Я развернулся, перехватил древко, сломал об колено и тем же обломком пробил ему горло. Он захрипел и завалился набок.

Пятый бросился бежать. Я не стал его догонять — просто взял упавший меч и метнул в спину. Лезвие вошло по рукоять, он пробежал ещё пару шагов и рухнул.

Остальные попятились. Я видел их лица — бледные, искажённые ужасом. Они поняли. Они дрались не с человеком. Они дрались с машиной смерти.

— Апостолы! — завопил кто-то. — На помощь!

И тогда в бой вступили они.

Первым двинулся длинный. Его шесть рук сжимали клинки — кривые, зазубренные, покрытые какой-то дрянью. Он атаковал с дикой скоростью, нанося удары со всех сторон одновременно. Я уклонялся — рывок вправо, рывок влево, перекат. Один из клинков задел плечо, оставив царапину на броне.

— Быстрый, — пробормотал я. — Но дохлый.

Я выждал момент — и когда он замахнулся для решающего, прыгнул ему навстречу. Прошёл под градом лезвий, врезал кулаком в грудь. Хрустнуло. Ещё удар — в клюв. Ещё — в голову. Он пошатнулся, заверещал, попытался отступить. Я не дал. Схватил за одну из рук, вывернул, сломал. За другую — вырвал из сустава. Он орал, бился, но я держал его, как свинью на бойне. Последним ударом пробил ему череп. Тварь рухнула.

— Славное убийство, — констатировала Катюша. — Восстановление — плюс десять процентов здоровья.

Носорог атаковал следом. Он просто побежал на меня, ломая всё на своём пути. Земля дрожала. Я стоял, ждал. За секунду до удара — прыжок вверх, переворот в воздухе, приземление за спиной. Круцибл вышел из ножен, засияв алым.

Один удар — и задние ноги твари отсечены. Она взревела, обрушилась на землю. Я запрыгнул на спину и вонзил меч в основание черепа. Второй апостол затих.

Остался каменный. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Его глаза-уголья горели ровным, жутким светом.

— Ты силён, — произнёс он гулким голосом. — Но магия земли непробиваема для твоего оружия.

— Да ну? — я убрал Круцибл. — А без оружия?

Я разбежался и ударил его плечом. Каменная туша пошатнулась. Ещё удар — кулаком в грудь. Пошла трещина. Он замахнулся каменной ручищей, чтобы раздавить меня. Я нырнул под удар и пробил ему в колено. Трещина расширилась, он пошатнулся. Тогда я просто запрыгнул ему на грудь и начал молотить. Двумя руками, без остановки, как отбойный молоток. Камень крошился, трещал, разлетался осколками. Он пытался сбросить меня, но я вцепился, как бульдог. Удар за ударом, удар за ударом — пока его грудь не провалилась, а уголья в глазах не погасли.

Третий апостол рухнул.

Я спрыгнул с трупа, тяжело дыша. Огляделся. Солдаты, что ещё были живы, побросали оружие и бежали. Я не стал догонять — пусть расскажут своим, что тут случилось.

— Бой окончен, — подвела итог Катюша. — Врагов: двадцать семь солдат, три апостола. Твои повреждения: царапина на плече, трещина в пластине нагрудника. Комбинезон уже чинит. Патронов не потрачено. Меч перезаряжен от трупов. Ты, старый, страшный человек.

— Я не человек, — ответил я. — Я Палач.

Я закурил. Сел на обломки каменного апостола и посмотрел на горящую деревню. Сзади ко мне подошли выжившие — пара крестьян, что прятались в подвалах. Они смотрели на меня, как на бога.

— Вы... вы убили их... всех...

— Да, — я выпустил дым. — Всех. Собирайте своих мёртвых. И уходите отсюда. Тут небезопасно.

— Куда нам идти? — спросила женщина, прижимая к себе грязного ребёнка.

— На юг. К старому монастырю. Там сержант Грегор. Скажете, Дед прислал. Вас накормят и дадут кров. — Я поднялся. — А мне пора.

— Вы вернётесь?

— Вернусь. Но сначала — найду, кто это устроил. И вырву ему сердце.

Я развернулся и зашагал прочь. Впереди был лес, а где-то в чаще — следы. Следы тяжёлых копыт, уходящие на восток. Туда, где, по словам Грегора, собирались остатки разбитой армии Тюдора. Туда, где сидел их генерал — тот самый, кто послал громить Лихтенфельд.

Катюша вывела сводку на экран: «Получена ачивка: Расчистка Деревни. Опыт зачислен. Уровень повышен до 2. Доступно: 1 МН, 3 ОН. Рекомендую присмотреться к навыкам ближнего боя.»

— Показывай, — буркнул я.

Развернулся список доступных умений. Я пролистал обычные и ткнул в то, что сразу приглянулось.

«Быстрая рука. Уровень 1. Перезарядка оружия ускорена на 30%. Прокачка до Ур.2 — 1 ОН.»

— Бери, — кивнул я. — И прокачай сразу.

«Принято. Быстрая рука, ур.2. Перезарядка почти мгновенная. Даже я не успеваю за твоими пальцами.»

— То-то же.

Я заткнул сигарету в угол рта и побежал на восток. Лес расплывался в серую ленту. Впереди был враг. И он ещё не знал, что к нему идёт Виктор Ильич Громов.

Но узнает. Обязательно узнает. Прямо перед тем, как сдохнуть.

---

Я бежал уже час, когда лес кончился. Начались холмы — пологие, покрытые жухлой травой. Солнце поднялось выше, припекало сквозь прорези шлема. Я сбавил темп, перешёл на шаг. Пот градом катился по лицу, но дыхание оставалось ровным. Вторая молодость, мать её. Восемьдесят семь лет — а бегаю, как лось.

— След уходит вправо, к реке, — Катюша наложила маркер на карту. — Там брод. И, судя по всему, лагерь.

— Далеко?

— Километр. Может, меньше.

— Иду.

Я пересёк холм, спустился в низину. У реки действительно обнаружился лагерь — не такой большой, как тот, что был в Лихтенфельде, но тоже внушительный. Штук тридцать палаток, частокол из заострённых брёвен, дозорные вышки. Над лагерем реял флаг с чёрной молнией. И ещё — на главной мачте висел труп. Человеческий. Свежий.

Я залёг в кустах, прищурился. Так, что тут у нас? Солдаты ходят строем, тренируются. Кто-то чистит оружие. Кто-то таскает ящики с припасами. Посередине лагеря — шатёр побольше остальных, украшенный костями. Там, видимо, и сидит командир.

— Катюх, сколько их?

— Восемьдесят семь человек. Из них — четверо апостолов. Один — высокого ранга. Похож на того каменного, только крупнее и с магическим фоном.

— С магическим, значит, — я задумался. — Ладно. Тогда без фокусов.

— Каких фокусов? — насторожилась Катюша.

— А вот каких.

Я встал в полный рост, вышел из кустов и пошёл прямо к воротам лагеря.

На вышке заорали:

— ТРЕВОГА! ОДИНОЧНЫЙ БОЕЦ! ОГОНЬ!

Затрещали арбалеты. Пара болтов ударила в грудь — броня выдержала. Я продолжал идти. Солдаты у ворот выстроились в фалангу — копья, щиты, мечи. Сзади подтягивались апостолы — мелкие, размером с быка, и тот самый, магический.

Я подошёл практически вплотную к копьям. Остановился.

— Слушайте сюда, — сказал я громко. — Я — Виктор Ильич Громов. Герой Советского Союза. Полковник в отставке. Вы сожгли деревню и убили безоружных. За это я вас сейчас буду убивать.

В строю кто-то нервно хохотнул.

— Кого убивать? Ты один!

— Не один, — я усмехнулся. — Со мной — товарищи.

И активировал навык.

«В АТАКУ!»

Воздух за спиной сгустился. Раздался низкий гул — как будто где-то далеко заработали танковые двигатели. Из ниоткуда, прямо из воздуха, начали проступать фигуры в серо-зелёной форме, с АК-74М, в бронежилетах «Кора», с красными звёздами на касках. Мотострелки. Целая рота. Они шли молча, ровным строем, и в их глазах горел тот самый огонь, который я видел в Афгане, в Чечне, в Сирии.

Солдаты Тюдора замерли. Кто-то выронил оружие. Кто-то попятился.

— Это... это что за колдовство?!

— Не колдовство, — я поднял руку. — История. За Родину!

Мотострелки взревели «Ура-а-а!» и ринулись в бой.

Первая линия тюдорцев была сметена за секунды. Автоматные очереди рвали чёрные доспехи, как бумагу. Гранаты летели в гущу строя, разбрасывая людей и нелюдей. Апостолы пытались контратаковать, но куда им против автоматического оружия? Один бросился на роту — его встретили сосредоточенным огнём из десятка стволов. Тушу разорвало в клочья. Второй попытался уйти под землю, но бойцы подорвали его гранатой в норе. Третий просто побежал — и был сбит пулемётной очередью.

Я шёл сквозь бой, не спеша. Добивал раненых. Выстрелом из дробовика снёс голову мелкому апостолу. Мечом рассёк пополам последнего офицера.

Оставался только магический. Он стоял у шатра, окружённый силовым полем. Пули отскакивали от него, как от брони танка. Он ухмылялся:

— Твои людишки бессильны против магии! Я раздавлю тебя!

Я подошёл ближе. Убрал дробовик. Снял с пояса BFG.

— Магия, говоришь? — я нажал на спуск.

Зелёный шар сорвался с дула и поплыл к апостолу. Тот выставил щит, уверенный в своей неуязвимости. Шар коснулся щита — и тот лопнул, как мыльный пузырь. Апостол успел закричать. А потом его не стало. Вообще. Только оплавленная земля и запах озона.

— Магия, — хмыкнул я. — Против физики не попрёшь.

Бой закончился. Мотострелки построились, доложили о потерях — трое раненых, убитых нет. Я поблагодарил их, пожал руку. Через две минуты, как и положено, они растворились в воздухе, оставив после себя запах пороха и махорки.

— «В Атаку» на перезарядке, — сообщила Катюша. — Пятнадцать суток. Но ты их потратил не зря.

— Согласен, — я убрал BFG. — Теперь — трофеи.

В шатре командира я нашёл карты, приказы и... алтарь. Настоящий алтарь с засохшей кровью и вырезанным символом — что-то вроде сломанной молнии, вписанной в круг. Память Палача подсказала: знак Длани Бога. Значит, эта армия не просто служит Тюдору. Она служит кому-то повыше.

— Гриффит? — спросил я вслух.

— Вероятно, — отозвалась Катюша. — По крайней мере, это его стиль.

Я сжёг алтарь из огнемёта. Карты и приказы забрал с собой. Может, пригодятся.

Вечерело, когда я двинулся обратно к монастырю. На душе было... странно. Не радость. Не грусть. Удовлетворение, смешанное с усталостью. Я сделал, что должен. Но впереди было ещё много работы.

— Слышь, старый, — Катюша вывела уведомление. — За этот бой — ещё уровень. Итого — третий. Плюс достижение «Каратель» за уничтожение лагеря.

— Что дают?

— МН и ОН по стандарту. А за достижение — плюс пять ОН.

— Хорошо. Потом разберёмся.

Я шёл через лес, когда навстречу мне вышли люди. Человек десять — крестьяне, женщины, дети. Они были грязные, оборванные, с затравленными взглядами.

— Вы... вы оттуда? — спросила одна из женщин, кивая на восток. — Из лагеря?

— Да, — ответил я. — Лагеря больше нет.

— Они... они сожгли нашу деревню. Убили наших мужей. — Она заплакала. — А теперь идут сюда.

— Не идут, — я покачал головой. — Я их остановил.

— Один? — недоверчиво спросил старик.

— Не один, — усмехнулся я. — Со мной товарищи. Ладно, не стойте тут. Идите к монастырю. Сержант Грегор примет.

Я развернулся и продолжил путь. Сзади доносились всхлипывания и сбивчивые благодарности. Я не оборачивался. Не люблю, когда благодарят. Я просто делаю свою работу.

....

Ночь наступила быстро. Я разбил лагерь у небольшого ручья, развёл костёр, согрел чаю. Катюша наконец заткнулась и дала мне полчаса тишины.

Я сидел и смотрел в огонь. Думал о внуках. Оленька, наверное, уже спит. Колька рубится в свои игры. Лена волнуется, но держится. Они живы — и это главное.

— Витя, — прошептал я сам себе. — Ты справился. Не всё, но многое.

Я достал сигарету, прикурил от уголька. Затянулся.

— Завтра домой. В монастырь. А потом — к этому, с мечом. Гатсу. Интересно, какой он в жизни?

— Скоро узнаешь, — отозвалась Катюша. — А пока — спи. Завтра новый день.

Я кивнул, докурил, лёг на плащ и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — спокойный, без кошмаров.

Первый раз за долгое время.

Конец третьей главы.

Сегодня без мемов. (\`°^•\)

ГЛАВА 4. Я...DOOM SLAYER.

С утра Катюша орала так, будто её режут.

— Подъём, старый пердун! Хватит дрыхнуть! Ты там живой вообще? У тебя пульс скачет, как у кролика после марафона!

Я разлепил глаза. Тело ныло. Приятно ныло, рабоче-крестьянски, как после хорошей драки. Но что-то было не так. Я сел на лежанке, провёл рукой по лицу — и замер.

Кожа. Она была другая. Более гладкая, что ли? Я потрогал щёку, потом шею, потом грудь под комбинезоном. Морщины... их стало меньше. Я это чувствовал кожей, не глядя в зеркало.

— Катюх, — хрипнул я. — Что за херня?

— Ой, а я думала, ты не заметишь! — в её голосе было столько ехидства, что хоть ложкой ешь. — Слушай сюда, старый. Помнишь, я говорила про тело Палача? Это не просто тело. Это оружие, заточенное под уничтожение демонов. С каждым убитым апостолом оно становится сильнее. И да, тело омолаживается. Возвращается к своему пиковому состоянию.

— Пиковому? — я встал, подошёл к осколку зеркала, что висел в углу кельи. Из отражения на меня смотрел мужик лет шестидесяти, не больше. Седина ещё была, но в волосах пробивалась чернота. Шрамы на лице стали бледнее. Глаза, оба, блестели как у молодого.

— Ебаный в рот, — только и смог выдать я.

— Вот тебе и «ебаный в рот». — Катюша хохотнула. — Ты теперь как коньяк. С каждым годом только лучше. Ну, с каждым демоном. А демонов у нас, судя по карте, ещё дохера. Так что не расслабляйся.

Я размял плечи. Хрустнули суставы — но не старчески, а как у хорошего бойца после разминки. Энергия била через край. Я чувствовал, что могу сейчас пробежать марафон и не вспотеть. Или навалять целой армии.

— Ладно. Разберёмся. Что там снаружи?

— Грегор ждёт. Говорит, дым на севере. Кто-то жжёт деревни.

Я натянул броню, привычным щелчком застегнул пластины, проверил дробовик. Вышел во двор.

Монастырь просыпался. Крестьяне уже вовсю работали — кузня гудела, мужики таскали камни, женщины варили кашу. Грегор стоял у ворот, вглядываясь в горизонт. Завидев меня, он вытянулся.

— Командир! Дымы на севере. Далеко, но ветер несёт запах гари. Это не простой пожар.

— Апостолы? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Скорее всего. И ещё... разведчики говорят, что там видели одинокого воина. Огромный меч, чёрный плащ. Сражается с демонами. Один.

Гатс. Сердце ёкнуло. Не от страха — от предвкушения. Тот самый парень, о котором я смотрел аниме перед смертью. Значит, он здесь. Значит, я не один такой псих, что воюет с нечистью.

— Я иду туда, — сказал я Грегору. — Ты за старшего. Если через сутки не вернусь — знаешь, что делать.

— Всё понял, командир.

Я вышел из ворот и побежал на север. Тело слушалось идеально — ни одышки, ни боли в коленях. Лес мелькал мимо, как в ускоренной съёмке. Я перемахивал через поваленные стволы, уклонялся от веток. Катюша что-то ворчала про «не гони как угорелый», но я не слушал. Мне нужно было увидеть этого парня.

Через час бега я выскочил на опушку и увидел дым. Деревня горела. Несколько домов пылало, другие уже догорали. Посередине, на утоптанной площади, лежали трупы. Десятка два мертвецов — не крестьян, а вооружённых мужиков в кожаной броне. Бандиты. И среди них — два апостола, точнее, то, что от них осталось. Один был разрублен пополам, второй — обезглавлен.

А в центре стоял он.

Огромный, метра два ростом, закованный в чёрную броню. За спиной — массивный меч, больше похожий на кусок металла, чем на оружие. Плащ в крови. Лицо — шрам поперёк носа, мрачные глаза, сжатая челюсть. Он тяжело дышал, но стоял твёрдо.

Я вышел из-за деревьев. Он мгновенно развернулся, меч уже в руке, готовый атаковать. Быстрый, сука.

— Спокойно, — сказал я, поднимая руки. — Я не враг.

Он не опустил меч. Просто смотрел на меня, оценивая. Взгляд у него был как у волка — загнанного, но готового порвать любого, кто подойдёт слишком близко.

— Ты кто? — голос хриплый, усталый.

— Зови меня Дед, — я хмыкнул. — Вообще-то Виктор Ильич, но для таких красавцев просто Дед. Или же - Палач.

Он не оценил юмора. Меч не опустил.

— Что тебе нужно?

— Да ничего особенного. Я тут демонов мочил, смотрю — дым. Дай, думаю, гляну, кто тут такой борзый. А ты, смотрю, и сам неплохо справляешься. Гатс, верно?

Он напрягся. Пальцы сжали рукоять сильнее.

— Откуда знаешь моё имя?

— Слухи ходят. Одинокий воин с огромным мечом, крошит демонов в капусту. Трудно не узнать.

Он наконец опустил меч. Но не расслабился.

— Ты демон? — спросил он вдруг.

— Не-а, — я подошёл ближе, не делая резких движений. — Я человек. Ну, почти. Долгая история. Но демонов я ненавижу так же, как и ты. И, кажется, у нас одна цель.

Он долго смотрел мне в глаза. Потом кивнул.

— Я не доверяю тебе. Но если ты враг демонов — нам по пути. Что тебе нужно?

— Предложить помощь, — я пожал плечами. — У меня есть убежище. Старый монастырь к югу отсюда. Там люди, которые хотят жить. И там безопасно. Приходи, если надоест мотаться одному.

Он молчал. Потом посмотрел на горящие дома, на трупы бандитов, на разрубленных апостолов.

— Я не могу оставаться на одном месте. Они найдут меня. Приведут их к твоим людям.

— Эти, что ли? — я кивнул на трупы. — Да я только рад. Пусть приходят. Чем больше, тем веселее.

На его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. Быструю, кривую, но улыбку.

— Ты сумасшедший.

— Есть немного, — согласился я. — Но это помогает.

— Ладно. Я запомню твоё предложение. Но сейчас у меня свой путь.

— Понимаю, — я развернулся. — Бывай, Гатс. Если что, монастырь открыт.

Я уже сделал несколько шагов, когда он окликнул меня.

— Эй.

Я обернулся.

— Твоё лицо... Оно изменилось, пока мы говорили. Ты стал моложе.

Я коснулся щеки. Кожа и правда была ещё более гладкой. Я даже не заметил.

— Это всё демоны, — сказал я. — Убиваю — молодею. Приятный бонус.

Он какое-то мгновение смотрел на меня, словно решая, стоит ли верить. Потом коротко кивнул.

— Тогда убивай больше.

И ушёл в лес, не оборачиваясь. Я проводил его взглядом.

— Катюх, — прошептал я, когда он скрылся из виду. — У нас, кажется, намечается отличная команда.

— Ага, — отозвалась она. — Только ты, псих с мечом и я — голос в твоей башке. Самый эпичный отряд во вселенной. А теперь давай-ка добей тех апостолов, что прячутся в подвале. Я их засекла. И учти: с каждым убитым ты становишься всё ближе к тому, кем должен быть.

— Палачом Рока, — сказал я сам себе.

— Именно, — подтвердила Катюша. — Так что хватит болтать. Пора работать.

Я передёрнул затвор дробовика и шагнул в подвал. Впереди было ещё много демонов, и каждый из них делал меня сильнее.

А это значит, что скучать не придётся.

Я спустился в подвал. Темнота там стояла — хоть глаз выколи. Но шлем услужливо подсветил контуры, переключившись в ночной режим. В углу, за старыми бочками, дрожали три твари. Мелкие, забитые — видать, не успели сбежать, когда Гатс устроил тут мясорубку. Они жались друг к другу, скулили как побитые псы. На мордах — ужас пополам с голодом.

— Ну что, красавцы, — сказал я, передёргивая цевьё. — Кто первый?

Первый бросился сразу. Я выстрелил в упор — голова лопнула как перезрелый арбуз. Второй попытался обойти слева, но я уже выхватил Круцибл, и клинок рассёк его от плеча до пояса. Третий забился в угол и заверещал. Я убрал меч, схватил тварь за шкирку и швырнул об стену. Хруст — и тишина.

И тут меня накрыло.

Перед глазами вспыхнуло — и я провалился в чужую память, как в ледяную воду. Только на этот раз это была не картинка из аниме. Это было настоящее. Живое. Я чувствовал запахи, слышал звуки, ощущал тяжесть брони на плечах. Я был им. Палачом Рока.

Жара. Пекло такое, что воздух дрожит над камнями. Я стою на арене. Вокруг — каменные трибуны, забитые до отказа. Тысячи зрителей. Но они не люди. Это Ночные Стражи — воины в тяжёлых доспехах, с оружием, светящимся аргент-энергией. И они смотрят на меня.

Я голый по пояс. Ранен. Кровь течёт из дюжины порезов. Но я стою. Я всегда стою.

Передо мной — демон. Не мелкая сошка, не апостол-переросток. Это барон Ада. Три метра в холке, четыре руки, каждая сжимает клинок. Его морда — костяная маска, из прорезей горят зелёным огнём глаза. Он ревёт, и от этого рёва дрожит песок под ногами.

Я не двигаюсь. Жду.

Он атакует. Четыре клинка обрушиваются одновременно — я уклоняюсь, пропуская лезвия в волоске от тела. Захожу за спину, хватаю за рог. Он пытается сбросить меня, но я держу. Дёргаю вниз, ломаю рог у основания. Он орёт. Я вбиваю обломок рога ему в глаз.

Зрители взрываются криком. Не гневным — восторженным.

Я добиваю его голыми руками. Без оружия. Потому что оружие — это для слабаков. Я сам оружие.

Потом я стою над трупом, тяжело дышу. Кровь демона шипит на песке. И тогда я поднимаю голову к трибунам и издаю крик. Не слова — боевой клич. Рык, от которого у всех, кто слышит, седеют яйца.

И они отвечают. Грохот кулаков по броне. Топот ног. Они скандируют одно слово. Моё имя.

Doom Slayer. Doom Slayer. DOOM SLAYER.

Я вынырнул из видения, как из омута. Сердце колотилось. Дыхание перехватило.

— Старый? Старый, ты чего замер? — голос Катюши звучал встревоженно. — У тебя пульс двести, я думала, ты коньки отбросишь!

— Я... — я облизал пересохшие губы. — Я видел его. Палача. На арене. Он дрался с демоном голыми руками.

— О, флешбеки пошли, — Катюша присвистнула. — Это хорошо. Это значит, что память Палача поглощается. Ты впитываешь его опыт. Не просто тело — его боевые инстинкты, его рефлексы, его тактику. Ты становишься им, старый.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы чуть подрагивали — не от страха, от возбуждения. Я чувствовал это. Что-то изменилось. Словно в голове открылась дверь, и оттуда хлынули знания. Как двигаться быстрее. Как бить точнее. Как читать врага по мельчайшим движениям мышц. Я знал это всегда — и только сейчас вспомнил.

— Ещё, — сказал я хрипло. — Мне нужно больше.

— Тогда чего ты ждёшь? — в голосе Катюши появился азарт. — Тут рядом целое логово. Я засекла. Штук пятнадцать тварей, и один — крупный, похоже, местный босс. Уровень угрозы: высокий. Справишься?

Я улыбнулся. Зубы оскалились сами собой.

— Спрашиваешь.

Я вышел из подвала и двинулся на северо-восток, куда указывала Катюша. Лес вокруг меня изменился. Я замечал каждую сломанную ветку, каждый след на земле. Читал местность как карту. Тело само выбирало маршрут — перемахнуть через овраг, пригнуться под низкой веткой, бесшумно ступить на мох. Я не думал об этом. Я просто делал.

— Знаешь, — задумчиво протянула Катюша, — если бы я могла ставить ставки, я бы поставила на тебя. Палач был крут, но у него не было меня. И у него не было твоего опыта трёх войн. Ты, старый, уникальный гибрид. Палач-коммунист. Звучит как название рок-группы.

— Заткнись, — беззлобно бросил я. — Дай сосредоточиться.

— Молчу-молчу. Просто не подохни там, ладно? Мне скучно без тебя будет.

Логово было за холмом. Старая каменоломня, заросшая мхом и паутиной. Вход в пещеру зиял как гнилой рот. Оттуда тянуло смрадом — смесью гнилого мяса, серы и ещё какой-то химической дряни. Я включил фильтрацию шлема и шагнул внутрь.

В пещере было темно. Но шлем рисовал контуры, и я видел: туннель уходит вниз, стены покрыты слизью. На полу — кости. Человеческие, звериные, свежие и старые. Я насчитал минимум десяток жертв. В основном крестьяне, судя по обрывкам одежды.

— Твари жрут людей, — констатировала Катюша. — Десятками. Тут целое гнездо.

— Тем лучше, — сказал я. — Больше опыта.

Я двинулся вглубь. Первая развилка. Слева — узкий лаз, справа — широкий проход. Из широкого доносились звуки: чавканье, хруст костей, низкое утробное рычание.

— Там, — шепнула Катюша. — Четыре мелких, один средний. Босс дальше.

Я свернул направо. И увидел их.

Пятеро тварей пировали над трупом оленя. Мелкие — размером с собаку, покрытые чешуёй, с длинными хвостами и пастями, усеянными зубами. Средний — гуманоид, но скрюченный, с руками, свисающими до пола, и головой, вросшей в плечи. Он рвал мясо когтями и запихивал в пасть.

Я не стал ждать. Прыгнул вперёд, приземлился прямо на спину среднему. Круцибл рассёк его от шеи до поясницы — тварь рухнула, не успев даже пискнуть. Мелкие бросились врассыпную, но я уже был быстрее. Дробовик грохнул — один отлетел в стену с дырой в боку. Второго я пригвоздил когтями к полу. Третьего добил сапогом — хруст черепа был как музыка.

Четвёртый попытался сбежать в лаз. Я метнул нож — лезвие вошло точно в основание черепа. Тварь дёрнулась и затихла.

— Красиво, — оценила Катюша. — Двадцать три секунды. Ты улучшаешься.

Я выдернул нож из трупа, вытер о слизь на стене.

— Веди дальше.

Туннель уходил всё глубже. Воздух становился горячее, смрад — гуще. Я чувствовал, как вибрирует пол. Что-то большое двигалось там, в глубине. Что-то массивное.

— Босс, — предупредила Катюша. — Крупный. Очень крупный. Архиапостол, судя по сигнатуре. Бронированный. У него костяные пластины по всему телу, обычные пули не пробьют. Придётся попотеть.

— Я не потею, — ответил я. — У меня комбинезон с климат-контролем.

— Ой, да иди ты.

Пещера расширилась. Я вышел в огромный грот, освещённый багровым свечением — где-то в стенах пульсировали жилы какой-то адской породы. Посередине, на горе из костей, сидел он.

Метров пять в холке, не меньше. Тело — сплошные пластины, как у броненосца, только каждая размером с дверь. Голова — массивная, с рогами, закрученными как у барана. Глаза — два жёлтых прожектора. В лапах он держал тушу коровы и лениво её обгладывал.

Он заметил меня. Замер. Потом отбросил тушу в сторону и поднялся во весь рост. Грот задрожал.

— НАРУШИТЕЛЬ, — его голос был как обвал. — ТЫ ПРИШЁЛ УМИРАТЬ.

— Нет, — сказал я, доставая BFG. — Я пришёл за опытом.

Бой был долгим.

Я не сразу понял, что обычное оружие не работает. Дробовик только царапал пластины. Плазма плавила их, но недостаточно быстро. Ракеты сбивали с ног, но он вставал снова. Эта тварь была как танк — медленный, тупой, но чудовищно живучий.

Я использовал всё. Ледяные гранаты замораживали суставы — он замедлялся. Крюк судьбы позволял заходить за спину и бить в сочленения. Круцибл резал плоть, но пластины держали даже его.

И тут меня накрыло вторым флешбеком.

Ад. Лава течёт реками. Небо — багровое, затянутое дымом. Я иду через руины. Вокруг — трупы демонов, сотни, тысячи. Я убил их всех. Но я иду дальше.

Передо мной — Титан. Огромный, размером с небоскрёб. Его тень накрывает целый город. Он ревёт, и от его рёва рушатся башни. Он считает, что он бог. Что ему нет равных.

Я доказываю ему обратное.

Бой длится вечность. Я уклоняюсь от его атак, забираюсь на него как на гору, рублю сухожилия, ломаю кости. Он падает. Я не останавливаюсь. Я вырываю его сердце голыми руками.

И когда он издыхает, я стою на его трупе и смотрю в небо. И небо боится меня.

Я очнулся и понял: пластины. Они крепятся к мышцам. Если бить не в пластины, а между ними — в сухожилия, в связки — тварь потеряет подвижность.

Я убрал BFG. Достал Круцибл. И пошёл в атаку.

Рывок вперёд. Уклоняюсь от удара лапой — ветер свистит над головой. Подныриваю под брюхо, вгоняю клинок в подмышку. Тварь ревёт, пытается раздавить меня, но я уже с другой стороны. Ещё удар — по задней лапе. Сухожилие лопается, тварь оседает. Ещё — по второй. Она падает на колени.

Я запрыгиваю на спину, бегу по пластинам как по лестнице. На затылке — щель между пластинами. Я вгоняю Круцибл по самую рукоять.

Тварь издаёт последний рёв и затихает.

Я спрыгиваю на землю. Тяжело дышу. Руки дрожат — не от усталости, от напряжения. Но внутри разливается тепло. Энергия. Сила.

— Охренеть, — выдохнула Катюша. — Ты его завалил. Один. Без BFG. Ты вообще понимаешь, что это был архиапостол пятого уровня? Для сравнения — тот бык, с которым ты дрался в монастыре, был второго. Ты растёшь на глазах.

Я снял шлем, вытер пот со лба.

— Сколько опыта?

— Много. Очень много. Уровень повышен. Уровень повышен. Уровень повышен. Три уровня за раз! Плюс достижение «Убийца Титанов». Плюс скрытое достижение «Вспомнить всё» — за активацию памяти Палача. Ты набрал десять МН и пятнадцать ОН. Хочешь что-то купить?

— Позже, — ответил я. — Дай отдышаться.

Я присел на край поверженной туши, достал сигарету. Руки всё ещё дрожали. Но это была приятная дрожь. Я чувствовал себя... живым. Настоящим. Как будто последние сорок лет я был в спячке, и только теперь проснулся.

Память подкинула образ. Красная площадь. Парад. Я, молодой, в парадной форме, с орденами на груди. Рядом — Серёга, тогда ещё живой, смеётся, показывает пальцем на танки.

— Пап, смотри! Т-34! Самый крутой!

Я смотрю на него. Мой сын. Моя гордость. И где-то глубоко внутри понимаю: я не смог его защитить. Я не успел.

А теперь у меня есть шанс. Не вернуть его. Но защитить других. Других сыновей, других отцов. Чтобы они не повторяли моих ошибок.

— Ты чего затих? — Катюша, кажется, умела читать моё настроение. — Опять о своём?

— О Серёге, — признался я. — Вспомнил.

— Дед... Я, конечно, циничная сука, но... Ты не виноват. Ты был за тысячи километров. Ты не мог его прикрыть.

— А должен был, — я выпустил дым. — Отец должен защищать сына. Это закон.

— Ты защитил своих внуков. Ты умер за них. Думаешь, этого мало?

Я промолчал.

— Ладно, хватит соплей, — Катюша сменила тон. — У нас тут ещё куча демонов. И ты только что стал на три уровня круче. Давай-ка купим тебе что-нибудь полезное. Например, «Железный занавес» второго уровня. Или «Кровавый кулак» прокачаем. Или...

— Давай «Железный занавес», — перебил я. — Ментальная защита пригодится.

— Принято. «Железный занавес», уровень три. Теперь твоя башка — крепость. Даже архидемон не пробьётся. Ещё что-нибудь?

— Что там по «Славным убийствам»? Можно улучшить?

— О-о-о, — протянула Катюша. — Конечно. «Славное убийство: Мастер». Увеличенный радиус поражения, ускоренное восстановление здоровья, плюс деморализация врагов в радиусе десяти метров. Три МН.

— Бери.

— И ещё кое-что, — Катюша загадочно помолчала. — Ты набрал достаточно ОН для прокачки «Боевого рывка» до пятого уровня. Это даст тебе не двойной, а тройной рывок. И время перезарядки сократится вдвое. Ты сможешь носиться по полю боя как угорелый.

— Давай.

— Готово. Ты теперь — машина смерти, старый. Палач бы гордился.

Я встал, размял плечи. Тело слушалось ещё лучше. Мышцы перекатывались под кожей, плотные и упругие. Я чувствовал каждую клетку, каждый нерв. Я был быстрее. Сильнее. Злее.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше — возвращаемся в монастырь. Там ещё три сигнатуры. Похоже, пока ты тут развлекался, к монастырю подбиралась ещё одна группа. Мелкие, но их много. Плюс один средний. Справишься?

— Даже не сомневайся.

Я затушил сигарету, надел шлем и побежал обратно. Лес снова мелькал мимо, но теперь я двигался ещё быстрее. Тройной рывок позволял преодолевать огромные расстояния за секунды. Я перепрыгивал овраги в три раза шире себя, взбегал на скалы, не замедляясь.

У монастыря меня ждали. Грегор выстроил ополченцев вдоль стен. Они держали арбалеты, самодельные копья, топоры. Лица — бледные, но решительные. Завидев меня, Грегор выдохнул с облегчением.

— Командир! Вы вернулись! Там, в лесу, твари! Мы насчитали десятка три. И с ними... что-то большое. Что-то, чего я никогда не видел.

— Апостол, — сказал я. — Средний уровень. Не бойтесь. Я ими займусь.

— Один? — удивился Грегор.

— Один. Вы — прикрывайте стены. Если кто прорвётся — встречайте арбалетами. Но они не прорвутся.

Я вышел из ворот и двинулся навстречу лесу. Твари уже выходили из-за деревьев — мелкие демоны, в основном заражённые звери: волки с горящими глазами, раздувшиеся до размеров телят, хищные птицы с костяными клювами. За ними, ломая деревья как спички, шёл апостол. Он был похож на помесь медведя и носорога — огромный, с бронёй из ороговевшей кожи, с тремя рогами на морде.

— Я их возьму, — сказал я себе.

— Мы их возьмём, — поправила Катюша. — Давай-ка проверим, на что способен твой новый арсенал.

Я усмехнулся.

— Давай.

А потом я активировал «Боевой рывок» и исчез из поля зрения. Тройной рывок — и я уже в гуще стаи. Круцибл рассёк первого волка надвое, второго пригвоздил к земле когтями, третьего — ударом ноги в голову, четвёртого — выстрелом из дробовика. Демоны падали, не успевая понять, что происходит.

Средний апостол взревел и бросился на меня. Я уклонился от первого удара, от второго, от третьего. Он был медленный, предсказуемый. Я зашёл за спину, активировал «Кровавый кулак» и ударил в основание позвоночника.

Взрывная волна разорвала апостола пополам.

— Чистая работа, — констатировала Катюша. — Одиннадцать секунд. Ты побил свой рекорд.

Я вытер меч о траву, убрал в ножны. Ополченцы на стенах молчали. Грегор смотрел на меня круглыми глазами.

— Командир, — начал он, — я... я никогда не видел ничего подобного. Вы двигались так быстро, что я не успевал уследить. Это... это чудо.

— Это не чудо, сержант, — ответил я. — Это тренировка.

— Что дальше?

— Дальше — зачистка окрестностей. Потом — расширение базы. Я научу вас делать ловушки, строить засады. Мы превратим этот монастырь в крепость. А потом — пойдём дальше. Тюдорцы не остановятся. Их надо добить.

— Так точно, командир, — Грегор вытянулся.

— А пока — отдыхать. Сегодня был тяжёлый день.

Я вернулся в свою келью, снял броню, лёг на лежанку. Тело гудело от усталости — приятной, рабочей. Я закрыл глаза.

— Катюх, — позвал я.

— М?

— Сколько уровней за сегодня?

— Восемь, — ответила она. — Ты получил восемь уровней за сутки. Это рекорд. Если так пойдёт дальше, через пару месяцев ты будешь жонглировать архидемонами. Спи, старый. Завтра новый день.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, палач.

Я усмехнулся про себя и провалился в сон. Впервые за долгое время мне не снились кошмары. Только тьма. Тёплая, спокойная тьма.

А где-то на краю сознания звучал далёкий ритм. Боевой ритм. Ритм Палача.

И он звучал как марш.

Рубрика "MEMES"

Демон - хуй достанешь

Палач : ... (Косплей на Spiderman)

Рандомный демон :

Глава 5. Белое покрывало

Слушать под этот трек: Каспийский Груз, Гио Пика — На белом (Яндекс Музыка)

Проснулся в пять. Без будильника, без Катюши — просто открыл глаза. Сорок лет армии не выбьешь ничем. Даже если тебе дали новое тело.

В келье холодно. Из щели в стене дует, и я чувствую этот сквозняк каждой порой. Раньше бы просто замёрз, а теперь — чувствую. Остро. Как будто кожу наждачкой прошлись.

Сел. Плечи гудят. Вчера Грегор привёл ещё десяток мужиков, и я два часа показывал им, как держать строй. Они старались, но смотрели на меня как на бога. А я не бог. Я просто старый солдат, которому дали второй шанс.

Второй шанс. От этих слов внутри что-то сжималось. Не боль. Просто память.

Натянул комбинезон. Зашелестел, облепил тело. Живая ткань. До сих пор не привык.

— Не спится? — Катюша без обычного сарказма. Редкий случай.

— Не.

— Анекдот?

— Отвали.

— Ладно. Я тут, если что.

Я хмыкнул. Иногда она забывала включать стерву. Это пугало сильнее, чем её подколы.

Вышел во двор. И замер.

Снег.

За ночь выпал снег. Лежал на камнях, на зубцах стены, на крыше часовни. Белый. Чистый. Луна ещё висела над лесом, и снег светился в темноте, как будто сам по себе.

Я стоял и смотрел. Просто стоял и смотрел.

Перед глазами всплыло другое утро. Афган. Восемьдесят пятый. Горы, снег, ветер. Нас двенадцать, ждём вертушки. Петров достал гармошку, попробовал играть — пальцы не слушались. Матерился. Мы ржали. Последний раз смеялись вместе.

Через сутки нас осталось четверо.

Я достал сигарету. Закурил. Дым смешался с паром изо рта.

— Дед. — Катюша. — Ты долго там стоять будешь? Замёрзнешь.

— Не замёрзну. У меня другой организм.

— Организм организмом, а башка та же. Иди внутрь.

— Ещё минуту.

Я стоял и смотрел на снег. И он падал. Крупные хлопья — такие, что можно разглядеть узор, прежде чем растают. Я протянул руку, поймал пару. Холодно. Вода стекает по пальцам.

А тогда, в Афгане, снег был другой. Колючий, мелкий. Забивался в рукава и за шиворот. Смешивался с кровью. Я сидел над раненым Садыковым и пытался остановить кровь, а снег шёл и шёл, укрывая его белым. Садыков умер у меня на руках. Я закрыл ему глаза. И снег продолжал падать.

Я докурил, бросил окурок в снег. Тот зашипел и погас.

— Ладно. Иду.

Внутри было тепло. Грегор уже суетился у котла, мужики просыпались. Кто-то молился в часовне. Я не мешал. Если людям помогает вера — пусть. Мне помогает другое.

Катюша молчала. И я был ей благодарен.

---

За завтраком Грегор докладывал. Разведчики вернулись. Следы апостолов на севере — много. И ещё видели всадников. Не тюдорцы. Чёрные плащи, белые волосы. Похоже, люди Гриффита.

— Далеко?

— День пути. Может, меньше.

Я кивнул. Отставил тарелку.

— Готовь людей. Через час выступаем.

— Всех?

— Десятка хватит. Остальные пусть стерегут монастырь.

— Есть.

Он ушёл, а я остался сидеть. Мысли текли вяло.

Гриффит. Ангел-спаситель. Красавчик с холодными глазами. Я видел таких. В каждой войне. Говорят красиво, улыбаются правильно, а за спиной — нож. Я не знал, что он задумал. Но чутьё подсказывало: ничего хорошего.

— Катюх.

— Да?

— Что думаешь о Гриффите?

— Скользкий тип. Я анализировала его речь. Слишком гладкая. Слишком правильная. Так не говорят честные люди.

— Вот и я о том же.

— Будем убивать?

— Пока нет. Посмотрим, что он предложит.

— А если предложит дерьмо?

— Тогда будем.

Я встал и пошёл готовиться.

---

Выступили через час. Десять ополченцев, Грегор, я. Снег ещё лежал в лесу, но на тропе уже растаял, превратившись в грязь. Шли быстро. Я задавал темп, мужики старались не отставать.

Лейф, рыжий парень, что вчера подходил с вопросами, шагал рядом.

— Командир, разрешите вопрос?

— Валяй.

— Это правда, что вы в одиночку убили тридцать демонов?

— Не считал. Может, больше.

Он замолчал, переваривая.

— А вы... вы не боитесь? Ну, смерти?

Я посмотрел на него. Молодой совсем. Лет двадцать. В Афгане мои пацаны были младше.

— Боюсь, — сказал я. — Все боятся. Но страх — это не повод не делать.

— А что делать, если очень страшно?

— Материться. Помогает.

Он не понял, шучу я или нет. Но кивнул.

— И ещё, — добавил я. — Держись рядом. Не лезь вперёд. Слушайся Грегора. И если я скажу «ложись» — падай сразу, не думай. Понял?

— Так точно.

— Вот и молодец.

К вечеру вышли к опушке. Разведчики не врали — всадники Гриффита стояли лагерем у старой мельницы. Человек тридцать, не больше. Костры, палатки, кони. Самого Гриффита видно не было. Наверное, в шатре.

Я оставил мужиков в лесу, велел не высовываться. Сам пошёл вперёд.

— Куда? — зашипела Катюша. — Один на тридцать рыл?

— Не на тридцать. К Гриффиту. Поговорить.

— Ты совсем уже? А если он тебя там прикопает?

— Не прикопает. Я ему нужен.

— Откуда знаешь?

— Чуйка.

— Твоя чуйка, старый, это просто дофамин пополам с манией величия.

— Может быть. Но я иду.

Я вышел из леса и двинулся к лагерю. Часовые заметили меня сразу. Окрикнули, наставили копья. Я поднял руки, показывая, что без оружия. Врут. Круцибл за спиной, но они не видят.

— Мне нужен Гриффит. Скажите, Громов пришёл.

Они переглянулись. Один убежал к шатру. Через минуту вернулся.

— Лорд Гриффит ждёт вас. Следуйте за мной.

Я пошёл. Внутри всё сжалось.

Гриффит сидел на походном стуле, листал какие-то карты. Когда я вошёл, он поднял глаза и улыбнулся. Мягко. Дружелюбно.

— Виктор Ильич. Рад видеть вас снова.

Я не стал садиться. Стоял, смотрел на него.

— Твои люди рыщут вокруг монастыря. Зачем?

— Разведка. Я должен знать, что происходит на моей территории.

— Это не твоя территория.

— Сейчас — ничья. Но я навожу порядок. И надеюсь, вы поможете мне в этом.

— Чем?

— Вы сильны. У вас есть опыт. Мои разведчики доложили, что вы в одиночку уничтожили целое логово апостолов. Это впечатляет. С вашей помощью мы могли бы очистить эти земли от демонов.

— А потом?

— Потом — строить новый мир. Справедливый. Где люди не будут бояться ночи. Где дети смогут расти в безопасности.

Красиво говорит. Слишком красиво.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю.

— Конечно. Я не тороплю. — Он снова улыбнулся. — Но помните: демоны не ждут. Каждый день промедления стоит жизней.

Я кивнул и вышел из шатра.

И только на полпути к лесу понял, что всё это время держал руку на рукояти Круцибла.

---

Вернулся к своим. Грегор вопросительно смотрел на меня.

— Командир?

— Пока ничего. Он хочет союза. Говорит красиво.

— А вы?

— Я ему не верю.

— И что будем делать?

— Готовиться. Укреплять монастырь. Обучать людей. И следить за ним. Очень внимательно следить.

Грегор кивнул.

Мы вернулись в монастырь к ночи. Я снял броню, лёг на лежанку. Усталости не было. Только холод внутри.

— Катюх.

— М?

— Как думаешь, я справлюсь?

— С чем?

— Со всем этим. Демоны. Гриффит. Война. Я не Палач. Я просто старый мужик, который оказался не в том мире.

— Ты не просто старый мужик, — сказала она. — Ты — Дед. И Палач. И Громов. И этого достаточно.

— Думаешь?

— Знаю.

Я закрыл глаза. Снег за окном всё падал. Тихий. Белый. Чистый.

И я заснул без кошмаров.

---

Утро началось с крика.

Не Катюша. Настоящий крик, снаружи. Я дёрнулся, скатился с лежанки, схватил дробовик. В голове ещё звенело после сна, но тело уже двигалось само.

Двор. Люди бегают. Грегор орёт, размахивая руками. Я протолкался через толпу и увидел.

На воротах висело тело.

Один из разведчиков. Молодой парень, я видел его вчера. Он ушёл в дозор на север и не вернулся. Теперь его привязали к створке ворот. Руки раскинуты, ноги болтаются. На груди — вырезанный знак. Сломанная молния, вписанная в круг.

Тюдор.

Я стоял и смотрел. В ушах зашумело. Не от горя — от злости. Чистой, холодной, как лёд на реке.

— Снять, — сказал я. Голос был чужим, низким, как из бочки.

Мужики засуетились. Кто-то полез резать верёвки. Я развернулся и пошёл в часовню. Мне нужно было подумать.

В часовне пахло воском и пылью. Я сел на лавку, положил дробовик на колени. Руки дрожали. Не от страха — от ярости. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять эту дрожь.

— Дед. — Катюша осторожно, почти шёпотом.

— Не сейчас.

— Ты же понимаешь, что они этого и добиваются? Чтобы ты сорвался, наделал глупостей.

— Я не сорвусь.

— А по глазам вижу, что сорвёшься.

— Глаза не мои.

— Твои. Уже твои.

Я промолчал. Она была права. Я чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Не просто злость. Жажда. Жажда рвать, ломать, убивать. И это меня пугало.

— Я иду на север, — сказал я, вставая.

— Один?

— Один.

— А Грегор?

— Грегор пусть охраняет монастырь. Я быстро.

— Ты не быстро. Ты идёшь убивать. Это другое.

— Да, — сказал я. — Это другое.

---

Лес был тихий. Снег всё ещё лежал под деревьями, но на тропе превратился в грязное месиво. Я шёл быстро, даже не замечая холода. Тело грело само себя, разгоняя кровь.

Следы апостолов я нашёл через час. Они не прятались. Шли нагло, как хозяева. Следы вели к старой лесопилке, заброшенной ещё до войны. Я знал это место — Грегор показывал на карте.

Лесопилка стояла в низине, у ручья. Три строения: главный корпус, амбар и сарай. Вокруг — забор, местами поваленный. И там, за забором, горели костры.

Я подошёл ближе, прячась за деревьями. Насчитал около десятка тюдорцев — солдаты в чёрных доспехах, вооружены мечами и арбалетами. И с ними — два апостола. Один — тот самый бык, что был в монастыре. Второй — новый. Похож на гигантскую сороконожку с человеческими руками вместо ног.

И ещё кое-что. Посередине лагеря, привязанный к столбу, сидел человек. Живой. Разведчик, которого я считал мёртвым. Его били — лицо распухло, кровь запеклась на подбородке. Но он был жив.

— Жив, сука, — прошептал я.

— Дед, — Катюша напряглась. — Это ловушка. Они ждут тебя.

— Знаю.

— И ты всё равно пойдёшь?

— А ты как думаешь?

Она вздохнула. Я почти услышал, как она закатила глаза.

— Ладно. Тогда давай хотя бы с планом. Без плана ты просто сдохнешь.

— План простой. Я захожу. Они умирают.

— Гениально. Просто гениально. Ты бы ещё на салфетке нарисовал.

Я не ответил. Сжал дробовик и вышел из-за деревьев.

---

Солдаты заметили меня не сразу. А когда заметили — было поздно.

Первый выстрел разнёс голову арбалетчику на вышке. Второй — пробил грудь тому, что бежал с мечом. Я не останавливался. Шёл сквозь лагерь, как нож сквозь масло.

Кто-то кричал. Кто-то стрелял. Арбалетный болт ударил в плечо — броня выдержала. Я даже не замедлился.

Бык бросился первым. Он ревел, размахивая кулаками. Я помнил эту тварь. Помнил, как в прошлый раз он убил женщину в монастыре. Тогда я был быстрее. Сейчас — злее.

Я уклонился от удара, зашёл за спину и всадил Круцибл в позвоночник. Клинок вышел из груди, дымясь. Бык рухнул, даже не пискнув.

Сороконожка попыталась обвить меня своими руками-ногами. Я прыгнул вверх, перевернулся в воздухе и приземлился ей на спину. Один удар — и голова покатилась по снегу.

Солдаты побежали. Я догонял их одного за другим. Не щадил. Не думал. Просто убивал.

Через пять минут в лагере остался только я и разведчик у столба.

Я подошёл к нему. Он смотрел на меня одним глазом — второй заплыл. Губы разбиты.

— К-командир... — прохрипел он.

— Тихо, — сказал я, разрезая верёвки. — Тихо. Я тебя вытащу.

— Я... я не сказал им ничего...

— Знаю. Молодец. Теперь молчи. Береги силы.

Я взвалил его на плечи и понёс обратно в монастырь. За спиной горели костры, догорали трупы. Снег продолжал падать. Белый. Чистый.

Но я знал: он не скроет эту кровь. Никакой снег не скроет.

---

В монастыре меня встретили молча. Я передал раненого знахарке, кивнул Грегору и ушёл в свою келью. Ни с кем не говорил. Не мог.

Внутри всё кипело. Я снял броню, бросил на пол. Руки дрожали сильнее, чем утром. Я сел на лежанку и уставился в стену.

— Дед. — Катюша.

— Не сейчас.

— Ты их всех убил. Даже тех, кто бежал.

— Они убили наших.

— Это не была казнь. Это была резня.

— Да. И что?

— А то, что ты превращаешься в то, с чем должен бороться.

Я промолчал.

— Ты стал как Палач, — продолжила она. — Не в смысле силы. В смысле... ты перестаёшь различать. Ты убиваешь всё, что движется.

— Палач не убивает всё, что движется. Он убивает демонов.

— А теперь и ты.

— Тюдорцы — те же демоны. Они режут людей. Они пытают. Они вешают трупы на воротах.

— Это правда. Но ты убил тех, кто сдавался. Тех, кто бросал оружие. Это не солдат. Это палач.

— Ты сама меня так назвала.

— Я назвала тебя Палачом Рока. Не палачом без суда. Почувствуй разницу, блядь.

Я сжал зубы. Она была права. Опять. Но признать это я не мог.

— Отстань, — сказал я. — Просто отстань.

— Ладно. Молчу. Но подумай об этом. Я серьёзно.

Она замолчала. И я остался один.

---

Дни потянулись серой кашей.

Я почти не спал. Ел мало. Редко выходил из кельи. Грегор пытался докладывать обстановку, но я отмахивался. Мужики смотрели на меня с опаской. Даже Лейф, рыжий парень, что раньше подходил с вопросами, теперь обходил стороной.

Я их понимал. Я сам себя опасался.

Каждую ночь мне снилось одно и то же. Ад. Лава. Горы трупов. И я, идущий по этим трупам. В руках — дробовик. За спиной — Круцибл. Я иду и убиваю. И ничто не может меня остановить.

Я просыпался в холодном поту. Смотрел в потолок. И ждал рассвета.

Катюша почти не говорила. Иногда вставляла короткие фразы — «поешь», «поспи», «выйди на воздух». Но я игнорировал. Она не обижалась. Она просто ждала.

Однажды Грегор не выдержал. Ворвался в келью без стука, встал передо мной, скрестив руки на груди.

— Командир. Так нельзя.

Я поднял глаза.

— Чего тебе?

— Вы нужны людям. Вы наш командир. А вы сидите тут, как в берлоге. С людьми не говорите. Приказов не отдаёте. Мы не знаем, что делать. Вчера пришли двое из соседней деревни — просились под защиту. Я не знал, что ответить.

— Пусть остаются.

— Да, но... им нужны гарантии. Им нужен лидер. А лидер сидит тут и смотрит в стену. Что мне им сказать?

Я встал. Медленно. Подошёл к Грегору вплотную. Он был на голову ниже, но не отступил.

— Ты хочешь, чтобы я был лидером? — тихо спросил я.

— Да.

— Тогда слушай. Лидер — это не тот, кто говорит красивые речи. Лидер — это тот, кто принимает решения, от которых потом блевать хочется. Тот, кто посылает людей на смерть. Тот, кто убивает пленных, чтобы они не привели новых врагов. Ты готов к этому, сержант? Готов?

Он молчал. Я видел, как кадык дёрнулся на его шее.

— Вот и я не готов, — сказал я. — Но приходится. Так что не лезь ко мне. Я делаю свою работу. А ты делай свою.

Я развернулся и вышел. Грегор остался стоять в келье.

---

Снег всё падал.

Я стоял на стене монастыря и смотрел в лес. Там, за деревьями, прятались враги. Тюдорцы, апостолы, люди Гриффита — не важно. Они все хотели нас уничтожить. И я должен был их остановить.

Но с каждым днём я чувствовал, как что-то уходит. Что-то важное. Что-то, что делало меня человеком.

Я перестал шутить. Почти перестал материться. Даже Катюша перестала меня подкалывать — видимо, поняла, что сейчас не время.

Вчера я убил троих мародёров, что пытались прорваться в монастырь. Они были людьми. Не демонами. Просто голодные, напуганные мужики с ножами. Я убил их. Быстро. Без эмоций. И ничего не почувствовал.

— Ты замечаешь? — спросила Катюша. — Ты всё меньше говоришь. Всё меньше чувствуешь.

— Замечаю.

— Это тело. Оно меняет тебя. Палач был таким. Он не чувствовал. Он просто действовал.

— Может, это к лучшему.

— Нет, Дед. Это к худшему.

Я не ответил.

---

Прошла ещё неделя.

Я почти перестал есть. Спал по два часа в сутки. Всё остальное время — тренировки, обходы, разведка. Я стал быстрее. Сильнее. Злее. Тело менялось на глазах — морщины исчезали, седина уступала чёрному. Я выглядел на сорок, не больше.

Но внутри старел. Или наоборот — становился моложе, в смысле эмоций. Эмоции уходили. Оставалась только ярость. И холод.

— Дед. — Катюша впервые за долгое время заговорила первой.

— Что?

— Ты меня ещё слышишь?

— Слышу.

— Тогда вопрос. Как звали твоего сына?

— Серёжа. Ты знаешь.

— А как зовут внуков?

— Колька и Оленька. К чему это?

— Проверяю. Ты ещё помнишь. Это хорошо.

— Отстань.

— Не отстану. Ты мне не безразличен, старый придурок. И я не дам тебе превратиться в бессердечную машину. Понял?

Я промолчал.

— Понял?! — рявкнула она.

— Понял.

— То-то же. А теперь иди поешь. И поспи. Приказ.

— Ты мне не командир.

— А кто же?

— Голос в голове.

— Вот именно. Так что слушайся голоса в голове. Иди.

Я хмыкнул. Где-то глубоко внутри что-то шевельнулось. То ли смех, то ли просто эхо. Но я послушался. Пошёл на кухню. Съел миску каши. Лёг спать.

Снег за окном всё падал. Тихий. Белый. Чистый.

Но я знал: под ним — грязь. Кровь. Кости.

И когда-нибудь они проступят наружу.

Примечание автора :

Некоторые читатели заметили странный момент в предыдущих главах: Катюша сказала, что у Палача не было опыта трёх войн. И это, вроде как, странно, ведь Палач Рока тысячелетиями рубил демонов в Аду. Что за херня?

Поясняю. Когда я писал это, я имел в виду не опыт убийства демонов. Этого у Палача хоть жопой жуй. Я имел в виду опыт войны в человеческом понимании: командование живыми людьми, ответственность за их жизни, потери друзей, которых знал лично. Палач — одиночка. Он всегда был один. Даже когда сражался с Ночными Стражами — он был отдельно, они отдельно. А Дед — командир. Он терял пацанов, которых сам поднял в атаку. Он сидел над умирающими и закрывал им глаза. Это другой тип боли. Другой тип опыта.

Так что Катюша не соврала. Просто она говорила о другом.

И да, насчёт характера Палача. Некоторым читателям не заходит, что Палач шутит и болтает. Ребята, я вас понимаю. Для вас Палач — это молчаливый аватар гнева, который не разговаривает и не улыбается. Но это не Палач. Это Дед. Он получил тело Палача, но душу оставил свою. И он шутит не потому что весёлый, а потому что если не шутить — можно свихнуться. И Катюша — она не просто ИИ в голове, она его якорь, его связь с реальностью. Они вместе — гибрид. Сплав. Что-то новое.

Если вы ждали классического молчаливого Палача — сорри, это не та история. Моя история — про старого солдата, который остаётся человеком даже когда становится богом. И я буду её рассказывать так, как считаю нужным.

Всем спасибо за критику. Она помогает расти.

И да, сейчас перечитываю главу и вижу что диалоги с Катюшей и дедом наебнулись (выделение ее диалогов слетело) возможно, позже переделаю. Позже. Заебался сегодня сильно.

Мемы.

Палач когда узнал что есть вселенная где все демоны бабы и хотят его отыметь :