Четыре дорожки

Чужая комната

Под кроватью что-то загудело.

Я потянулся выключить звук, нащупал край матраса и едва не свалил стоявший рядом стакан. Гул сделался ровнее. К нему добавился сухой дребезг — где-то неподалёку вибрировало стекло.

Компрессор. Скорее всего, этажом ниже.

Я понял это прежде, чем вспомнил, где должен находиться. Потом открыл глаза, увидел на потолке жёлтый развод и решил, что ещё сплю.

Потолок был чужой.

Я лежал на узкой кровати, придвинутой к стене. У изголовья отслаивались обои; над подушкой остались два отверстия от шурупов и светлый прямоугольник, где прежде что-то висело. Через щель между шторами падала полоска серого света. В ней медленно поворачивалась пылинка.

Я попробовал вдохнуть глубже. Справа, под рёбрами, сразу потянуло.

Больница?

Слишком тесно. Никакой тумбы с медицинскими мелочами, никакой кнопки вызова. Возле кровати стоял деревянный ящик, на нём стакан воды и настольная лампа. Пахло пылью, стиральным порошком и кофе. Откуда-то тянуло прогретым машинным маслом.

Я приподнялся на локте. За правым глазом тяжело стукнуло, и комната поплыла. Пришлось снова лечь и подождать.

Дождь. Мокрый двор. Свет в воротах.

От этих обрывков стало хуже, хотя я ещё не понимал почему.

Телефон должен был быть рядом. Я всегда клал его справа, даже если ночевал не дома. Нащупал ящик, потрогал гладкое стекло стакана, провёл ладонью по полу. Телефона не было. Под кроватью нашлись только носок и бумажная коробочка, которую я не стал доставать.

— Дим?

Голос вышел сиплым. В горле саднило.

Никто не ответил.

Я сел медленнее, свесил ноги. На мне была серая футболка без рисунка. Одеяло сползло до колен; под ним оказались чёрные трусы, которых я не помнил. На внутренней стороне локтя белел маленький пластырь. Капельница, значит. Или кровь брали.

Можно было предположить, что меня уже выписали. Забрали из больницы к кому-то из ребят. После выездных концертов случалось просыпаться в местах, которые вечером казались гораздо понятнее.

Только вчера никакого выезда не было. Я работал в Перми.

У стены напротив стоял письменный стол. Почти всю столешницу занимал плоский аппарат под серой футболкой; из-под ткани выглядывали чёрные ползунки. Рядом лежали большие наушники. Их оголовье перемотали изолентой, а покрытие одной подушки облезло, обнажив жёлтый поролон.

Уже лучше. Музыкант. Или техник. По крайней мере, я попал к кому-то своему.

Я поискал глазами ноутбук. Под столом, на полке, возле розетки. Ничего похожего. Зато между столом и шкафом лежал гитарный футляр, а рядом с ним стоял маленький чёрный усилитель.

Компрессор отключился. В тишине за стеной звякнула чашка.

Значит, я здесь не один.

Я хотел позвать ещё раз, но в этот момент вспомнил, зачем возвращался в зал.

За стойкой.

* * *

У нас не сходилась накладная. Двадцать одна микрофонная стойка вместо двадцати двух. Дима пересчитал их дважды, потом посмотрел на меня тем усталым взглядом, которым к концу погрузки смотрят даже двадцатидвухлетние. Длинный, узкоплечий, с русой чёлкой, которую всё время сдувал со лба, он стоял в серой толстовке с вытянутыми рукавами. На щеке темнела полоска пыли: опять вытер лицо после кабелей.

— За занавесом, — сказал я. — Полина туда убрала.

— Я схожу.

— Вы лучше ящик разверните. Этот кофр иначе не влезет.

В тридцать восемь я всё ещё считал, что проще сделать самому, чем дождаться другого. Иногда это действительно экономило время. Иногда люди после этого переставали со мной разговаривать.

Полина, например, перестала ещё до погрузки.

В начале вечера я избавил её от свиста в сценическом мониторе: поднял гитарный усилитель с пола, повернул к гитаристу и попросил не закрывать ладонью сетку микрофона. Она наконец услышала себя. Дима хотел просто добавить громкости, но добавлять уже было некуда.

Концерт прошёл хорошо. Сто двадцать человек, тесный зал на втором этаже бывшего заводского корпуса, мокрые куртки на спинках стульев. У последней песни мы заранее придумали концовку: Полина оставляет промежутки между словами, а повтор её голоса возвращается из колонок.

Гитарист занял эти промежутки своим проигрышем. Я выключил повтор, чтобы всё не слиплось.

После концерта Полина подошла к пульту. Ей было около тридцати. Тёмно-русые волосы, собранные в небрежный хвост, выбились у висков и прилипли к коже. На сцене я больше следил за её руками и расстоянием до микрофона; теперь заметил серые глаза и широкие брови, которые она чуть свела, прежде чем заговорить. На ней были выцветшие чёрные джинсы и простая тёмная футболка. Кожаную куртку она держала под мышкой, вместе с тонким рыжим шарфом. Микрофон всё ещё оставался у неё в правой руке.

Она остановилась рядом, перевела дыхание. Я уже потянулся закрывать концертный файл.

— Ты мне всю концовку срезал.

— Там же гитара уже играла.

— Я слышала.

— Ну а что тогда?

Она посмотрела на меня, потом на экран.

— Я хотела допеть так, как мы договорились.

И ушла.

Я тогда ещё успел разозлиться. Не на неё даже — на необходимость объяснять очевидное. Сейчас, в чужой кровати, я отчётливо помнил, как она держала куртку под мышкой. И то, что я так ничего ей и не ответил.

Дима позже спросил, покажу ли я наконец свои записи.

— Там заготовки.

— Ты месяц назад так говорил.

На ноутбуке у меня было с десяток папок, к которым я возвращался между чужими заказами. Одну я назвал «Окно, второй вариант». В ней лежали четыре такта: две верхние ноты оставались звучать, а бас под ними менялся. Дальше всё разваливалось. Я исправлял звук гитары, переписывал начало, переставлял ударные, только бы не признать, что не знаю, куда вести мелодию.

— Завтра пришлю, — пообещал я.

Дима вытащил мой телефон из открытого кармана сумки и протянул мне экраном вверх.

— Давай напоминание поставлю. А то опять забудешь. Разблокируй.

Я приложил палец к датчику и вернул ему телефон. Он набрал несколько слов, показал мне: «Отправить Диме музыку». На завтра, одиннадцать утра.

— Так пойдёт?

— Пойдёт.

Телефон я убрал в карман куртки.

Во дворе шёл дождь. Я стоял под козырьком, слушал сообщение матери про зелёные контейнеры, потом позвонил ей сам.

— Завтра к двум приеду.

— Сестра уже написала, что ты будешь.

— Она у нас теперь за расписание отвечает.

— Я и сама спросить могу. Ты поел?

Я посмотрел на остывший пирожок в руке.

— Да.

— Нормально поел?

— Ну я же не с утра голодный.

Мать помолчала.

— Гитару завтра привези, — сказала она.

— Зачем?

— Соседский мальчик научиться хочет. Всё спрашивает, трудно ли. А у тебя инструмент без дела стоит. Ты сам говорил, что почти не играешь.

Я хотел возразить, но не смог вспомнить, когда в последний раз доставал гитару дома.

— Пусть попробует, — продолжила мать. — Ты бы ему показал, с чего начать. А то купят что-нибудь, он два раза тронет и бросит.

— Ладно. Привезу. Только струны сначала поменяю.

— И контейнеры не забудь.

Я сказал, что после работы поеду домой, открою запись для Димы. Мать спросила, во сколько я тогда лягу. Пришлось пообещать ещё и не засиживаться.

Помню даже, как во время разговора передвинул ногой мусорный бак, чтобы вода с козырька перестала бить по металлической крышке.

Потом опять не сошлась накладная. Я вернулся по лестнице в зал. Возле сцены остановился, пропуская уборщицу с ведром: она собирала бумажные стаканчики, обходя разлитое пиво и наши провода.

На сцене лежал чей-то медиатор; я поднял его и оставил на усилителе площадки.

Стойка нашлась за чёрной шторой.

Во двор я вышел со сложенной треногой под мышкой. Фургон уже развернули к воротам, Дима ждал возле задней двери. Я шёл к нему, обходя глубокую лужу.

С улицы коротко посигналили.

Я повернул голову. В открытые ворота въезжала машина. Очень быстро для этого узкого двора.

Помню белый свет на мокрой стене. Я попытался шагнуть назад, но стойка зацепилась за рукав.

Удар пришёл справа.

Следующим был асфальт — холодный, шершавый, совсем близко к глазу. Я пытался вдохнуть и не мог. Кто-то кричал. Стойка звякнула уже после того, как всё остальное будто остановилось.

Надо мной появился Дима.

— Илья! Ты меня слышишь?

Я слышал. Хотел сказать ему, что телефон в куртке. Мать ещё не спит, она возьмёт трубку.

Изо рта вышел только воздух.

Дима говорил что-то ещё. Лицо у него двигалось, распадалось на светлые пятна. Я попробовал взяться за его рукав и не нашёл своей руки.

Последний вдох получился маленьким. Воздуха не хватило даже на половину.

После него я больше ничего не помнил.

* * *

Вода из стакана оказалась тёплой. Я пил маленькими глотками, придерживая его двумя руками.

Сейчас я мог дышать. Бок болел, но грудь поднималась, воздух входил и выходил. Я повторил это несколько раз, пока не перестало казаться, что следующий вдох снова не получится.

Нужно позвонить. Сказать, что я жив. Узнать, сколько прошло времени.

Я встал, держась за край ящика. Половицы были прохладными. Под ногой хрустнуло: к коже прилип маленький кусочек пластмассы. Я снял его и положил рядом со стаканом.

До стола оказалось три шага. Комната была вытянутой, шагов пять в длину; дверца шкафа при открывании должна была упираться в кровать. На спинке стула висела джинсовая куртка. Под ней стояли коричневые рабочие ботинки со сбитыми носами. На моих перед концертом оторвалась светоотражающая полоска, и они были чёрные.

Я проверил наружные карманы куртки, всё ещё надеясь найти свой телефон. Пусто. Мой рюкзак тоже нигде не виднелся.

Зато на столе лежал кабель с разъёмом, который я узнал сразу: три контакта под круглым металлическим кожухом. Микрофонный. Конец провода уходил за наушники.

Я сдвинул их и увидел Shure SM57.

Узкий тёмный корпус, короткая чёрная головка вместо круглого шара вокального микрофона. Краска у края стёрлась до металла. С таким можно было снимать гитарный усилитель или малый барабан; на прокате эти микрофоны обычно переживали и стойки, и людей, которые их роняли.

В моём рабочем ящике лежали три таких. Один Дима пометил полосой синей ленты, потому что разъём иногда отходил. На этом лента была белая, и я поймал себя на том, что уже ищу знакомый дефект.

Я не стал разбирать разъём. Положил микрофон обратно и снял футболку с аппарата.

Tascam 244.

Портастудия. Кассетный магнитофон и маленький микшер в одном корпусе. Четыре стрелочных индикатора, ряды ручек, ползунки каналов. Справа — прозрачная крышка кассетного отсека. На её краю застыл отпечаток пальца.

Такую модель я видел на фотографиях. В руках держал другую, позднее выпущенную, когда один заказчик принёс оцифровать домашние записи. Сам я привык записывать на компьютер. Здесь же четыре отдельные дорожки помещались на кассетной ленте: можно было сначала сыграть гитару, затем добавить бас и голос, слушая уже записанное в наушниках.

На краю стола лежала тетрадь в линейку. Я открыл её там, где торчал карандаш.

Четыре столбика. В первом — Guitar, во втором — Guitar 2. Дальше два пустых места. Ниже кто-то нарисовал, как соединять аппарат с ещё одним магнитофоном. Стрелку перечеркнули и провели в другую сторону. Рядом стоял большой вопросительный знак.

Я машинально проследил стрелки. Второй аппарат был нужен, чтобы свести четыре дорожки в стерео и переписать песню на обычную кассету.

Внизу страницы было написано карандашом: Ask Frank.

Спросить Фрэнка.

Я перелистнул страницу. Здесь несколько раз записали одну последовательность аккордов, то оставляя, то зачёркивая последний. Бумагу протёрли ластиком до тонкого серого пятна.

Это я понимал лучше. Хозяин комнаты тоже куда-то не мог перейти.

В кассетном отсеке была лента, на столе лежали ещё две коробочки. На одной значилось Room 2, на другой — цифры, похожие на показания счётчика. Я поискал дату. Не нашёл.

Старая техника ничего сама по себе не объясняла. У меня знакомый записывал барабаны на катушечник старше собственной матери. Здесь мог жить такой же любитель.

Только чем дольше я смотрел на стол, тем меньше он походил на коллекцию. От кассетных коробок остались полукруглые царапины. У фейдера второго канала продавили узкую дорожку в грязи. Микрофонный кабель не убрали после работы. Рядом с тетрадью стояла чашка с засохшим кольцом кофе.

Я положил ладонь на край портастудии, но включать её не стал. С больной головой боялся сбить настройки или стереть чужую запись.

За стеной снова стукнула посуда. Человек там ходил, открывал воду, занимался обычным утром. До двери было два шага. Следовало просто выйти.

Я повернулся и задел ногой футляр.

Одна защёлка держалась на чёрной ленте. Вторая была открыта. От толчка крышка приподнялась, показав тёмный ворс подкладки.

Я присел, осторожно придерживая бок.

Внутри лежал Fender Stratocaster.

Края корпуса почти чёрные, дальше красно-коричневая полоса и тёплый жёлтый в середине. Белая накладка пожелтела возле ручек. У гнезда кабеля откололся лак, на нижнем краю шли царапины от ремня или пряжки. Три узких звукоснимателя. Рычаг лежал отдельно, рядом с двумя медиаторами и свёрнутым ремнём.

Гитара выглядела так, будто её много носили без этого футляра.

Я провёл большим пальцем по струнам. Тихо звякнуло. Шестая была ослаблена, остальные тоже не сходились; по такому случайному звуку я не мог сказать, насколько весь инструмент ниже нужного строя.

Рядом стоял Peavey Backstage Plus, небольшой комбик в грубой чёрной обтяжке. Металлический уголок на корпусе был вмят. Перед динамиком растянулась ткань, снизу в ней застряли светлые ворсинки. Усилитель, похоже, прежде стоял на ковре или его возили в багажнике с одеялом.

Один гитарный кабель связывал всю эту историю: от футляра он шёл к усилителю, огибая ножку стола. Возле динамика лежала короткая микрофонная стойка. Хозяин, видимо, ставил сюда Shure и записывал гитару в Tascam. Схема простая. Для первых песен хватило бы.

Я поймал себя на том, что мысленно уже поднимаю усилитель с пола. Слишком близко к стене, да и микрофон удобнее ставить чуть выше.

Потом посмотрел на свою руку.

На указательном пальце не было шрама.

Лет десять назад я распорол его об острый край стойки. Порез зашили плохо: вдоль сустава осталась белая полоска, которая стягивала кожу, когда я сгибал палец. Сейчас я согнул его. Разогнул. Провёл ногтем другой руки по тому месту.

Гладко.

Я приблизил ладонь к окну. Пальцы были длиннее. Или уже. Запястье — точно уже. У основания большого пальца виднелся светлый полумесяц чужого старого пореза.

Я сидел возле гитары и не мог придумать, как должна была измениться рука за время, которого не помню.

На подушечках левой руки были мозоли. Небольшие, мягче моих, но знакомые: человек прижимал струны, иногда с непривычки слишком сильно. Я коснулся шестой струны ещё раз. Металл холодил палец там, где я его ожидал почувствовать. Только сам палец выглядел неправильно.

Захотелось немедленно взять аккорд. Проверить хоть что-нибудь.

Я поднял гитару, устроил на колене и поставил ми-минор. Средний палец не дожал струну, и она дребезжала. Я поправил руку, сыграл ещё раз.

Получилось.

Следующий аккорд — тоже, хотя руку пришлось разворачивать иначе. Я попробовал начало «Окна», но на третьей ноте мизинец промахнулся. Остановился и посмотрел на него с такой злостью, словно он сделал это нарочно.

Музыка оставалась в голове. Я слышал, что должно прозвучать, и помнил, как этого добиваться. А пальцы попадали чуть дальше или ближе, чем я ожидал.

— Алекс?

Голос за дверью заставил меня вздрогнуть. Гитара надавила на бок, и я зажмурился.

Следом прозвучала длинная фраза. Я разобрал только coffee.

Кофе.

— Секунду, — сказал я.

За дверью помолчали.

— What?

Английский. Живой, быстрый, совсем не тот, который я читал в инструкциях. Я знал названия разъёмов, понимал схемы, мог объясниться с иностранным техником, если мы оба смотрели на один пульт. Сейчас несколько секунд не мог вспомнить, как попросить подождать.

— One minute.

— Okay.

Шаги отошли от двери.

Я осторожно уложил гитару в футляр. Закрыл крышку. С первого раза не попал защёлкой и попробовал ещё раз, злясь уже на неё. Потом сидел на полу, прижимая ладони к коленям.

Кто такой Алекс?

Может быть, позвали другого человека. В соседней комнате. Может быть, я не расслышал. После аварии со мной явно что-то было не так, и я уже не доверял ни слуху, ни глазам.

Я посмотрел на приоткрытую штору. Между складками виднелась кирпичная стена через дорогу. Возле неё стоял пикап с длинным открытым кузовом; на дверце белели английские буквы. Чуть дальше — зелёный мусорный бак и мокрый деревянный столб с проводами.

Нужно было посмотреть на себя.

Джинсы лежали на стуле под курткой. Я натянул их, придерживая больной бок. Они подошли. Даже длина оказалась правильной. В переднем кармане обнаружились два ключа, несколько монет и сложенная вчетверо бумажка. Я выложил всё на стол.

Дверь открылась в короткий коридор. Справа горел свет, пахло поджаренным хлебом. Я пошёл налево, открыл первую дверь и увидел ещё одну кровать. На подушке лежала раскрытая книга, у стены стояла бас-гитара.

Я прикрыл дверь. Следующая оказалась ванной.

Лампочка загорелась с задержкой. В тёмном зеркале сперва проступила только фигура, и я успел заметить, что волосы достают до воротника. Мои не доставали уже лет пятнадцать.

Потом стало светло.

На меня смотрел молодой парень. Тёмные волосы прилипли к щеке, над правой бровью заживал порез. От него к виску расходился жёлтый синяк. Худое лицо, светлые глаза, чуть неровный нос. Ему можно было дать двадцать два или двадцать пять.

Я поднял руку. Он сделал то же самое.

Коснулся щеки. Под пальцами зашуршала щетина, и в зеркале чужие пальцы остановились ровно там, где я почувствовал прикосновение.

Я открыл рот, закрыл. Наклонился ближе. Искал хоть одну свою черту, хотя минуту назад ещё надеялся просто умыться и выйти к человеку, который всё объяснит.

— Илья Воронов, — произнёс я.

Имя прозвучало правильно. Голос был чужой даже без хрипоты.

Я повторил тише:

— Меня зовут Илья Воронов.

В дверь постучали.

— Алекс? Ты в порядке?

На этот раз я понял всю фразу. За дверью ждали ответа от человека, лицо которого я только что увидел впервые.

Рука сама потянулась к задвижке. Если закрыться, можно ещё немного побыть одному. Не отвечать на чужое имя. Не выходить к тому, кто его произносит.

Я постоял так несколько секунд. Потом убрал руку с задвижки и открыл дверь.

Имя на конверте

За дверью стоял парень примерно моего нынешнего возраста, чуть ниже меня и крепче в плечах. Тёмные волнистые волосы отросли до воротника; одну прядь он убрал со лба запястьем, не выпуская чашки. В другой руке было кухонное полотенце. Поверх чёрной футболки он надел расстёгнутую рубашку в выцветшую серо-зелёную клетку и закатал рукава до локтей. Карие глаза чуть припухли со сна. На смуглом лице темнела лёгкая щетина, на подбородке белел маленький шрам.

Увидев меня, он перестал говорить.

Я хотел спросить, где нахожусь. Но прежде нужно было понять, почему он смотрит на меня так, будто я должен узнавать его.

— Ты… — начал я по-русски и остановился.

Он чуть наклонил голову.

— Что?

— Кто ты?

По-английски это получилось грубее, чем мне хотелось.

Парень медленно поставил чашку на полку в коридоре.

— Сэм.

Я повторил имя про себя. Ничего. Ни лица, ни голоса, ни хотя бы ощущения знакомого человека.

— Я не помню.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, потом отодвинул ногой стоявшую у стены сумку, освобождая проход.

— Сядь. Пойдём.

Я дошёл до кухни, держась рукой за дверной косяк.

Кухня была маленькая. Стол с двумя стульями, газовая плита, высокий холодильник, над мойкой открытый шкафчик с чашками. На подоконнике лежали автомобильные перчатки.

Сэм подвинул ко мне стул, потом вторую кружку. Пахло крепким кофе и подгоревшим хлебом.

Он говорил медленно, останавливаясь после каждой фразы. Я понимал вопрос, составлял ответ, но к тому времени успевал забыть половину нужных слов. В переписке всегда можно было открыть переводчик. Здесь его отсутствие вдруг стало важнее чужого зеркала.

— Голова болит?

— Да. Немного.

— Тошнит?

Я покачал головой.

— Погоди. Ты меня не узнаёшь?

— Нет.

Он сжал полотенце. Только теперь я заметил, что он всё ещё держит его.

— Мы же вчера с тобой разговаривали.

Вчера.

Я попытался вспомнить вчерашний вечер в этой квартире. Как этот парень сидел со мной за столом, о чём мы говорили. Ничего не получалось. Перед глазами снова возникал двор пермского клуба. Чем упорнее я пытался представить что-нибудь другое, тем сильнее давило в висках.

— Что вчера случилось? Авария? — спросил я.

Сэм покачал головой.

— Авария — в понедельник.

— Машина?

Он кивнул, затем сказал несколько длинных фраз. Я уловил «перекрёсток» и «мотоцикл».

— Нет, — вырвалось у меня.

— Что нет?

Я закрыл рот. В моей аварии мотоцикла не было. Я никогда не ездил на мотоцикле.

Я показал в сторону коридора.

— Комната… моя?

— Твоя.

— И гитара?

Сэм внимательно посмотрел на меня.

— Да. Твоя гитара, Алекс.

Он произнёс это почти по слогам. Мне стало стыдно за вопрос, хотя другого способа узнать у меня не было.

Сэм вернулся в комнату и принёс белый конверт с несколькими листами. На конверте от руки было написано Alex Reed. То же имя я нашёл в верхней графе первого листа, под названием больницы.

Я провёл пальцем по буквам.

— Это я?

Он не ответил сразу.

— Алекс, сядь. Я врачу позвоню.

* * *

Телефон оказался на тумбе под окном. Обычный кнопочный аппарат с витым проводом. Я заметил его ещё из кухни и успел обрадоваться: хоть кому-нибудь позвонить.

Сэм набирал номер с больничного листа. Я смотрел на его пальцы, потом перевёл взгляд на дату внизу страницы.

10/18/89.

Восемнадцатое число. Месяц здесь пишут первым. Октябрь восемьдесят девятого.

Я прочитал ещё раз.

Это мог быть номер бланка. Код. Всё что угодно. Над цифрами, однако, было написано Date.

— Сэм.

Он поднял руку, прося подождать.

Я взял со стола местную газету. Её сложили так, что наружу смотрела фотография лодки, лежащей боком у причала. Я развернул лист. Бумага зашуршала, оставив на пальце серый след.

Thursday, October 19, 1989.

Внизу страницы рекламировали ремонт крыш. На обороте мужчина в костюме обещал хорошие условия покупки подержанных автомобилей. Рядом продавали двухкассетную магнитолу.

Я поднял газету, чтобы Сэм увидел дату.

— Какой сейчас год?

Он перестал слушать трубку.

— Что?

— Год.

Я показал на цифры.

Он выругался. Это слово я знал.

Потом повторил год медленно, разделяя его на две части. Nineteen. Eighty-nine.

Я прижал газету к столу обеими ладонями. Сэм вернулся к разговору и заговорил быстрее. Теперь я понимал только отдельные слова, зато своё новое имя узнавал каждый раз.

Под полом снова запустился компрессор. Стекло задребезжало. Я машинально прижал край оконной рамы пальцем, и звон пропал.

Сэм посмотрел на мою руку. Выражение у него было такое, будто это простое движение почему-то дало ему надежду.

Я убрал палец. Стекло зазвенело опять.

Вчера я двигал мусорный бак под козырьком. Сказал матери, что приеду к двум. У неё на кухне стояла синяя кастрюля; у меня дома, в верхнем ящике, лежали её зелёные контейнеры. А в комнате — гитара, которую я обещал привезти для соседского парня. Нужно было ещё поменять струны. Память была подробной, бесполезно подробной. Я мог вспомнить скол на крышке одного из контейнеров, но не мог назвать адрес дома, в котором сейчас сидел.

Восемьдесят девятый.

Я родился в мае восемьдесят восьмого. Если верить этой газете, мне должно было быть чуть больше года.

Не этому парню в чужих джинсах. Мне.

Сэм положил трубку.

— Едем обратно.

Я кивнул раньше, чем успел испугаться больницы. Там хотя бы можно было спросить ещё кого-то.

* * *

Пока Сэм искал ключи, я достал из куртки бумажник.

В нём было семнадцать долларов, несколько монет, квитанция из магазина и водительское удостоверение. На маленькой фотографии я увидел то же лицо, что в зеркале, только без синяка. Парень смотрел в камеру исподлобья. Волосы были короче.

Alexander Reed. Дата рождения — июль 1966 года.

Двадцать три.

Вверху значилось Oregon.

Орегон я мог примерно показать на карте. Точное место пришлось бы искать. Название городка в адресе ничего мне не говорило.

— Эшбридж? — прочитал я вслух.

Сэм остановился в дверях.

— Да.

Я показал удостоверение, потом указал на пол.

— Здесь?

— Здесь.

Я ещё раз проверил имя и дату рождения, убрал документы во внутренний карман. Сэм ждал у двери с ключами.

— Пойдём. Медленно.

Лестница оказалась наружной, под жестяным навесом. Внизу находилась автомастерская. Рабочий в тёмном комбинезоне приподнялся из-под открытого капота и что-то спросил. Сэм коротко ответил, даже не остановившись. Рабочий посмотрел на меня и больше ничего не сказал.

Холодный воздух пах резиной, мокрой древесиной и выхлопом. Где-то за домами кричали чайки. По улице прошла машина с длинным прямоугольным кузовом, потом ещё одна, ниже и меньше. Ничего необычного для старого кино. Только дождевые капли на лице были настоящими, и край ступени, под который я едва не поставил ногу, тоже.

Машину Сэма открывали ключом. Дверь заело; он потянул ручку второй раз, выругался тем же знакомым словом и помог мне сесть.

Я всё ещё ждал, что увижу что-нибудь, что разрушит происходящее. Современную вывеску. Человека с телефоном. Хотя бы собственное лицо в боковом зеркале.

В зеркале остался Алекс Рид.

* * *

Больница забрала остаток дня.

Я запомнил деревянную рамку на стойке регистрации, старую трещину в подлокотнике кресла и ручку на цепочке. Сэм помогал мне разбираться в регистрационных бумагах. Я сам заполнял то, что понимал, остальное мы уточняли у стойки. Мне несколько раз задавали одни и те же вопросы. Когда я не понимал, начинали говорить громче.

От этого слова яснее не становились.

Врач оказался сухим немолодым мужчиной с красными следами от очков на переносице. Он быстро понял, что голос повышать бесполезно, и стал писать вопросы крупными печатными буквами.

Имя.

Я написал Alex Reed. Поскольку уже видел его в документах.

Возраст.

Двадцать три.

Дата.

Я переписал её из сегодняшней газеты по памяти, а потом зачеркнул. Сидеть здесь и делать вид, что всё в порядке, было опасно даже по меркам этого невозможного утра.

— Я узнал сегодня, — сказал я. — Прочитал.

Врач посмотрел на Сэма.

Тот заговорил. Несколько раз повторил yesterday. Вчера я узнавал его. Вчера ел, смеялся над чем-то, попросил включить телевизор. Теперь я не помнил самого Сэма.

Я слушал и смотрел на свои руки. Выходило, этот Алекс был здесь ещё вчера.

Врач попросил меня следить за пальцем, сделал ещё несколько простых проверок и ушёл договариваться о новом обследовании. Все считали, что после аварии у меня появились проблемы, которых не было при выписке.

Мне очень хотелось, чтобы они оказались правы.

Позже я лежал на узкой больничной кровати и смотрел на тень от жалюзи. Меня оставили до утра. Сэм принёс сумку с бельём и зубной щёткой; на секунду я узнал её по синей ручке, а затем понял, что такая когда-то была и у меня.

Он сказал, что позвонил моей сестре.

— Сестре?

— Рэйчел.

Я повторил имя. У моей сестры было другое. Я уже открыл рот, чтобы сказать это, но запнулся.

— Рэйчел завтра приедет. К тебе.

Завтра, подумал я. Я увижу ещё одного человека, которого совсем не знаю. И придётся объяснять это снова.

— Спасибо.

Он кивнул и остался возле кровати, словно ждал чего-то ещё. Я не знал, что сказать. Спросить, сколько мы знакомы? Извиниться? Попросить не уходить?

— Ты… сегодня работал?

— Нет. Смену пропустил.

Он пожал плечами, но слишком быстро.

До этой минуты я даже не подумал спросить, куда он собирался, когда появился у моей двери с чашкой.

— Извини.

— Потом разберёмся. Спи.

Когда он ушёл, я взял лист, на котором врач писал вопросы. На обороте по-русски написал: «Илья Воронов. Пермь. 2026».

Почерк был похож на мой, но буквы получались крупнее. Я написал ещё раз, медленнее.

Затем добавил имя матери и сестры, свой адрес, номер телефона. Цифры шли легко. Рука помнила движение, хотя была чужой.

Ни один из этих номеров сейчас не мог помочь. Алёна ещё не родилась. Мать жила совсем в другом месте, и мобильного телефона у неё не было. Я попытался вспомнить старый домашний номер. Начало ещё держалось в памяти, а последние цифры путались, как и раньше: сорок три — сорок семь? Или тридцать три — двадцать семь? Я написал оба варианта и посмотрел на них. Ни один не показался знакомее другого.

Даже если удастся дозвониться, что это изменит? Прежде чем выяснять, как звонить из американской больницы в Советский Союз, нужно было понять, что я вообще собираюсь сказать.

«Мам, это Илья».

Её маленький сын был там, с ней. Наверняка сейчас лежал в своей кроватке. Что она должна была подумать, услышав в трубке голос взрослого незнакомого мужчины?

Я скомкал лист, потом расправил, потому что испугался потерять написанное.

Из коридора доносились голоса, гремела тележка. За стеной кто-то долго кашлял. Я пытался восстановить аварию в правильном порядке. Выход из клуба. Стойка. Фары. Дима наклоняется ко мне. Вдох не получается.

В какой-то момент я заснул и увидел во сне мамину кухню. Я сидел на своём месте и ел суп, а она рассказывала, что в подъезде опять меняют домофон.

Я проснулся, снова услышав в коридоре стук колёс тележки. Открывать глаза не хотелось. Пока лежал так, ещё удавалось удержать мамину кухню: край стола, ложку в тарелке, её голос.

* * *

На следующий день меня отпустили с новыми бумагами, направлением на дальнейшее обследование и настойчивыми указаниями не оставлять меня одного. Причину провалов в памяти врач так и не объяснил.

За мной приехала Рэйчел.

Сэм ждал рядом с ней у выхода. Девушка в красной непромокаемой куртке увидела меня, сделала шаг и замерла.

Она была невысокая, тонкая, в потёртых джинсах и светлых кроссовках, потемневших от дождя. Из-под расстёгнутой куртки выглядывал синий свитер. Каштановые волосы до плеч намокли у висков; одну прядь она убрала за ухо, не отводя от меня серо-зелёных глаз. На носу виднелись редкие веснушки. Я узнал в её лице что-то от своего нового отражения: линию бровей, форму подбородка. От этого сходства стало неуютно.

Она обняла меня очень осторожно, стараясь не задеть правый бок.

Я поднял руки не сразу.

Рэйчел отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Ты совсем ничего не помнишь?

Я даже не знал, как обычно к ней обращаюсь.

— Я не знаю, — ответил я.

Она кивнула, будто именно этого ожидала. Потом поправила воротник моей куртки. Под ним загнулся край футболки.

Домой ехали почти молча. Рэйчел сидела сзади, Сэм вёл машину. Они переговаривались короткими фразами, а я узнавал улицу, по которой мы вчера ехали в другую сторону. Я помнил эту улицу. Значит, за ночь вчерашний день не исчез. Я держался за это, пока мы не свернули к мастерской.

Наверху Рэйчел сразу открыла нужный шкаф, достала кастрюлю, поставила на плиту принесённую еду. Сэм пошёл переодеваться. Я стоял посреди кухни и мешал им обоим.

— Можно помочь?

Девушка удивилась, потом показала на хлеб и нож.

Я нарезал хлеб. Ломти получались слишком толстыми. Она посмотрела, ничего не сказала и поставила рядом тарелки.

Перед едой Сэм достал маленький блокнот. На первой странице написал своё имя, на второй — имя Рэйчел, под ними адрес и телефон. Положил передо мной.

— Чтобы не искать каждый раз.

— Спасибо.

Я провёл пальцем по строчке Sam Ortiz.

— Мы друзья?

Он усмехнулся. Получилось невесело.

— Если деньги вовремя отдаёшь — лучшие.

Рэйчел резко произнесла его имя.

— Что? — Он повернулся к ней. — Я шучу.

— Сколько?

Сэм отмахнулся.

Я подвинул к нему блокнот.

— Напиши.

Он посмотрел на Рэйчел и написал: 90.

Девяносто долларов. Объясняя, он несколько раз показывал на потолок и на кухню. Часть за жильё, часть каких-то общих расходов. Всё это было до аварии.

Я достал из бумажника деньги. Семнадцать долларов смотрелись на столе особенно жалко. Сэм отодвинул мою руку.

— Убери. Тебе ещё есть на что-то надо.

— Я верну.

— Алекс, ты это уже говорил.

Я смотрел на цифру в блокноте. В прежней жизни эта сумма показалась бы совсем небольшой. Теперь нужно было ещё выяснить, сколько здесь вообще платят мне за работу.

— Когда смогу, — сказал я.

Сэм кивнул. На этот раз без улыбки.

После обеда ему пришлось уйти. Он сказал, что попробует попасть хотя бы на часть смены. Рэйчел осталась со мной.

Она позвонила матери. Через несколько минут повернулась ко мне с трубкой, но остановилась.

— Сейчас не надо, — сказала она в телефон. — Он устал.

* * *

Рэйчел привезла несколько фотографий. Она раскладывала их на столе по одной и называла людей. Женщина в светлом платье — мать, Сьюзан. Сама Рэйчел лет в двенадцать, с короткой чёлкой. Алекс возле старой машины. Алекс и Сэм, оба щурятся на солнце, между ними усилитель.

На следующем снимке рядом с матерью стоял широкоплечий мужчина с обветренным лицом. Одной рукой он обнимал её за плечи, в другой держал бумажный пакет. За ними виднелись причал и высокий борт судна.

— Отец, — сказала Рэйчел.

Я посмотрел внимательнее. Такой же подбородок. Густые брови, уже с проседью. Он чуть наклонил голову к Сьюзан, словно не расслышал, что она сказала перед снимком.

— Где он?

Рэйчел указала на судно и заговорила. Я понял «работает» и «море», попросил объяснить медленнее. Она взяла карандаш и написала имя: Robert Reed.

Он оказался штурманом на торговом судне. Сейчас был в рейсе. Об аварии уже знал; о том, что случилось со мной после выписки, мать ещё собиралась передать ему весточку.

— Когда вернётся?

— Не знаю пока. Мама узнает — скажет.

Рэйчел разгладила загнувшийся уголок снимка.

— Он всегда спрашивает, как твоя музыка.

Я посмотрел на человека с бумажным пакетом. Потом записал его имя рядом с именем Сьюзан.

Я спрашивал простые вещи и записывал ответы в блокнот. Сколько ей лет. Где она живёт. Как давно я переехал сюда.

Двадцать. В соседнем городке, пока с родителями. В этой квартире — с весны.

На одном снимке Алекс держал гитарный футляр. Рэйчел заглянула мне через плечо и что-то рассказала. Я не понял, попросил повторить. Она замялась, подбирая слова попроще.

— Ты хотел продать. Сэм не дал.

— Почему продать?

Она потерла большим пальцем край фотографии.

— Деньги.

Больше я не спрашивал.

К вечеру голова устала от чужих имён. Рэйчел устроилась на кухне с журналом, предупредив жестом, что никуда пока не уходит. Я лёг в своей комнате, но уснуть долго не получалось. Стоило закрыть глаза, как возвращались лица с фотографий.

Футляр лежал между столом и шкафом, как я оставил его вчера. Я открыл крышку и поднял Stratocaster. Теперь знал, что он принадлежал Алексу. От этого инструмент почему-то хотелось держать осторожнее.

Вчера мне хватило нескольких аккордов, чтобы испугаться собственных рук. Сегодня я сел на кровать, устроил гитару так, чтобы не давила на бок, и начал со строя.

Абсолютного слуха у меня не было; нужную высоту пришлось брать приблизительно. Зато подстроить струны одну под другую оказалось просто. Я поворачивал колки понемногу, слушая, как две ноты перестают спорить. Потом медленно сыграл знакомый перебор.

Пальцы ещё промахивались. Но теперь я смотрел, где именно, и повторял движение. На третий раз стало лучше.

Я повторил четыре такта из «Окна». Две верхние ноты, смена баса, короткая пауза. Тот самый переход снова не получился. Я вернулся к началу, изменил одну нижнюю ноту и прислушался.

Из коридора показалась Рэйчел.

Она ничего не сказала. Прислонилась к косяку и слушала, пока я не заметил её.

Я замолчал.

— Продолжай, — попросила она.

— Она ещё не закончена.

Я произнёс это по-английски и вдруг вспомнил разговор с Димой, который всё ещё казался вчерашним. Для этого дома он произойдёт через тридцать семь лет, если вообще произойдёт.

Я сжал гриф сильнее, чем нужно. Тонкая струна впилась в палец.

Рэйчел подошла и села на край кровати, оставив между нами немного места.

— Болит?

Я кивнул.

Она посмотрела на мой бок.

— Отложи пока.

Я осторожно положил гитару в открытый футляр и лёг, придерживая бок.

* * *

Когда вернулся Сэм, внизу уже закрывали мастерскую. Хлопнула металлическая дверь, в последний раз зашумела вода. Стекло в кухонном окне наконец перестало звенеть.

Рэйчел ещё раз поговорила с ним о враче и уехала. На прощание она коснулась моего плеча и сказала, что завтра позвонит. Я записал это в блокнот, чтобы не пришлось спрашивать Сэма.

Сэм вымыл руки, достал еду и сел за стол. Шнурки на тяжёлых рабочих ботинках он так и не развязал.

— Где я работаю? — спросил я.

Сэм пережевал, налил воды и взял карандаш.

Фрэнк Доран. Прокат оборудования. Он написал название улицы, потом нарисовал прямоугольник и въезд во двор. Я узнавал отдельные английские слова: speakers, lights, truck. Колонки, свет, машина.

— Я делаю звук?

Сэм поднял на меня глаза.

— Ты носишь колонки.

К пульту меня здесь, похоже, ещё не допускали.

— Фрэнк знает, что я…

Я коснулся виска, не найдя слова.

— Знает. Звонил. Пока отдыхай.

Я посмотрел на нарисованный склад. Хотя бы знакомые вещи. Микрофоны и кабели будут микрофонами и кабелями, даже если вокруг них говорят слишком быстро.

— Потом я пойду.

— Потом, — согласился Сэм.

Я вспомнил запись в тетради: Ask Frank.

— Магнитофон в комнате. Его?

— Твой. Купил у Фрэнка.

Я попросил рассказать медленнее. Сэм подбирал слова, а когда я снова не понял, записал часть фразы в блокноте. Постепенно удалось разобраться: Алекс брал лишние смены, чтобы выкупить старый аппарат. Последнюю часть заплатил в сентябре. Микрофон и усилитель тоже были его.

— Я на нём что-то записывал? — спросил я.

Сэм кивнул.

— Пробовал. По вечерам.

Он показал двумя руками, как кто-то играет на гитаре, потом долго крутит ручку.

— Ещё раз. Ещё раз. Потом ругался.

Я невольно улыбнулся.

— У меня получалось?

— Ты же мне не включал. Через стену что-то слышал, а целиком — нет.

В комнате лежали кассеты с музыкой человека, чьё имя теперь приходилось носить мне. Я решил послушать их, когда смогу спокойно разобраться с аппаратом. До этого ничего записывать поверх не стану.

Я вернулся к себе за гитарой. Кухонный стул оказался удобнее кровати: инструмент не давил на бок. Сэм доедал, пока я пробовал тот же переход. Из-за тонкой стены было слышно, как в соседнем доме спустили воду.

— Что это? — спросил он.

— Моё.

Он нахмурился, решив, что я говорю о гитаре.

— Музыка, — уточнил я. — Я сделал.

Сэм отложил вилку. Я сыграл ещё раз. На этот раз дошёл на два такта дальше и остановился.

— И всё?

Я развёл руками.

Он коротко засмеялся, впервые за вечер.

— И ладно. Дальше придумаешь.

Я хотел спросить, как Алекс играл раньше. Какие песни любил. Что Сэм сейчас слышит — знакомого соседа или совсем другого человека. Но боялся прервать то немногое, что получилось у нас без помощи бумаги.

Сэм убрал тарелку и вышел. Вернулся с бас-гитарой.

Fender Precision Bass был чёрным, с пожелтевшей светлой накладкой, потёртым ремнём и следом от сорванной наклейки. Четыре толстые струны. Сэм привычно забросил ремень через плечо, сел напротив и устроил инструмент на правом колене. Нащупал струны, даже не глядя на них, и поднял на меня глаза: начинай.

Усилители остались в комнатах. Здесь, за столом, Сэм извлекал ноты пальцами, тихо и сухо; я едва слышал их поверх собственной гитары. Пришлось играть легче.

Первый круг он искал бас. На втором нашёл. На третьем задержал одну ноту дольше, чем я ожидал, и привычная последовательность вдруг потянулась дальше.

Я пропустил вступление.

— Ещё раз, — попросил я.

Мы начали сначала. В конце Сэм снова задержался. Я ответил двумя нотами, на этот раз успев, и переход впервые не показался мне лишним.

Сэм поднял голову.

— Вот так?

Я кивнул.

Он повторил. Мы сыграли ещё несколько раз, потом я ошибся, а он рассмеялся и снял руку со струн.

— Хватит. Соседка снизу придёт.

Я посмотрел на пол.

— Там мастерская.

Он улыбнулся шире.

— Значит, кто-нибудь другой придёт.

Шутка была плохая. Я всё равно засмеялся — коротко, сразу схватившись за бок.

Сэм убрал бас, но не ушёл. Достал с полки кассету и повертел её в пальцах.

— У нас группа, — сказал он.

Я посмотрел на кассету.

— Я же тебе… — Он покрутил кассету. — Ну да. Не помнишь.

Он помолчал.

— Хочешь послушать?

Я кивнул.

Сэм поставил кассету в магнитофон на холодильнике. Сначала зашипела лента, потом кто-то, слишком близко к микрофону, произнёс несколько слов. Ударили палочки. Бас пошёл вперёд, гитара догнала его тяжёлым аккордом, барабаны сразу превратились в шум.

Запись была плохой. Я услышал это за первую секунду. И за ту же секунду приготовился сказать Сэму, что нужно было сделать иначе.

Потом запела женщина.

Низко, почти разговорно. Первые слова потерялись под гитарой. В конце строчки она чуть задержалась, и я машинально приготовился к тому, что группа уйдёт вперёд без неё. Но бас дождался. Совсем короткая остановка, почти незаметная.

Сэм стоял возле холодильника и следил за моим лицом.

— Нора, — сказал он, показав на магнитофон.

Голос снова утонул в шуме. Я хотел разобрать слова и не мог. От этого слушал ещё внимательнее.

Сэм потянулся к кнопке остановки.

— Подожди.

Он убрал руку.

Я дослушал до конца, придерживая на коленях гитару. Потом попросил перемотать к началу.

— Понравилось? — спросил он.

— Хочу услышать её.

Он покосился на магнитофон.

Я поискал слова.

— В комнате. Когда вы играете.

Сэм несколько секунд смотрел на меня. Затем взял лежавший между нами блокнот, перевернул страницу и написал четыре имени.

Нора. Итан. Бен. Сэм.

Ниже он поставил время и адрес.

— Когда врач разрешит, — сказал он.

Я прочитал адрес дважды.

В блокноте уже были девяносто долларов, Фрэнк и его склад, телефоны Сэма и Рэйчел. В кармане куртки лежал сложенный больничный лист с моим настоящим именем.

Сэм нажал воспроизведение. Я убрал руку со струн, чтобы не пропустить, как Нора войдёт после баса.

Один микрофон

Кассету Сэм оставил на холодильнике, коробкой к стене. Утром я первым делом перевернул её и прочитал надпись на вкладыше: Ashbridge Relay. Ниже стояли четыре фамилии. Последнюю я уже знал.

Из его комнаты доносился бас. Без усилителя он напоминал глухое постукивание по дереву: три коротких звука, один длинный. Потом всё по новой. Я прислушался и узнал вступление со вчерашней записи. На кассете оно почти пропадало за барабанами.

Сэм вышел на кухню с ремнём через плечо. Увидел коробку у меня в руках и потянулся к ней, но я уже положил её на стол.

— Можно ещё послушать?

— Конечно.

Он открыл холодильник. Бас мешал наклоняться. Сэм придержал его за гриф и другой рукой достал пакет молока.

— Вы давно играете?

Пришлось повторить. Он решил, что я спрашиваю, сколько лет играет он сам.

— Вместе, — добавил я, обведя пальцем четыре фамилии.

— Нора весной пришла. До неё другие были.

— А я?

Сэм налил молоко в стакан и только после этого посмотрел на меня.

— Ты был. Пару раз.

— Играл?

— Нет. Сидел, слушал. Гитару обещал принести.

Я потёр большим пальцем край вкладыша. Бумага в этом месте размокла и высохла волной.

— И не принёс.

— Ага. В следующий раз, в следующий раз…

Я вернул коробку на холодильник. Очень хотелось немедленно пообещать, что теперь приду. Вместо этого спросил, когда у них следующая репетиция. Сэм назвал день, потом добавил что-то про смену Бена. Я разобрал лишь половину и подвинул ему блокнот.

Он написал дату. До неё оставалось несколько дней.

— Сначала врач, — сказал он.

Мне это тоже уже приходило в голову. На лестнице кружилась голова, а ночью я проснулся оттого, что повернулся на правый бок. Своё первое знакомство с группой я предпочёл бы провести сидя на стуле, без последующего знакомства с полом.

Сэм допил молоко, поставил стакан в мойку и вышел из кухни с басом. За дверью его комнаты поскрипывали половицы, открывался и закрывался ящик. Потом звякнули ключи.

— Ты куда собираешься? — спросил я.

— На работу. Мне сегодня к десяти.

Я и сам собирался выйти из дома: осмотреть окрестности и заодно купить продукты для нас обоих. Сказал об этом Сэму, когда он снова появился в дверях. Он взял со стола блокнот и быстро набросал короткий список покупок.

Потом я долго искал, где в этой квартире лежат пакеты. Они оказались в нижнем ящике возле плиты, все вложенные один в другой.

Я вытащил один. На секунду вспомнил такой же ящик у матери и замер с растянутым пластиком в руках.

Сэм уже стоял в дверях.

— Алекс?

— Нашёл.

— Там деньги на столе. На продукты.

Я посмотрел на купюры.

— Я запишу.

Он пожал плечами, но ничего не возразил.

* * *

До понедельника я учился существовать на расстоянии нескольких кварталов от квартиры. Нашёл магазин, почтовый ящик, остановку. Купил хлеб, который оказался сладким, и вернулся за другим. Перестал каждый раз вздрагивать, когда продавщица спрашивала что-нибудь после того, как я уже расплатился. Обычно ей требовалось узнать, нужен ли пакет.

Город открывался кусками. За мастерской тянулись невысокие дома с наружными лестницами. У остановки стояло дерево с мокрыми бордовыми листьями; под ним постоянно оставалась сухая полоса земли. Если пройти ещё два квартала, между крышами появлялись краны. До воды я пока не дошёл.

Однажды из открытого окна донеслась песня. Я остановился, пропустил несколько машин и дослушал до припева. Ни мелодии, ни голоса того, кто её исполнял, я не знал. В этом не было ничего удивительного: даже в своей жизни я знал лишь малую часть музыки. Но я всё равно постоял ещё, будто знакомая песня могла подтвердить, что мир устроен прежним образом.

В понедельник Сэм отвёз меня на повторный приём. Я принёс выписанные вопросы: что можно делать, когда возвращаться на работу, сколько ещё ждать новых обследований. Врач отвечал медленно и иногда писал рядом со мной. Разобраться в этих записях оказалось легче, чем удерживать объяснения на слух.

Разрешение на короткую лёгкую работу я получил. Ограничения тоже. Ничего тяжёлого, никаких стремянок и вождения; при ухудшении прекращать работу. Следующую встречу назначили заранее.

Обратно мы ехали молча. Сэм остановился у склада, где работал, и взглянул на часы. Потом на вход.

— Тебе надо идти. Я сам доберусь, — сказал я.

— До дома далеко.

— На автобусе. Ты же показывал, где остановка.

— Деньги есть?

Я кивнул. Сэм достал из кармана двери сложенное расписание и сунул мне в руку. Я хотел напомнить, что не потерял способность читать. Потом вспомнил, как вчера дважды прошёл мимо нужного магазина, и убрал расписание в карман.

Фрэнку я позвонил из квартиры. Подготовил фразы, положил лист перед собой, но на третьем слове сбился: он спросил не то, чего я ожидал.

— Как ты себя чувствуешь?

Я сумел ответить. Потом попросил работу, которую можно делать сидя.

В трубке поскрипывало. Где-то рядом с ним стукнул тяжёлый предмет, кто-то выругался. Фрэнк отодвинул трубку, коротко сказал что-то в сторону и вернулся ко мне.

— Завтра. В десять. Бумагу врача не забудь принести.

Я повторил время и адрес. Он поправил номер дома.

После звонка я остался сидеть у телефона. Всё это было до смешного знакомо: договориться о смене, выяснить, куда ехать, подготовить одежду. Впервые со дня пробуждения на завтра у меня появилось дело, в котором я представлял хотя бы начало.

* * *

Прокат занимал бывшую ремонтную мастерскую в конце улицы. За сетчатым забором стояли два фургона; у одного задняя дверь была другого цвета. Над входом висела выцветшая доска с фамилией Doran и словами Sound and Light.

Сэм довёл меня до угла по дороге на свою смену. Дальше я пошёл один. На всякий случай сверил номер на стене с блокнотом и толкнул дверь.

Колокольчик ударил по стеклу.

Внутри пахло резиной, старой фанерой и разогретым оловом. Этот запах я узнал раньше, чем рассмотрел помещение. В глубине горела лампа над верстаком. Слева громоздились колонки, справа висели кольца кабелей, разделённые картонными табличками. У стены стояли стойки без микрофонов, сцепившиеся ножками. Человек в серой толстовке пытался вытащить из них одну и тихо ругался.

Я шагнул к нему, привычно протянув руку.

— Эй. Оставь.

Голос донёсся от стола у окна.

За ним сидел мужчина лет пятидесяти. Редкие светлые волосы он зачёсывал назад, но у висков они всё равно торчали в стороны. Очки держались низко на переносице. Один рукав тёмно-синей рубашки был подвёрнут аккуратно, другой сполз до запястья. На столе лежали накладные, разобранный разъём и половина яблока на салфетке.

Человек в толстовке оставил стойки и тоже повернулся к нему. Значит, Фрэнк.

— Доброе утро, — сказал я.

Фрэнк протянул руку. Пожатие было коротким и осторожным.

— Садись.

Я положил на стол больничный лист. Фрэнк прочитал его целиком, потом повернул ко мне.

— Сегодня работаешь три часа, а дальше посмотрим.

— Хорошо.

— Голова закружится — сразу ко мне. Не геройствуй.

— Хорошо.

Он снял очки.

— Меня помнишь?

— Нет.

За спиной перестали звенеть стойки.

Фрэнк потёр переносицу и снова надел очки. Я ждал вопросов про аварию, про родителей, про то, что именно исчезло из головы. Он спросил другое:

— Кабели помнишь?

— Да.

— Уже кое-что.

Он кивнул человеку в толстовке.

— Нейт. Ты с ним работал. Нейт, дай ему возврат с воскресенья. Пока только проверка.

Последнюю часть я разобрал по словам и жесту. Нейт подкатил к верстаку пластиковый ящик. Из него торчали чёрные петли, кусок синей ленты и бумажный стакан.

— Стакан тоже проверять? — спросил я.

Английское слово я вспомнил вовремя. Нейт посмотрел в ящик, вынул стакан и поставил себе на голову.

Фрэнк даже не обернулся.

— Не мой. Выбрось.

Нейт снял его и отправил в мусор. Я сел на высокий табурет. Он показал, откуда брать проверочные кабели, куда складывать исправные и где висит красная лента. Говорил быстро, но руками объяснял лучше.

Первый разъём защёлкнулся с обычным сухим звуком. Я подключил микрофон к маленькому пульту на верстаке, убавил уровень в наушниках и произнёс несколько слов. По-русски. Потом спохватился и повторил по-английски.

Нейт оглянулся.

— Что?

— Проверка.

Он показал большой палец и ушёл.

Сигнал шёл. Я пошевелил кабель у разъёмов, послушал, отключил и свернул. Под пальцами проходила плотная оболочка, местами липкая от старой ленты.

На четвёртом в наушниках хрустнуло. Я повторил движение. При изгибе у штекера звук пропадал. Отметил место красной лентой, написал короткое объяснение и положил кабель отдельно.

Фрэнк подошёл, взял его и проверил сам. Я едва удержался от привычного «там уже написано».

— Этот не паять, — сказал он, показав на два старых утолщения под изолентой. — Его нужно будет списать позже.

Я кивнул. У себя я, скорее всего, ещё повозился бы с ним.

К полудню исправных кабелей набралось два ящика. Я отнёс меньший к стеллажу и поставил под табличкой, которую успел запомнить. Нейт остановил меня.

— Не туда.

Я указал на разъёмы. Он указал на бумажку.

Двадцать пять и пятьдесят. Я принял эти числа за количество в комплекте. Они обозначали длину в футах.

Мы выложили кабели обратно. Нейт принёс один с заметной белой меткой и дал мне сравнить. Я чувствовал себя опытным специалистом до тех пор, пока не приходилось искать, на какую полку положить кабель.

Когда Фрэнк увидел, что мы делаем, я начал объяснять ошибку. Он выслушал до середины и повернул ко мне табличку с другого крючка. На её обратной стороне была старая надпись маркером, почти стёртая.

— Не знаешь куда — спроси.

Я достал блокнот и перерисовал порядок полок. Нейт заглянул через плечо, ткнул в два значка и поменял их местами.

В час Фрэнк подошёл к верстаку с ключами.

— На сегодня всё.

— Я могу ещё.

Он посмотрел на часы, потом на мою руку, которой я держался за край стола.

— Я вижу. В четверг продолжишь.

Выпроваживать меня не пришлось. На улице я сел на низкую бетонную стенку и только тогда понял, как устал. Три часа. Когда-то я выдерживал монтаж, концерт и ночную погрузку, после которых ещё спорил в переписке о чьём-нибудь вокале. Теперь пришлось несколько минут смотреть на припаркованный фургон, прежде чем встать.

В блокноте появилась запись о следующей смене. Под фамилией Фрэнка и рабочим телефоном я добавил: «Очки снимает, когда задаёт важный вопрос».

* * *

Дома я лёг, не раздеваясь, и проснулся от звонка. Рэйчел пришлось ждать, пока я доберусь до кухни.

— Ты спал?

— После работы.

Она сразу заговорила быстрее. Я успел объяснить про три часа, стул и бумагу врача. Рэйчел замолчала, затем спросила, смогу ли я приехать в воскресенье к матери.

Я посмотрел на шкафчик над мойкой. На ручке висело полотенце, которым Сэм прикрывал горячую сковороду. Почему-то именно на него было проще смотреть во время этого разговора.

— Она знает, что я не помню?

— Я говорила.

— Всё?

— То, что ты сказал мне.

Я помолчал.

— Приедешь за мной?

— Да.

После звонка я записал время. Воскресенье, одиннадцать. Затем ещё раз проверил, не совпадает ли оно с работой, хотя никакой смены на воскресенье у меня не было.

В четверг Фрэнк поручил мне разобрать микрофонный ящик. В мягких чехлах лежали Shure: вытянутые SM57 с короткой тёмной головкой и SM58 с круглыми металлическими сетками. Пятьдесят восьмой узнавался даже с вмятиной на боку. Такой обычно оказывался перед певцом; мой домашний пятьдесят седьмой чаще ставили перед инструментом. Родственная техника, знакомая тяжесть в руке.

Я проверял микрофоны по одному. Нейт, проходя мимо, повторил моё старательное «one, two» с такой же интонацией. Я ответил ему русской скороговоркой. Он остановился.

— Это что сейчас было?

— Трудная проверка.

Нейт засмеялся.

В конце смены я спросил Фрэнка про инструкцию к Tascam. Он поднял голову.

— Потерял?

— Не нашёл.

— В нижнем ящике. Я положил её туда, когда привёз аппарат.

Я уже заглядывал в ящик. Там были бумаги, старые квитанции и тонкая папка без надписи. Я не открыл её, решив сначала разобраться с тем, что лежало сверху.

— Посмотрю.

Фрэнк отложил карандаш.

— Только не запиши там поверх чего-нибудь. Сначала инструкцию найди.

Я почувствовал, как сжались зубы. Мне тридцать восемь лет. Я понимаю, чем кнопка воспроизведения отличается от записи.

Но этому человеку передавал последние деньги двадцатитрёхлетний парень, который, судя по рассказу Сэма, вечерами ругался на собственные попытки что-нибудь записать. Фрэнк разговаривал с ним.

— Прочту, — сказал я.

Он кивнул и вернулся к бумагам.

Дома папка нашлась именно там. Ксерокопия инструкции была стянута большой скрепкой. На нескольких страницах стояли карандашные галочки, а на полях возле схемы кто-то написал: «Сначала сюда». Стрелка упиралась в переключатель.

Я сел за стол. Устройство было понятным по назначению и непривычным по тому, сколько отдельных действий требовало. Направить сигнал, выбрать дорожку, настроить, что слышишь в наушниках. Схему я разбирал быстрее, чем объяснения, но всё равно возвращался назад.

Через полчаса пришёл Сэм. Я услышал ключ, шаги в коридоре, шорох куртки. Потом он постучал.

— У тебя всё нормально?

— Да.

Он посмотрел на раскрытую инструкцию и удивился больше, чем я ожидал.

— Что?

— Ничего. Сейчас разогрею еду.

Я закрыл папку, отметив страницу полоской бумаги.

* * *

На выезд Фрэнк взял меня в пятницу.

— Четыре часа, — сказал он. — Потом Нейт отвезёт тебя домой. Разгружать аппаратуру будем без тебя.

Я хотел уточнить, зачем тогда я ему нужен. На складе было достаточно работы, которую можно делать сидя. Но Фрэнк уже передал мне папку с накладной и попросил сверять комплект. Я начал читать, пока он закрывал дверь.

Зал находился в одноэтажном здании возле школьного стадиона. Сквозь стекло было видно, как две женщины накрывают длинные столы. У входа на листе ватмана нарисовали оранжевые листья. Из боковой двери тянуло кофе и горячим луком.

Нейт открыл фургон. Я взял папку, а он — первый кофр. Следующие десять минут мне приходилось отступать с дороги всякий раз, когда хотелось помочь.

В зале пахло натёртым полом. Сцена была невысокой, всего в две ступеньки. На ней уже стояли барабаны Pearl с тёмно-красными корпусами и светлая бас-гитара в стойке. У стены пожилой гитарист в жилете распутывал ремень Fender Telecaster. У инструмента было два звукоснимателя, светлый гриф и тяжёлая металлическая пластина вокруг нижнего из них. Простая, угловатая гитара, на которой чужие руки, судя по потёртостям, провели много лет.

Я пока не слышал ни одной ноты, но уже начал представлять, где в этом зале будет неприятно. Низкий потолок, голая стена напротив сцены, окна вдоль правой стороны. Столы немного помогали, люди помогли бы ещё. До их прихода следовало оставить себе запас и не пытаться заполнить громкостью каждую пустую половицу.

Пульт Фрэнк поставил на складной стол в середине зала. Никакого экрана. Ряды одинаковых ручек, длинные прорези фейдеров и белая полоска ленты с названиями каналов. Сбоку стоял отдельный блок с мелкими ползунками эквалайзера. Я узнал назначения почти сразу, но не протянул руки.

Фрэнк заметил, куда я смотрю.

— Сначала сверка.

Я поднял папку.

— Уже.

Он проверил две отметки и попросил найти ещё одну стойку. Я принёс короткую. Оказалось, нужна была высокая. Фрэнк произнёс слово ещё раз, медленно, и показал рукой. Я повторил за ним. В блокноте стало на одно выражение больше.

К началу проверки звука мне уже хотелось сесть. Я устроился у пульта, но когда гитарист заиграл, снова встал.

Сам усилитель звучал вполне терпимо. Из колонок в зале гитара выходила тоньше и злее: у каждого удара медиатором появлялся колкий край. Фрэнк немного убрал верх, затем вернул часть обратно. Гитарист сделал несколько шагов по сцене и покачал головой.

Он заговорил, глядя в зал. Я понял слово «жестяной» только со второго раза, когда он постучал по стакану возле усилителя.

Фрэнк поднял большой палец: услышал. Попросил сыграть ещё.

Перед динамиком стоял SM57. Низкая стойка вытянула его почти к середине сетки. Гитарист наклонился к панели усилителя, собираясь покрутить ручку.

Я поднял руку.

Оба посмотрели на меня.

— Можно микрофон? — спросил я у Фрэнка.

— Что?

Я показал, что хочу сдвинуть стойку.

Фрэнк посмотрел на часы.

— Попробуй. Только усилитель пока не трогай.

Последнее относилось к гитаристу, но тот ещё держался за ручку. Я подошёл к сцене и повторил:

— Пока так. Тот же звук.

Он убрал руку и отвёл кабель носком ботинка, освобождая мне место.

Я сел на край сцены, щадя больной бок, и наклонился к усилителю. В боковом свете сквозь сетку был виден динамик.

— Ещё раз. Те же аккорды.

Гитарист сыграл. Я показал Фрэнку, что сейчас передвину микрофон. Он опустил уровень канала. Я отпустил зажим и сместил головку в сторону от середины динамика, оставив её близко к сетке. Потом затянул крепление и отнял руки.

Фрэнк вернул канал. Гитарист повторил фразу.

Из колонок пошёл более мягкий звук. Сами аккорды остались прежними, но медиатор перестал так заметно царапать поверх них. Я сделал знак подождать и прошёл к середине зала.

Гитарист следил за мной. Я показал: ещё.

Фрэнк тронул одну ручку, возвращая её почти в исходное положение. Теперь он слушал с чуть наклонённой головой.

— Можешь чуть назад? — спросил он.

Я не понял и шагнул от пульта.

— Микрофон. Назад чуть-чуть. Половину.

Пришлось повторить весь путь. Фрэнк снова убрал канал, я скорректировал положение. Со второго раза получилось лучше: вернулась часть звонкости, которую я убрал слишком усердно.

Гитарист ударил по струнам и улыбнулся.

— Вот. Оставьте.

Я тоже улыбнулся.

Вернувшись, я сел на стул у пульта. Фрэнк посмотрел на меня поверх очков.

— Ты раньше так делал?

— Да.

— Здесь?

Я покачал головой и сразу понял, что ответил слишком быстро.

Он ждал.

— Помню, как делать, — сказал я наконец. — Где… не могу объяснить.

Фрэнк посмотрел на сцену. Гитарист проверял другую последовательность, певица поднимала стойку под свой рост.

— Ладно. Посиди пока.

Я уже сидел, но спорить не собирался.

Когда певица взяла SM58, смысл происходящего стал понятнее. Это была женщина примерно моего прежнего возраста, с короткими рыжеватыми волосами и спокойным низким голосом. Она спела несколько строк почти вполсилы, попросила чуть добавить себя в монитор и стала обсуждать с барабанщиком начало.

Слова я не успевал разбирать. Зато слышал, как она входит перед ударом, как гитара отвечает после фразы и где бас перестаёт повторять нижнюю ноту аккорда. Незнакомая песня складывалась у меня в голове быстрее обычного разговора.

Певица посмотрела на гитариста.

— Давай припев.

Он ответил короткой фигурой, и я сразу понял: здесь она должна сделать большой вдох. Даже раньше, чем увидел, как поднимаются её плечи.

Фрэнк дал ей спеть громко, подправил уровень и отметил что-то карандашом на ленте. Я хотел попросить дать мне сделать самому, но удержался.

Люди начали входить, пока музыканты ещё переговаривались. Две девочки пробежали между стульями. Мужчина в кепке спросил Фрэнка о розетке для кофеварки. Певица сняла микрофон со стойки, поставила обратно и ушла переодеваться.

До начала я успел помочь только с проводами: показал Нейту место, где петля оставалась поперёк прохода. Он притянул кабель к стене и заклеил.

Через двадцать минут зал перестал быть пустым, и всё зазвучало иначе. Жёсткое эхо ослабло, голоса за столами стали частью общего шума. Фрэнк прибавил микрофон ведущего, выслушал длинное вступление и убрал обратно, когда тот отошёл от стойки.

На второй песне он повернулся ко мне.

— Ведущий на третьем. Если вернётся, поднимешь сюда.

Он указал на карандашную отметку.

— А музыку?

— Я рядом.

Он отошёл на два шага к человеку из организаторов.

Я положил пальцы возле фейдера с надписью MC. Посмотрел на карандашную отметку, выпрямился на стуле.

Ведущий вернулся после песни. Я открыл канал. Он поблагодарил музыкантов, попросил кого-то подойти к столу у входа, засмеялся своей шутке. Я дождался, пока он поставит микрофон, и убрал уровень.

Фрэнк посмотрел на пульт и кивнул.

За следующий час ведущий вернулся ещё дважды. Я открывал и закрывал его канал, а между выходами слушал музыку, стараясь понять, что меняет Фрэнк и зачем. Люди ели, несколько пар вышли на свободное место перед сценой. У меня устала спина, но впервые за эти дни я почти перестал проверять, моё ли отражение вижу в тёмном окне.

В половине девятого Фрэнк показал на часы. Нейт уже ждал у боковой двери с ключами.

— В понедельник, — сказал Фрэнк. — В десять. Начнём с кабелей. Дальше посмотрим.

— Хорошо.

Он протянул конверт. Внутри лежала записка с отработанными часами и аванс. Я пересчитал деньги при нём. Фрэнк придержал накладную. Я начал писать фамилию Рид, стараясь не цепляться рукавом за край листа.

— У тебя изменился почерк, — заметил он.

Я дописал фамилию и поднял голову.

— Рука ещё непривычно двигается.

Он принял лист, но не убрал сразу. Сначала посмотрел на подпись, затем на меня. Я не нашёл ничего, что мог бы добавить без новой лжи.

Нейт отвёз меня до мастерской. На прощание посоветовал выспаться; эту фразу я уже слышал от него на складе и теперь понял целиком.

Сэм сидел на кухне, положив босые ноги на второй стул. Рядом остывала чашка. Увидев меня, он убрал ноги и потянулся выключить радио.

— Как прошло?

— Работал.

— Это я понял.

Я положил перед ним двадцать долларов.

— Из старого долга. Ещё семьдесят.

Он посмотрел на купюры, затем на меня.

— На еду оставил?

Я показал остаток. Мы ещё отдельно посчитали продукты, которые он покупал на этой неделе. Сэм написал две суммы на обороте магазинного чека и передвинул его ко мне. Я переписал их в блокнот.

— Фрэнк даст ещё смену? — спросил он.

— В понедельник.

Сэм кивнул и подвинул ко мне тарелку с хлебом. Потом спросил про аппаратуру. Я рассказал про микрофон, помогая себе коробкой от кассеты и солонкой. Коробка изображала усилитель, солонка — стойку. Сэм переставил её слишком далеко и посмотрел вопросительно.

— Нет. Меньше.

Я показал пальцами расстояние. Он задумался, затем взял с холодильника свою кассету.

— Слышишь? Там у нас гитара всё съела. Норы вообще не слышно.

— Где стоял магнитофон?

Он изобразил на столе комнату. Поставил чашку вместо барабанов, коробку вместо гитары. Между ними ткнул пальцем.

— Здесь.

— Завтра покажешь?

— Завтра не соберёмся. В среду. Первого.

Он поправил дату в моём блокноте и посмотрел на меня внимательнее.

— Только сначала послушай. Переделывать потом будешь.

Я доел хлеб и кивнул.

— Договорились.

Сэм поставил кассету рядом с блокнотом. Я отодвинул её от чашки и сделал пометку: послушать запись ещё раз до воскресенья. Ниже уже стояло: «Рэйчел, одиннадцать».

Голос матери

В воскресенье я трижды открывал шкаф, хотя содержимое его успел изучить. Две рубашки, свитер с вытянутыми локтями, несколько футболок. На нижней полке лежали джинсы, в которых я работал у Фрэнка. Другие висели на спинке стула.

Выбирать было особенно не из чего. Я надел чистую серую рубашку, застегнул её и посмотрел в зеркало. Синяк под глазом пожелтел. Волосы высохли неровно; влажной ладонью я пригладил их у виска и сразу стал похож на человека, который пришёл устраиваться на работу.

Сэм заглянул в открытую дверь.

— К Сьюзан едешь или в банк?

Я понял только имя и слово «банк». Он показал на воротник, потом на моё лицо. Я расстегнул верхнюю пуговицу.

— Так?

— Уже лучше.

В руках у него был бас. Он собирался менять струны, и на правом большом пальце болталась короткая петля старой. На кровати за его спиной лежали кусачки и распечатанный пакет.

Я задержался у двери. После пятницы хотелось поговорить с ним о музыке, выяснить, как он находит те небольшие задержки перед голосом Норы. Любая такая беседа была бы проще поездки, к которой я готовился.

Сэм заметил мой взгляд.

— Что?

— Ничего.

На кухне я взял коробку с яблочным пирогом. Купил его накануне, выбрав в пекарне единственное название, в котором был уверен. Продавщица спросила о чём-то ещё; я попросил повторить и на этот раз не кивнул наугад. Оказалось, она предлагала разрезать пирог.

В одиннадцать снизу посигналили.

Рэйчел стояла возле светлой машины с длинной задней дверью. Красную непромокаемую куртку она сменила на короткую синюю, волосы собрала сзади. Когда я вышел с коробкой, она посмотрела на неё и чуть улыбнулась.

— Ты сам купил?

— Сам.

— Мама любит яблочный.

Я придержал коробку обеими руками. Единственное верное решение за утро оказалось случайным.

Рэйчел открыла пассажирскую дверь. На сиденье лежал журнал с закладкой из кассового чека. Она убрала его назад и подождала, пока я пристегнусь.

Первые минуты мы ехали мимо уже знакомых домов. Я увидел магазин, куда ходил за хлебом, и угол, на котором прощался с Сэмом перед работой. Потом дорога пошла вверх, окна стали реже, а между деревьями мелькнула вода.

Она была почти неподвижной. У причалов стояли небольшие суда, дальше тянулись склады. Над ними двигалась стрела крана. Я повернулся, стараясь рассмотреть бухту, но бок потянул, и пришлось снова сесть прямо.

— Ещё болит? — спросила Рэйчел.

— Когда забываю.

Она не поняла.

— Резко двигаюсь, — пояснил я.

Рэйчел кивнула и объехала яму у обочины. В машине пахло яблоками, мокрой тканью и чем-то сладким из маленького флакона возле приборной панели.

— Ты сказала ей, что я приеду?

— Сказала. Она с утра от плиты не отходит.

Я посмотрел на коробку. Пирог вдруг показался лишним.

— Она сердится?

Рэйчел быстро взглянула на меня.

— За что?

Я не нашёл короткого ответа. За то, что не звоню. За то, что не узнаю. За то, что человек, которого она собирается обнять, смотрел на её фотографию как на подсказку к трудному заданию.

— Давно не был, — сказал я.

— Она тебя в больнице видела.

Я поднял голову.

— Когда?

— После аварии. И в четверг вечером приезжала. Ты спал.

В четверг я писал на больничном листе пермский адрес. Потом, должно быть, всё-таки заснул. Между тем, что запомнил я, оставалось достаточно места для чужого визита, разговора с врачом и дороги обратно.

— Почему мне не сказали?

— Я думала, Сэм тебе всё рассказал.

Рэйчел крепче взялась за руль. Я больше не спрашивал.

За последними складами дорога стала извилистой. Справа поднимался лесистый склон, слева за невысокими ограждениями открывались мокрые луга. Я не знал, где заканчивается Эшбридж, и заметил название следующего городка слишком поздно, когда мы уже проехали щит.

Дома стояли свободнее. У одного сушилось перевёрнутое каноэ. Возле другого человек в резиновых сапогах сматывал садовый шланг. Рэйчел свернула на тихую улицу и остановилась перед одноэтажным домом с бледно-зелёными стенами.

Вдоль дорожки росли кусты с тяжёлыми потемневшими соцветиями. На крыльце стояли два горшка, один уже пустой. Возле двери на гвозде висела маленькая щётка для обуви.

Я посмотрел на дом и подождал. Никакого узнавания не случилось. Даже слабого ощущения, что когда-то видел его во сне.

Рэйчел выключила двигатель.

— Пойдём?

— Сейчас.

Она не стала торопить. Я поднял коробку, проверил, не съехала ли крышка, и открыл дверь.

* * *

Женщина вышла на крыльцо прежде, чем мы дошли до дорожки.

Я узнал её по фотографии, которую показывала Рэйчел. Сьюзан оказалась ниже, чем я представлял. Она пыталась улыбнуться: морщинки у глаз расходились, но губы тут же сжимались снова. Светло-каштановые волосы были заколоты на затылке; у висков виднелась седина. Поверх домашнего платья она надела тёмный кардиган, но застегнула только две средние пуговицы. На пальцах блестела вода.

— Алекс.

Я остановился у нижней ступеньки.

Голос был незнакомым. Тёплым, чуть хриплым, с растянутым первым слогом моего нового имени. Я не сумел ответить сразу.

Рэйчел взяла у меня коробку.

— Мы пирог привезли.

Сьюзан кивнула, не посмотрев на него. Спустилась на одну ступеньку и обняла меня. Осторожно, как уже обнимала Рэйчел, но задержалась дольше. От её волос пахло мылом. Я положил ладонь ей на спину и стоял, не зная, сколько обычно длятся такие встречи.

— Здравствуй, — сказал я.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на моё лицо.

— Ну вот. Уже лучше.

Наверное, она говорила о синяке.

В прихожей было тесно от обуви. На вешалке висел мужской дождевик, под ним стояли высокие сапоги. Я чуть не поставил ботинок на край коврика и отступил, пропуская Сьюзан.

— Проходи. В доме тепло.

Рэйчел уже несла пирог на кухню. Я слышал, как она открыла шкаф и достала блюдо, не спрашивая, где оно лежит.

Гостиная была небольшой. Светлый диван с вязаным покрывалом, кресло возле лампы, низкий стол с газетами. На подоконнике стояла модель торгового судна под прозрачным колпаком. Она была не слишком аккуратной: на одном борту заметно выступал засохший клей. Рядом лежала фотография настоящего корабля, прижатая камнем с белой прожилкой.

Сьюзан заметила, что я смотрю туда.

— Отец всё собирается закончить подставку.

— Он писал? — спросил я.

Сьюзан подошла к шкафчику и достала конверт. На углу было несколько марок. Она не отдала письмо сразу, только провела большим пальцем по сгибу.

— Это он ещё до аварии писал. А про тебя ему из конторы передали. Рэйчел не рассказывала?

— Немного.

— Он ждёт, когда сможет сам позвонить.

Она положила конверт на стол возле кресла. Я различил крупный наклонный почерк и своё новое имя в середине строки.

Сьюзан последила за моим взглядом.

— Можешь потом прочитать.

— Спасибо.

Её лицо изменилось совсем чуть-чуть. Может быть, Алекс раньше не благодарил за разрешение прочитать письмо собственного отца.

С кухни донёсся шум воды. Сьюзан сразу повернулась туда.

— Садись пока. Я сейчас.

Я выбрал край дивана. На стене напротив висели фотографии: двое детей на пляже, женщина у машины, мужчина в белой рубашке на какой-то семейной встрече. Одну из рамок прикрывала ветка комнатного растения. Я не стал её отодвигать.

На пляжном снимке мальчик держал за руку маленькую девочку. У него были тонкие ноги, короткая стрижка и важное выражение лица. Девочка смотрела мимо фотографа и пыталась вырвать руку.

Рэйчел вошла с тремя чашками на подносе.

— Не помню, — сказал я, прежде чем она успела спросить.

Она остановилась.

— Я хотела спросить, будешь ли кофе.

Мне стало жарко.

— Буду.

Рэйчел поставила чашку передо мной. Я взял её обеими руками, хотя она была слишком горячей.

* * *

За столом сначала говорила Сьюзан. О погоде, о том, что дорогу к порту снова перекрыли, о соседке, у которой сбежала собака. Я понимал отдельные фразы, кивал не каждый раз, а только когда действительно улавливал смысл. Рэйчел иногда повторяла коротко. Сьюзан замечала это и начинала говорить медленнее, но постепенно возвращалась к прежнему темпу.

Еда была простая: запечённая курица, картофель, морковь. Сьюзан поставила передо мной тарелку, на которой уже не осталось свободного места, и спросила, достаточно ли.

— Да. Очень.

Она улыбнулась.

— Ты так и раньше говорил. А потом доедал из формы.

Я посмотрел на курицу. Есть мне хотелось, но не настолько, чтобы исполнить это воспоминание из вежливости.

Рэйчел рассказала о моей работе. Сьюзан выслушала, потом спросила сама:

— Тяжёлое-то у Фрэнка не таскаешь?

— Нет. Проверяю кабели. Сижу.

— Хорошо.

Я добавил, что был на небольшом концерте. Сьюзан подняла глаза, и мне пришлось быстро объяснять: работал возле пульта, уехал рано, ничего тяжёлого не носил.

— Он сам хотел, — сказала Рэйчел.

— Я у него спрашиваю, Рэйчел.

В голосе Сьюзан мелькнуло раздражение. Рэйчел опустила вилку.

— Мне нужно работать, — сказал я. — Я осторожно.

Сьюзан посмотрела на меня.

— Ты хоть ешь нормально?

Я ответил не сразу. До аварии мать задала мне почти тот же вопрос по телефону. Я стоял под козырьком во дворе клуба и уверял её, что для моего режима всё нормально. Дима держал у ног моток кабеля. Я помнил его куртку, блеск мокрого разъёма, воду на крышке мусорного бака.

Здесь на столе лежала тканевая салфетка. Под ней выступал край пластикового покрытия с мелкими жёлтыми цветами. Я провёл пальцем по складке.

— Ем. Сэм готовит. Я тоже.

— Что ты готовишь? — удивилась Рэйчел.

— Яйца. Картошку.

Сьюзан тихо рассмеялась.

— Смотри там с плитой. А то я тебя знаю.

Я не стал уточнять, что именно Алекс успел сделать с плитой.

После еды Рэйчел принесла пирог. Сьюзан захотела достать нож из ящика, но тот не поддался. Она потянула сильнее, ручка качнулась, и я машинально придержал её.

— Подожди.

Сьюзан отпустила.

Один винт вывернулся почти до конца. Я осторожно прижал ручку, потянул за сам край ящика и открыл его. Внутри лежали полотенца, ножи в отдельном лотке и пакет деревянных прищепок.

— Отвёртка есть?

Сьюзан посмотрела на Рэйчел.

— В прихожей. В синей коробке.

Рэйчел встала, но я уже поднялся.

— Я найду.

Коробка оказалась на нижней полке шкафчика. Несколько отвёрток, плоскогубцы, маленький разводной ключ, винты в банке от леденцов. Я принёс две отвёртки, потому что не был уверен в размере, сел на стул возле ящика и подтянул крепление. Работа заняла меньше минуты. Сам ящик всё ещё двигался туго, но ручка больше не оставалась в руке.

Сьюзан попробовала открыть и закрыть его.

— Всё-таки сделал.

Я поднял на неё глаза.

— Обещал?

— В августе.

Рэйчел отвела взгляд. Сьюзан сразу добавила:

— Потом отец уехал. Я всё собиралась сама, да откладывала.

У меня в голове не укладывалось, как за два месяца можно не найти времени, чтобы просто затянуть один винт.

Я вернул инструмент на место. Когда пришёл на кухню, Сьюзан уже разрезала пирог.

Мой кусок она положила на маленькую тарелку с синей каёмкой. Тарелка заметно отличалась от двух других.

— Эта всегда была твоя, — пояснила она.

Я взял вилку. Сьюзан смотрела на меня, ожидая хоть какой-то реакции, и я не знал, куда деть руки.

— Хорошая, — сказал я.

Рэйчел кашлянула.

Сьюзан убрала пустую форму.

— Опять я за своё. Врач же сказал: не проверять.

— Ничего.

— Знаю. А всё равно спрашиваю.

Она села напротив и положила руки рядом с чашкой. На одном пальце была узкая полоска пластыря.

Несколько минут мы ели молча. Потом Рэйчел рассказала, как в магазине, где она подрабатывала, перепутали коробки с заказом. Я не понял, что именно привезли вместо нужного, но понял выражение лица Сьюзан. Она слушала вполуха и старалась не смотреть на меня слишком часто.

Я посмотрел в гостиную, на снимок с пляжа.

— Где это было? — спросил я.

Сьюзан проследила за моим взглядом.

— У маяка. В то лето, когда отец был дома почти месяц.

Рэйчел засмеялась.

— И ты утопил мой ботинок.

— Не утопил, — машинально сказал я.

Обе посмотрели на меня.

Сьюзан начала улыбаться.

— Ты вспомнил?

Я положил вилку.

— Нет. Я просто… ответил.

Рэйчел опустила глаза. Сьюзан медленно кивнула.

Я мог придумать продолжение. Сказать, что помню воду, песок, ветер. Угадать было нетрудно. Но за первым ответом пошёл бы второй, потом они попросили бы вспомнить что-нибудь ещё. Мне пришлось бы сочинять целый день, которого я никогда не проживал.

— Расскажи, — попросил я у Рэйчел.

Она покрутила чашку.

— Я забралась на камни. Ты сказал, что там мелко. Вода пришла быстрее, чем мы думали. Ты вытащил меня, а ботинок остался.

— Значит, всё-таки утопил, — сказал я.

Рэйчел улыбнулась, но уже иначе.

— Пришлось ехать домой в папином носке.

Сьюзан добавила что-то про то, как Алекс потом нёс сестру до машины и не давал ей встать на мокрый песок. Я слушал. На фотографии мальчик всё ещё держал девочку за руку, и теперь у этого жеста была история, которую я знал со слов других людей.

* * *

После обеда Рэйчел позвали к телефону. Она ушла в прихожую и прикрыла дверь, а Сьюзан показала мне комнату, где раньше жил Алекс.

Я ожидал увидеть оставленную постель, школьные плакаты, чужую жизнь, сохранённую до моего возвращения. Вместо этого половину комнаты занимали коробки. У стены стоял сложенный гладильный стол. На кровати лежало бельё, приготовленное к глажке. Старый письменный стол придвинули к окну, чтобы освободить проход.

— Мы хотели поставить здесь полки, — сказала Сьюзан. — Отец вернётся, займётся.

Она собрала бельё и унесла. Я остался у порога.

Алекс съехал весной. С тех пор его комната постепенно становилась местом для нужных вещей, которым не хватало места в остальных частях дома. Сьюзан говорила о полках буднично, прикидывая, поместятся ли они между окном и шкафом. Я слушал и впервые за день не чувствовал, что от моего ответа зависит что-то непоправимое.

На стене над столом осталось четыре отверстия от кнопок. На полке лежали несколько тетрадей, справочник по ремонту велосипеда и тонкая книжка с нарисованной гитарой. Я открыл её посередине. Схемы аккордов, почерневшие отметки возле трудных мест. На одном развороте бумага затёрлась так, что угол страницы стал мягким, как ткань.

Сьюзан вернулась и остановилась возле шкафа.

— Всё хотел забрать. Я не выбрасывала.

— Можно?

Она смотрела на меня несколько секунд, прежде чем ответить.

— Это твоё, Алекс.

Я закрыл книжку.

— Знаю.

Она подошла к столу и отодвинула коробку с нитками. Под ней лежала фотография: Алекс, немного моложе, сидел на ступеньках с акустической гитарой. Гитара была большая, с тёмной полосой вокруг круглого отверстия. Он смотрел в сторону и улыбался кому-то за краем снимка. Сходство с моим лицом в зеркале здесь было гораздо сильнее, чем на водительском удостоверении.

Я поднёс фотографию ближе.

— Где эта гитара?

— Продал, когда купил электрическую. Ты говорил, что две тебе ни к чему.

Сьюзан провела пальцем по пустому месту на полке.

— А денег на ту первую сам накопил. Косил траву, помогал соседу убирать сарай. Отец хотел добавить, ты отказался.

Я посмотрел на потёртую книжку. До сих пор Алекс представлялся мне человеком, который оставил долги, незаконченные записи и необъяснимую биографию. Но когда-то он целое лето делал скучную работу ради того, чтобы сидеть на этих ступеньках с гитарой.

— Он… — начал я и остановился. — Я много играл?

— Слишком, если спросить отца. Мало, если спросить тебя.

Она улыбнулась, затем взяла со стола несколько пустых конвертов и стала складывать один на другой.

— Всё про этот магнитофон говорил. Куплю, говорит, и дома запишу как надо. Я просила хоть что-нибудь включить.

Я вспомнил аппарат в комнате, тетрадь с четырьмя столбиками и кассеты, которые до сих пор не решился включить.

— Я не дал?

Сьюзан покачала головой.

— Всё обещал, когда доделаешь.

Я отвернулся к окну. На соседнем участке мужчина снимал с верёвки промокшее полотенце. За его спиной колыхался пустой рукав детской куртки.

Фраза Сьюзан была слишком знакомой. Так я отвечал Диме. Так отвечал Полине, когда она спрашивала, зачем я годами говорю о собственных песнях и всё время занят чужими.

Я положил фотографию в книжку, но тут же вынул обратно.

— Этот снимок можно взять?

— Возьми. Только не потеряй.

Я убрал его между страницами уже аккуратнее.

Сьюзан посмотрела на мои руки.

— Ты стал спрашивать обо всём.

— Не знаю, как здесь было.

Она кивнула, словно это объясняло часть вещей, а с остальными ей ещё предстояло разобраться.

— Сэм сказал, ты снова играешь.

— Немного.

— Я рада.

Сьюзан вышла первой. Я задержался, чтобы оглядеть комнату ещё раз. Закрыл створку шкафа, которую она оставила приоткрытой, и погасил свет.

* * *

Пока Сьюзан собирала нам еду с собой, Рэйчел вышла на крыльцо. Я последовал за ней. Дождь закончился, с карниза капало на гравий. На соседнем участке всё ещё возились с бельём.

Рэйчел растёрла ладони.

— Она старается.

— Я вижу.

— Я на неё смотрю — она слова подбирает. Потом опять: а помнишь…

Я кивнул.

Рэйчел спустилась на нижнюю ступеньку, опёрлась спиной о перила. На секунду она стала похожа на девочку с фотографии: такой же упрямый подбородок и взгляд в сторону.

— Не надо соглашаться со всем, что она говорит, — сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Почему?

— Ты сидишь и киваешь. Она потом думает, что ты всё понял. А ты половину не понял.

Я опустил глаза на мокрую ступеньку.

— Не хочу каждый раз останавливать.

— Останавливай.

Она произнесла это резко, затем выдохнула.

— Я ведь тоже забываю. Рассказываю, рассказываю… Ты хоть останавливай меня, ладно?

Я попытался подобрать ответ. В голове он существовал целиком: я слышу тебя, мне важно, что ты говоришь, просто всё это приходится собирать по кускам. По-английски получилось короче.

— Я слушаю. Медленно понимаю.

Рэйчел кивнула.

— Ну так и говори: помедленнее.

Она достала из кармана ключи. Я заметил на кольце маленькую синюю пластиковую фигурку с отломанным плавником.

— Это что?

Рэйчел посмотрела на брелок.

— Дельфин. Ты выиграл его на ярмарке.

Я поднял голову. Она почти улыбнулась.

— Не в детстве. Прошлым летом. Потратил на игру больше, чем он стоил.

Я представил Алекса, стоящего у чужого прилавка и упрямо добивающегося дешёвого синего дельфина.

— Тебе понравился?

— Я же ношу.

Она убрала ключи и открыла дверь. Из кухни донёсся голос Сьюзан: она не могла найти подходящую крышку для контейнера.

Я вернулся следом за Рэйчел.

* * *

Перед отъездом Сьюзан попросила меня посидеть с ней ещё минуту. Рэйчел отнесла еду в машину, и мы остались вдвоём у стола.

Письмо Роберта лежало там же, возле кресла. Я успел прочесть только первые строки. Он рассказывал о погоде и просил не забыть отвезти в ремонт часы, оставленные в спальне. Ничего, что помогло бы понять, как обращаться к нему самому.

Сьюзан положила ладонь на край стола.

— Хотела тебя спросить… — Она отвела глаза. — И опять про то, помнишь ты или нет.

Я покачал головой, но она продолжила:

— Я и не тороплю. Правда. Просто ты смотришь на меня, и…

Она не закончила. Посмотрела в сторону окна и пригладила волосы у виска.

Мне захотелось назвать её мамой. Сделать это из благодарности, чтобы убрать боль с её лица. Но я слишком ясно слышал другой голос, оставшийся в последнем разговоре у пермского клуба.

Я взял со стола ложку, которую забыл убрать, и положил рядом с чашкой. Потом убрал руки.

— Я знаю, кто ты, — сказал я. — Рэйчел рассказала. Фотографии. Но я не помню, как мы жили. Я не хочу придумывать.

Сьюзан слушала, не отводя взгляда. Я не был уверен, насколько правильно построил фразы, и повторил последнее проще:

— Не хочу врать тебе.

Она долго молчала.

— Хорошо.

Я выдохнул, но она ещё не закончила.

— Говори тогда. Не помню, устал, не хочу. Я ведь иначе звонить буду и думать, что случилось.

Я кивнул.

— Позвоню вечером. Когда вернусь.

— Договорились.

Она проводила нас до крыльца. На этот раз обняла меня быстрее, поправила плечо рубашки и вернулась в дом, не дожидаясь, пока машина тронется.

Рэйчел помахала ей через окно.

Обратно мы почти не разговаривали. Я держал на коленях пакет с едой, а поверх него лежала книжка с фотографией. Когда дорога повернула к бухте, солнце на несколько секунд вышло из-за облака. Белый борт у причала стал ярким, почти ослепительным. Я хотел показать его Рэйчел, но она и сама увидела.

— Красиво сегодня, — сказала она.

Я согласился.

* * *

Сэм ещё не вернулся. В квартире было тихо, снизу не работал компрессор. Я убрал еду в холодильник, поставил книжку на стол и позвонил Сьюзан.

Трубку она подняла почти сразу.

— Я дома, — сказал я. — Всё хорошо.

— Рэйчел уже уехала?

— Да. Только что.

Она спросила, не устал ли я в дороге. Потом напомнила убрать курицу в холодильник. Я сказал, что убрал, и услышал короткое удовлетворённое «хорошо».

Весь разговор занял меньше двух минут. После него я постоял возле телефона, положив ладонь на трубку. Столько времени я мог найти и раньше, в прежней жизни. Не всегда находил.

В комнате я достал кассеты Алекса.

Три коробки лежали под столом, ещё одна — за стопкой квитанций. На вкладышах были даты, сокращения и перечёркнутые названия. Я выбрал сентябрьскую: рядом с датой тем же почерком, что в тетради, было написано Guitar 1, Guitar 2. Ниже оставалось чистое место.

Теперь я хотя бы знал, чего не стоит делать. Разложил инструкцию рядом с аппаратом, нашёл страницу о воспроизведении и проверил переключатели, отвечающие за запись. Положение SAFE нашлось не там, где я ожидал его увидеть с первого взгляда. Я задержал палец возле надписи, ещё раз сверил рисунок и только затем установил кассету.

Подсветка оживила четыре маленькие шкалы. Мотор зашуршал ровно. В наушниках было тихо.

Я посмотрел на регуляторы прослушивания. Рука уже потянулась к большому фейдеру, но я остановил её и вернулся к схеме. Здесь можно было направить записанные дорожки в наушники отдельно от того, что проходило через входы. Нужный регулятор оказался выше, среди маленьких сдвоенных ручек.

Когда я повернул его, в левом ухе появился шум комнаты. Я выставил панораму по центру, понемногу вывел в наушники первую и вторую дорожки и прислушался.

Щёлкнуло. Кто-то задел стойку, тихо выругался, перебрал струны. Потом прозвучало несколько слов.

Я нажал остановку.

Голос был моим нынешним. С тем же суховатым оттенком, который я слышал, когда отвечал Сэму. Только слова шли легко, с короткими связками между ними, не требуя предварительной сборки.

Я перемотал немного назад. Счётчик не показывал время, и с первого раза я вернулся слишком далеко. Пришлось ждать, слушая шорохи.

— Для мамы. Первый вариант.

Теперь я разобрал.

После паузы зазвучала гитара. Обычные аккорды, сыгранные неровно. На переходе палец не успел отпустить струну, и между нотами протянулся скрип. Я машинально отметил, где можно было бы сыграть удобнее.

Потом вступила вторая дорожка.

Три ноты спустились вниз, задержались и повторились, но последняя во второй раз оказалась другой. Очень простой ход. Он чуть запаздывал относительно первой гитары и из-за этого местами казался случайным. Тем не менее я дослушал фразу, ожидая, что будет дальше.

Дальше Алекс остановился.

На первой дорожке ещё шли аккорды, а вторая молчала. Затем он попробовал вступить снова, промахнулся и раздражённо выдохнул. Запись оборвалась.

Я сидел с рукой возле кнопок. Всё, что успел услышать, заняло меньше двух минут.

Можно было выровнять первую партию. Упростить переход, дать второй гитаре больше места, убрать лишний удар перед повторением. Я уже знал, что бы посоветовал человеку, принёсшему такую запись.

Но никакого человека рядом не было. Остались его руки, которыми я теперь держался за край стола, дешёвая кассета и мать, которая так и не услышала обещанного.

Я перемотал к началу и включил ещё раз.

После остановки я напел три нисходящие ноты по памяти. Потом открыл тетрадь и записал, что нашёл на кассете, с какой дорожки начиналась вторая гитара и примерно где закончилась попытка.

На вкладыше оставалось достаточно места. Я написал по-английски: «Сентябрь. Не стирать». Кассету убрал в коробку и отложил отдельно от чистых.

Сэм вернулся, когда я сидел над блокнотом. Он постучал, дождался ответа и остановился на пороге.

— Как съездил?

— Нормально. Еда в холодильнике. Тебе тоже.

Он посмотрел на книжку и фотографию, которую я оставил сверху.

— Это старая акустика?

Я кивнул.

— Ты её видел?

— Конечно. Она всё время расстраивалась.

— Или я плохо настраивал?

Сэм улыбнулся.

— Так у тебя и то и другое бывало.

Я не сразу понял шутку. Он показал на колки воображаемой гитары, потом на ухо. Пришлось улыбнуться позже, чем следовало.

Сэм кивнул на аппарат.

— Получилось?

— Послушал.

— И как?

Я посмотрел на сентябрьскую кассету.

— Не закончено.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Потом взял со стола пустую чашку.

— Я разогрею еду. Будешь?

— Через минуту.

Когда он ушёл, я вернулся к блокноту. На одной странице записал то, что узнал за день: фотография у маяка, первая гитара, августовское обещание, Рэйчел и синий дельфин. Возле каждой истории поставил имя того, кто её рассказал. Я хотел помнить, откуда знаю эти вещи, даже если однажды они начнут казаться собственными воспоминаниями.

На другом развороте уже были имена моей матери и Алёны, пермский адрес и два варианта телефонного номера. Я проверил написанное. Поправил одну цифру, потом вернул прежнюю: уверенности не прибавилось.

Из кухни Сэм крикнул, что всё готово.

Я закрыл блокнот и поднялся. В дверях остановился, вернулся к столу и поставил фотографию рядом с Tascam, прислонив к стопке кассет. Алекс сидел на чужом крыльце с гитарой и улыбался человеку, которого не было в кадре.

Теперь, по крайней мере, я слышал, как он играл.

Пятый в комнате

В понедельник я пришёл к Фрэнку за десять минут до начала смены и обнаружил, что дверь закрыта.

За стеклом горела лампа. На верстаке лежал раскрытый кофр, возле него стояла кружка, но самого Фрэнка не было видно. Я постучал, подождал и уже полез за блокнотом, чтобы проверить время, когда из-за угла донёсся короткий свист.

Нейт стоял у бокового входа с двумя бумажными пакетами.

— Спереди ещё закрыто, — сказал он. — Пойдём.

Я взялся за ручку двери. Нейт прижал один пакет к груди и покачал головой:

— Сначала придержи.

Пока он протискивался внутрь, из пакета торчал длинный хлеб, а на рукаве расплывалось тёмное пятно от кофе. В прежней жизни я бы уже отобрал у него половину вещей. Здесь пришлось сперва убедиться, что понял просьбу.

В мастерской пахло подогретым маслом. На табурете у верстака лежала чистая тряпка; над ней Фрэнк повесил лампу пониже. Он посмотрел на часы, потом на меня.

— Хорошо. Куртку в шкаф. Сегодня возврат.

На столе стояли два открытых ящика. В одном лежали микрофоны, в другом — кабели. Между ними Фрэнк положил лист с фамилией, которую я пока читал по слогам, и показал на нижнюю строчку.

— По списку сверишь, всё проверишь. Чего нет — запиши. Закончишь, позови.

Я кивнул.

Он задержал палец на бумаге.

— Что нужно сделать?

Я пересказал задание, упростив всё до четырёх коротких фраз. На последней забыл слово «не хватает» и указал на пустое место в ящике.

Фрэнк понял.

— Именно. И не додумывай за того, кто принёс.

В первый час мне не понадобилось ничего, кроме глаз, рук и списка. На втором выяснилось, что один из микрофонов в ведомости обозначен иначе, чем на корпусе. Я проверил номер на бумажной бирке, потом ещё раз посмотрел в лист. Хотел сам исправить ошибку и остановился.

— Здесь другой, — сказал я, когда Фрэнк подошёл.

Он взял микрофон, заглянул в ящик и коротко выругался.

Оказалось, при выдаче заменили один комплект, а в копии листа этого не отметили. Фрэнк нашёл второй экземпляр, сверил подпись и сделал пометку сам.

— Хорошо, что спросил.

К обеду я закончил оба ящика. Один кабель убрал отдельно: при движении возле разъёма в наушниках появлялся сухой треск. На полоске бумаги написал, с какого конца искать повреждение. Английское слово получилось длиннее, чем сама бирка, и последние буквы пришлось теснить.

Нейт заглянул через плечо.

— Ну и почерк. Врачу бы понравился.

Я посмотрел на него.

— Зато я сам смогу прочитать эту надпись.

Он засмеялся.

Фрэнк выдал мне ещё один лист, но работать не велел. Это было расписание: понедельник, среда и пятница, короткие смены. В пятницу после обеда могла добавиться проверка возврата, если я нормально перенесу остальные дни.

Я провёл пальцем по среде.

— Вечером Сэм. Музыка.

— Я помню. До вечера отсюда ещё успеешь уйти.

Он уже отвернулся, когда я спросил:

— Можно потом… записать их?

Фрэнк посмотрел на меня поверх очков.

— Кого?

— Группу. Дома. На моём.

Я сложил ладони прямоугольником, изображая Tascam.

— Они попросили?

— Пока нет.

— Сначала спроси у них.

Я собирался рассказать ему о кассете, но Фрэнк уже придвинул ко мне ведомость.

— Только к пятнице скажи, во сколько. А то я тебя в смену поставлю.

По дороге домой я записал в блокнот часы смен. Рядом с первым ноября стояло время репетиции. Между этими двумя записями ещё оставалось много пустого места, и мне захотелось заполнить его заранее: настройка, запись, сведение, вторая гитара.

Я закрыл блокнот.

Группу я пока знал по четырём именам.

* * *

Вечером Сэм принёс в мою комнату маленький кассетный магнитофон с кухни, где тот обычно стоял на холодильнике. Потом долго распутывал шнур под столом. Удлинитель у нас был один, и он уходил через дверной проём.

— Давай здесь. А то опять сядем на кухне и про ужин забудем.

Я убрал со стула рубашку. Он поставил магнитофон на освободившееся место и сел на край кровати.

От вчерашнего визита к Сьюзан в комнате осталось несколько вещей: книжка с аккордами, фотография и пакет, который я аккуратно сложил и сунул в ящик. Сэм заметил снимок у Tascam, но ничего не спросил.

Мы дослушали первую песню целиком.

За гитарой действительно терялся бас, но в куплете всё же можно было разобрать короткие фразы Сэма, оставлявшего Норе место. Итан, наоборот, заполнял почти каждую паузу: то цеплял соседнюю струну, то тянул ноту поверх последнего слова. Барабанщик старался собрать их в один шаг и иногда слишком решительно подгонял.

В припеве они наконец сходились. Не ровно, не удобно, но так, что хотелось услышать следующий.

— Как называется?

Сэм произнёс название и, увидев моё лицо, написал его на свободном листе.

Second Watch.

— Вторая вахта? — переспросил я по-английски.

— Смена. Нора так решила назвать.

Я кивнул. На бумаге название было проще удержать.

— Она написала?

— Слова. Итан принёс начало. Потом переделывали вместе.

Я показал на кассету.

— Здесь не слышно, что ты играешь.

Сэм пожал плечами.

— Я знаю.

— Можно иначе поставить магнитофон.

— Можно.

Я замолчал. Для меня это было открытием, с которого хотелось начать работу. Для него — частью нескольких месяцев жизни.

Сэм перемотал назад и включил конец второго куплета.

— Вот здесь.

Я послушал.

— Ещё раз, — попросил он.

На второй раз стало понятно: перед припевом бас задерживался, а гитара уже уходила дальше. Я собирался сказать, что нужно выбрать одно движение на всех, но Сэм сам показал пальцем на корпус магнитофона.

— Бен ждёт меня. Итан ждёт Бена. Я жду Нору.

— А Нора?

Сэм улыбнулся.

— Нора хочет, чтобы мы уже начали.

Мы засмеялись одновременно.

Он взял бас, прислонённый к стене, сел удобнее и показал свою партию. Без усилителя её было слышно плохо. Я наклонился ближе, затем попросил сыграть только последние два такта. Сэм повторил, чуть медленнее. Большой палец правой руки лежал у края звукоснимателя, два других двигались без лишнего размаха.

Я подхватил гитару.

Получилось не сразу. Левая рука успевала за тем, что я слышал, только на простых переходах. Стоило захотеть сыграть красивее, пальцы цепляли лишнюю струну. Я убрал всё, кроме двух верхних нот.

Сэм покосился на меня, но продолжил.

На третьем повторе я перестал попадать в середину его фразы и сыграл после неё. Звуки ненадолго сцепились так, как нужно. От этого захотелось немедленно повторить.

— Вот, — сказал я.

Сэм заглушил струны.

— Что?

Я попробовал объяснить. Слов хватило только на «после тебя» и «здесь пусто». Он понял жест раньше, чем предложение, и сыграл ещё раз.

Мы провозились почти полчаса. За это время я дважды забыл про больной бок и оба раза пожалел: стоило резко повернуться, и боль простреливала под рёбрами. Потом внизу стукнули по трубе.

Сэм посмотрел на часы.

— Хватит. Пора заканчивать.

— Мы же тихо.

— Уже поздно. Мне завтра рано вставать.

Я опустил ладонь на струны.

Сэм смотал шнур магнитофона, но уходить не торопился.

— Ты в среду что хочешь делать?

— Послушать.

Он посмотрел на инструмент у меня на коленях.

— И это?

— Если можно.

— Возьми. Только не начинай сразу…

Он остановился, подыскивая объяснение попроще. Я подождал.

— Только с порога учить не начинай. Дай им сыграть.

Мне стало неприятно.

— Я не собирался.

Сэм поднял брови.

Я вспомнил кухню, первую кассету и все слова, которые тогда не сумел произнести.

— Постараюсь, — сказал я.

Он кивнул.

У двери Сэм обернулся.

— Итан хороший гитарист.

— Я слышал.

— Нет. Ты слышал магнитофон.

После его ухода я ещё раз открыл блокнот. Вместо будущего плана записи написал название песни. Под ним оставил строку, потом другую.

* * *

В среду к пяти дождь кончился. У края тротуара ещё бежала вода, но над крышами появилась светлая полоса.

Сэм нёс мой усилитель так, будто это была сумка с продуктами. Мне оставил футляр с гитарой. Мы дважды останавливались: сначала возле машины, пока он перекладывал из багажника коробку с рабочими перчатками, потом у нужного дома, потому что я прошёл мимо неприметной двери.

На первом этаже была мастерская, где делали вывески. В окне стояли жестяные буквы, пахло краской. Сбоку, за узким проходом, находилась ещё одна дверь, обитая снизу потемневшим железом.

Сэм постучал ногой.

Изнутри ответили не сразу. Что-то тяжёлое прокатилось по полу, щёлкнула задвижка. Дверь открыл человек в майке поверх длинной серой рубашки. У него были широкое лицо, короткие светлые волосы и покрасневшие уши.

— Ты опять рано, — сказал он Сэму.

— Это ты опять поздно.

Человек посмотрел на меня, потом на футляр.

— Алекс.

Он произнёс имя утвердительно. Я кивнул.

— Бен, — добавил он и протянул руку.

Пальцы у него были сухими и крепкими, на костяшках темнели мелкие ссадины. Он не стал спрашивать, помню ли я его, только шире открыл дверь.

Внутри оказалось теплее, чем на улице, и теснее, чем представлялось по кассете. Комната была длинной, с двумя высокими окнами под потолком. Нижнюю половину стены красили серым; выше краска местами отставала от кирпича. Под одним окном стояли рулоны бумаги, отгороженные старой дверью. У противоположной стены — барабаны.

Бордовые корпуса Pearl тускло блестели под лампами. На напольном томе лежало полотенце. Бен снял его и повесил на спинку стула, затем коленом подвинул бас-барабан на протёртом ковре. Ковёр был отмечен полосками липкой ленты: ножки стоек каждый раз возвращались на прежние места.

Справа громоздились деревянные ящики. На одном стоял вокальный усилитель, рядом — две колонки на невысоких подставках. Дальний угол отделяли занавеской, но через щель было видно складной стол, раковину и несколько чашек.

— Здесь раньше резали бумагу, — сказал Сэм. — Бен договорился.

— Дядя договорился. Я только деньги ношу, — сказал Бен.

Последние два слова я понял очень хорошо.

У окна на корточках сидел Итан. Я догадался, кто это, по гитаре: светлый Fender Telecaster лежал у него поперёк коленей, а он пытался вытащить из-под педали конец шнура.

Когда Итан поднялся, выяснилось, что он почти моего роста. Худой, с узкими плечами и длинными тёмно-русыми волосами, собранными резинкой у шеи. Над верхней губой светлел небольшой шрам. На правой руке было широкое серебристое кольцо; прежде чем взять гитару, он снял его и сунул в карман.

— Привет.

Он пожал мне руку, но футляр заметил раньше, чем синяк на лице.

— Играть будешь?

Я посмотрел на Сэма.

— Если… не мешаю.

Итан качнул подбородком в сторону свободного угла.

— Тогда там. Только провод через проход не клади. Бен его каждый раз…

— Один раз, — сказал Бен.

— Вчера был второй.

Сэм поставил Peavey у стены. Я присел рядом, открыл футляр и сразу почувствовал, как напряжённо слежу за чужими движениями. В своём зале я знал бы, кто сейчас полезет за кабелем, кто попросит другую стойку и кто через десять минут решит, что ему плохо слышно гитару. Здесь даже шутки приходилось догонять.

Итан присел напротив.

— Шнур есть?

Я показал свёрнутый кабель.

Он взялся за один конец, подождал, пока я кивну, и подключил усилитель. Потом поставил его на пустой деревянный ящик.

— Так лучше слышно.

Я чуть не улыбнулся слишком широко.

— Да. Лучше.

Он пробежал пальцами по ручкам, но ничего не повернул. Встал и вернулся к своей гитаре.

Нора пришла последней. Дверь открылась от толчка плечом, и в комнату вошла девушка с плоской картонной папкой под мышкой. Она ругалась на сломанный зонт. Бен подхватил зонт у неё из руки и сразу зацепился спицей за рукав.

— Осторожно, — сказала она. — Он сегодня уже победил одного человека.

Сэм засмеялся.

Нора сняла тёмное пальто и повесила рядом с занавеской. Под ним оказались выцветшая синяя рубашка, чёрные джинсы и ботинки с широкими носами. Она вытащила из-под воротника длинные светлые волосы и откинула их назад; влажные концы доставали до середины спины. Лицо было узким, с заметными скулами и чуть припухшими от холода губами. На пальце правой руки темнело пятно синей краски.

Голос я узнал сразу. Без кассетного шороха он звучал мягче.

— Алекс, привет.

Она остановилась возле меня. Вблизи я заметил, что глаза у неё разного цвета: правый зелёный, левый голубой. Сначала решил, что так падает свет, но Нора повернула голову к Сэму, и разница осталась.

— Как ты?

— Лучше. Спасибо.

Нора открыла папку и начала искать нужный лист.

— Сэм сказал, ты хочешь послушать.

— Да.

— Тогда хорошо, что сегодня Бен трезвый.

Бен поднял обе палочки.

— Я всегда трезвый.

— Именно поэтому я и говорю: хорошо.

Она улыбнулась ему и только после этого посмотрела на мой усилитель.

— И сыграть?

Я пожал плечами.

— Немного.

— Сначала наше. Потом посмотрим.

Я поставил стул ближе к стене и сел.

* * *

Они начали не со «Второй смены».

Бен отсчитал палочками четыре удара, Итан сыграл короткую фразу на нижних струнах, и комната сразу стала меньше. Я почувствовал бас в спинке стула. Барабаны отражались от кирпича, но вблизи было слышно, насколько по-разному Бен касается малого барабана: в куплете он придерживал удар, а перед припевом давал ему раскрыться.

Итан почти не смотрел на гриф. Правая рука двигалась свободно, сохраняя неровную, чуть цепкую пульсацию. На кассете эта манера превращалась в сплошной хруст. Здесь за ней обнаружились паузы, тихие касания и резкие короткие вспышки.

Нора вступила низко. Несколько слов я понял, потом потерял смысл, но продолжал слышать, как она выбирает место для каждого слога.

Это не был тяжёлый металл. В гитаре не было той плотной стены, за которую можно спрятать всё остальное. Не было и лёгкого рок-н-ролльного шага, приглашавшего двигаться без раздумий. Музыка держалась на упрямом повторении: бас шёл вперёд, барабаны слегка подталкивали его, а голос будто пытался задержаться на полуслове.

В моей прежней коллекции такую кассету могли бы положить на полку с гитарным альтернативным роком. Сейчас никакой полки не существовало. Были четверо людей, которые не всегда понимали, куда им идти вместе.

В середине песни Итан повернулся к Бену. Тот чуть развёл руки, не переставая играть. Нора подняла ладонь, и они остановились.

— Рано, — сказала она.

— Я думал, ты уже… — начал Итан.

Нора показала на лист.

Они заговорили разом. Сэм молчал, держа струны левой рукой. Я разобрал «второй», «после» и «в прошлый раз». Потом Бен наклонился, положил палочки на колени и объяснил что-то медленно, отбивая ритм пальцами.

Я поймал себя на том, что готов вступить.

В нужном месте они по-разному считали длину вокальной строки. Исправление казалось очевидным: договориться, кто подаёт знак, и несколько раз пройти один переход. Я уже набрал воздух, но Сэм случайно встретился со мной взглядом.

Я опустил глаза в блокнот.

На листе Нора нарисовала черту. Итан зачеркнул одну из своих пометок. Они начали с середины и со второго раза сошлись.

После песни Нора отпила из кружки, стоявшей на полу за колонкой.

— Ну?

Я не сразу понял, что она обращается ко мне.

— Хорошо.

Итан усмехнулся.

— И всё? Мы же целую песню сыграли.

— Я не всё понял. Слова.

Нора протянула лист. Я взял его двумя руками, как документ.

Текст был напечатан, сверху стояло North Window. В нескольких местах строки заменили от руки. Я прочитал название, потом начало, задержался на незнакомом слове. Нора подождала немного и забрала лист.

— Потом разберём, — сказала Нора. — А то так и будем стоять.

Я почувствовал облегчение.

«Вторую смену» начали без объявления. Я узнал первые басовые ноты и непроизвольно выпрямился.

Вживую песня оказалась медленнее, чем я её запомнил. Или мне казалось так потому, что теперь были слышны промежутки. Сэм не просто придерживал движение перед припевом — он оставлял Норе возможность закончить фразу, а затем втягивал остальных в следующий такт.

На первом переходе всё получилось. На втором Итан сыграл чуть громче, Нора отступила от микрофона, и последнее слово пропало.

Они закончили.

— Здесь голос исчез, — сказал я.

В комнате стало тихо.

Нора посмотрела на Итана. Тот потянулся к усилителю.

— Не громкость, — поспешил я.

Слова уже были сказаны, а объяснения ещё не существовало. Я поднялся, взял гитару и показал рукой на то место, где она пела. Потом на её лист. Потом на Итана.

Он нахмурился.

— Что?

Я сыграл его последнюю фразу. Получилось похоже, но хуже: пальцы не удержали длинную ноту, и она оборвалась раньше.

— Там она ещё поёт.

— Я слышу.

— Я знаю.

Это прозвучало совсем не так, как я хотел. Итан поставил правую руку на струны. Бен опустил голову, скрывая улыбку.

Я попросил Сэма помочь. Пока тот переводил моё объяснение в нормальную речь, я чувствовал себя человеком, который пришёл в гости и начал двигать мебель.

Нора выслушала, затем повторила одну строку без музыки. В конце действительно оставалось слово, которое на кассете я вообще не различил.

— Давайте оттуда, — сказала она.

Итан сыграл тише. Слово стало слышно, но переход осел, потерял прежнее напряжение.

Я поморщился раньше, чем успел скрыть это.

Итан заметил.

— Теперь что?

Я мог бы попросить его сыграть короче, убрать середину аккорда, изменить положение правой руки. Объяснение заняло бы минут десять, а они уже стояли с инструментами и ждали.

Нора сама повернулась к нему.

— Оставь как было. Только последнюю ноту позже. После меня.

Итан попробовал.

На втором повторе получилось.

Нора обернулась ко мне:

— Это?

Я кивнул.

— Тогда так и говори.

Сэм отвернулся к стене, но я увидел, как у него дрогнули плечи.

* * *

В перерыве Бен отогнул край занавески и вынес пять кружек. Кофе был из банки, вода — из чайника, который он придерживал полотенцем за ручку. Пятую кружку мне пришлось вымыть самому: на дне засохла полоска краски.

Нора сидела на ящике и теребила угол папки. Итан курил у приоткрытой двери, выпуская дым в проход. В комнате было слышно, как остывает усилитель.

— Сыграешь? — спросил Бен.

Я посмотрел на Сэма.

— Он тебя спрашивает, — сказал тот.

Я поставил кружку на пол. Гитара лежала рядом с футляром. Вдруг стало очень важно, чтобы шнур не запутался, чтобы штекер вошёл сразу, чтобы ремень не перекрутился на плече.

Итан закрыл дверь и вернулся к своему усилителю.

— Что знаешь?

Я мог назвать десятки песен. Некоторые были написаны за несколько лет до этого вечера, некоторые — через десять лет после. Но для этих людей название ещё ничего не значило бы, а мне пришлось бы доказывать, что я умею сыграть то, что выбрал.

— Вашу. Начало.

Нора удивилась.

— «Смену»?

Я кивнул.

Сэм устроился напротив. Бен повернул кружку ручкой к стене, чтобы не задеть, и взял палочки.

Мы начали медленно.

Первые восемь тактов прошли удачно. Я держался верхних струн и оставлял низ Итану. Гитара через Peavey звучала суше, чем я хотел, но сейчас это помогало не занимать всё помещение. Сэм поймал мою короткую фразу, чуть изменил конец своей и вернулся к основному рисунку.

Мне стало легче — перед припевом я решил поддержать переход и добавил ещё один аккорд. Итан в это же время двинулся вверх по грифу. Две партии столкнулись, я попытался исправить на ходу, зацепил соседнюю струну и потерял начало следующего такта.

Бен не остановился. Сэм тоже. Я ещё секунду пытался догнать и наконец убрал руки.

Они доиграли до конца припева.

— Ты куда так много? — Итан придержал струны. — У нас уже одна гитара есть.

Он не повысил голос. От этого мне стало хуже.

— Я понял.

— Мою хоть оставь.

— Понял.

В прежней жизни я не раз говорил почти те же слова человеку на сцене. Обычно — через микрофон, спокойно и немного сверху. Теперь мои собственные руки лежали на ненужных струнах, и хотелось объяснить, что ошибка случайная.

Нора перевернула лист.

— Давайте сначала куплет. Без перехода.

Сэм глянул на меня, ожидая согласия.

Я сыграл проще. Настолько просто, что сначала стало стыдно: два коротких звука, пауза, ещё два. Никакой работы для пальцев. Зато когда Нора начала петь, я услышал, как моя партия отвечает ей, а не перебивает.

Итан повернул голову.

Он ничего не сказал, но в следующем такте оставил мне тот же промежуток.

Мы дошли до припева. Я заранее убрал правую руку со струн, переждал его движение и вошёл вместе с басом. На этот раз никто не остановился.

После песни Бен потянулся за кофе.

— Так лучше.

Я кивнул, стараясь не выглядеть человеком, которому только что разрешили остаться в комнате.

Нора подошла ближе.

— Вот это оставь. И больше туда не пихай.

Она соединила большой и указательный пальцы, показывая небольшой промежуток.

Я улыбнулся.

— Постараюсь.

— Нет. Запомни.

Я записал себе вступление. Не ноты: положение пальцев, место после баса, слово Норы, за которым нужно войти. Три коротких строчки.

Итан заглянул в блокнот.

— Ты всегда так писал?

— Теперь пишу так.

Он коснулся пальцем края страницы, потом убрал руку.

— Покажи потом, если забудешь.

Я поднял голову, но он уже отошёл к усилителю.

* * *

К концу второго часа я начал уставать. Не от громкости — беруши, которые дал Фрэнк, помогали, — а от необходимости всё время быть готовым: понять вопрос, вовремя вступить, не принять шутку за просьбу.

Сэм заметил, как я перестал поворачиваться всем корпусом, и подвинул мне стул.

— Ещё одну и всё.

Бен проверил часы.

— Мне в половине девятого надо закрывать.

Нора достала из папки маленький лист, сложенный вчетверо.

— Тогда сначала об этом.

Они заговорили быстрее. Я понял название места — Ropewalk — и дату, но потерял остальное. Сэм положил бас в стойку и сел рядом со мной.

— Зал. У старой канатной фабрики. Они собирают вечер восемнадцатого.

— Вы играете?

— Пока нет.

Нора протянула мне лист. На нём были имя, телефон и несколько строк. Я прочитал, что нужно принести запись, затем поднял глаза.

— Когда?

— До девятого, — сказала она. — Лучше раньше.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы связать даты. Сегодня было первое ноября. На кассету оставалась неделя с небольшим.

— Эта не подходит?

Я указал на магнитофон.

Итан усмехнулся.

— Ты же сам слышал.

Нора покачала головой.

— Отдать-то можно. Только там половины слов не слышно.

Она повернулась к Сэму:

— Я спрашивала про запись у Льюиса. Он сможет только в конце месяца.

Бен назвал сумму. Я переспросил. Он написал цифры на обратной стороне листа, и стало понятно, почему разговор идёт здесь, возле холодеющего кофе, а не в студии.

У меня на столе стоял четырёхдорожечник. Я видел его так ясно, будто комната была рядом.

— Можно попробовать на моём, — сказал я.

Сэм сразу посмотрел на меня. Итан убрал руки в карманы. Нора не ответила, ожидая продолжения.

— Одну песню. Сначала проверим.

— Когда?

— В воскресенье.

Я произнёс это и только потом вспомнил, что не спросил, свободны ли они.

Бен потёр шею.

— До четырёх. Потом мне на смену.

— Я могу, — сказала Нора.

Итан наклонился к педалям, отсоединил шнур и спросил, не разгибаясь:

— А слушать потом на чём? Твоя кассета ведь не играет нормально в обычном.

Я обрадовался самому вопросу. Здесь наконец было то, что я умел объяснить, пусть и с остановками.

Я нарисовал на бумаге четыре полоски. Барабаны, бас, гитара, голос. Потом две, рядом.

— После записи свести четыре дорожки в две. И записать на другой магнитофон. Обычный.

Итан присел на корточки.

— У тебя есть?

— Нет.

Он выпрямился.

Сэм почесал висок.

— Дома только этот. В нём один микрофон и радио.

— Я спрошу Фрэнка, — сказал я. — И микрофоны. Но сначала спрошу. Я не обещаю.

Нора забрала лист и аккуратно сложила его снова.

— Тогда Сэму позвони. Не найдёшь — понесём, что есть.

Мне хотелось возразить. Сказать, что старая запись покажет их хуже, чем они есть; что нужно ещё хотя бы вечер; что я найду способ. Но она уже положила лист в папку.

— Хорошо, — сказал я.

Бен подошёл к входной двери и повернул ключ в замке, проверяя, не заедает ли.

— За комнату в воскресенье мне надо спросить. В субботу здесь работают.

— Сколько? — спросил я.

Он назвал небольшую сумму. Для меня она была уже не такой небольшой.

Сэм заметил, как я прикинул её в уме.

— Делим, — сказал он.

— На четверых, — уточнил Итан.

Я поднял голову.

— На пятерых.

Сэм хотел что-то возразить, но Нора остановила его коротким движением.

— Найди сначала, на чём писать. Посчитать успеем.

На улице дождь начался снова. Сэм уложил усилитель в багажник, я держал дверь, чтобы её не захлопнуло ветром. Итан вышел вслед за нами с гитарой в мягком чехле. Папку Норы он нёс отдельно, спрятав под курткой.

— Ну? — спросил Сэм, когда мы сели в машину.

Я долго подбирал ответ.

— Они хорошие.

— Я тебе говорил.

— Да.

Сэм включил дворники. Резинка со стороны пассажира скрипнула и оставила широкую мутную полосу.

— Ты тоже сегодня… — начал он и остановился.

Я повернулся к нему.

— Что?

Он улыбнулся, глядя на дорогу.

— Пришёл.

Дома я поставил футляр у стола. На фотографии Алекс всё ещё смеялся кому-то за краем снимка. Я посмотрел на его руки, потом на свои.

В блокноте между сменами у Фрэнка появилась новая запись.

Пятое ноября. Одна песня. Сначала проверить.

Три дубля

Фрэнк не отказал сразу.

Это было хуже. Он отложил карандаш, придвинул мой блокнот и начал задавать вопросы, на которые я должен был ответить ещё вчера.

Где будем записывать. Сколько человек. Какие инструменты. Что уже есть. Кто повезёт аппаратуру. Когда вернём.

На третьем вопросе я перестал отвечать по памяти и развернул чистую страницу.

— Нарисуй, — сказал Фрэнк.

Я нарисовал комнату. В одном конце — барабаны, вдоль стены — два усилителя, ближе к входу — стол. Обозначил Tascam и провёл линии. На басе остановился: я видел комбик Сэма, но не смотрел, какие у него выходы.

Фрэнк постучал карандашом по этому месту.

— Вот это сначала выясни.

— Да.

— А голос?

Я указал на дальний угол.

Он покачал головой.

— Будет и на барабанной дорожке.

— Потом отдельно.

— Тогда зачем сейчас в колонках?

Я зачеркнул маленький прямоугольник возле Норы. Фрэнк подождал, пока я сделаю это сам.

Мы сидели у его верстака в пятницу после смены. За стеной Нейт перекатывал кофры. В открытой двери появился посетитель, Фрэнк поднял ладонь, показывая, что сейчас подойдёт, и снова повернулся ко мне.

— Ты чего от этой затеи ждёшь?

Я понял слова, но не вопрос.

— Запись.

— Пока проба, Алекс. Не торопись.

Он произнёс медленно.

Я хотел сказать, что умею записывать людей. Что ограничение в четыре дорожки неприятно, но не превращает меня в беспомощного новичка. Вместо этого вспомнил, как позавчера не сумел объяснить Итану одну паузу.

— Проба, — согласился я.

Фрэнк встал, открыл шкаф и достал потёртый SM57 в чехле.

— Один микрофон. Стойка. Два кабеля. Переходники под твой аппарат найдём. В субботу перед закрытием заберёшь. В понедельник до девяти всё здесь.

Он назвал цену. Я записал.

— Наушники?

— Одни дам. У тебя свои есть.

— И магнитофон. Для двух дорожек.

Фрэнк уже собирался идти к посетителю, но остановился.

— Ты сначала запиши. Сводить пока нечего.

— До четверга нужно отдать.

Он посмотрел на календарь.

— Во вторник вечером заберёшь деку. В четверг утром вернёшь. Если она не уйдёт в заказ. Позвони в понедельник.

Я повторил условия. Фрэнк кивнул и наконец занялся посетителем.

Нейт, проходя мимо, взглянул в мой блокнот.

— Теперь тоже будешь спрашивать, кто забрал стойку?

— Да.

Он оставил на столе карандаш.

— Тогда вот. Тебе понадобится.

* * *

В субботу мы с Сэмом разложили аппаратуру на полу моей комнаты.

Сначала он принёс свой басовый комбик. Чёрный Peavey был тяжелее моего, с потрескавшимися пластиковыми уголками и полоской выцветшей ленты возле одной ручки. Сэм держал её ровно на той отметке, где ему нравился звук.

Я развернул инструкцию к Tascam, проверил выход с усилителя и только после этого соединил приборы. Мы начали с небольшого уровня. Сэм сыграл открытую струну, потом короткую фразу.

Стрелка качнулась.

Я попросил его сыграть громче, как в припеве, и убрал лишний уровень на входе. Звук в наушниках оказался чистым и почти непривычным: пальцы, скольжение по струне, маленький щелчок ногтя, которого в комнате я не слышал.

— Всё? — спросил Сэм.

— Пока проверка.

Он сел на край кровати.

На кассете, которую я взял, не было ни даты, ни надписей. Я дал ленте прокрутиться несколько секунд: в наушниках шёл только шум. Ещё раз убедился, что сентябрьская лежит отдельно, в коробке под книгой, и подписал новый вкладыш: «Проверки».

Сэм терпеливо повторил четыре такта. Я записал, отмотал, перевёл аппарат на воспроизведение и дал ему наушники.

Он слушал с неожиданно серьёзным лицом.

— Так я играю?

Я кивнул.

— Плохо.

— Почему?

Он показал ногтем на подушечку пальца.

— Здесь зацепил.

Я снова включил запись. Сэм был прав. Там был маленький лишний удар.

— Вот же… На репетиции не слышно.

— Здесь слышно.

Он снял наушники и долго крутил их за оголовье.

— А ты всё слышишь?

Я чуть не ответил привычное «почти».

— Нет.

Сэм посмотрел на меня.

— Сам играю — ещё меньше слышу.

Он кивнул и протянул руку за басом.

Второй раз получился ровнее. Третий — жёстче. Сэм сам попросил вернуться к первому и послушал начало, прикрыв глаза.

— Всё-таки этот лучше, если убрать…

Он остановился.

— Это можно убрать?

— Здесь — переиграть.

Он вздохнул.

В голове уже складывался привычный порядок: вырезать маленький кусок, сдвинуть ноту, совместить две попытки. Я едва не произнёс слово «компьютер», но вовремя остановился. Объяснил только, что на другой аппаратуре иногда можно исправлять иначе. Здесь вытащить одну неудачную ноту из партии простым движением не получалось.

Сэм прислонил бас к шкафу.

— Тогда лучше сразу нормально.

Я засмеялся.

— Давай ещё раз.

К вечеру он сыграл свою партию столько раз, что начал ошибаться в местах, где до этого всё было спокойно. Мы остановились.

Снизу уже выключили компрессор. В тишине кассетный механизм звучал особенно отчётливо. Я убрал новую кассету в футляр, сложил кабели и наклеил на каждый маленькую бумажную полоску.

Сэм наблюдал из дверного проёма.

— Ты их теперь всех подпишешь?

— Чтобы утром не искать.

— У тебя их шесть.

— Поэтому быстро.

Он фыркнул и ушёл на кухню.

Перед сном я ещё раз посмотрел в инструкцию. Отметил то, что понадобится завтра: запись, прослушивание уже записанного, уровень в наушниках, защита от случайного стирания.

На листе со схемой оставалось четыре полоски.

На четвёртой полоске было написано имя Норы. Для моей гитары дорожки на кассете не осталось.

Я заметил это только сейчас.

* * *

Бен открыл комнату в половине одиннадцатого. У него слипались волосы на затылке, а в руке была банка колы.

— До четырёх, — напомнил он вместо приветствия. — И в половине четвёртого я уже собираюсь.

— Помню.

Я показал время в блокноте.

Он посмотрел и кивнул.

Сэм занёс Tascam, я держал двери. Аппарат мы поставили на стол в дальнем углу, подальше от барабанов. Я подложил под ножку сложенный картон: стол качался от каждого прикосновения.

Пока Бен раскладывал ковёр, я услышал за стеной глухое жужжание.

— Что это?

Он прислушался.

— Вытяжка. Внизу иногда красят.

Я подошёл к стене. Звук был не очень громким, но постоянным. На тихой вокальной дорожке он мог остаться навсегда.

Бен пожал плечами.

— Обещали к полудню выключить.

На часах было без двадцати одиннадцать.

Я вычеркнул голос из первой части плана.

Нора пришла с пакетом булочек и своим Shure SM58. Микрофон она вынула из чехла, проверила сетку и положила на сложенную куртку. Только теперь я заметил небольшую вмятину сбоку.

— Уронила? — спросил я.

— Итан уронил.

— Стойка упала, — поправил Итан из-за её плеча.

— А на стойке стоял твой стакан.

— Это был не мой стакан.

Сэм открыл пакет.

— Я булочки пока съем. Спорьте, спорьте.

Нора уступила без спора.

Мы внесли ещё одну плату за комнату и купили две чистые кассеты. Деньги лежали в маленьком конверте. Я записал расходы, разделил сумму и положил свою часть.

Нора пересчитала всё один раз.

Бен двигал барабаны. Сэм искал место для усилителя. Итан проверял шнуры и разглядывал мой рисунок, будто пытался найти в нём подвох. Я подключал четыре входа и каждый раз сверял подпись с тем, что держал в руке.

Один микрофон на всю ударную установку не позволял потом отдельно прибавить бочку или убрать тарелку. Если соотношение не получалось в комнате, его нужно было менять сейчас.

Я поставил одолженный SM57 перед барабанами, попросил Бена сыграть и пошёл слушать в наушниках.

Тарелки оказались впереди всего.

Бен понял мою гримасу.

— Слишком?

— Много верха.

Он ударил мягче. Я опустил микрофон и сместил его в сторону малого барабана. Теперь пропала часть большого. Вернул немного назад.

На третьей пробе получился не красивый студийный звук, а узнаваемая установка: можно было следить за шагом и слышать, как Бен перебирается через короткую дробь к следующему такту.

Я позвал его послушать.

Он надел наушники, стоя рядом со столом. На лбу появилась складка.

— Ладно, по тарелке потише. Если забуду — махни.

Я поставил микрофон перед гитарным усилителем. Итан сразу начал двигаться по комнате, слушать то у усилителя, то у стола и спрашивать, почему в наушниках всё иначе.

— Здесь близко, — объяснил я, показывая расстояние между микрофоном и тканью. — А ты обычно там.

Я указал на его место возле Норы.

Итан присел, посмотрел вдоль микрофона и осторожно передвинул стойку.

В наушниках стало резче.

Он увидел мою руку над фейдером.

— Не убирай пока.

Я оставил уровень прежним.

Итан сыграл куплет, затем припев. Первую часть — почти чисто, вторую — с педалью, чей корпус был истёрт до металла возле кнопки. Я записал оба куска и отдал ему наушники.

Он слушал долго, несколько раз возвращаясь к одному месту.

— Так лучше, — сказал наконец.

Он показал на последний вариант, который мне нравился меньше.

Я попросил включить вместе с барабанами.

Мы послушали. Гитара оказалась слишком близко к малому барабану по характеру атаки: каждый удар превращался в жёсткий общий щелчок. Но объяснить это по-английски оказалось сложнее, чем услышать.

Я написал на бумаге два слова, перечеркнул одно и в конце концов просто включил обе дорожки, потом одну гитару, потом снова обе.

Итан нахмурился.

Он повторил это сам.

— В одиночку лучше, — сказал он.

— Да.

Он подвигал микрофон обратно. Не в прежнее место — немного дальше от середины динамика. Я нажал запись ещё раз.

На этот раз он кивнул первым.

Пока мы спорили, Нора съела булочку, переписала строчку текста и нашла в коридоре место, где дверь закрывалась, не пережимая кабель. Вокальных колонок там не было. Она должна была слышать инструменты в наушниках и петь в свой микрофон; остальным мы пока оставляли привычный звук в комнате.

Сэм заглянул в коридор.

— Тебе там не холодно?

— Если вы наконец начнёте, согреюсь.

— Это не поможет, — сказал Бен.

Нора показала ему язык и закрыла дверь.

Мы проверили связь. Я говорил в микрофон, она отвечала. Потом дал в наушники инструменты по очереди. Сквозь стекло в двери было видно, как Нора показывает большим пальцем то вверх, то вниз. Я менял уровень, пока она не кивнула. Фрэнков разветвитель и ещё одна пара наушников позволили мне слушать рядом со столом, не отнимая у неё звук.

Я подписал дорожки на полоске бумаги: барабаны, бас, гитара, голос.

Итан прочитал и посмотрел на мой закрытый футляр.

— А ты?

— Сегодня здесь.

Я показал на стол.

Он помолчал.

— В припеве тогда по-другому.

На репетиции я отвечал Норе двумя нотами.

Итан взял Telecaster и попробовал соединить свою партию с моей. С первого раза оказалось неудобно. Он переставил пальцы, изменил положение аккорда и сыграл снова.

Теперь короткий ответ Норе возникал из его собственного движения. Чуть иначе, чем у меня, но на своём месте.

Я улыбнулся.

— Вот.

Итан взглянул на меня с некоторым недоверием.

— Тебе нормально?

— Да.

Он ещё раз сыграл переход, проверяя, не обманули ли его пальцы.

* * *

Первый полный дубль мы начали в начале второго.

К этому времени я уже устал от коротких проб, скрипа стула и непрерывного перематывания. Хотелось услышать песню целиком и перестать заниматься каждым звуком отдельно.

Бен поднял палочки. Я показал рукой, что запись идёт.

Сэм вошёл спокойно, Итан не торопился. Из наушников прозвучало дыхание Норы, затем голос. Я смотрел на стрелки и ловил себя на том, что боюсь моргнуть.

На втором куплете кто-то в коридоре хлопнул наружной дверью.

Нора сбилась на слове, но продолжила. Бен услышал задержку и чуть притормозил. Сэм попытался удержать движение. В следующем такте они уже догоняли друг друга.

Я поднял руку, чтобы остановить, и тут же опустил.

Нора допела до конца.

Они замолчали, а я оставил ленту ещё на несколько секунд. Потом нажал остановку и отключил режим записи.

Итан снял гитару.

— Ещё раз.

— Сначала послушаем.

Он развёл руками.

— Там же…

— Я знаю. Всё равно.

Я вывел звук тихо через их небольшую систему. В коридоре открылась дверь, Нора вошла, держа в руке кабель наушников, чтобы никто не наступил.

Мы слушали стоя.

На этот раз голос был разборчивым. В первом куплете у Норы был почти разговорный тон. Последние слова она не тянула, а отпускала, и от этого басу становилось куда идти.

Бен перестал крутить палочку.

Сэм наклонился к колонке.

До хлопка двери оставалось ещё почти полпесни, и все знали, что он сейчас будет. Тем не менее никто не попросил перемотать.

Когда запись закончилась, Нора положила наушники на стол.

— Вот так меня слышно?

Я кивнул.

— Слишком слышно.

Она сказала это без улыбки.

Я подумал, что речь про громкость, и протянул руку к фейдеру. Нора остановила:

— Не надо. Я про… там всё.

Она показала на горло, потом махнула рукой.

Бен присел на стул.

— По-моему, нормально.

Нора посмотрела на него так, что он сразу перестал давать советы.

Мне было знакомо это выражение. Человек много лет слышит себя изнутри, вместе с дыханием и движением костей, а потом ему предлагают признать своим голос, оставшийся на плёнке.

Я спросил, хочет ли она послушать одна.

Нора покачала головой.

— Потом. Давайте играть.

Во втором дубле дверь никто не хлопал.

Нора стояла в том же коридоре. Бен следил за руками внимательнее обычного. Итан попал во все переходы, а Сэм не допустил ни одного лишнего щелчка.

Они закончили почти одновременно.

Бен улыбнулся. Я тоже успел обрадоваться.

Потом мы включили запись.

Первые полминуты звучали аккуратно. Ещё полминуты — тоже. К середине песни мне захотелось посмотреть на часы.

Сэм первым перестал улыбаться.

— Медленно?

Я не был уверен, что дело только в темпе.

Итан сказал, что они играли ровнее. Бен подтвердил. Нора молчала, поджав одну ногу под себя на ящике.

Я снова включил начало первого дубля, остановил, вернулся ко второму.

Разница была слышна сразу, но простого слова для неё я не находил. В первом случае они шли через песню, ошибаясь и подхватывая друг друга. Во втором каждый аккуратно нёс свою часть, стараясь не задеть соседнюю.

— Очень осторожно, — сказал я наконец.

Итан пожал плечами.

— Ты же сказал, без ошибок. Вот и стараемся.

Я провёл ладонью по лицу.

Нет. Я хотел, чтобы они звучали как на репетиции, только чтобы их было слышно. Но за два часа сам превратил комнату в место, где люди боялись лишний раз вдохнуть.

Нора поднялась с ящика.

— Мне надо видеть Бена.

Я указал на дверь.

— Если здесь, голос попадёт…

— Да знаю я. Только вас отсюда не видно.

Мы помолчали.

В коридоре было холодно, через стену ещё доносился чужой разговор. Для меня это было удачное место, где микрофон меньше слышал барабаны. Для Норы — узкая полоса между чужими дверями.

Я посмотрел на четвёртую дорожку.

— Сегодня можно оставить черновой голос, — сказал я медленно. — Основное — они. Потом запишем тебя ещё раз. Здесь. Без барабанов.

Сэм повторил моё объяснение нормальными словами. Нора дослушала, затем уточнила:

— А сейчас к ним можно?

— Да. Только колонки не включаем. И не громко.

Она согласилась сразу.

Мне потребовалось ещё несколько минут, чтобы переставить стойку и понять, сколько её тихого голоса просачивается в барабанный микрофон. Полной тишины между дорожками всё равно не получалось: в комнате стояли люди и играли.

Нора встала ближе к столу, лицом к Бену. Наушники оставила на одном ухе.

— Так, — сказала она.

Бен отбил палочками знакомый счёт.

Я ещё не нажал запись.

— Подожди.

Все повернулись ко мне.

Я посмотрел на часы, затем на них.

— Десять минут. Поесть.

Сэм рассмеялся.

— Наконец-то.

* * *

На улице пахло мокрой краской. Нора стояла под козырьком и разогревала ладони о кружку. Итан ушёл к телефону в ближайшем магазине: ему нужно было предупредить, что он задержится. Бен сел прямо на ступеньку, вытянув ноги.

Я прислонился к стене. Правый бок ныл от того, что я весь день поворачивался к разным людям, почти не вставая со стула. Голова тоже начинала напоминать о себе.

Сэм заметил, как я помассировал висок.

— Домой?

— Перерыв.

— Алекс.

— Я скажу.

Он остался рядом.

Бен откусил булочку и спросил что-то про аппарат. Я понял не сразу: оказалось, он хотел знать, сколько песен может поместиться на одну кассету.

Я объяснил, что лента здесь идёт быстрее, чем в обычном магнитофоне, и что переворачивать её ради второй стороны не нужно. Все четыре дорожки уже заняты в одном направлении.

Бен посмотрел на свою кружку.

— То есть эти кассеты съедаются быстрее.

— Да.

— Отличная вещь.

Нора усмехнулась.

— Зато теперь тарелку слышишь. Каждый раз.

— Я и раньше слышал. Мне нравилось.

Разговор пошёл дальше, и на минуту я перестал следить за каждым словом. Слушал голоса, шорох бумаги в руках Норы, машину за углом. Иногда даже смеялся вместе с ними, не успев понять всё до конца.

Потом Нора спросила:

— А ты чего хочешь от этой песни?

Я решил, что она про звук.

— Чтобы было слышно…

Она покачала головой.

— Не про аппарат.

Бен встал, отряхнул джинсы и унёс кружку. Сэм задержался на секунду, но Нора уже смотрела только на меня.

Я мог бы объяснить, что услышал хорошую песню в плохой записи. Что мне нужно делать что-то, в чём я не выгляжу беспомощным. Что вся эта комната, её барабаны, чужие шутки и спор из-за последнего слова — первое место здесь, где я на несколько минут забываю проверять, чьими руками держу инструмент.

По-английски вышло короче:

— Хочу работать с музыкой. И играть.

Нора кивнула.

— С нами?

Я не стал отвечать сразу.

— Если вам подходит.

Она посмотрела на дверь, за которой Бен снова начал что-то переставлять.

— Тогда и у нас спрашивай. Хоть иногда.

Я опустил глаза на кружку.

— Про коридор?

— И про него тоже.

После перерыва я не стал сразу усаживаться за аппарат.

Итан вернулся с улицы и стоял у усилителя, засунув руки под мышки. На подоконнике возле него лежали монеты, оставшиеся после звонка.

— Проблемы? — спросил я.

— Нет. Просто завтра рано вставать.

Он сказал ещё несколько слов. Я попросил повторить.

Оказалось, он вместе с другим рабочим ставил оконные рамы в доме за городом. Машина забирала его в шесть. Работа была временной, и потерять её из-за сонного лица на пороге не хотелось.

— В три закончим, — сказал я.

Он посмотрел на часы.

До трёх оставалось меньше часа.

— Ты уверен?

Я не был уверен ни в чём, кроме того, что ещё один обещанный час легко превращается в три.

— В три останавливаемся.

Итан кивнул.

Я вернулся к столу и закрыл инструкцию. Всё необходимое было уже отмечено, кабели лежали на своих местах. Проверил, что записывается новая попытка, и показал Бену.

В третьем дубле Бен начал чуть свободнее: перестал удерживать каждый удар одинаково.

Сэм сразу подхватил это движение. В куплете бас не стал громче, но обрёл ту самую упругость, которую я слышал на кухне, когда мы играли почти шёпотом.

Итан стоял боком к Норе. Я видел, как он следит за её дыханием. Перед припевом правая рука задержалась на долю секунды, пропуская последнее слово, затем коротко взмахнула над струнами.

Они вошли вместе.

Я перестал смотреть на шкалы.

Я снова посмотрел на аппарат. Уровни не менялись. Никто не тронул ручку на усилителе. Нора пела негромко, обозначая мелодию; голос снова звучал свободно.

Перед последним припевом Бен чуть задел край малого барабана. Получился короткий металлический призвук.

Он заметил ошибку и поднял на меня глаза.

Я не двигался.

Бен продолжил.

В конце Сэм удержал ноту, пока Итан не снял руку со струн. Нора отступила от микрофона. Я дождался, когда комната станет тихой, и остановил ленту.

Никто не спросил сразу.

Я помотал головой, чтобы они не начали разбирать ошибки по памяти, и включил запись.

В первом куплете Итан оставлял Норе маленькое место после каждой строки. В припеве гитара становилась шире, хотя инструмент оставался один. Сэм держал нижнюю часть песни, а Бен не давал ей расползтись.

Металлический щелчок перед последним припевом был слышен.

Я заметил, как Бен сжал челюсть.

Песня закончилась.

— Там удар, — сказал он.

— Есть.

— Ещё раз?

Итан посмотрел на часы, но промолчал.

Я включил последние полминуты. Мы дождались щелчка и дослушали дальше.

— Подожди стирать. Мне с этим ударом нравится, — сказала Нора.

Бен скривился.

— Тебе.

— Вот песню и послушай.

Он хотел возразить, потом вытянул ноги и провёл ладонями по коленям.

Итан попросил вернуться к первому припеву. Послушал, наклонив голову, и спросил:

— Гитару можно потом чуть тише?

Я кивнул.

Он улыбнулся.

— Тогда этот.

Сэм ничего не сказал. Только постучал пальцами по краю стола в том месте, где его бас ещё продолжался у меня в голове.

Я записал показания счётчика и номер дубля. Рядом поставил маленькую звёздочку. Потом проверил запись ещё раз, уже по отдельным дорожкам, чтобы не обнаружить дома неприятность, которой сейчас никто не услышал.

Нора подошла к столу.

— А меня когда?

— Во вторник. После работы. У нас дома тихо вечером.

Она взяла карандаш.

— Во сколько?

Я хотел назвать шесть, потом вспомнил, что нужно заехать к Фрэнку за декой, и попросил немного подождать. Сэм проверил своё расписание. Мы договорились на семь.

Нора записала время у себя на ладони, выше пятна краски.

— Только слова не трогай, — добавила она.

Я посмотрел на неё.

Она усмехнулась.

— На всякий случай.

В три мы начали собираться.

Бен убирал барабаны быстро, привычно прижимая ножки стоек к корпусу. Итан сматывал свои кабели на локоть, потом заметил, как я смотрю, и нарочно сделал ещё один оборот.

— Не начинай, — сказал он.

Я поднял обе руки.

Сэм засмеялся.

Потом Итан сам снял петлю с локтя и свернул кабель свободнее.

Я не стал отмечать эту победу вслух.

* * *

Дома я первым делом сел на кровать, не снимая куртки.

Сэм внёс аппарат, поставил его на стол и открыл окно на несколько сантиметров. С улицы потянуло холодом и запахом жареного лука из соседнего дома.

— Поесть бы сейчас, — сказал он.

Я кивнул.

От работы остались горячие ладони, тяжесть в затылке и странная пустота. Весь день хотелось дойти до конца песни. Теперь песня лежала на столе в прозрачной коробке, а сил радоваться не осталось.

Я снял куртку, лёг поверх покрывала и закрыл глаза.

Мне снилась накладная, в которой никак не сходились номера. Стоило найти недостающую строку, как лист переворачивался сам.

Проснулся от стука ложки.

Сэм поставил тарелку на ящик возле кровати.

— Спал?

— Нет, репетировал.

Он помолчал, потом рассмеялся.

Я тоже улыбнулся.

После еды стало легче. Я отнёс тарелку на кухню, вымыл и задержался у телефона. В блокноте стоял номер Сьюзан. Мы говорили после прошлого воскресенья, потом Рэйчел передавала ей, что я работаю. Теперь хотелось сообщить одну понятную вещь.

Трубку она подняла не сразу.

— Всё нормально? — спросила прежде, чем я успел поздороваться.

— Да. Сегодня записывали музыку.

Сьюзан переспросила. Я объяснил про Сэма и группу.

— Ты играл?

— Сегодня записывал других.

В ответ послышалось тихое «а». Я не понял, разочарована она или просто пытается представить.

— Потом дам послушать, — сказал я.

И сразу добавил:

— Когда закончим.

Она рассказала, что отец передал привет через контору. Связаться самому пока не получилось. Я спросил, знает ли он, что мне лучше, и выслушал длинное объяснение, из которого понял не всё. На этот раз остановил её.

Она повторила медленнее.

Когда мы попрощались, я ещё несколько секунд держал трубку возле уха.

Из комнаты Сэма доносились отдельные басовые ноты. Он играл тот переход, который сегодня получился лучше всего.

Я вернулся к Tascam.

Рабочую кассету поставил на полку отдельно от сентябрьской. На одной стояли четыре чужие фамилии, на другой — два слова про мать.

Я включил последний дубль ещё раз, тихо, в наушниках.

До конца припева не досидел: голова снова начала тяжело пульсировать. Остановил, убрал наушники и накрыл аппарат футболкой, как он был накрыт в первое утро.

На столе оставил лист для Норы.

Вторник, семь. Голос.

Под ним нарисовал четвёртую полоску.

Четвёртая дорожка

В понедельник Фрэнк пересчитал всё, что я вернул, прямо при мне.

Микрофон вынул из чехла. Проверил корпус, сетку, разъём. Кабели разложил на верстаке. Стойку раздвинул, затянул крепление и снова сложил.

Я стоял с пустой коробкой и чувствовал себя почему-то виноватым, хотя ничего не потерял.

Фрэнк поставил подпись в листе.

— Хорошо.

— Всё работает.

— Я вижу.

Он поднял глаза.

— Ты не думай, я у всех всегда всё проверяю.

Я кивнул и только тогда понял, что слишком внимательно смотрел на его руки.

Во вторник деку можно было забрать. Фрэнк подтвердил это и написал время возврата ещё раз: четверг, девять утра. Потом подвинул ко мне обычную рабочую ведомость.

День прошёл спокойно. Я проверял комплекты, подписывал бирки, один раз ответил посетителю, пока Фрэнк говорил по телефону. Мужчина хотел забрать заказ на другую фамилию. Я не выдал его сразу, а записал имя и позвал Фрэнка.

Оказалось, всё было в порядке. Но Фрэнк не сделал мне замечания за задержку. Только показал, где в следующий раз искать имя человека, которому разрешили получить аппаратуру.

К концу смены я заметил, что за три часа почти не пользовался блокнотом для разговора.

На улице это не помогло. В магазине продавец предложил мне что-то вместо отсутствующей лампочки, и я опять понял только половину.

Вечером Рэйчел зашла ненадолго. Принесла адресованную Алексу почту, которую Сьюзан по привычке забрала, и спросила про запись. Я показал кассету.

— Закончил?

— Музыку. Голос завтра.

Рэйчел поставила сумку на пол и села у стола.

— Можно?

Я дал ей наушники. Пока она слушала, разобрал письма. Рекламный лист, уведомление из магазина, ещё один конверт с незнакомым названием. Ничего, что могло бы объяснить, почему я оказался здесь.

Рэйчел сняла наушники на середине второго куплета.

— Это Нора?

Я кивнул.

— Её раньше почти не было слышно.

— Теперь будет лучше.

Я хотел добавить, что пока там только рабочий голос, записанный вместе с музыкантами, но она уже улыбнулась.

— Мама обрадуется.

Я посмотрел на фотографию возле аппарата.

— Это не моя песня.

— Я поняла. Но записал-то ты. Или ей нельзя порадоваться?

Я не нашёл ответа. В прежней жизни мне часто говорили такое, но я привык считать, что хвалят аккуратно сданную работу.

Рэйчел поднялась.

У двери я попросил помочь с одной фразой. Нужно было сказать Норе, что мы можем записывать целые попытки, не останавливаясь из-за каждой мелочи.

Рэйчел выслушала мой вариант, поправила порядок слов и заставила повторить.

— Звучит так, будто ты собираешься её успокаивать, — сказала она.

— Да.

— Только не начинай с того, как всё трудно.

Я записал фразу. Она прочитала, вычеркнула два лишних слова и вернула карандаш.

— И что легко будет, не ври.

* * *

Нора пришла во вторник без папки.

Текст она сложила в задний карман джинсов. У двери я забрал у неё сложенную стойку. Микрофон лежал в сумке вместе с шарфом, яблоком и маленькой коробкой с пастилками. Когда она всё это высыпала на кровать, я поспешно убрал кассеты подальше от края.

— Не бойся, я не буду здесь есть, — сказала она.

— Я про аппарат.

— Я тоже.

Она оглядела комнату. Задержалась взглядом на занавесках, на открытом футляре, на фотографии. Потом сняла пальто и осталась в тёплом сером свитере с растянутыми манжетами.

Здесь, в растянутом свитере, она казалась моложе, чем на репетиции.

Сэм ещё не вернулся с работы. Внизу заканчивали закрывать мастерскую. Я предложил подождать, пока стихнет компрессор.

Нора посмотрела на часы.

— Подождать могу. Только завтра рано, так что до ночи не сидим.

Я кивнул.

Мы договорились закончить к девяти.

Взятая у Фрэнка дека стояла на отдельном стуле, пока не подключённая. Серебристая передняя панель была вся в мелких царапинах. Я уже проверил её дома: она принимала обычную стереозапись с выхода Tascam. Но сейчас она только занимала место, поэтому я убрал стул к двери.

Нора развернула лист. На верхнем поле были новые пометки.

— Ты поменяла слова?

— Только одно слово.

Она показала.

Я прочитал старый вариант, затем новый и понял, что без словаря разницу не объясню. Нора заметила моё замешательство.

— Там почти то же. Зато спеть могу.

Мы подключили микрофон. Я поставил стойку так, чтобы она не упиралась локтем в шкаф, и попросил спеть самый громкий кусок. Нора вместо этого тихо пробормотала начало.

— Припев, — напомнил я.

Она вздохнула и спела.

В этой маленькой комнате голос оказался неожиданно большим. Не по громкости — по близости. Я слышал, как она набирает воздух, как слегка меняется звук, когда подбородок поднимается на длинной ноте.

Подстроил входной уровень. Убрал лишнюю чувствительность, оставив запас. Для записи выбрал только четвёртую дорожку: барабаны, бас и гитару теперь трогать было нельзя. Потом дал ей наушники и включил музыку.

Нора подняла ладонь.

— Гитару меньше.

Я сделал тише.

— Теперь себя чуть больше.

Мы повторили начало трижды, пока ей не стало удобно.

Я показал на лист:

— Теперь целиком. Ошибёшься — не останавливайся. Потом послушаем.

Она кивнула.

Первую попытку мы остановили на третьей строке.

Нора сама сняла один наушник.

— Сначала.

Я отмотал.

Вторая попытка продержалась до припева. На верхней ноте голос стал тоньше, чем она хотела, и Нора сразу выдохнула в микрофон:

— Нет.

Я нажал остановку.

В третий раз она не дошла даже до прежнего места.

За стеной выключили компрессор. Стало тихо. На кухне щёлкнула дверь: вернулся Сэм.

Нора сняла наушники.

— Можно воды?

Я принёс стакан. Она пила маленькими глотками, глядя в пол.

— Здесь всё слышно, — сказала она.

Я кивнул.

Она подняла на меня глаза.

— Только не говори, что так и надо.

Я не успел скрыть улыбку.

— Собирался.

Нора тоже улыбнулась, но сразу отвернулась к листу.

Мне захотелось отобрать у неё текст, заставить расслабить плечи, объяснить, что слушателю не нужен безупречный голос, что шероховатость может быть частью характера. Я уже слышал собственную речь в голове — уверенную, знакомую по сотне чужих записей.

Я не знал, как сказать ей всё это по-английски. Нора стояла передо мной с опущенными плечами; начинать длинное объяснение было бы некстати.

Сэм заглянул в комнату.

— Чай?

Нора согласилась сразу.

* * *

На кухне пахло поджаренным хлебом. Сэм освободил второй стул, сняв с него рабочую куртку, а сам остался у плиты. Я прислонился к подоконнику.

Нора держала чашку за ободок. Синее пятно на пальце почти исчезло, остался только след возле ногтя.

— Что за работа? — спросил я.

Она не поняла, и я указал на руку.

— Краска?

— Трафареты. Иногда помогаю с табличками. Вообще я у них заказы принимаю.

Она объяснила, где работает. Я понял только, что это небольшая печатная мастерская за мостом. Не та, где они репетировали.

— А поёшь давно?

— Смотря кого спросить.

Сэм рассмеялся.

Нора погрозила ему пальцем.

— Ты молчи.

Она рассказывала короткими фразами, иногда ждала, пока я догоню. В школьном хоре её просили не выделяться. Потом она пела на чужих кухнях, где никто не просил попадать ровно в одну ноту. С Итаном они знали друг друга давно: жили через два дома. Он показал ей первые аккорды, она заставила его перестать прятать за длинными проигрышами песни, которых ещё не было.

— Всё ещё заставляет, — добавил Сэм.

Нора пожала плечами.

— Так там иногда и петь нечего.

Я спросил про «Вторую смену». Про что она.

Нора посмотрела на лист, лежавший у чашки.

— Про людей, которые живут в одном доме и почти не встречаются.

Я решил, что понял смысл.

— Они расстались?

— Нет.

Она удивилась.

— Да с чего ты взял? Они вместе живут. Просто смены разные.

Я смутился. В моей голове уже появился знакомый сюжет: женщина, пустая кухня, поздний мужчина у двери.

Нора обвела пальцем край чашки.

— У мамы были ночные смены. У отца — ранние. Они оставляли друг другу еду. И записки. Иногда на обороте счетов.

Она улыбнулась.

— По воскресеньям спорили, кто будет мыть машину. Они и сейчас спорят.

Сэм поставил перед ней тарелку с хлебом и отошёл.

Я посмотрел на текст.

Я собирался сделать песню мрачнее. А эти двое оставляли друг другу ужин и спорили по воскресеньям, кому мыть машину.

— Я неправильно понял, — сказал я.

— Ты половины слов не знаешь.

Мы вместе разобрали первый куплет. Медленно, с остановками. Иногда Сэм подсказывал слово. Одну строчку Нора переписала ещё раз, потому что, объясняя её мне, сама услышала ненужную тяжесть.

Мы вернулись в комнату.

Я сел между Норой и аппаратом, чтобы шкалы не мелькали у неё перед глазами, и включил запись.

Нора начала тише.

Я поднял глаза, но не потянулся к регулятору. Запас громкости оставался. Ей не нужно было перекрикивать тарелки или защищать последнее слово от гитары.

Первый куплет она спела почти так, как рассказывала про родителей на кухне. В припеве голос стал плотнее. До высокой ноты она дошла вместе с фразой и вернулась обратно.

На третьей строке второго куплета Нора чуть смазала согласную.

Я увидел, как она собирается остановиться.

Я продолжал слушать.

Нора допела.

После последнего слова она осталась стоять перед микрофоном, не снимая наушников. Я остановил ленту и только тогда позволил себе выдохнуть.

— Ещё раз? — спросила она.

— Сначала послушай.

Я пересел на кровать. Нора заняла мой стул и слушала одна. Я следил за её лицом и старался не делать этого слишком заметно.

В середине куплета она поморщилась. В припеве перестала двигать ногой. К концу записи опустила лист на колени.

— Там слово…

— Слышно.

— Я знаю, что слышно.

Она сняла наушники.

— Мне не нравится.

Я включил музыку ещё раз, но запись оставил выключенной. Голос с четвёртой дорожки убрал из её наушников.

— Пока попробуй. Я не пишу.

Нора повторила куплет. Исправила слово, затем изменила конец следующей фразы и остановилась.

— Лучше?

Я вернул первый дубль.

Нора слушала, прикрыв глаза. К последнему припеву её голос на записи становился свободнее.

— Если ещё раз запишем, этот исчезнет? — спросила она.

— На этой дорожке — да.

Я показал на вторую деку. Можно было сначала сохранить целую стереоверсию, чтобы удачная попытка не пропала совсем. Но потом вернуть из неё один голос на прежнее место отдельным движением уже не получилось бы.

Нора долго смотрела на аппараты.

— А кусок заменить?

— Можно. Но ты здесь на одном дыхании поёшь. Сначала сохраним этот.

Я уже потянулся за чистой кассетой. Нора остановила меня.

— Подожди.

До девяти оставалось двадцать минут.

Мы ещё раз включили полный дубль. Я перестал слушать отдельную согласную и попытался понять, мешает ли она словам.

Не мешала.

Нора дочитала лист вместе со своей записью, положила его на стол и сказала:

— Этот.

— Уверена?

— Да. Ты конец послушай.

Я записал, где на ленте начинается нужный дубль, и жирно отметил номер дорожки.

Она сама убрала микрофон в чехол. Перед уходом задержалась у фотографии.

— Это у Гленна было, — сказала она.

Я поднял глаза.

Нора показала на крыльцо.

— День рождения Бена. Два года назад. Я это помню.

Мне захотелось спросить сразу обо всём: кто стоял за краем кадра, что Алекс играл, почему улыбался. Но она уже надела пальто и проверяла карманы.

— Я там был… с вами?

Нора кивнула.

— Ты пришёл с Сэмом.

Она произнесла это осторожнее обычного.

Я посмотрел на снимок снова. До этого крыльцо было просто фоном. Теперь у него появился хозяин, а у дня — причина, по которой собрались люди.

— Расскажешь потом?

— Расскажу.

Нора застегнула сумку.

— Только сначала отдадим кассету.

* * *

В среду я пришёл домой после работы с новым бумажным пакетом.

В нём была одна чистая кассета, купленная на свои деньги. Групповые лежали отдельно. На вкладыше я написал «Сентябрь — продолжение» и убрал её в ящик, пока не начав ничего записывать.

До вечера нужно было сделать «Вторую смену».

Сведение на четырёх дорожках казалось простым, пока я не включил всё вместе после рабочего дня. Вчера голос радовал своей близостью. Сегодня он почти выталкивал гитару из песни. Если я убирал его слишком сильно, слова снова терялись. Если прибавлял барабаны, возвращались жёсткие тарелки.

Отдельных частей установки у меня не было. Всё, что Бен сыграл перед одним микрофоном, уже стало одной дорожкой.

Я несколько раз прошёл начало, меняя понемногу. Потом поймал себя на том, что музыка стала глухой. Я пытался убрать всё неприятное и вместе с ним убрал движение.

Вернул ручки к исходным отметкам.

В комнате было тихо. Из-под окна доносился стук инструмента внизу. Мне захотелось открыть программу, посмотреть на форму волны, взять привычный эквалайзер, сравнить два варианта одним щелчком.

Вместо этого я выключил аппарат и пошёл варить картошку.

Когда вернулся, услышал ошибку почти сразу. После стольких повторов я уже привык к перекосам в звуке и только усиливал их.

Сэм пришёл в половине седьмого. Понюхал воздух и удивлённо заглянул в кастрюлю.

— Это ты?

— Картошка.

— Я вижу. Она целая?

Я показал ему вилку.

Он усмехнулся и пошёл мыть руки.

Пока он ел, я записал на обычную деку первый пробный вариант. Два выхода с Tascam шли на два входа второго аппарата; всё, что мы с Норой, Итаном, Сэмом и Беном делали по отдельности, теперь должно было поместиться в одну стереозапись.

Она уже могла звучать в магнитофоне на кухне.

Сэм принёс его в комнату сам.

На маленьком динамике бас стал беднее, чем в наушниках. Зато сразу выяснилось, что слова всё ещё различимы, а гитара не исчезла. Я попросил Сэма не отвечать сразу и включил песню ещё раз с начала.

Он сел на пол, прислонившись к кровати.

— Здесь меня много, — сказал после припева.

Я посмотрел на него.

— Ты сам просишь тише?

— Я же слышу.

Мы убрали совсем немного.

Итан появился после семи. С ним пришла Нора, а Бен позвонил и сказал, что не успеет: его попросили выйти раньше. Он хотел, чтобы ему потом оставили копию.

Я записал это рядом с расходами.

Итан принёс маленькие колонки, снятые со своего домашнего музыкального центра. Увидел на стуле только деку и раздражённо выругался.

— Я думал, ты усилитель тоже взял.

Я покачал головой. Одну деку уже пришлось просить заранее.

— Ладно. Тогда так.

Он отставил колонки под стол и надел наушники.

Слушал долго. Не мотал сразу к гитарному проигрышу, как я ожидал. Прошёл песню целиком, потом попросил второй куплет.

— Здесь голос нравится, — сказал он Норе.

Она вскинула брови.

— Даже здесь?

— Особенно здесь.

Она отвернулась к окну. Я опустил глаза к кабелю у себя в руках.

Итан попросил немного прибавить гитару в проигрыше. В куплетах оставил прежний уровень. Потом захотел длиннее сохранить конец — тот момент, когда его последняя нота ещё висела над басом.

Я тоже это слышал.

Мы попробовали вручную менять громкость во время перезаписи на обычную кассету. Никакой автоматизации не было: нужное движение приходилось запоминать, а если я ошибался в конце, записывать весь вариант заново.

На первой попытке я слишком рано опустил фейдер.

Итан молча показал пальцами небольшой промежуток.

На второй получилось.

Нора сидела у двери и смотрела в текст, хотя знала его наизусть. Когда дошли до конца, она подняла голову.

— Всё.

Я хотел ещё раз проверить начало.

— Утром, — сказала она. — Алекс, убери руки. На сегодня хватит.

Сэм снял наушники.

— Согласен.

Итан тоже отступил от стола.

Нора разложила на кровати несколько белых картонных вкладышей. Их она нарезала на работе. Один был чуть шире коробки, и Итан подровнял край маленькими ножницами из её сумки.

— Название кто пишет? — спросил Сэм.

— Только не ты, — ответила Нора.

— У меня хороший почерк.

— У тебя три буквы похожи на одну.

Она написала Ashbridge Relay чёрным фломастером. Ниже — название песни, месяц и год. На обратной стороне оставила место для телефона.

Сэм продиктовал номер. Нора повторила его, Итан сверил с записью у себя в блокноте.

Потом Нора перевернула вкладыш и спросила:

— Как писать твою фамилию?

Я замер.

Она подняла на меня глаза.

— Рид. Через две е?

— Да.

На картоне появилась маленькая строка: запись — Alex Reed.

Я смотрел на неё дольше, чем следовало.

До этого имя Алекса стояло на больничных бумагах, в водительском удостоверении, на старых квитанциях. Иногда я сам писал его, чтобы получить то, что уже принадлежало этому человеку. Теперь под ним оказалась работа, которую сделал я.

Нора заметила, как я задержался.

— Убрать?

— Нет.

Я покачал головой.

— Оставь.

Она отложила фломастер.

Мы сделали копию для Бена и ещё одну для себя. На той, которую предстояло отнести в Ropewalk, Нора отломила защитные язычки корпуса, чтобы её случайно не стёрли. Проверила, не крутится ли вкладыш внутри коробки, и закрыла крышку.

Пластик щёлкнул.

Работа заняла почти неделю, а результат помещался в карман пальто.

Перед уходом Итан задержался у футляра.

— Ты в следующий раз принесёшь гитару?

— Да.

— И ту партию принеси. Ну, которую сегодня. Мне с ней лучше.

Я кивнул.

Он постоял ещё немного, словно собирался сказать что-то другое, потом поднял с пола свои бесполезные колонки.

— И не рассказывай Бену, что я это притащил.

— Поздно, — сказал Сэм из кухни. — Я уже рассказал.

Итан выругался. Нора засмеялась и вытолкнула его в коридор.

Когда дверь закрылась, в квартире стало непривычно тихо.

Сэм собрал чашки. Я убрал с кровати бумажные обрезки, проверил, не осталось ли на полу чужих вещей, и сел у стола.

Передо мной лежали две кассеты: на одной — работа группы, на другой пока только моя надпись.

* * *

Я включил сентябрьскую запись Алекса ещё раз.

Теперь, после целого дня с чужой песней, она казалась особенно хрупкой. Неровная первая гитара, вторая вступает поздно, три ноты идут вниз. Потом попытка продолжить, раздражённый выдох и остановка.

Алекс нащупал движение, но продолжение ему не давалось.

Я снял гитару со стойки и повторил первую партию. Потом вторую. В некоторых местах сам не понимал, какую ноту Алекс хотел сыграть, а какая получилась случайно. Пришлось выбирать.

Сначала я сделал всё удобнее для рук. Переход стал ровнее, исчез лишний скрип, басовая нота перестала обрываться. Затем добавил привычное разрешение — и сразу услышал, что стало хуже.

Музыка закрылась слишком рано.

Я снял пальцы со струн.

В прежней жизни я часто чинил чужие песни так же: быстро находил знакомый способ соединить два куска, а потом удивлялся, почему музыкант не радуется очевидному улучшению. Иногда он действительно упрямился. Иногда слышал то, что я торопился заменить.

Я вернул неровный переход. Попробовал оставить верхнюю ноту висеть, пока меняется низ.

Получилось неуклюже, но появилось место для следующей фразы.

Из комнаты вышел Сэм.

— Ты ещё работаешь?

— Немного.

Он остановился у двери и послушал.

— Это из того старого?

Я кивнул.

— Ты помнишь?

— Слышал через стену.

— Как дальше было?

Сэм покачал головой.

— Дальше ты обычно ругался.

Я засмеялся, но смех быстро прошёл.

Сэм прислонился к косяку.

— Если что — ругайся. Я привык.

— Знаю.

Он постоял ещё минуту, затем пожелал спокойной ночи.

Я не стал включать усилитель. Играл тихо, положив край корпуса на деревянную столешницу, чтобы лучше слышать сухую вибрацию. В комнате было достаточно звуков: шорох пальцев, слабый звон струны, скрип стула.

Через некоторое время я вспомнил кусок своей песни «Окно». Не мелодию целиком — только способ, которым нижняя нота задерживалась перед переменой аккорда. Я попробовал его здесь, изменил один звук и вдруг понял, куда можно вести продолжение.

Не до конца песни. Ещё на несколько тактов.

Этого оказалось достаточно, чтобы не положить гитару.

Я записал положения пальцев в блокнот, затем сам же запутался в собственной пометке и переписал аккуратнее. Рядом поставил маленькую стрелку: не торопиться на переходе.

Было уже поздно. Я убрал инструмент, но будильник поставил раньше обычного.

Утром дека ещё оставалась у меня.

* * *

В шесть сорок окно было тёмным. Сэм гремел чашкой на кухне и ругался на хлеб, который не хотел выпадать из пакета.

Я умылся холодной водой, выпил чай и открыл новую кассету.

Сентябрьская запись Алекса осталась в коробке. На новой ленте я сначала записал первую гитару — тихо, близко поставив микрофон к усилителю. Две минуты спокойного перебора, несколько мест, где правая рука чуть замедлялась.

Прослушал.

На середине один раз задел ногтем соседнюю струну. Начал было отматывать, затем остановился и включил ещё раз.

Это не мешало.

Под первую гитару записал на соседнюю дорожку вторую партию. Те самые три ноты, которые спускались вниз, затем новое движение. На последнем переходе пальцы не захотели лечь как нужно, и я закончил раньше, чем задумал.

Послушал и решил повторить. Первую дорожку оставил как была.

Со второй попытки продолжение получилось ровнее. Я сыграл концовку тихо, не растягивая последнюю ноту дольше, чем мог её удержать.

Сэм заглянул в комнату, уже одетый.

— Успеваешь?

Я посмотрел на часы.

До выхода оставалось чуть больше получаса.

— Да.

Он вошёл, дождался, пока я сниму наушники, и спросил, можно ли послушать. Я дал ему.

Сэм сидел неподвижно. В одном месте поднял бровь, но не посмотрел на меня. Дослушал до конца.

— Это другое.

— Начало то же.

— Я слышу.

Он вернул наушники.

— Доиграл всё-таки.

Я чуть не спросил, нравится ли ему. Пока выбирал слова, Сэм уже поднялся.

Сэм ушёл на работу.

Я подключил обычную деку и сделал короткую стереокопию. Без названия группы, без чужих телефонов. На первой стороне было меньше двух минут музыки. Остальное место осталось пустым.

На вкладыше написал: «Сентябрь. Второй вариант».

Песня всё ещё могла стать другой, обзавестись голосом, потерять лишний такт. Я переслушал конец ещё раз.

Я убрал кассету в ящик, оделся и понёс деку Фрэнку.

До девяти оставалось достаточно времени, если не пройти мимо нужного поворота.

* * *

Фрэнк проверил магнитофон, отметил возврат и поставил его на нижнюю полку.

Я принёс ему копию «Второй смены»: хотелось дать послушать, что мы сделали на его аппаратуре.

Фрэнк прочитал вкладыш.

— Уже отнесли?

— Сегодня.

— Кто слушает?

Я произнёс имя, которое записала Нора: Джанет Уолш.

Он кивнул, узнавая.

— Она попросит, чтобы вы начали вовремя.

Я улыбнулся.

— Это всё?

— Ты удивишься, сколько народу и этого не может.

Кассету он положил возле телефона. Включать при мне не стал.

Мне захотелось остаться, дождаться, увидеть выражение лица на первом припеве. Я почти спросил, свободен ли он сейчас, но заметил под рукой открытый заказ и чужую машину за стеклом.

— Потом скажешь? — попросил я.

— Скажу.

Я попрощался и вышел.

На улице стало совсем светло. По мокрым фасадам скользили отражения фар, по дороге к порту шли грузовики. У перехода я достал блокнот, чтобы ещё раз проверить адрес Ropewalk.

Внутри лежал второй чистый вкладыш. Нора оставила его мне вчера; я переложил его в карман, чтобы не выпал.

Двадцать пять минут

У Ropewalk не было светящейся вывески.

Название нарисовали белой краской на тёмной доске над дверью. Днём буквы были почти незаметны. Я прошёл под ними, остановился и вернулся на несколько шагов, чтобы убедиться, что адрес верный.

Нора уже ждала у входа. Она держала кассету в маленьком бумажном конверте и постукивала им по ладони.

— Долго ищешь.

— Проверяю.

— Я тоже сначала прошла мимо.

За дверью оказалась узкая прихожая, потом зал. Слева тянулась стойка, справа стояли столы; у дальней стены возвышалась невысокая сцена. Потолочные балки были темнее кирпича. На одной висел моток старой толстой верёвки — единственное напоминание о том, почему место так называлось.

В зале пахло моющим средством и ещё не прогретым помещением. Мужчина в фартуке переворачивал стулья, ставя их на столешницы. За столом возле сцены сидела женщина с короткими седеющими волосами и считала что-то по листу.

Нора поздоровалась. Женщина подняла голову.

— Вы с записью?

Нора протянула конверт.

Я стоял рядом и пытался не смотреть на него слишком пристально.

Джанет Уолш оказалась ниже Норы, плотной, с прямой спиной и внимательными светлыми глазами. На запястье у неё была связка ключей на широкой резинке. Она прочитала надпись, сверила номер телефона на вкладыше и спросила, кто отвечает на звонки.

— Сэм, — сказала Нора. — Или Алекс.

Джанет посмотрела на меня.

Я кивнул.

— Напишу.

— Послушаю. В понедельник дам ответ.

Мне захотелось сказать, что песня короткая. Что можно включить прямо сейчас. Что мы ради неё передвинули половину комнаты, нашли ещё один микрофон и несколько раз отказались от очередного «последнего» дубля.

Нора только уточнила время звонка.

Джанет положила конверт на стопку таких же бумаг и повернулась к мужчине со стульями.

Разговор закончился.

Мы вышли на улицу. На противоположной стороне дороги открывали ставню маленького магазина. Нора поправила воротник пальто.

— Я думал, она включит, — сказал я.

— Я тоже.

Мы постояли.

— Ты часто так отдаёшь?

Нора покачала головой.

— Думала, привыкну. Пока не получается.

На автобусной остановке она полезла за мелочью и нашла в кармане обрезок вкладыша. Посмотрела на него, смяла и снова убрала.

* * *

Отец позвонил в пятницу утром.

Сэм успел снять трубку первым. Сказал несколько слов и прикрыл ладонью отверстия внизу.

— Роберт.

Я стоял посреди кухни с чашкой. Имя было знакомым, а лицо — только по фотографии: широкие плечи, белая рубашка, рука на плече Сьюзан.

Я поставил чашку слишком близко к краю. Сэм молча передвинул её.

В трубке шёл низкий ровный шум.

— Алекс?

Голос был хрипловатым, медленным.

— Да.

— Слышно?

— Слышно.

Роберт спросил, как я себя чувствую. Я ответил подготовленными словами: лучше, хожу на работу, тяжёлое не поднимаю. Он попросил повторить последнюю часть. Связь пропускала слоги, и теперь не только мне приходилось угадывать смысл.

Он звонил с берега. Где именно стояло судно, я не разобрал. Роберт назвал порт ещё раз, потом сказал просто, что скоро снова уходят.

— Сьюзан рассказала, — произнёс он.

Я не ответил.

На другом конце что-то лязгнуло.

— Про память.

— Да.

Роберт помолчал.

Я ждал вопроса, на который невозможно будет ответить: помню ли я рыбалку, школу, первый инструмент, последний разговор. Вместо этого он спросил, был ли я у матери.

— В воскресенье. Неделю… почти две назад.

— Она сказала, ручку сделал.

— Да.

— Она мне ещё летом говорила.

Он тихо выдохнул.

— Я тоже собирался.

Мы оба замолчали.

Роберт спросил про деньги.

— Работаю у Фрэнка.

— Он платит?

Я невольно улыбнулся.

— Да.

— Хорошо.

Сэм тихо ушёл из кухни, прикрыв дверь.

Роберт сказал, что перевёл деньги Сьюзан и что, если понадобится на врача, нужно говорить ей. Я поблагодарил.

Он начал ещё одну фразу, но связь зашипела. Я прижал трубку крепче.

— Не понял.

Роберт повторил медленнее:

— На машине пока не ездишь?

— Нет.

— И хорошо.

Я смотрел на чужой холодильник, на ключи Сэма у края стола. Далеко отсюда человек радовался, что его сын пока не может сесть за руль.

— Я осторожно, — сказал я.

Роберт спросил что-то ещё, но на линии появился другой голос. Он коротко ответил в сторону, затем вернулся:

— Мне надо. Передай матери, что звонил.

— Передам.

— И сестре.

— Да.

Он задержался на секунду.

— Ладно. Рад был тебя услышать.

Я тоже сказал, что рад.

Я не знал его. Но когда линия оборвалась, мне захотелось, чтобы у него было время позвонить ещё раз.

Сэм вернулся, когда я уже положил трубку.

Подвинул ко мне чашку.

— Пей чай. Он уже успел остыть.

* * *

В понедельник я сидел над инструкцией, когда зазвонил телефон.

Первое, что я сделал, — посмотрел на часы.

Потом на номер, который Нора написала в блокноте.

До кухни я дошёл быстро, но трубку снял не сразу. Положил рядом карандаш, открыл чистую страницу и только тогда ответил.

Джанет говорила коротко. Я попросил её подождать после первой же фразы.

— Мне нужно записать.

Она не возразила.

Дата: восемнадцатое.

Приехать к половине шестого.

Начало нашего выступления — в семь.

Двадцать пять минут.

Я повторил время. Она поправила один предлог, но цифры были верными.

— Шестьдесят за группу, — сказала Джанет. — Если согласны, пусть Нора перезвонит до вечера.

Я записал сумму и обвёл её.

Потом она спросила, сколько человек.

— Четверо. И я… на двух песнях.

— Значит, пятеро?

Я представил комнату с барабанами, Итаном у стены, Сэмом возле басового усилителя и Норой над папкой.

— На сцене иногда пятеро.

Джанет помолчала.

— Только список аппаратуры заранее принесите. Звук у нас Марти делает. Долго проверяться не успеете.

Я попросил повторить последнюю фразу. Она повторила.

Когда разговор закончился, лист выглядел как рабочая заявка: время, сумма, количество людей, что привезти, кому перезвонить.

Я проверил всё ещё раз.

Потом сел на стул и засмеялся.

Я сам принял звонок. Записал условия, всё переспросил — и теперь мог передать их Норе.

Сэму я оставил записку на холодильнике. Норе дозвонился на работу. Она ответила быстро и сначала решила, что что-то случилось.

— Нас взяли, — сказал я.

На другом конце стало тихо.

— На восемнадцатое?

— Да. Позвони ей. Сегодня.

Нора попросила продиктовать условия. Я прочитал по бумаге.

— Ты точно всё записал?

— Точно.

Она выдохнула.

— Хорошо. Я сейчас.

Я положил трубку и посмотрел на свою руку. Она немного дрожала.

* * *

В среду Бен принёс в комнату кухонные часы с секундной стрелкой.

Поставил их на ящик напротив установки и объявил, что сегодня они тоже участник группы.

— На них деньги делим? — спросил Сэм.

— Они хотя бы не опаздывают.

Итан показал на отстающую минутную стрелку.

Бен отвернул часы к стене, потом вернул обратно.

Мы решили сыграть весь будущий порядок без остановок.

Пять песен. На первых двух я не выходил. В «Второй смене» добавлял короткую партию поверх гитары Итана, а в «Северном окне» держал простой ритм, пока он уходил в мелодию. Последнюю они снова играли вчетвером.

Я слушал вступления и выходы внимательнее, чем собственные ноты. На концерте нужно было вовремя подняться на сцену, подключиться, не заставить остальных ждать. Я прекрасно знал, сколько времени съедает человек, который считает своё появление отдельным событием.

Первый полный проход занял почти полчаса.

Бен молча показал на часы.

Нора посмотрела на Итана.

— Проигрыш короче.

— Какой?

— Последний.

Он хотел возразить, но Сэм уже листал порядок песен.

— И первое вступление можно не два раза.

Итан повернулся к нему.

— Оно так и придумано.

— А у нас двадцать пять минут. Сокращай.

Я отвернулся, чтобы не улыбаться в неподходящий момент.

Они спорили минут десять. Нора сократила свои слова между песнями. Итан убрал повтор. Бен предложил не заканчивать третью долгим общим шумом, а снять звук вместе.

Меня спросили последним.

Я показал на переход между моими двумя песнями.

— Здесь могу остаться. Без разговора.

— Ты и так остаёшься, — сказала Нора.

Я покраснел.

Она улыбнулась.

— Но спасибо.

Во втором проходе мы уложились. На последнем припеве Бен даже успел посмотреть на часы и поднять брови, не потеряв ритма.

Итан не выглядел обиженным.

Я дважды ошибся на вступлении в «Северное окно». По бумаге всё было просто. В комнате Нора иногда задерживала последнюю строку, и то место, которое я уже приготовился считать началом, ещё оставалось концом.

— Не на слово смотри, — сказал Сэм. — На меня.

Он показал, как опускает плечо перед первым звуком.

Я кивнул.

В третий раз получилось.

Бен закрыл часы полотенцем.

— В субботу хоть час играйте. В семь двадцать пять я уйду.

— Прямо посреди песни? — спросила Нора.

— Особенно посреди.

Когда начали собираться, Сэм вынул из кармана маленький конверт.

— Про деньги, — сказал он.

Я решил, что снова за комнату.

Нора покачала головой.

Шестьдесят за выступление делили на пятерых. Я получал столько же, хотя играл только две песни.

— И не спорь. Ты нас записывал, — сказала Нора. — Мы уже договорились.

Я посмотрел на Итана. Он кивнул, затягивая ремень на чехле.

— И не заставляй нас ещё раз считать.

Я согласился.

* * *

В пятницу Фрэнк отдал мне плату за смены и спросил, в какое время мы играем.

— В семь.

— Рано.

— Первые.

Он кивнул.

Про кассету я не спрашивал. Он сам вернулся к ней, когда я уже надел куртку.

— Голос хорошо слышно.

Я остановился.

— А остальное?

Фрэнк чуть пожал плечами.

— Тарелки резкие. Но у тебя на установке был один микрофон. Для того, чтобы понять песню, хватает.

Я ждал продолжения.

— А ты чего ждал? С одним микрофоном — и студия?

— Нет.

Он усмехнулся.

— Тогда нормально.

Я улыбнулся в ответ.

У соседнего верстака Нейт перестал сматывать кабель.

— В Ropewalk играете?

— Да. Завтра в семь.

— Попробую зайти после работы. Если успеем вовремя закрыться.

Дома вернул Сэму ещё двадцать долларов из старого долга. Он достал тот же блокнот, вычеркнул прежнюю сумму и написал пятьдесят.

Вечером я проверил гитару. Подтянул ослабшее крепление ремня, протёр струны, положил в футляр запасной комплект и второй медиатор. Шнур свернул отдельно.

На листе записал две песни и места вступлений. Лист сложил вчетверо, потом развернул: мелко получилось. Переписал крупнее.

Сэм заглянул ко мне перед сном.

— Ты волнуешься?

— Да.

Он будто обрадовался.

— Я тоже.

— Ты же уже играл.

— И что?

Мне нечего было ответить.

* * *

В субботу мы приехали к половине шестого.

Бен привёз барабаны на одолженной машине. Сэм вёз оба наших усилителя и гитары. Нора приехала с Итаном; в руках у неё была уже знакомая папка.

За зданием оказалось тесно. Между стеной и припаркованной машиной оставался узкий проход к служебной двери. Кто-то выгрузил возле неё ящики с бутылками. На мокром бетоне лежал кусок картона.

Я поставил футляр на сухое место, взялся за ручку двери и услышал резкий скрежет колёс.

На секунду всё стало очень близким.

Мокрая стена. Металл. Человек за спиной, которому нужно что-то сказать.

Я перестал двигаться.

Мимо прокатили тележку с двумя ящиками. Мужчина извинился и попросил отойти.

Я смотрел на него, не понимая слов.

— Алекс.

Сэм стоял рядом.

Я вдохнул. Воздух вошёл, бок почти не отозвался.

— Всё, — сказал я.

Сэм не сдвинулся.

— Подожди здесь.

Он взял усилитель, а мне оставил футляр.

Через минуту мы уже были внутри.

Служебный проход вывел прямо к сцене. Там пахло нагретыми проводами, пылью и деревом. Этот запах я узнал раньше, чем увидел пульт.

За ним стоял мужчина лет сорока в тёмной футболке без рисунка. Волосы он собрал в короткий хвост; на шее висели наушники, один амбушюр был заклеен чёрной лентой.

— Марти, — представился он.

Нора показала список. Марти пробежал глазами и стал задавать вопросы, обращаясь к каждому по очереди.

Когда дошёл до меня, я показал на Peavey и собственный SM57.

— Две песни. Гитара.

Он кивнул.

— Микрофон наш поставлю. Твой будет запасным.

Я уже собирался объяснить, куда именно его лучше направить, и вовремя прикусил язык.

Марти заметил выражение моего лица.

— Что?

Я пожал плечами.

— Ничего. Потом послушаю.

Он усмехнулся.

На сцене всё выглядело иначе, чем с пола.

Зал не был большим, но от края площадки до стойки казалось далеко. Столы стояли неровно, между ними оставили проходы. Над дверью горела тусклая лампа. Пока в помещении было несколько работников и двое музыкантов другой группы, заносивших свои чехлы.

Марти попросил сыграть.

Я ударил по струнам и сразу понял, что слышу слишком много себя. Усилитель стоял выше, чем дома, и бил прямо в лицо. Я убрал руку с ручки громкости, поднял голову и показал, чего хочу.

Марти подошёл. Мы вместе повернули комбик немного в сторону. Потом он вернулся к пульту, а я сыграл ещё раз.

Теперь гитара не закрывала всё остальное.

— Лучше? — спросил он.

— Да.

— Тогда пока не трогай.

Я улыбнулся.

Сколько раз я сам произносил эту фразу.

Проверка заняла меньше времени, чем мне хотелось. Марти выслушал бас, барабаны, гитару Итана, голос Норы, затем попросил нас сыграть кусок вместе.

На сцене бас не обнимал комнату, как на репетиции. Он приходил откуда-то сбоку, а удар малого барабана был ближе и суше. Я невольно стал играть сильнее, чтобы убедиться, что попадаю.

Сэм повернулся ко мне и чуть опустил ладонь.

Тише.

Я подчинился. Сразу стало легче услышать остальных.

Марти поднял большой палец и попросил освободить сцену до начала.

Мне хотелось остаться, пройти ещё раз переход, проверить последний аккорд. Но за спиной уже стоял человек со стойкой другой группы.

Я выключил звук, поставил гитару на подставку за усилителем и спустился.

* * *

До семи оставалось больше получаса.

Мы сидели в маленькой комнате за сценой. Там был стол, два стула и диван с проваленным краем. Бен занял стул, расставив ноги, чтобы не задевать коленями остальные вещи. Итан проверял строй, хотя только что уже проверил. Нора положила папку на стол и больше её не открывала.

Сэм достал из пакета бутерброды.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Потом поздно будет, — сказал он.

Мы ели молча. Из зала слышались первые голоса.

Несколько человек здоровались у стойки, кто-то смеялся, подвинули стул.

Мне захотелось выйти и пересчитать людей.

Я остался на месте.

Нора села на край дивана рядом со мной.

— Собьёшься — не стой. Вступишь снова.

Я посмотрел на неё.

Она пожала плечами.

— Я так делаю.

За дверью появился Марти.

Он показал пять пальцев.

Бен встал первым.

Первые две песни я слушал сбоку.

С этой точки было видно, как Бен крепче обычного держит палочки, как Итан почти не отходит от усилителя, как Нора перед самым вступлением сжимает пальцами стойку и тут же отпускает.

В зале нас пока слушали не все.

Двое у стойки продолжали разговаривать. Женщина в светлом свитере снимала пальто, не глядя на сцену. Кто-то искал свободный стол. Мне хотелось, чтобы они повернулись хотя бы на припеве, и от этого было неловко: раньше я мог сам заниматься чем угодно, пока первая группа разогревала помещение.

К середине первой песни разговоры не прекратились, но стали тише. Мужчина у ближайшего столика перестал вертеть в руках меню. Женщина сняла пальто и положила его на спинку стула, уже не отрывая глаз от Норы.

Этого хватило, чтобы я перестал считать людей.

Вторая песня началась быстрее. Итан двигался свободнее, Бен наконец отпустил плечи. Сэм стоял почти неподвижно, но его правая рука работала так спокойно, будто мы снова сидели на кухне.

Я поймал себя на том, что мысленно прибавляю голос, затем убираю немного гитары. Повернулся к пульту.

Марти уже делал то, что считал нужным.

Я вернул взгляд на сцену.

Песня закончилась. Нора коротко поблагодарила зал, сказала несколько слов о группе и назвала меня.

Я поднялся по ступеньке.

Гитара стояла там, где я её оставил. Я надел ремень, взял медиатор и почувствовал, что подушечки пальцев влажные. Провёл ладонью по джинсам. Посмотрел на Марти. Он кивнул.

Сэм сыграл первые ноты «Второй смены».

Я знал, где должен вступить. Знал настолько хорошо, что начал ждать слишком рано.

Первый короткий ответ всё же попал на место. Второй тоже. Нора запела, и знакомая партия вдруг перестала быть набором упражнений. Она двигалась вместе с голосом, который я слушал неделю, сидя в нескольких шагах от кровати.

Теперь Нора смотрела в зал.

На слове перед припевом она чуть повернула голову. Итан задержал последний звук, Сэм подтянул бас, Бен поднял правую руку. Я вошёл вместе с ними.

В зале моя партия, вероятно, была тише, чем казалась мне возле Peavey. Свои две короткие ноты между словами я слышал отчётливо.

В середине песни я перестал думать о руках.

Это длилось недолго. На следующем переходе мизинец соскользнул, и пришлось сразу убрать лишний звук. Но никто не остановился. Итан лишь на секунду повернул ко мне гриф, показывая движение, и продолжил.

Я вернулся.

Последний припев Нора спела чуть иначе, чем на кассете. Одну фразу протянула, другую закончила резче. Я ждал привычного окончания, а она уже смотрела в зал и пела дальше.

Мы сняли звук вместе.

Сэм посмотрел на меня и едва заметно кивнул.

В «Северном окне» я вошёл неправильно.

Не катастрофически. На полтакта раньше, решив, что Нора уже закончила строку. Мой аккорд прозвучал под её последним словом. Я тут же прижал струны, но успел услышать, как чужой звук торчит из песни.

На мгновение захотелось сделать ещё что-нибудь, чтобы скрыть ошибку. Пробежать коротко вверх, притвориться, что это была задумка, заполнить образовавшееся место.

Я не сыграл ничего, только посмотрел на Сэма. Его плечо опустилось, и я вошёл заново.

Дальше пошло ровнее. Я наконец слышал Бена: он чуть менял удар на переходе, и мне удавалось подхватить его движение.

Итан ушёл в мелодию. Я удерживал под ним то, что до этого он делал сам, и до конца проигрыша ни разу не сбился.

Когда песня закончилась, ладонь болела сильнее, чем после домашней практики. Я не сразу понял, насколько крепко сжимал гриф.

Нора поблагодарила меня, повернулась к залу и объявила последнюю песню.

Я снял гитару, дождался, пока Марти уберёт мой канал, и осторожно спустился со сцены.

У боковой стены стоял Нейт.

Я не заметил, когда он пришёл. Значит, на работе всё-таки успели закрыться вовремя.

Он поднял ладонь, но не стал кричать через музыку. Я подошёл ближе.

— Живой? — спросил он.

Я кивнул.

— Тогда стойку после не потеряй.

Я засмеялся и только теперь почувствовал, как сильно колотится сердце.

Последнюю песню я слушал уже с пола. Нора приближалась к микрофону на тихих местах и чуть отстранялась в припеве. Итан перестал проверять ногой педаль. Бен в конце посмотрел на часы над стойкой, затем на Нору и сделал короткий круг палочкой.

Они закончили вовремя.

Аплодисменты не были похожи на шум большого концерта. Кто-то хлопал сидя, несколько человек подняли руки выше, у стойки свистнули. Нора улыбнулась, поблагодарила ещё раз и сразу уступила место следующей группе.

После этого я пошёл за футляром. Нейт подошёл к Сэму и спросил, нужно ли помочь с аппаратурой. Сэм кивнул и показал на басовый комбик.

* * *

Переход между выступлениями оказался знакомее самого выступления.

Бен убирал мелкие вещи, Итан снимал кабели, Сэм освобождал проход. Я держал дверь и следил, чтобы никто не поставил тяжёлый кофр на наш футляр. Марти разговаривал сразу с тремя людьми и всё равно успел показать, какой провод нужно оставить на месте.

Я потянулся за стойкой.

— Эта наша, — сказал он.

Я сразу отпустил.

Нейт, подхвативший комбик Сэма, увидел это и отвернулся, пряча улыбку.

Мы вынесли аппаратуру в подсобку, где можно было оставить её до конца вечера. Бен пересчитал чехлы. Итан наконец надел кольцо, которое снял перед игрой, и сел на край ящика.

— В «Окне» рано, — сказал он мне.

— Да.

— Но быстро заткнулся.

Я не сразу понял, что он улыбается.

— Это похвала?

— Почти.

Нора вышла из зала последней. У неё покраснели щёки, к виску прилипла светлая прядь. Она приложила ладонь к холодной стене, словно проверяя, действительно ли всё уже закончилось.

— Мы уложились? — спросил Бен.

Она показала большой палец.

Бен посмотрел на нас с таким торжеством, будто именно ради этого несколько лет учился играть на барабанах.

Сэм опустился на стул и вытянул ноги.

— Есть ещё бутерброды?

Нора засмеялась первой.

Потом мы смеялись все.

Через некоторое время к нам подошла Джанет. В руке у неё был маленький конверт.

Она спросила, кто получает деньги. Нора указала на Сэма.

Джанет отсчитала купюры, проверила сумму вместе с ним и попросила расписаться.

— Ну, с первым выходом. Только список входов в следующий раз пораньше, ладно?

Я кивнул.

— Будет следующий? — спросила Нора.

Джанет не стала обещать.

— Позвоните в начале декабря. Посмотрим расписание.

Она ушла.

Сэм пересчитал деньги ещё раз и разложил на столе пять одинаковых частей.

Мне досталась десятка и две единицы.

Я взял их, сложил вдвое и убрал в карман рубашки отдельно от остальных денег.

За сценой уже проверяли звук следующие музыканты. Низкая струна гудела дольше, чем нужно; Марти попросил повторить короче. Я узнал это раздражение и улыбнулся.

Сегодня отвечать за него должен был другой человек.

Нора вернулась в зал за водой. Я пошёл с ней.

Возле стойки нас остановила женщина в том самом светлом свитере. Её пальто теперь висело на руке.

Она говорила быстро, и я понял только «третья» и «кассета».

Нора ответила. Женщина достала из сумки маленький блокнот.

— Она хочет запись, — объяснила Нора мне.

Я посмотрел на них обеих.

У нас была одна законченная песня и несколько рабочих кассет. До альбома было далеко; даже на короткий сборник ещё не набиралось. Я уже собирался сказать, что пока нечего продавать, но Нора опередила:

— Мы ещё пишем. Оставьте телефон, позвоним, когда доделаем.

Женщина записала номер, вырвала листок и отдала ей.

Она пожелала удачи и ушла, придерживая пальто локтем.

Нора посмотрела на листок.

— Не потерять бы.

Я протянул руку к блокноту в кармане. Она рассмеялась.

— У тебя, наверное, сохранится.

Я убрал листок между страницами.

* * *

Домой мы вернулись поздно.

Сэм занёс усилитель, я поставил футляр у стола. В квартире пахло остывшим ужином. Комната казалась меньше, чем утром, хотя ничего в ней не изменилось.

Я сел на кровать и вынул деньги из кармана.

Двенадцать долларов.

Я получал за одну смену больше. В прежней жизни иногда тратил такую сумму, даже не заметив, на что. Сейчас разложил купюры на покрывале и долго не убирал.

Из коридора заглянул Сэм.

— В среду опять.

Я поднял голову.

— Репетиция?

Он кивнул.

— Принеси то своё. Что тогда утром слушали.

— Оно не для группы.

— Мы послушаем. Потом решим.

Он уже собирался уйти, но задержался.

— Только ты принеси. А то я тебя знаю: в следующий раз.

Я улыбнулся.

Когда он ушёл, записал в блокнот дату выступления и сумму. Потом отдельно отметил долг Сэму: пятьдесят долларов.

Ниже написал номер женщины из зала.

Рядом с ним — её имя, которое успел спросить у Норы.

Впервые среди этих записей был человек, которого я не знал раньше и который хотел услышать нас ещё раз.

* * *

В воскресенье я позвонил Сьюзан и спросил, можно ли приехать.

Она сразу начала говорить про обед. Я выслушал, затем объяснил, что привезу кассету. Сьюзан замолчала на секунду и попросила повторить.

Рэйчел забрала меня ближе к полудню. По дороге спросила про выступление. Я рассказал, как вошёл раньше времени.

— И всё? — спросила она.

— Не всё. Потом и правильно сыграл.

Она рассмеялась.

Дом я узнал издалека. Бледно-зелёная стена, мокрые кусты, два горшка на крыльце. На этот раз не пришлось сидеть в машине, ожидая хоть какого-то узнавания. Я просто знал, куда приехал.

Сьюзан открыла раньше, чем мы постучали.

Я снял куртку, вытер обувь и протянул ей коробку.

Она прочитала надпись.

— Второй вариант?

— Первый был… старый. Я продолжил.

Я запутался, пытаясь объяснить слишком многое сразу. Сьюзан не стала требовать точных слов. Открыла коробку, посмотрела на ленту и позвала нас в гостиную.

Магнитофон стоял на нижней полке шкафа. Она достала его, смахнула пыль с крышки ладонью и вставила кассету. Кнопка нажалась с тяжёлым щелчком.

Сначала был тихий шорох. Потом первая гитара.

Я сразу услышал лишнее касание струны, которое решил не исправлять. Затем неровность на переходе. Уже знал, где можно было сыграть мягче, где не хватало дыхания между фразами.

Сьюзан сидела возле окна и слушала.

Рэйчел перестала листать лежавший на столе журнал.

Когда вступили три нисходящие ноты, Сьюзан чуть наклонила голову. Я смотрел на неё, забыв о том, что хотел поправить в записи.

Продолжение прозвучало короче, чем казалось дома. Последняя нота ушла, остался шум пустой ленты.

Я потянулся остановить, но Сьюзан опередила меня.

— Ещё раз можно?

Я кивнул. Она нажала перемотку. Под прозрачной крышкой быстро завертелись катушки.

Я сел удобнее и убрал руки со стола.

На кухне что-то тихо закипало. Рэйчел поднялась посмотреть, но Сьюзан осталась на месте, держа палец над кнопкой.

Во второй раз я слушал вместе с ней.