Чертежи и паруса. Том 3. Смола и бумага

Глава 1. Сорок футов

Первое, что я построил на «Индеворе», я построил для того, чтобы выбросить.

Мысль эта пришла мне на четвёртый день и с тех пор не уходила. Я к ней даже привык. А поначалу она меня очень сильно расстроила — примерно так же, как расстраивает человека собственная разумность, когда он рассчитывал на что-нибудь красивое.

Но по порядку. Остов пролежал на песке шесть дней.

За эти шесть дней мы подняли и посадили на кильсон три шпангоута, вычистили киль от шестилетней дряни, расчистили площадку под плаз, разметили клетки под остальные тринадцать — и успели понять, что стоим не там. Работа шла хорошо, шла быстро и шла с удовольствием, какого у меня в этом мире ещё не было: первый раз за три месяца я делал не чужое и не к сроку, а своё и с начала. Вечерами я ходил вокруг корпуса и трогал его руками без всякого дела.

Понял я это не сразу и понял неприятным способом.

На третий день с востока пришёл парус.

Одиночный, небольшой, под чужим флагом, и шёл он так, как ходят люди, которым некуда спешить. В двух милях от бухты он привёлся круче, подержался там дольше, чем нужно человеку, идущему своей дорогой, и ушёл на север. Гэс дал рожком два коротких. Форт полез на вал, простоял там час и разошёлся, и до вечера об этом говорили, а наутро уже не говорили.

А я остался наверху.

Я стоял на валу и смотрел на свою бухту глазами человека, который две недели назад потерял на ней девять человек, и видел я вот что. Бухту эту знают наизусть шесть военных кораблей и полтораста уцелевших с них людей. К ней ведёт промеренный фарватер, и промеряли его при мне, всё утро, малым ходом. На берегу у неё лежит сорок футов чужого корпуса, который видно от самого горизонта и который ни спрятать, ни унести.

И если кому-нибудь придёт в голову однажды вернуться и закончить начатое, то приходить ему никуда не надо: он уже знает дорогу.

Вечером я собрал своих. Своих в тот вечер было немного: Кларк, Ливси, Генри и боцман с «Малышки», которого, как выяснилось на второй месяц знакомства, зовут Сэм и который до этого дня во всех моих записях проходил как «боцман».

— Мы отсюда уходим, — сказал я.

Кларк отложил тесло.

— Куда?

— На северный остров.

И вот тут выяснилась забавная вещь: спорить со мной никто не стал, а вопросов задали столько, что я до полуночи чувствовал себя как на защите диплома, которого у меня, к слову, никогда не было.

Ливси спросил, где там брать еду.

Сэм спросил, где стоять кораблю в свежую погоду и куда деваться, если задует с норда.

Кларк спросил, откуда там дрова.

Генри спросил, как мы туда повезём корпус, и на этом все замолчали и посмотрели на меня, и я понял, что остальные три вопроса были вежливые, а этот настоящий.

Считать я начал в ту же ночь, у костра, при фонаре, на обёрточной бумаге, которой у меня оставалось четыре листа.

К тому времени я уже научился одной вещи, которой не умел в июне: прежде чем считать, надо честно написать сверху, чего именно ты не знаешь. Я не знал трёх вещей: точного веса корпуса, погоды на двое суток вперёд и того, что делает сорокафутовая деревянная конструкция без обшивки, когда её тащат за собой на верёвке. Первое я мог оценить с ошибкой в четверть, второе не мог никак, а третьего в этом мире, судя по всему, никто до меня не пробовал.

Корпус весил, по моим прикидкам, между восемью и десятью тоннами — киль, кильсон, шестнадцать шпангоутов, три новых и клетки, на которых всё это стояло. «Малышка» такое на палубу не берёт: у неё грузоподъёмность меньше, у неё люк уже, и у неё, самое главное, нет ни одной точки, за которую можно поднять сорок футов длины, не переломив их пополам.

Значит, на палубе — нельзя. Дальше у меня было три варианта, и все три я честно продумал до конца. Давно заметил: если такую мысль оборвать на середине, она возвращается ночью и приводит с собой друзей.

Вариант первый — разобрать. Вынуть шпангоуты, снять кильсон, раскрепить киль на две части, перевезти по частям и собрать заново на месте. Так делают, и так правильно, и любой нормальный человек так и поступил бы.

Я на этом варианте просидел полчаса и отказался, и отказался не из упрямства. Киль этого корабля пролежал шесть лет на камнях и остался цел, и цел он потому, что его никто не трогал. Стоит мне его расстроповать, вынуть из клеток и раскрепить пополам — и я получу две палки, которые придётся сращивать. Сращивать киль по длине можно, это делается, это называется замковым соединением, и я умею его чертить. Но сращённый киль — это уже не тот киль, который шесть лет держал форму. А весь корабль стоит на нём.

Вариант второй — построить баржу.

Плоскодонная посудина в сорок пять футов, на которую корпус ложится целиком. Считал я её минут двадцать и получил, что на неё уйдёт весь мой южный лес до последнего бревна, полтора месяца работы и всё железо, которое Тед выковал за две недели. То есть я построю корабль, чтобы перевезти корабль, и на настоящий корабль у меня не останется ничего.

Вариант третий пришёл ко мне на четвёртый день, утром, когда я в очередной раз стоял над остовом и смотрел на него снизу вверх.

Корпус — это коробка. Вернее, это то, что должно стать коробкой. У меня уже есть киль, уже есть шестнадцать шпангоутов, и всё это вместе образует форму, которой не хватает только одного: чего-нибудь по бокам и снизу, чтобы вода осталась снаружи.

А вода снаружи — это и есть плавучесть.

Мне не надо было везти корпус на чём-то. Мне надо было сделать так, чтобы он поплыл сам.

Объяснял я это утром, у остова, и объяснял, как обычно, хуже, чем мог бы.

— Мы его обшиваем, — сказал я. — Временно. Плохими досками, наспех, на живую нитку. Конопатим чем попало. Он становится плавучим ящиком, и мы его буксируем.

— Обшивку потом сдирать, — сказал Кларк.

— Сдирать.

— Всю?

— Всю, — сказал я. — До последней доски. Она пойдёт на дрова.

Кларк подумал.

— Мастер, вы понимаете, что вы сейчас предлагаете? Вы предлагаете две недели обшивать корабль, чтобы потом две недели его разобшивать.

— Понимаю.

— И доски жалко.

— Доски не жалко, — сказал я. — Жалко время. А другого времени у меня всё равно нет.

Вот тут он и посмотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел на первую ферму, — коротко, снизу вверх, будто сверяясь с чем-то своим, — и пошёл за пилой, и больше мы к этому разговору не возвращались ни разу.

А я, дурак, решил, что это подходящая минута, и сказал вслух, что мы строим корабль, который надо будет раздеть.

Шутка эта у меня в голове была неплохая. Вслух она прозвучала так, что Ливси вежливо переспросил, кого надо раздеть, а один из парней с «Малышки» посмотрел на меня с испугом. Я объяснил. От объяснения стало хуже, как бывает всегда.

Людей я набирал два вечера, и это оказалось труднее счёта.

Со мной шли Кларк, Ливси, Генри и Сали — эти вопросов не задавали. Шёл Сэм с «Малышкой» и восемью своими. Итого тринадцать пар рук на сорок футов, и я эти тринадцать пар пересчитывал раз десять и каждый раз получал, что мало.

— Возьмите Гилла, — сказал мне Хью. — Он пойдёт.

— Не возьму.

— Почему?

— Потому что он тут воду знает, — сказал я. — У них тут одна труба и одна плита, и если что-нибудь с ними случится, а его не будет, я себе этого не прощу.

Хью посмотрел на меня и ничего не ответил, и я понял, что ответ ему не понравился, и что возразить ему нечего.

Двое из восьми людей Сэма попросились обратно на третий день, ещё до отхода. Один сказал прямо, что на пустом острове ему делать нечего, второй мялся и говорил про мать. Я отпустил обоих, не уговаривая, и этим, кажется, удивил всех, включая себя.

— Зря, — сказал Сэм вечером.

— Может быть.

— Нет, вы послушайте. Мастер, у вас каждый человек на счету. Их шестеро осталось.

— Сэм, — сказал я, — я за лето один раз уже держал человека работой, которую он боялся делать, и он до сих пор ходит по форту и думает, что он вор. Второй раз не хочу.

Он подумал и сказал, что это, конечно, красиво, но по хозяйству глупо, и я с ним согласился, и мы оба остались при своём.

Обшивали мы девять дней.

«Оценку» я применил перед тем, как начать обшивать, и применил от суеверия: мне хотелось, чтобы кто-нибудь подтвердил, что я не порчу вещь.

«Судно класса "Бриг". Корпус: 14 %. Киль цел. Кильсон цел. Шпангоуты: 16 из 16 пригодны. Обшивка: отсутствует.

Временная обшивка в оценку не входит».

Последнюю строчку я прочитал дважды и первый раз за два месяца засмеялся вслух. Я две недели собирался делать вещь, которая по счёту Системы вообще не считается работой, и она мне об этом сообщила заранее, чтобы я не рассчитывал.

Доски брали какие были и какие не жалко: горелые с форта, кривые с южного леса, остатки частокола, четыре бревна, распиленные вдоль на месте. Клали внахлёст: так быстрее, а красиво нам было не надо. Сажали на нагели и на те немногие гвозди, которые Тед успел наковать, и я каждый вечер думал о том, что вот эти гвозди я через месяц буду выдирать из дров.

Конопатили мхом, тряпьём, остатками пакли и распущенным старым канатом. Работали на этом всем трое: Ливси, который не мог поднимать тяжёлое после осени, и двое парней с «Малышки», у которых руки оказались вернее, чем у меня. Я попробовал конопатить сам, испортил два шва, был вежливо отстранён и больше не лез.

Последние два дня смолы у нас не было вовсе, и мы шли одним мхом.

Смола, к слову, кончилась именно тогда.

Я послал Сэма на «Малышке» в ближний порт за тремя бочками — ходу туда полдня, — и он вернулся через сутки с пустым трюмом и с очень странным лицом и сказал, что смолы нет. Не «дорого» и не «мало», а нет: ни у кого, ни бочки, ни ведра, и на вопрос, куда она делась, ему в двух местах пожали плечами, а в третьем ответили, что всю взяли под казённый подряд ещё в прошлом месяце.

Я на это сказал, что ладно, обойдёмся мхом, и пошёл размечать следующую доску. Вот такой я был тогда сообразительный.

А главное я понял на третий день, и понял, разумеется, не сам.

Мы обшили правый борт до половины, и я ходил вдоль него, гладил и радовался, и тут Кларк положил руку на верхний шпангоут и качнул.

Шпангоут качнулся. Качнулся не сам — качнулись все шестнадцать разом, и весь корпус пошёл вбок, как стопка тарелок, которую толкнули сверху.

— Вот это в волне вам и сложится, — сказал Кларк.

Я стоял и смотрел, и у меня внутри было очень холодно и очень ясно.

Шпангоут держит форму поперёк. Шестнадцать шпангоутов, поставленных на киль и ничем не связанных между собой вдоль, — это не коробка. Это шестнадцать отдельных обручей, которые стоят один за другим и падают один на другой при первом же косом ударе. Обшивка держит их вместе, но моя обшивка — на нагелях, наспех, в один слой, и она будет держать ровно до первой крутой волны, а потом начнёт работать сама на себя.

Корабль не разваливается поперёк. Корабль разваливается вдоль.

— Рыбины, — сказал Сэм.

Я повернулся к нему.

— Рыбины, — повторил он, и, видя моё лицо, объяснил, как объясняют иностранцу. — Длинные брусья вдоль борта, снаружи, поверх шпангоутов. Их ставят, пока набор голый, чтобы держал. На верфях всегда так делают, Мастер. Вы разве не знали?

Я не знал. Я читал про это, наверное, раз пять в прошлой жизни, и, скорее всего, даже видел картинку, и всё это лежало у меня в голове ровно до того места, где знание становится привычкой. Между «я про это читал» и «я про это вспомнил вовремя» лежит пропасть, и я в неё за последние три месяца падал регулярно.

Рыбины мы поставили за два дня.

Четыре на борт: по скуле, по миделю, по верху и по низу, длиной во весь корпус, из южного леса, на болтах Теда, насквозь, с шайбами. Потом ещё две изнутри, по шпангоутам, крест-накрест, для верности.

Кларк качнул верхний шпангоут ещё раз.

Корпус не шевельнулся.

— Вот теперь ящик, — сказал Кларк.

Спускали мы его на девятнадцатый день, на прилив, теми же катками и теми же воротами, которыми доставали со дна, — только в обратную сторону, и от этого у меня было отчётливое чувство, что я всё это время занимался ерундой.

Он пошёл на воду тяжело.

Сначала он не шёл вовсе: катки уходили в мокрый песок, и первые три сажени мы взяли за полтора часа, подкладывая доски и вывешивая корму. Потом вода поднялась ещё, подобралась под скулу, и он тронулся сам — сдвинулся, поехал, и все двенадцать человек на воротах разом почувствовали, что держат уже не вес, а только направление.

Он лёг глубоко. Осадка вышла больше, чем я считал, и я минут десять не мог понять почему, а потом сообразил: клетки. Я посчитал вес корпуса, вес временной обшивки, вес рыбин и болтов, и совершенно забыл про восемь дубовых клеток, на которых всё это стояло и которые мы, естественно, спустили вместе с ним.

Течь была. Она была везде, ровная, мелкая и совершенно ожидаемая, и это было единственное, что в тот день прошло по расчёту. Мы поставили внутрь двоих с вёдрами и посчитали, сколько они вычерпывают за час.

Выходило шестьдесят вёдер.

— Шестьдесят, — повторил Ливси и полез за палкой. — Мастер, а вы считали, сколько он держит?

— Держит?

— Ну, сколько в него влезет воды, пока он не сядет.

Я не считал. Я считал приход, а расход не считал, и вот это была та самая дыра, которую за меня в очередной раз нашёл человек, не умеющий читать цифры на бумаге.

Считали мы вдвоём до темноты, и вышло, что при шестидесяти вёдрах в час и четверых на вёдрах у нас запас часов в пять. Пять часов — это если случится что-то, чего мы не ждём, и если при этом мы не будем идиотами.

— За двое суток это сколько? — спросил Ливси, доставая вторую палку.

— Это два человека без сна, — сказал я. — По очереди, вчетвером.

— А если засвежеет?

— А если засвежеет, то больше.

Сали вернулся накануне вечером.

Он улетал куда-то на три дня — он теперь летал, когда хотел, и возвращался, когда хотел, и я давно перестал спрашивать, — и сел мне на плечо, когда я в последний раз обходил ящик с фонарём и проверял, как держат буксирные обухи.

— Плохой, — сказал он про ящик.

— Плохой, — согласился я.

— Зачем?

— Чтобы увезти хороший.

Сали помолчал, переступил лапами и выдал фразу, из-за которой я потом полночи не спал:

— Так тоже делали.

Больше он в тот вечер ничего не сказал и на все вопросы отвечал «не помню», и я уже знал, что это значит: значит, помнит, и значит, не тем куском, которым разговаривают.

Уходили мы двадцать первого числа, с утренней водой.

Форт вышел на берег весь. Я к этому за лето привык и всё равно не был готов. Сто девяносто шесть человек стояли на песке и на валу и смотрели, как «Малышка» выбирает якорь. А за ней на двух буксирах, толстых и коротких, покачивался уродливый деревянный ящик, в котором ни одному человеку на свете не опознать корабль.

Тобиас стоял у воды, у самой кромки, отдельно ото всех.

Он не подошёл, и я к нему тоже не подошёл, и мы с ним просто посмотрели друг на друга через двадцать шагов мокрого песка, и он коротко кивнул, и я кивнул в ответ, и на этом вся наша прощальная сцена кончилась.

Марта сунула мне в руки узел и сказала, что это не мне, а мальчишке, и чтоб я не лез.

Хью не сказал ничего вообще. Он стоял, сложив руки, и смотрел на ящик, и по лицу его было видно, что он считает эту затею глупостью, и что он это уже высказал, и что повторять не намерен.

А Тим пришёл к шлюпке и протянул мне щепку.

— Ты же её забрал, — сказал я.

— Забрал, — согласился Тим. — А теперь обратно.

— Почему?

— Ну вы же поплывёте, — сказал