Чёрный мечник

1

Ноябрь в этом году выдался гнилой.

Дорога от Москвы до Переславля заняла заняла восемь дней вместо обычных трёх-четырёх — лошади вязли в раскисшей глине по самые бабки, а на ночёвках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись ещё лет сорок назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.

Того, что выло по ночам за оврагами.

К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутьё перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шёл. Ибо другого пути считай что и не было — сзади только лес, спереди город. А город, по крайней мере, обещал сухую конюшню и вдоволь овса.

— Эй, на воротах! — крикнул возница, правивший телегой рядом.

Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох или истошно орала во всё горло сорока. Сейчас же он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.

— Эй! Православные! Отворяй!

Ворота Переславля показались из тумана не сразу — сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. После и створки, обитые побуревшим железом. Потом — смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.

— Кто такие? — голос из-за ворот раздался сиплый и простуженный.

— Торговые люди! — врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. — С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!

— Один?

— Двое нас. Я и... и охранник.

Пауза за воротами затянулась, но засов всё же лязгнул, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.

— Заезжайте. Да поживей.

Они въехали.

Переславль встретил их запахом прелой соломы и дыма.

Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Ни огонька, ни собачьего брёха.

— Куда теперь? — спросил седок.

Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.

— Так, ты ж сам говорил — к воеводе тебе. А воеводский двор... — он замялся. — Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?

— Говори. — В голосе что раздался из под капюшона явственно зазвенела сталь.

— Да говорю я, говорю — Тишка чуть вжал голову в плечи —воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче...

Тишка недоговорил, в этот момент из переулка справа донёсся звук.

Сначала показалось, что ветер — слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так — с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот каши.

Конь под седоком взвился на дыбы.

— Тпру! — он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча — сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал её и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Чёрный клинок, кованный из неведомого металла, отозвался на прикосновение тёплом.

— Господи Иисусе... — прошептал Тишка и дёрнул было телегу назад, к воротам, но ворота уже захлопнулись.

— Стоять, — голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. — Не дёргайся, и глаза не поднимай.

Сначала он решил, что ему померещилось.

В тумане что-то шевельнулось — неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Оно сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.

Когда-то это и правда был не бедный человек человек. Это угадывалось по остаткам кафтана, некогда добротного, дорогого, такие носят не бедняки. Теперь кафтан висел клочьями, прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного, мертвенного цвета — не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.

Лицо... лица почти не осталось — одна сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.

Но глаза сохранились. Оба, и они смотрели прямо на всадника.

— Мертвяк... — выдохнул Тишка. — Мертвя-я-я...

Он не успел закончить. Существо дёрнулось вперёд с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.

Конь, хороший конь, купленный за шесть рублей в Москве, проверенный в переделках, на этот раз не выдержал. Конь снова рванулся вверх, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же, Чёрный Мечник, как называли его там, где знали. Перекатился, ударившись плечом о грязь, на мгновение потерял дыхание, выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.

Тварь развернулась к нему.

Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить — болотной гнилью, мертвечиной и ещё чем-то кислым, тошнотворным. Из открытого рта и раны на лице сочилась тёмная жижа.

— Кто тебя из могилы вынул? — спросил мечник негромко, разглядывая тварь. — Кто ж тебя надоумил по улицам шастать?

Мертвяк не ответил. Бросился.

Удар и уход в сторону. Чёрный клинок вошёл в плоть, как горячий нож в податливый воск, легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых всё ещё блестели серебряные перстни.

— Голову руби, — раздалось откуда-то сверху. — Голову, дурень! Их только в голову брать!

Мечник не обратил внимания на совет, это он и сам знал. Просто проверял. Этот мертвяк был быстрым. Очень быстрым для своего состояния. Значит, поднят не случайно, не от заразы какой. Значит, кто-то постарался.

Он подпустил тварь ближе. Когда рука прошла мимо, шагнул вперёд и коротко рубанул, со всей силы, целя в основание шеи. Чёрный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.

Голова отлетела и с глухим шлепком и покатилась по грязи. Тело дёрнулось ещё раз и осело бесформенной кучей.

И тишина, только капли мелкого дождя начали стучать по крышам.

— А говорили, что вымерли все, — произнёс мечник, разглядывая обезглавленное тело. — Врут, выходит.

— Не врут, — всё тот же голос сверху.

Мечник поднял голову. Над воротами, в дозорной башенке, стоял стражник с арбалетом. Молодой парень, лет двадцати, с редкой бородёнкой и воспалённым левым глазом, который он постоянно щурил перекошенным от страха лицом. Он смотрел переводя взгляд попеременно на мертвяка, на мечника, на чёрный клинок в его руке, и крестился мелко-мелко.

— Не врут, — повторил он. — Выбили почти. А эти… эти снова по ночам из леса приходить принялись. Нечасто, но приходят. Ты как это его? С одного удара?

Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся, не разжимая губ. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны и подошёл к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.

— Вставай, проводишь к воеводе.

Тишка поднял лицо, на нём не было ни кровинки.

— Ты… ты это… ты кто такой? — прошептал он. — Люди так не умеют. Люди супротив их, боярские дружины ставят, с иконами, с попами… А ты один. И меч у тебя…

— Проводишь к воеводе, — повторил мечник. — Монету за охрану верну.

И пошёл возвращать ретивого коня, до сих пор бьющего копытом возле врат.

Воеводский двор оказался крепостью в крепости, высокий тын, ворота с калиткой, на крыльце стояли двое служилых людей с бердышами. При приближении незнакомца бердыши скрестились.

— Кто таков? И чего ночью?

— Скажи воеводе, охотник из Москвы, по его просьбе.

Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул:

— Оружие оставь, — буркнул дружинник, не опуская бердыш.

Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. — Отними, коли сможешь, — тихо сказал он с угрозой в голосе.

Новая пауза, дружинники явно не привыкли к таким разговорам, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Старший махнул рукой:

— Проходи. Но ежели что...

— Ежели что — я первый пострадаю, — закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло, горели лучины, пахло сбитнем и ладаном, странное сочетание. Стены в сенях завешаны коврами, на лавках подушки. Мечник прошёл в горницу и остановился на пороге.

Воевода Глеб Волынский сидел за столом, перед раскрытой книгой в тяжёлом окладе. Лет сорока, с проседью в тёмной бороде, с тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. Одет по-домашнему, в суконный зипун, но на поясе нож в богатых ножнах, и рука лежит на столе так, чтобы до этого ножа можно было дотянуться в любой миг.

— Охотник, говоришь? — голос у воеводы низкий, практически поповский. — Из Москвы?

— Из Москвы.

— Как звать?

— А надо? — Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу, — Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный крест:

— Садись. Поснедать хочешь?

— Не хочу, дело говори.

— Дело, — воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. — Нужна твоя служба, в лесах творится неладное. Люди пропадают, да не простые люди, а охотники бывалые, да дружинники. По двое, да по трое уходят и не возвращаются. Найди, что там, и истреби.

— Много платишь?

— Пятьдесят рублей, половину сейчас, половину когда вернёшься с ответом.

— Пятьдесят рублей — Мечник усмехнулся, глядя на книгу. — За вашими мертвяками да за лешим? Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторгуемся, но попервой скажи, где у вас книги старые хранят, да летописи?

Волынский напрягся, взгляд его стал жёстче, рука чуть было дёрнулась к ножу, но остановилась, едва начав движение.

— При чём тут летописи? Тварь эта в лесу сидит, то дело охотничье, по тебе как раз. Попам только расскажи, и они тебя за язык повесят.

— Мне не рассказывать, мне смотреть. Монастырь-то в городе есть?

— Есть, как не быть. Никитский, за рекой, но туда без благословения не суйся, игумен у нас суровый.

— Благословение я сам как-нибудь добуду, — мечник встал. — Задаток отложи отдельно, завтра приду.

— Ты куда? — воевода тоже встал, набычился. — Ночь на дворе, а он по гостям собрался!

— Я по ночному городу шататься не стану. Я вон, — мечник кивнул в окно, за которым темнел какой-то сарай. — Там переночую, а уж с утра и в монастырь наведаюсь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь, потом перевёл взгляд на образа в углу, перекрестился машинально и прошептал:

— Господи, прости и сохрани. Чой-то мне этот охотник не нравится. Чой-то в нём нелюдское…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив плащ, положил рядом чёрный меч и закрыл глаза.

Сон пришёл сразу, тяжёлый, и без сновидений, но под утро сон всё-таки явился.

Ему семь зим. Он стоит на поляне, и вокруг него горят высокие костры. Люди в звериных шкурах поют, страшно и гортанно. Земля под ногами дрожит, и кто-то держит его за плечи крепко, не пускает. А впереди, в разрыве земли, видно что-то огромное, и оно шевелится, оно дышит, оно тянет к нему корни-пальцы.

— Не бойся, — шепчет кто-то сзади. — Ты теперь с нами, ты теперь наш. Навсегда.

Корень касается шеи, и мир взрывается волной огненной боли.

Мечник открыл глаза.

Рука сама собой потянулась к затылку, туда, где под кожей всегда чувствовался бугор, Темное Клеймо, как его называли и сейчас оно горело, как и в детстве, жгло так, что хотелось содрать кожу.

— Ты здесь, значит, — прошептал он в темноту сарая. — Чуял я, что здесь. Чуял.

За стенами сарая начиналось утро, серое, промозглое и туманное.

2

Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком, некогда белые стены, золотые маковки церквей, тёмные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблём, плывущим по молочному морю.

Мечник перешёл мост, доски скользкие, перила шатаются, и остановился перед воротами. Здесь было тихо, даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.

Он постучал, но никто не ответил, постучал ещё раз, сильнее, и ещё.

Наконец в калитке приоткрылось створка, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.

— Чего надо? — спросил он сиплым шёпотом.

— К игумену я, по делу.

— Игумен занят, приходи завтра.

Калитка начала закрываться. Мечник вбил в щель между створок сапог.

— Я же сказал что по делу, от города, да от воеводы.

Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на чёрную рукоять меча, торчащую из-за плеча.

— От воеводы? — переспросил он с сомнением. — А чего ж один? Да без грамоты?

— Грамота у меня здесь, — мечник постучал себя по лбу. — Пусти, парень. Не то пожалеешь.

Послушник подумал ещё немного и открыл.

Монастырский двор встретил Мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то ещё. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.

— Скот дохнет? — спросил мечник, кивая в ту сторону.

Послушник перекрестился:

— Третью седмицу уже как. Уж и службу служили, и святой водой кропили и всё одно. Монах Агапий говорит, порча, а отец Никанор говорит, мол, мор, а игумен...

— А игумен что говорит?

Послушник осёкся, поняв, что разболтался с чужим человеком, насупился и зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.

Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повёл, только кивнул на лавку напротив.

— Садись, странник, давно тебя ждём.

Мечник не сел.

— Ждали? Откуда ж знали, что приду?

Игумен усмехнулся в бороду:

— У нас тут, мил человек, лес кругом и вести по лесу быстро бегают, быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю, ноги, поди, за день наездил.

Мечник сел, Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:

— Капюшон скинь.

— Чего?

— Шею покажи говорю, хочу подивиться, что у тебя на затылке.

Мечник напрягся, рука сама дёрнулась к клинку.

— Не дёргайся, — игумен поднял сухую ладонь. — Я старый, помирать мне уже скоро, и знать надобно, с кем говорю, сними.

Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно повернулся спиной открывая шею.

Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок, переплетённые корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете она казалась чёрной, но по краям отливала багрянцем, будто под ней всё ещё тлели угли.

Игумен внимательно осмотрел, потом перекрестился.

— Надень, Кромешник, простынешь.

Мечник натянул шапку и сел прямо.

— Откуда знал?

— Так я ж говорю, старый я. Мне дед мой, царствие ему небесное, ещё сказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем то бишь, земля под городом разверзлась. И как люди в ту щель падали, да не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня, да три ночи. А на четвёртый день из леса вышел мальчик, один-единственный. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушёл.

— Я не тот мальчик.

— Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, мне ровесником. Ты же молод ещё, но метка та же. Род, стало быть, один, кровь или проклятие. — Игумен вздохнул. — Зачем пришёл то?

— Летописи ваши посмотреть. Про тот год, про то, что после было, про жертвы.

— Воевода прислал?

— Сам пришёл. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.

Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Сергий у нас летописью ведает. К нему и ступай, он в книжной палате, за собором. Только… — старик замялся. — Ты это, странник, ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.

Мечник встал.

— Я не порчу, а убиваю и это разные вещи.

И вышел, не прощаясь.

Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью, старые книги всегда пахнут плесенью, сколько их ни проветривай.

Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.

Мечник увидел молодого ещё монаха, лет едва двадцати, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет он был бедно, подрясник штопаный, на ногах старые сапоги, но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.

— Человек от воеводы? — спросил Сергий, откладывая перо. — Мне игумен с утра ещё предупреждал. Что знать хочешь?

— Год семь тысяч третий, что у вас про него написано.

Сергий нахмурился:

— А зачем?

— Затем, что в лесу тварь. И тварь эта, не простая. Она старая, очень старая.

Монах помолчал, потом встал, подошёл к дальнему сундуку, и откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжёлые фолианты, наконец извлёк книгу в кожаном переплёте, потемневшем от времени до черноты.

— Это хроника Никитского монастыря. Писали её разные люди, год за годом, вот, смотри.

Он раскрыл книгу на середине, провёл пальцем по строкам.

В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Трясашеся земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие возопиша в ужасе. Наутрия же разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из неяже дым и смрад исхождаста. И слышаху из пропасти тоя гласы многи, стон и плач, яко от множества людска. И пребысть тако три дни и три нощи.

Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, — По всей святой Руси было что-то похожее, да и в сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.

— Знаю, дальше читай, — Раздалось из-под капюшона, — везде было, да не везде одинаково.

Сергий перевернул лист.

И повеле тогда наместник великого князя Московского Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делаху то триста человек три седмицы. Егда же засыпаша, поставиша на месте том крест. Но крест той во вторую нощь почерне и покосися. На третию же изчезе вовсе. И от того часа начаша в лесах творитися дела нечистая.

— Кто пропадал? — спросил мечник.

— Всё. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. — Сергий перелистнул ещё. — Вот запись 7028-го года:

Того же лета, по сошествии Святаго Духа, поидоша в лес по ягодие девять девиц из селца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дни, обретоша токмо платки их, на сучиях раздраны, на платках же тех кровь.

— Дальше.

— А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришёл. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись совсем недавно было.

Сергий открыл конец книги. — Вот я сам писывал.

Месяца октября в 20 день 7055-го лета. Изыде в лес отец Никодим, старец благочестивый, дабы собрати травы братии ради. И не возвратися.

Мечник помолчал, потом кивнул:

— Спасибо, отче, я пойду.

— Куда?

— В лес вестимо, откуда этот старец твой не вернулся.

— Один? — Сергий встал, заслоняя дверь. — Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело, будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждёт.

— Я один хожу, привык уже.

— Возьмите меня.

Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.

— Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?

— Я летописец, — Сергий выпрямился. — Моё дело — правду записывать. А правда сейчас — там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши всё, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.

— Люди не поймут, — мечник покачал головой. — Люди слепые и глухие, они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не ухватят.

— Значит, будем кричать громче.

Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел, этот монах не отступит. И не потому, что храбрый — храбрости в нём было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы, а потому, что верит и верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны, они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.

Мечник извлёк из сумы тяжёлую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дёрнувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.

— Медленный — хмыкнул он подобрав монету, — В лесу тебя съедят быстрее, чем ты крест перекрестишь. Сдохнешь, и именно по этому я иду один, а когда вернусь всё расскажу, тогда и запишешь.

Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, — Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.

Мечник хмыкнул вновь, — Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво, да крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.

— Я знаю, — Сергий перекрестился. — Я затем и иду, надобно посмотреть в глаза этой силе и записать.

Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. но к немалому удивлению Сергия, сначала зашли в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.

Туман к этому времени уже совсем рассеялся, но небо осталось сизым и низким. За рекой чернели крыши Переславля, за ними уже стена леса. Тёмная и неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз, до самого окоёма, и даже дальше.

— Давно здесь стоите? — спросил мечник, останавливаясь возле врат.

— Монастырь то? Почитай, пять веков, уже как, а люди здесь испокон веков жили. Ещё до крещения господнего. На этом месте, как говорят, поганое капище было, не то Перуново, али Велесово, теперь уж и не весть.

— Узнаем, — мечник поправил меч за спиной. — Скоро узнаём.

Они пошли дальше, Сергий нёс котомку с припасами и топор, мечник только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди же был только лес.

Лес молчал, но Мечник знал, это молчание очень обманчивое. В лесу всегда кто-то есть, и всегда смотрит и ждёт.

Он чувствовал это спиной. Чувствовал так же ясно, как жжение Клейма, которое с утра не отпускало ни на единый миг.

— Далеко идти? — спросил Сергий, когда они миновали последние огороды и вступили под сень деревьев.

— Пока не найдём.

— А если не найдём?

— Оно само нас найдёт, рано или поздно.

Сергий хотел спросить ещё что-то, но передумал, и только перекрестился шагая следом, стараясь ступать след в след.

3

Лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, какая бывает в осеннем лесу, когда птицы уже улетели, а звери затаились перед зимой. Здесь было тихо так, будто сам воздух замер, боясь дышать. Даже шаги по прелой листве звучали глухо, словно земля нехотя принимала чужие следы.

Сергий оглянулся, городская околица скрылась за первым же поворотом тропы, и теперь со всех сторон были только старые ели с обвисшими лапами, голые берёзы, и похожие на скелеты осины, дрожащие последними листьями. Небо сквозь ветви казалось серой тканью, которую кто-то неаккуратно порвал на лоскуты.

— Давно вы охотой промышляете? — спросил Сергий, чтобы нарушить молчание.

— Давно.

— И много… тварей разных встречали?

— Много.

Сергий вздохнул, с этим человеком было трудно разговаривать, слова из него приходилось вытягивать клещами, а ответы получались короткими, как удары плети. Но летописец в Сергии пересилил страх и обиду.

— А самую страшную какую помните? — не отставал он. — Ну, чтобы до сих пор в памяти стояла?

Мечник остановился, и так резко, что Сергий едва не налетел на него.

— Самую страшную, — повторил охотник, не оборачиваясь. — Я её ещё не встретил, но чую уже близко.

И пошёл дальше. Сергий перекрестился и зашагал следом.

Через час ходьбы лес начал меняться.

Сначала Сергий подумал, что ему мерещится. Деревья стали гораздо выше, нежели те, что росли у Переславля. Стволы их в три обхвата тянулись к облакам, а кроны смыкались так плотно, что даже серый свет едва просачивался сквозь них.

Воздух сделался холоднее и влажнее, пахло прелью и ещё чем-то кисловато-приторным, как от перестоявшихся грибов.

— Здесь не рубят, — сказал мечник, будто прочитав его мысли. — Вековой лес. Никто не приходит.

— А почему?

— Боятся.

Тропа, по которой они шли, давно исчезла, мечник двигался уверенно, будто видел дорогу в этой тьме, а вот Сергий просто старался не отставать. Несколько раз ему казалось, что между стволами мелькает что-то будь то тень, или зверь, или просто игра света. Но когда он поворачивал голову, там никого не было.

— Отче, — неожиданно спросил мечник. — Ты в чудеса веришь?

Сергий опешил. За весь день охотник впервые обратился к нему сам.

— В чудеса? — переспросил он. — Как не верить? Господь наш Иисус Христос воду в вино превратил, слепых исцелил, мёртвых воскресил…

— Я не про те чудеса. Я про другие. Про те, что от Бога не идут.

Сергий замолчал, он понял, о чём речь.

— Всякое чудо — от Бога, — сказал он осторожно. — А коли не от Бога, то не чудо сие, а бесовское наваждение и с ним бороться надо.

— А если наваждение сильнее тебя? Если оно как дождь или снег? То тоже бороться?

Мечник обернулся, в полумраке его лица было не разглядеть, только глаза блеснули будто отразили свет, которого не было.

— Тогда, — ответил Сергий, — надо понять. Понять и записать, дабы другие знали как уберечься.

— Другим это не нужно, — мечник отвернулся. — Другим нужно, чтобы корова доилась и баба рожала, а то, что под землёй шевелится, лучше им и не знать.

— А вы? — Сергий вдруг осмелел. — Вы знаете и живёте с этим.

— Я не живу. Я существую.

И снова пошёл вперёд, оставляя Сергия наедине с его мыслями и страхами.

К вечеру они вышли к поляне.

Сергий сначала обрадовался, после лесного полумрака, открытое пространство показалось спасением, но радость длилась недолго.

Поляна была мёртвой.

Трава здесь не росла, лишь только серо-бурая плесень покрывала землю пятнами, будто лишай на больной коже. Прямо в центре поляны торчал огромный валун, серый, с рыжими прожилками, и от него во все стороны тянулись глубокие борозды, словно кто-то тащил по земле тяжёлые цепи, или огромные корни, которые вросли в камень и пытались его утащить под землю.

— Твори Господи волю Свою, — прошептал Сергий и размашисто перекрестился.

Мечник подошёл к валуну, провёл рукой по бороздам.

— Свежие, — сказал он. — Седмицы две, не больше.

— Что это?

— Следы, того, что здесь было.

— А что было?

Мечник не ответил, он обошёл валун кругом, остановился с другой стороны и долго смотрел на что-то, чего Сергий не видел.

— Иди сюда, — позвал он наконец. — Только не кричи.

Сергий подошёл.

За валуном, в небольшом углублении, лежало то, что когда-то было человеком, а теперь это был мешок с костями, обтянутый серой кожей, одежда истлела так, что нельзя было разобрать ни цвета, ни покроя. Но лицо…

Лицо сохранилось, и смотрело пустыми глазницами прямо на них.

— Господи Иисусе… — выдохнул Сергий и отшатнулся.

Глаза мертвеца были вырваны. И на челе его застыл такой ужас, какого Сергий не видел никогда, даже на образах Страшного суда. Рот распахнут в беззвучном крике, щёки ввалились, но главное — кожа на лбу была стёрта до кости, и на белой кости кто-то выжег знак.

Мечник присел на корточки, разглядывая знак.

— Что это? — Сергий заглянул поверх него. — Какой-то символ?

Мечник молча сдвинул ворот плаща, обнажая затылок. — Сравни.

Сергий взглянул на чёрное пятно на шее охотника, потом на выжженную кость на лбу мертвеца. — Они одинаковые…

— Похожи, но не одинаковы, — Мечник провёл пальцем по лбу мертвеца. — Мне жгли здесь, — он ткнул себя в шею, — чтобы связать с силой, чтобы я был её проводником. А ему… — он поворошил обугленную плоть на лбу, — ему выжгли печать, чтобы отметить жертву.

— Зачем?

— Чтобы я увидел. — Мечник встал, вытер руки о плащ. — Они знают, что я приду, и оставили его здесь специально, это послание: «Твой черёд следующий».

Сергий похолодел. — Кто они?

— Те, кто сделал меня таким и теперь они решили, что я слишком долго жил.

— Отец Никодим, — прошептал Сергий. — Это он, старец, про которого я тебе читал, Господи, упокой душу раба Твоего…

— Не упокоится, — мечник вновь присел на корточки, разглядывая знак. — Пока тот, кто это сделал, жив, то не упокоится. Видишь? — он указал на грудь мертвеца. — Сердце вырезано. Аккуратно так, будто ножом. Жертва.

— Кому?

— Тому, кто под землёй.

— Надо бы земле придать.

— Хоронить некогда. Да и не надо, земля здесь не примет, пойдём ка дальше.

— Куда? — Сергий всё ещё не мог отвести взгляд от мёртвого лица.

— Туда, откуда он пришёл, или откуда его принесли, следы должны быть.

— А ночь? Ночь же скоро. В лесу ночью…

— В лесу ночью то же, что и днём, только виднее, кто тут хозяин.

И мечник решительно направился в противоположный от валуна край поляны, туда где деревья расступались, открывая узкий проход.

Сергий перекрестился ещё раз, прочитал краткую молитву за упокой и стараясь не смотреть на страшную находку, пошёл следом.

Ночь настигла их в распадке между двумя холмами, где протекал ручей, узкий, мелкий, но с удивительно чистой водой. Мечник выбрал это место не случайно, с трёх сторон склоны, с четвёртой ручей, значит, подойти незаметно трудно. Костёр разжёг маленький, почти без дыма, и велел Сергию сидеть тихо и не высовываться.

— А вы? — спросил Сергий, когда охотник собрался уходить в темноту.

— Осмотрюсь, если услышишь шум, то не выходи, что бы ни случилось.

— Но…

— Сказал же, не выходи.

И исчез между деревьями так бесшумно, будто его и не было.

Сергий остался один.

Костёр потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на склоны оврага, вода в ручье журчала, убаюкивающе, где-то далеко ухнула сова. Обычные ночные звуки, нормальные, такие, как и везде.

Но Сергий не мог отделаться от чувства, что за ним наблюдают.

Он оглядывался, вглядывался в темноту, но видел только стволы деревьев да редкие звёзды, проглядывающие сквозь тучи. Никого и ничего.

Тогда он достал из котомки маленькую тетрадку, свою, личную, и походную медную чернильницу со стилусом, писать при свете костра было трудно, но он был привычен.

В лето 7055, месяца ноября в 8 день. Изыдохом с охотником в лес, иже за Переславлем. Обретохом тело отца Никодима, убиеннаго неведомо како, со знамением на челе, да без сердца и очей. Охотник рече: Жертва. Аз же помыслих: кому? Не иному кому, разве тому, иже под землею обитает. Он весть боле, неже глаголет, обаче молчит. Аз пишу, яже вижду. Аще бо не аз, то кто?

Он спрятал тетрадку, когда ветки хрустнули совсем рядом, рука судорожно метнулась к топору, но из темноты вышел мечник.

— Спи, — сказал он. — Я покараулю, завтра долгий и тяжёлый день.

— А вы? — спросил Сергий. — Вам же тоже отдыхать надо.

— Я отдохну, когда дело сделаю, спи, отче.

Сергий хотел возразить, но усталость взяла своё, он завернулся в рясу, подложил под голову котомку и закрыл глаза, практически мгновенно засыпая.

Проснулся он от холода, костёр почти прогорел, только угли тлели в золе, мечника рядом не было. Сергий сел, перекрестился, огляделся и замер.

На противоположном склоне оврага, среди деревьев, стояла девка.

Молодая, в белом платье, босая, светлые волосы распущены по плечам, стояла и смотрела прямо на него.

Сергий протёр глаза, но девка не исчезла, она улыбнулась и поманила пальцем.

— Эй… — позвал Сергий хрипло. — Эй, ты кто? Заблудилась?

Девка не ответила, только поманила снова и шагнула ближе к ручью.

— Стой! — Сергий вскочил, забыв про страх. — Стой, там вода холодная, простудишься!

Он сделал шаг к ручью и в этот момент чья-то рука стальной хваткой сжала плечо, останавливая.

— Не ходи, — голос мечника. — Это не девка.

Сергий рванулся, но хватка была мёртвой.

— Пусти! Там же человек!

— Там не человек. Смотри.

Мечник поднял с земли головешку, раздул угли и швырнул горящую ветку через ручей.

Головня упала рядом с девкой, и в свете пламени Сергий увидел.

У девки не было лица.

Точнее, лицо было, но не живое. Оно походило на маску, натянутую на пустоту. Глаза — две чёрные дыры. Рот — провал. И под платьем, которое колыхалось на несуществующем ветру, ничего не было. Только тьма.

Девка зашипела — не по-человечески, а звериным шипением — и отшатнулась в темноту. Ветка погасла.

— Что это? — прошептал Сергий, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Навья, — мечник отпустил его плечо. — Дух умершей, которую не отпели, или которую убили неправильно. Их здесь много, они манят путников в болота, в овраги, в звериные норы. Ты бы пошёл.

— Я… я думал, она живая…

— Затем и манят. — Мечник подошёл к костру, подбросил веток, раздул пламя.

Сергий сел, обхватил плечи руками, его трясло, хотя от костра уже шло тепло.

— Господи… Господи, прости меня, грешного… Я же поверил… Я же хотел спасти…

— Ты человек, — мечник говорил будто сам с собой. — Люди верят глазам. Потому и гибнут. В этом лесу глазам верить нельзя. Ни глазам, ни ушам. Только чутью. И вере. — Он помолчал. — Твоя вера тебя и спасла.

— Как? — не понял Сергий.

— Ты перекрестился, когда встал? Утром, после сна?

— Да… всегда крещусь, когда просыпаюсь…

— Вот. Поэтому она не смогла подойти близко, твой крест её жёг, и ей пришлось манить издалека, а вот если бы ты подошёл к воде…

Мечник не договорил, но Сергий и так понял.

Они сидели у костра до рассвета, Сергий молился шёпотом, перебирая чётки. Мечник же молчал, глядя на огонь, и только под утро, когда небо начало светлеть, сказал:

— Запомни эту ночь, отче, такие будут не последними, и чем дальше мы уйдём, тем страшнее станут.

— Я запомню, — ответил Сергий. — И запишу.

— Записывай, может, и пригодится кому.

С рассветом они двинулись дальше.

Сергий чувствовал себя разбитым, ночь беспокойного сна давала о себе знать, но жаловаться было стыдно. Мечник шагал всё так же ровно, как и вчера, будто и не бодрствовал всю ночь, только под глазами залегли тени, да скулы заострились сильнее.

Лес вокруг становился всё гуще, всё темнее, исчезли берёзы и осины, остались только ели да сосны, огромные, в два-три обхвата. Под ногами хлюпал мох, зелёный, чёрный, и даже какой-то красноватый, как запёкшаяся кровь.

— Тут никогда не бывает солнца, — сказал Сергий, глядя вверх, где вместо неба была сплошная хвоя.

— Бывает, но редко.

Они шли молча, Сергий думал о ночной навье, об отце Никодиме с его выжженным знаком, о том, что ждёт их впереди, мечник же думал о своём, и лучше было не спрашивать о чём.

К полудню они вышли к болоту. Оно лежало перед ними, огромное, оно простиралась насколько хватало глаз, покрытое ряской и редкими кочками, над ним висел туман, желтоватый, с запахом гнили, торчали иссохшие деревья, похожие на скелеты, и что-то тяжело и редко плескалось в глубине.

— Дальше пути нет, — сказал Сергий. — Надо обходить.

— Нет, — мечник смотрел на болото не отрываясь. — Здесь.

— Что, здесь?

— Вход, туда, под землю.

Он указал рукой, и Сергий присмотревшись увидел, в центре болота, там, где туман был гуще всего, из воды торчали верхушки огромных камней, они стояли кругом, будто остатки древнего строения.

— Это же капище, — прошептал Сергий и перекрестился. — Языческое капище.

— Было им, а теперь это гнездо.

— Чьё?

Мечник повернулся к нему, в глазах охотника Сергий впервые увидел то, чего не замечал раньше, страх. Глубокий, древний, спрятанный на самом дне.

— Помнишь, ты спрашивал, что под землёй? — тихо сказал мечник. — Сейчас увидишь.

Он снял с плеча меч, проверил, легко ли выходит из ножен, потом посмотрел на Сергия.

— Дальше я пойду один, ты жди меня здесь, если до заката не вернусь, то уходи. Бегом, не оглядываясь, расскажешь в монастыре и воеводе всё, что видел, пусть знают.

— Я с вами, — Сергий шагнул вперёд, перекрывая путь к воде. — Писание гласит: не оставляй ближнего в беде, и если ты скончаешься там, во тьме, без покаяния… то душа твоя погибнет, и я должен быть рядом, чтобы отчитать.

— Мне не нужно покаяние, отче, мне нужно, чтобы кто-то рассказал людям, что здесь происходит.

— Это не тебе решать, а мне! — голос Сергия дрогнул, но он не отступил. — Я монах и моя доля, стоять до конца. Если ты умрёшь один одинёшенек, на мне будет тяжкий грех попустительства.

Мечник посмотрел на него долго, потом тяжело вздохнул:

— Тогда слушай мою волю как приказ. Твой грех — остаться живым. Твой подвиг — не сгинуть здесь зря. Молись за мою душу тут, на берегу, а там, внизу, твои молитвы не услышат.

Сергий хотел возразить, но мечник уже шагнул в болото.

Вода зашипела, коснувшись его сапог, Мечник скрипнул зубами, схватившись за затылок. Клеймо пульсировало жаром, вода перед ним расступилась. Не как перед Моисеем, не до дна, но ровно настолько, чтобы можно было идти, не проваливаясь по пояс. Ряска сворачивалась, открывая чёрную торфяную жижу, и в ней виднелись грубые ступени вытесанные из камня, уходящие вниз, прямо в толщу болота.

— Господи, спаси и сохрани… — прошептал Сергий и перекрестился.

Мечник сделал шаг, другой, третий и вода позади него смыкалась, скрывая путь.

— Постойте! — крикнул Сергий. — Как вас хоть звать-то? Не всё ж охотником кликать!

— Мечник… — голос его прозвучал глухо, будто из-под земли.

Мечник остановился, не оборачиваясь. — Имя это крюк, отче, кто знает имя, тот может вытащить. А там, внизу, много тех, кто хочет дёрнуть меня чтобы убить.

— Но я должен знать! Для летописи!

— Для летописи, Мечник, у таких как я, нет мирских имён. А для души… — он помолчал. — Если не вернусь, пусть имя умрёт вместе со мной.

Он едва договорил и шагнул вниз, в черноту, и исчез.

Сергий остался один на краю болота.

Туман сгущался, из глубины, из-под земли, донёсся глухой удар — тук. Чуть позже ещё один — тук. Потом ещё.

Будто огромное сердце билось там, внизу.

Сергий сел на кочку, достал тетрадку и начал писать, рука дрожала, но буквы ложились ровно, как учили в монастырской школе.

В лето 7055, ноября в 9 день. Приидохом с охотником, иже Мечником прозывается, к болоту, идеже древнее капище бяше. И сниде он долу, под землю, мне же повеле ждати и записовати. И слышу аз, яко земля дышет. И стучит сердце под землею. И страх велий нападе на мя, Господи, яко николиже бысть ми тако страшно. Обаче пребуду, дождуся и запишу вся до конца. Се бо воля Твоя, аще испытание, аще…

Он не дописал.

Потому что из болота, из того самого места, куда ушёл Мечник, донёсся крик.

Короткий и страшный, обрывающийся.

А потом тишина.

И сердце под землёй забилось чаще громче, будто проснулось.

4

Мечник падал недолго.

Ступени кончились сразу, едва он шагнул под каменную арку, а дальше была только темнота и скользкий спуск по глине, перемешанной с чем-то мягким и податливым, противно чавкающим под ногами. Несколько раз он пытался зацепиться за стены, но руки скользили по влажному камню, покрытому слизью. Тогда он просто сгруппировался, как учили когда-то, и позволил темноте нести себя вниз.

Падение кончилось внезапно — ноги ударились о твёрдое, колени подогнулись, и он покатился кубарем, пока не врезался спиной в каменную стену.

Несколько мгновений он лежал, приходя в себя, дышалось здесь тяжело, воздух был спёртый, влажный, с привкусом гнили и ещё чего-то металлического, отчего свербело в носу. Вокруг ни звука, только где-то далёко-далёко капала вода. И ещё один звук — ритмичный и глубокий: тук... тук... тук...

Мечник поднялся на ноги, нащупал меч. Клинок был на месте. Слава Богу, которому он не молился. Достал из-за пазухи трут и кресало, высек искру и зажёг небольшой факел, припасённый ещё наверху.

Свет вырвал из тьмы кусок каменного мешка.

Он стоял в пещере. Не природной — рукотворной. Стены были грубо обтёсаны человеческими руками, и на них, насколько хватало света, теснились рисунки. Выбитые в камне, выцарапанные, выжженные — древние, страшные, непонятные.

Мечник подошёл ближе, поднёс факел.

Первое, что он увидел, — огромного змея, обвивающего весь рисунок кольцами. Голов у змея было три, и каждая смотрела в свою сторону: одна — на солнце, вторая — на луну, третья — прямо на смотрящего, и в глазах её была чёрная пустота.

Три головы. Мечник вспомнил старые сказки, которыми пугали детей у печей. Змей о трёх головах, пожирающий девиц и требующий дань.

Сказки всегда что-то помнят. Даже когда люди давно забыли, откуда они взялись.

Дальше шли иные рисунки. Люди в звериных шкурах пляшут вокруг змея. Люди приносят жертвы — маленькие фигурки, похожие на детей, лежат у подножия каменного идола. Люди падают ниц, а трёхголовый змей раскрывает пасти, и из них течёт кровь.

— Твори Господи... — начал было Мечник по привычке и осёкся.

Здесь присутствовало нечто совсем иное.

Он пошёл дальше, освещая стены. Пещера расширялась, превращаясь в огромный зал, свод которого терялся где-то вверху, во тьме, а в центре зала возвышалось Капище.

Мечник видел языческие капища раньше и в Киевской земле, в лесах под Новгородом, даже в диких степях, где кочевники ставили своих каменных баб, но такого не видел никогда.

Это было страхолюдное существо, сросшееся с камнем.

Из пола поднимались толстые, в человеческое тело, а то и в два, корни. Они переплетались, уходили в стены и потолок, свисали оттуда, как змеи, готовые сорваться вниз. Но это были не обычные корни — они пульсировали. Медленно и ритмично, в такт тому самому стуку, который Мечник слышал с самого спуска.

Сердце билось здесь.

А в центре переплетения, там, где корни сходились в один узел, что-то темнело. Что-то огромное, бесформенное, покрытое чем-то похожим на кору, но живое — оно дышало, вздымаясь и опадая, и от каждого вздоха по залу проходил гул.

Мечник шагнул ближе.

И замер.

Из темноты, из-за сплетения корней, на него смотрели. Глаз. Один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он не мигал, не двигался — просто смотрел. И в этом взгляде не было ни злобы, ни голода, ни даже интереса. Только древнее, холодное знание: ты пришёл. я ждал. я всегда жду.

— Здравствуй, — сказал Мечник вслух. Голос прозвучал глухо, как в могиле. — Я за тобой.

Глаз моргнул. Медленно, тяжело. Веко опустилось и поднялось.

И земля под ногами дрогнула.

******

Сергий услышал дикий крик и замер.

Крик оборвался быстро, но эхо ещё долго металось между деревьями. Монаху казалось, будто кричат со всех сторон сразу. Он вскочил с кочки и подбежал к краю болота, вглядываясь в туман.

— Мечник! — заорал он что есть силы. — Мечник!

Лишь тишина была ответом, и только сердце под землёй забилось чаще — Сергий чувствовал это пятками, спиной, каждой клеточкой тела, земля пульсировала и содрогалась, будто по ней гнали кровь по огромным жилам.

— Господи, спаси и сохрани раба Твоего... — зашептал Сергий, крестясь. — И меня, грешного, помилуй...

Он вернулся на кочку, сел, обхватил колени руками. Страх душил, подкатывал к горлу тошнотой, но где-то глубоко внутри, под страхом, жило другое чувство — долг. Он обещал записывать. Он обещал рассказать.

Рука потянулась к тетрадке.

Мечник ушёл под землю. Был крик. Теперь тихо, но земля дрожит. Я боюсь. Но я остаюсь. Ибо...

Он не дописал. Потому что из тумана, со стороны болота, донёсся звук.

Кто-то шёл по воде, не проваливаясь, не хлюпая, — шёл, будто посуху. Медленно, тяжело, с остановками. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Сергий поднял голову, из тумана выходила фигура.

Сначала он подумал что Мечник вернулся. Та же походка, тот же рост, тот же плащ. Но когда фигура приблизилась настолько, что можно было разглядеть лицо, Сергий понял: нет, это был Мечник. Но не тот, который ушёл.

Тот Мечник был живым, пусть усталым и мрачным, но живым. Этот же был мёртв.

Глаза его закатились, оставив только бельма, из перекошенного в судороге рта текла чёрная жижа, а кожа на лице посерела и сморщилась, как у утопленника, пролежавшего в воде седмицу. И он шёл прямо на Сергия.

— Господи Иисусе... — прошептал монах и попятился.

Мёртвый Мечник остановился в шести шагах. Челюсть его дёрнулась, хрустнув хрящами, рот открылся, оттуда вырвался звук подобный скрежету несмазанного обода, а перст упёрся прямо в Сергия.

— Уйди... Пока... Непоздно...

Сергий смотрел на это существо, и в голове билась только одна мысль: это не он, это навье, это подделка, это бесовское наваждение, но как узнать наверняка? Как отличить?

Рука сама собой сложилась для крёстного знамения.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа... — начал было Сергий, но договорить не успел.

Мёртвый Мечник зашипел, отшатнувшись, кожа на его лице пошла волдырями, будто его обдали крутым кипятком. Навье закричало, на сей раз по-настоящему, человеческим голосом, полным боли, и это было страшнее всего.

— Не надо! — заорал он, пятясь. — Не крести, не надо, я уйду, я уйду...

И исчез в тумане так же быстро, как появился.

Сергий стоял, тяжело дыша, рука, сотворившая крест, дрожала мелкой дрожью.

— Наваждение, — прошептал он. — Бесовское наваждение, Господи Исусе, дай сил...

Он обернулся к болоту, туман там сгустился настолько, что не видно было даже камней. Но проклятый звук — тук-тук-тук — стал лишь громче, или это просто чудилось со страха?

Сергий достал тетрадку, хотел записать и это, но пальцы не слушались, тогда он просто упал на колени и начал читать псалмы. Всё подряд, какие помнил, громко, в голос, чтобы заглушить этот проклятый стук.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится... Речет Господеви: заступник мой ёси и прибежище моё, Бог мой, и уповаю на Него... Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна...

Слова лились, и вместе с ними уходил страх, ненадолго, но уходил, давая силы ждать дальше.

*****

Прошла минута. Может быть, больше. Глаз не двигался. Мечник стоял не двигаясь, боясь сделать лишнее движение, он помнил: в таких местах любое движение может стать последним.

Потом глаз моргнул ещё раз и просто растворился в темноте, будто его и не было вовсе.

Мечник со свистом выдохнул сквозь зубы.

— Ну, здравствуй, старый, — сказал он, обращаясь неизвестно к кому. — Показался и спрятался, неужто боишься?

Тишина ответила ему гулом, где-то в глубине пещеры что-то заскрежетало, зашуршало, будто огромное тело меняло положение.

Мечник двинулся вперёд, обходя корни, они тянулись к нему, он видел краем глаза, как мелкие отростки шевелятся, пытаясь коснуться плаща, сапог, но касаться не смели, будто ждали команды, как сторожевые псы.

— Приказа они ждут, — пробормотал он. — Ну давай, командуй, поглядим, чья возьмёт.

В центре зала, там, где корни сплетались в нечто отдалённо напоминавшее трон, на полу что-то лежало, Мечник подошёл ближе и увидел десятки неподвижных тел. Мужчины, женщины, даже дети, они лежали в странном порядке, кругом, головами к центру, ногами наружу. Все давно мёртвые, иссохшие, будто из них выпили всю жизнь, но отнюдь не сгнившие, пергаментная кожа, туго обтягивала кости, лица застыли в вечном оскале.

— Жертвы, — протянул Мечник. — Пятьдесят лет жертв.

Он перешагивал через тела, стараясь не наступать, но это было трудно, они лежали слишком плотно, под ногой хрустнула кость, и Мечник замер, ожидая реакции.

Ничего, только сердце билось громче, быстрее и нетерпеливее.

Он дошёл до центра круга, там, на небольшом возвышении, лежало ещё одно тело.

Ребёнок, девочка лет десяти. Она не была иссохшей, как остальные, она как будто спала. Щёки розовые, губы чуть приоткрыты в задорной улыбке, длинные подрагивающие ресницы готовые вот вот открыться. Только на лбу, до боли знакомое, клеймо. Три корня, переплетённые вместе.

Мечник опустился на колено, протянул руку, и осторожно коснулся щёки.

Тёплая и живая.

Девочка открыла глаза.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос был тихий, спокойный, и совсем не детский. — Я тебя ждала, мы все тебя ждали.

Мечник отшатнулся, выхватывая чёрный меч.

— Что ты?

— Я голос, — девочка села, поправила платьице, белое, чистое, будто только что надетое. — Голос, Того, Кто, Внизу. Он спит, но я говорю за Него, он давно хотел с тобой повидаться, с тех самых пор, как поставил на тебя свою метку.

Рука Мечника невольно дёрнулась к затылку, Клеймо жгло нестерпимо.

— Я не ношу его метку, — процедил он зло, сквозь зубы.

— Носишь, и всегда носил. Полсотни лет назад, когда земля разверзлась, всё и началось. Помнишь? — девочка склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, нечеловеческое. — Ты думал, это сон? Нет, это была явь и ты не упал вниз, но ты видел Его. Он коснулся тебя. И отпустил, как отпускал многих и до и после тебя. Чтобы вы росли и стали сильными. Чтобы однажды вернулись.

— Зачем? — голос Мечника сел. Дабы занять своё место. — Девочка встала, подошла к нему вплотную, от неё пахло цветами, нежным, полевым запахом, невозможным здесь, в этой могиле. — Он стар. Он устал. Ему нужны новый носители. Новый голос. Новый...

— Нет.

Меч описал дугу раньше, чем Мечник понял, что делает, чёрный клинок вошёл в тело девочки, и пронзил насквозь, выйдя из спины, ни крови, ни звука.

Девочка посмотрела на торчащий из груди меч, потом на Мечника и улыбнулась.

— Глупый, — сказала она ласково. — Разве можно убить голос? Голос живёт, пока живёт Тот, кто говорит.

Она шагнула назад, сама снимая себя с меча, рана затянулась мгновенно.

— Ты придёшь к Нему сам, — продолжала она. — Добровольно, потому что выбора нет. Потому что метка зовёт. Потому что здесь твой дом. Здесь ты родился. Здесь ты умрёшь. И здесь воскреснешь но уже настоящим.

Земля под ногами дрогнула снова. Сильнее. Корни зашевелились, поползли к Мечнику со всех сторон.

— Возвращайся, ты ещё не готов, твоё сердце должно принять пустоту, иначе ты сломаешь сосуд, — сказала девочка. — Иди и подумай. Твой друг наверху ждёт и скоро к нему придут гости. Если успеешь то спасёшь. Если нет, что ж, ещё одна жертва. Ему всё равно нужны жертвы.

Она щёлкнула пальцами.

И Мечник провалился в темноту.

Сергий читал псалмы, когда болото взорвалось.

Вода взметнулась вверх водяным столбом, брызги долетели до самого берега, окатив монаха ледяной жижей, прямо из центра фонтана, из самого жерла, вылетело тело, перекувырнулось в воздухе и рухнуло в прибрежные кусты.

Сергий бросился туда, Мечник лежал на спине, глядя в небо, глаза открыты, дышит тяжело с хрипами, но дышит.

— Мечник! — Сергий упал рядом, заглянул в лицо. — Мечник, вы живы!

Охотник повернул голову, взгляд его был мутным, непонимающим, потом с трудом сфокусировался.

— Отче... — прохрипел он. — Ты... ты как?

— Я-то ничего, — Сергий помог ему сесть. — А вот вы... Господи, что там было? Я крик слышал, думал, конец вам...

— Почти конец, — Мечник ощупал себя, проверяя, всё ли цело. — Почти, слушай, отче, надо уходить и быстро, назад в Переславль.

— А что в городе?

— Не знаю, но то, что я там потревожил... оно не останется внизу но оно пошлёт своих слуг, люди в городе в опасности.

Мечник с трудом встал, опираясь на Сергия, тело слушалось плохо, после падения и разговора с девочкой ноги дрожали, а в голове шумело, но мысль о том, что твари могут выйти к городу, гнала его вперёд сильнее любого кнута.

Они сделали несколько шагов к тропе, ведущей из леса, и тут Сергий замер.

— Мечник... — голос его сёл до шёпота. — Мечник, глядите...

Из леса, со всех сторон, из-за деревьев, из кустов, из предвечерней мглы на них смотрели глаза, много глаз. Жёлтых, горящих, немигающих.

Волки.

Они выходили из темноты бесшумно, будто тени, крупные и худые, с впалыми боками. Но не это было страшным. Страшным было то, что шерсть на них висела клочьями, обнажая серую, местами чёрную кожу, что из пастей текла густая слюна, смешанная с чем-то тёмным. Да и глаза у них были отнюдь не волчьи, в них не было ни звериной злобы, ни охотничьего азарта, в них была пустота.

— Нежить, — выдохнул Мечник, выхватывая меч. — Они чуют. Чуют, что я был там и идут по следу.

Волки не рычали, и не выли они молчали и это молчание было страшнее любого воя. Только слышно было, как когти скребут по земле, да как дышат десятки глоток, хрипло, булькающее, будто у каждого в горле стояла вода.

— Отче, — Мечник говорил быстро, не оборачиваясь. — Вставай за мою спину и молись. Если успеем прорваться к городу то там стены, там люди. Здесь...

Он не договорил, первый монстр прыгнул.

Мечник встретил его чёрным клинком, рассёк в воздухе и отбросил в сторону. Тварь рухнула, дёрнулась и затихла, но на её место тут же выступили две.

— Господи Иисусе, — зашептал Сергий, пятясь к Мечнику. — Господи Иисусе, спаси и сохрани...

Волки наступали медленно, смыкая кольцо., их было не меньше двух десятков, а то и три.

— Не дойдём, — сказал Мечник спокойно, будто о погоде. — Слишком много.

Он шагнул вперёд, рубанул ещё одного, ушёл от броска третьего, но край плаща всё-таки попал в чью-то пасть, ткань затрещала, и Мечника дёрнуло назад, он ели удержался на ногах, развернулся, вгоняя клинок в волчью шею.

— Я задержу их, — крикнул он Сергию. — Беги к городу. Беги!

— Не побегу, — ответил Сергий.

И шагнул вперёд, вставая рядом с Мечником.

В руке у монаха был топор, что он нёс в котомке из самого монастыря. Дрожащей рукой он поднял его над головой.

— Я затем и шёл, — проронил он, глядя на приближающихся тварей. — Чтобы записать, но если не судьба — так хоть умру с тобой, а не в келье.

Мечник хотел что-то сказать, но не успел.

Волки бросились все разом.

Их было слишком много — Мечник рубил одного, второго, третьего, но они лезли со всех сторон, Сергий отмахивался топором, читая молитву,громко, в голос, захлёбываясь словами.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его...

Краем глаза Мечник видел, как от этих слов волки на миг замирают, будто натыкаются на невидимую стену, но всего лишь на миг.

— Яко исчезает дым, да исчезнут...

Один волк прорвался ближе, щёлкнул зубами у самой ноги Мечника и чёрный клинок опустился, разрубил хребет.

— Яко тает воск от лица огня...

Сергий споткнулся, упал на колено, но не перестал читать, двое волков рванули к нему, и Мечник прыгнул между ними, принимая удары на себя.

— Отче! Не останавливайся!

— ...тако да погибнут беси от лица любящих Бога...

И в этот момент случилось то, чего Мечник ожидал меньше всего.

Клеймо на затылке взорвалось болью, да такой сильной, что перед глазами поплыли радужные круги, но вместе с болью пришло другое, чёрная сила, она текла откуда-то изнутри, из самой глубины души, заполняя собой измученное тело, руки, ноги, и сам чёрный клинок.

Мечник закричал от ярости и рубанул так, как никогда доселе.

Чёрный клинок прошёл сквозь трёх волков разом, рассёк их, как нож податливое масло, и от этого удара по лесу во все стороны пошла волна, хоть и невидимая, но ощутимая. Стволы деревьев застонали в унисон, падшая листва взметнулась с земли, и все оставшиеся твари в страхе отшатнулись, заскулили поджав хвосты.

Секунду они стояли, глядя на Мечника немигающими бельмами глаз, а потом развернулись и бросились прямиком в тёмную чащу, подальше от этого места.

Тишина, только тяжёлое дыхание двоих людей.

Сергий поднялся с колен, со страхом глядя на Мечника, тот стоял, опираясь на меч словно на палку, по лицу его тёк пот, и кровь из разодранного плеча.

— Что это было? — прошептал Сергий.

Мечник покачал головой, он и сам не знал ответа, лишь чувствовал, как Метка на затылке пульсирует в такт сердцу, быстро и тяжело.

— Потом, — сказал он хрипло, сплюнув густую слюну. — Потом расскажу, если сам пойму, а сейчас, бегом, пока они не вернулись.

Они припустили со всех ног, за спиной остался лес, полный мёртвых волков и живых тайн. Впереди ждал город, где колокол бил не переставая.

5

Они бежали, пока хватало сил.

Лес вокруг будто сдвинулся. Деревья стояли слишком близко, ветки хлестали по лицу, корни лезли под ноги, норовя сбить с тропы. Сергий спотыкался почти на каждом шагу, но Мечник тащил его вперёд, не позволяя упасть.

— Стой… — выдохнул наконец монах, хватая ртом воздух и складываясь пополам в приступе рвоты. — Не могу… больше…

Мечник остановился, прислушался.

Погони не было, только тишина, густая, как сбитень, в котором переборщили с мёдом, давящая на уши. Даже птицы не кричали, и ветер не шумел в кронах.

— Передохни, — разрешил он. — Но недолго.

Сергий опустился на поваленное дерево, вытер пот и рвоту с лица. Руки дрожали, после той схватки с тварями дрожь никак не проходила. Он посмотрел на Мечника, охотник стоял, вслушиваясь в тишину, и лицо его было серым от усталости и потери крови.

— Рана, — сказал Сергий. — Давай перевяжу.

— Потом.

— Сейчас. Истечёшь кровью и кто меня до города доведёт?

Мечник хотел было возразить, но передумал и сел на землю, стянул с плеча окровавленный плащ. Рана была глубокой, волчьи зубы порвали не только кожу, но и мясо под ней.

Сергий достал из котомки чистое полотно, оторвал длинную полосу, руки его, только что дрожавшие от страха, сейчас двигались уверенно и бережно, сказывалась монастырская выучка, где лечить братию учили с малых лет.

— Крепко же тебя, — бормотал он, промывая рану водой из фляги. — Как ты вообще бежал, с таким-то…

— Привык, — Мечник даже не поморщился, когда Сергий затягивал повязку. — Бывало и хуже, но реже. Идём, надо успеть до темноты.

Сергий хотел спросить — куда? До города было ещё далеко, а солнце уже клонилось к закату. Но спрашивать не стал, просто пошёл следом.

Они прошли ещё с версту, когда лес начал быстро редеть.

Сергий сначала обрадовался, открытое пространство, небо над головой, можно идти быстрее, но радость длилась недолго.

За деревьями открылась поляна, большая и ровная, с остатками изгороди по краям. А на поляне, деревня.

Сергий остановился как вкопанный, избы стояли почти целыми, бревенчатые стены, крытые дранкой, резные наличники, даже горшки на плетнях висели, но в этих избах никто не жил, и никогда уже жить не будет.

Потому что посреди улицы, прямо на дороге, стояли люди.

Они застыли в разных позах: кто-то бежал, кто-то падал, кто-то тянул руки к небу. И все были серыми, как камень или старая высохшая древесина.

— Господи Иисусе… — прошептал Сергий и перекрестился.

Мечник шагнул вперёд, подошёл к ближайшей фигуре, это была молодая женщина в сарафане, с растрёпанной косой, она застыла на бегу, одна нога впереди, руки выброшены вперёд, будто защищалась от кого-то. Лицо её застыло в крике, и в этой гримасе замерло всё, глаза, рот, даже морщинки на лбу.

Мечник коснулся руки.

Камень, холодный, шершавый, настоящий камень.

— Это уже не люди, — сказал он, хотя знал, что людьми они когда-то и были.

— А кто? — голос Сергия дрожал.

— Жертвы, те, кого взяла земля или лес.

Он пошёл дальше, между застывшими фигурами. Вот замер старик с клюкой, опираясь на посох. Вот дети, трое, вцепились друг в друга, лица в камне, но видно, плакали. А вот и собака, застыла у ног хозяина, оскалив каменную пасть.

— Сколько же их... Все, словно жена Лотова, — прошептал Сергий, считая про себя. После двадцати он сбился.

— Вся деревня, — ответил Мечник. — От мала до велика никто не ушёл.

Он остановился в центре села, у колодца. Вода в нём была чёрной, неподвижной, и пахло оттуда болотом.

— Что это было? — спросил Сергий. — Божья кара?

— Не Божья, — Мечник покачал головой. — Того, кто не терпит, когда люди живут там, где ему положено жить.

Он огляделся, взгляд его упал на край поляны, где лес начинался снова, там, между двумя огромными елями, что-то темнело.

— Смотри, — он вытянул перст в сторону леса.

Сергий присмотрелся, там, в тени деревьев, стояла фигура. Человек? Нет, выше и шире, с неестественно длинными руками. Да и вроде бы не двигалась, но когда Сергий смотрел на неё, ему казалось, что она приближается.

— Что это?

— Хозяин, — Мечник положил руку на меч. — Тот, кто это сделал и тот, кто нас сюда завёл.

Фигура шагнула из тени и вышла на свет, и Сергий понял, человека здесь нет, и не было некогда.

Существо было ростом в две сажени, худое, скрученное, как старое дерево. Кожа его походила на кору вся в трещинах, с наростами и лишайниками, вместо волос из головы торчали сухие ветки, вместо пальцев, узловатые корни. Глаза горели зелёным болотным светом, и в них не было ни злобы, ни доброты, только лишь древний, равнодушный голод.

— Что это за тварь?, — выдохнул Сергий.

— Он самый, — Мечник медленно вытянул меч. — Только не простой, это слуга того, кто внизу.

Леший остановился в десяти шагах, склонил голову набок, рассматривая их, потом заговорил, и голос его скрипел, как старые ветки на ветру:

— Чую... Чую метку... Ты оттуда... От Низового...

— Я сам по себе, — ответил Мечник.

— Нет своих… Всё Его... Всё под Ним... — Леший повёл рукой, указывая на застывшие фигуры — Эти тоже Его... Не хотели кланяться... Не хотели жертв давать... Теперь стоят... Хорошо стоят…

— Убирайся в лес, — Мечник шагнул вперёд. — Пока цел.

Леший засмеялся, смех его был страшён, сухой и трескучий, от него мороз по коже драл.

— Цел? Я цел... А ты... ты скоро сломаешься... Все ломаются... Под Ним...

Он поднял руку, и земля ожила.

Из-под ног, из мёрзлой почвы, поползли корни, тонкие, как змеи, и толстые, в руку толщиной. Они тянулись к людям со всех сторон, из-под застывших фигур, из-под изб, из леса, казалось, вся земля вокруг пришла в движение.

— Отче, — Мечник говорил быстро не оборачиваясь. — Помнишь, как ты тварей гнал?

— Молитвой?

— Ей самой, читай, громко, а я займусь этим.

И Мечник бросился вперёд.

Чёрный клинок описал дугу, рубя корни на пути, они лопались, брызгая белым соком, похожим на сукровицу, но на их место тут же лезли всё новые и новые. Мечник прорывался к Лешему, а корни хлестали его по ногам, по рукам, по лицу, пытаясь оплести, связать, утянуть в землю или, по крайней мере, остановить.

— Слабый... — заскрипел злорадно Леший. — Слабый, как все...

Корни тем временем добрались до Сергия.

Монах стоял посреди мёртвой деревни, сжимая в руке топор, и читал — громко, в голос, захлёбываясь словами:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его...

Корни натыкались на невидимую стену, отшатывались, опадая, шипели, но лезли снова. Один прорвался ближе, обвил ногу — Сергий ударил топором, перерубил, и обрубок брызнул соком. Но на его место тут же полезли новые, тоньше, быстрее, злее.

— Яко исчезает дым, да исчезнут...

Мечник тем временем рубился с Лешим и каждый взмах меча отзывался в плече тупой рвущей болью. Тот был быстр — неестественно быстр для такого огромного тела. Уклонялся, петлял, бил со всех сторон сразу. Но главное — он не давал подойти к Сергию, отрезал Мечника от монаха стеной живых корней.

— Брось его... — шипел Леший. — Брось и уходи... Он всё равно умрёт... Все умрут... А ты останешься... Ты наш...

— Я ничей! — заорал Мечник и рубанул со всей силы.

Клинок вошёл в бок Лешего, разрубил кору, погрузился вглубь, но вместо крови оттуда хлынула какая-то труха, смешанная с чёрной жижей, и рана тут же затянулась.

— Не взять меня железом... — засмеялся Леший. — Не взять меня огнём... Я — лес... Лес вечен...

В этот момент сзади раздался крик Сергия.

Мечник обернулся и увидел, корни оплели монаха по пояс, тащили его в землю. Сергий отбивался топором, рубил, но их было слишком много — они лезли из каждой щели, из каждой тени.

— Отче! Читай! — заорал Мечник.— Читай, твою мать!

— ...и знаменующихся крёстным знамением... — Сергий давился словами, но читал, читал, и корни плавились, отваливались, не выдерживая силы молитвы. Корни вокруг монаха корчились, чернели, сохли на глазах.

Мечник отсёк одну из лап Лешешу, тот как будто моргнул всем телом и очутился в десяти шагах от мечника, глядя на него своими зелёными глазами, и улыбался.

— Хорошо... хорошо дерёшься... — проскрипел он. — Но Низовой всё равно тебя достанет... Он ждёт... Давно ждёт...

— Передай ему, — Мечник шагнул вперёд, — что я приду сам. Когда захочу, а не когда позовёт.

Он поднял меч. И Клеймо на затылке вспыхнуло снова, как давеча, болью, силой, древней злостью.

Чёрный клинок засветился. Тускло, едва заметно, но засветился.

Леший попятился, впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Это... Это не твоё... Это Его сила... Ты крадёшь Его силу...

— Моё, — ответил Мечник. — Теперь моё.

И рубанул, рванувшись к Лешему.

Удар пришёлся в пустоту, Леший исчез, растворился в воздухе, как туман. Только ветки затрещали в глубине леса, да эхо его скрипучего смеха ещё долго металось между деревьями.

Корни тоже исчезли, втянулись в землю, будто их и не было.

Мёртвая деревня снова замерла в своём каменном сне, Сергий опустился на землю, руки его дрожали так сильно, что он не мог удержать даже крест.

— Господи... Господи... — шептал он. — Что это было?

— Леший, — Мечник убрал меч, скривившись, прижал руку к окровавленной повязке и присел рядом. — Слуга Змея и Хранитель этих мест. Он не простой, очень старый, и очень сильный.

— А вы? — Сергий поднял на него глаза, в них был страх, и не перед Лешим, а уже перед самим Мечником. — Вы... ваш меч... он светился. И то, что с корнями... Вы...

— Я не знаю, что я, — перебил Мечник. — Правда, не знаю, но знаю, что меня отметили в детстве, и что эта метка иногда даёт мне силу, а иногда и отнимает. За что я ненавижу её больше всего на свете.

Он помолчал.

— Если боишься — уходи. Я пойму.

Сергий окинул взглядом мечника, потом перевёл взгляд на застывших изваяниями людей, на пустые избы, и тёмный лес за околицей.

— Боюсь, — сказал он тихо, чуть заикаясь, кивая на застывшие фигуры. — Очень боюсь, до глубины души, но уйти сейчас, значит предать, и вас, и их всех, а я обещал записывать правду, и вот она эта страшная правда. Леший и мёртвая деревня, да и вы, с вашей грешной силой. Я... я должен это всё записать.

Он достал тетрадку, руки всё ещё чуть дрожали, но он заставил себя выводить буквы.

В лето 7055, месяца ноября в 9 день. Обретохом мы селение мертвое близ леса, и вси люди в нем окаменеша, яко жена Лота праведного, в бегстве и суете, якоже кто живяше, тако и пребысть. И явися тамо Леший, владыка лесный, видом страшен, и глаголаше о Низовом, иже под землею обитает. И вступи в брань с ним Мечник, и меч его сияше силою неведомою, а Леший корнями древесными повелеваше. Но молитва Господу нашему, вкупе с мечом, одолеша. И уразумех аз, яко спутник мой не прост человек, но печатию силы некоею знамен. Аще не бесовскою ли? Не вем. Да прости ми, Господи. Ибо одолеша вкупе. А без него погибли быхом. Се же написах, да не забуду. Аминь.

Он спрятал тетрадку, поднялся.

— Я с вами, — сказал он. — До самого конца, какой бы он не был.

Мечник кивнул.

— Тогда идём, надо поспешить в город, и до того, как Леший приведёт подмогу.

Они прошли сквозь мёртвую деревню, между каменными людьми, солнце садилось за лесом, тени становились длиннее, и в каждой тени чудилось движение. Сергий осенял статуи крёстным знамением и шептал молитвы.

На околице, у последней избы, Сергий остановился.

— Мечник, — позвал он.

Тот обернулся, скривившись, толи от боли толи от вопроса.

— Вы сказали, что придёте к Низовому сами, это правда?

Мечник посмотрел на лес, на темнеющее небо, на застывшую деревню.

— Правда, — ответил он. — Потому что он прав и мне от него не уйти. Метка ведёт, всегда вела. Но я хочу сам выбрать время, сам выбрать место, а не ждать, пока он пошлёт своих слуг.

— И когда?

— Скоро, чую, что очень скоро.

Они вышли на дорогу, ведущую к городу, впереди, за поворотом, уже угадывались огни Переславля, редкие и тусклые, но такие живые после мёртвой деревни и тёмного леса.

— Знаешь, отче, — сказал Мечник не оборачиваясь. — Я ведь никогда не спрашивал, зачем ты это делаешь. Правду записывать, кому она нужна?

Сергий подумал.

— Может, и никому, сейчас никому. Но пройдёт сто лет, двести. Люди забудут, что здесь было. Начнут строить заново, пахать землю, растить детей, а правда останется. В моей тетрадке. И коли тварь вернётся, а такие твари всегда возвращаются, кто-то прочтёт и поймёт, с чем имеет дело.

— Ты веришь, что через двести лет кто-то будет читать твои записи?

— Верю, — просто ответил Сергий. — Потому что иначе зачем всё это?

Мечник ничего не сказал и лишь хмыкнул.

6

Обратная дорога заняла меньше времени, чем они ожидали.

То ли лес отпустил их, насытившись страхом, то ли ноги сами несли быстрее, но когда за деревьями показались знакомые стены, солнце ещё не успело скрыться за окоёмом. Сергий перевёл дух и хотел перекреститься на золотые маковки Никитского монастыря, виднеющиеся за рекой, но рука замерла на полпути.

— Мечник… — голос его охрип. — Глядите.

Но он и сам уже видел.

Над городом висел густой желтоватый туман, клубился над крышами, не поднимаясь выше колоколен, и шевелился, словно был живым.

— Когда мы уходили, его не было, — сказал Сергий.

— Был. Только ниже, у земли, — Мечник прищурился. — А теперь поднялся. Или выполз.

Они подошли к воротам. Те были, как водится, закрыты, и не просто на засов, а наглухо, будто их заложили изнутри брёвнами, в смотровом окошке не горел свет.

— Эй! — крикнул Мечник, ударив кулаком в дубовые створки. — Отворяй!

Тишина.

Сергий шагнул вперёд, перекрестился на ворота и заговорил:

— Люди добрые! Я отец Сергий из Никитского монастыря, меня игумен посылал в лес по делу духовному, возвращаюсь с провожатым. Отворите Христа ради!

За воротами послышался шёпот — несколько голосов спорили, перебивая друг друга. Потом лязгнул засов, и смотровое окошко приоткрылось ровно настолько, чтобы блеснул глаз.

— Монах, говоришь? — голос сиплый, простуженный. — А второй кто?

— Охотник, — коротко ответил Мечник. — Из Москвы, к воеводе у меня дело.

Глаз в окошке моргнул, всмотрелся в чёрный плащ, и в окровавленную повязку на плече, да в рукоять меча за спиной, и в этом взгляде Мечник прочитал всё, что не раз уже видел, и страх, и недоверие, и отчаянное желание, чтобы кто-то сильный пришёл да решил все их проблемы.

— Тот самый? — спросил стражник кого-то невидимого. — Ну, который мертвяка на дороге зарубил?

— Именно он, — подтвердил Мечник.

За воротами снова зашептались не менее трёх голосов, потом лязгнул засов, на этот раз всерьёз, и правая створка со скрипом приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека.

— Заходите, — буркнул стражник, отводя глаза. — И чтоб без глупостей.

Внутри за воротами, их встретили пятеро дружинников — вооружённых, напряжённых, с белыми от недосыпа лицами. Тот, что открывал, молодой парень с редкой бородёнкой, то и дело оглядывался на Мечника и крестился мелко.

— Чего крестишься? — спросил Мечник. — Я не нечисть.

— А кто тебя знает, — буркнул парень. — Как только ты появился, так сразу недоброе началось.

— Недоброе ты ещё не видел, — Мечник шагнул мимо него в город. — Где воевода?

— На дворе сидит второй день, носа не кажет.

— А что в городе?

Дружинники молча и нерешительно переглянулись.

Сергий шагнул к ним, положил руку на плечо ближайшему.

— Сказывай, сыне, мы затем и пришли, чтобы помочь.

Тот дёрнулся сначала, но взгляд монаха, крест на груди сделали своё, дружинник выдохнул и заговорил, глядя в землю:

— Пропадают люди, уйдёт кто в свою избу спать, а на утро, либо нет никого, либо лежит мёртвый, и на лбу у него… — он не договорил, только провёл пальцем по воздуху, рисуя знак.

— Знаю, — Мечник кивнул. — Видывал уже, дальше давай сказывай.

— И туман этот проклятущий, — добавил другой дружинник, дёргая себя за окладистую бороду. — Всё гуще и гуще, и звук из-под земли идёт, аж поджилки трясутся...

— Где началось? — перебил Мечник. — Где в первый раз пропал человек?

Дружинники снова переглянулись.

— У старой церкви, — ответил старший нехотя. — За рекой, у оврага, там церковь давно уж заброшена, ещё с морового поветрия, оттуда и поползло.

— Воевода знает?

— Знает, сам он туда ездил, с десятком дружинников, а вернулись четверо, и с тех пор сидит взаперти, никого не пускает.

Мечник переглянулся с Сергием, тот только кивнул, мол, я с тобой.

— Спасибо за службу, — сказал Мечник дружинникам. — Запирайте ворота и никому не открывайте, пока не рассветёт, даже если знакомые голоса услышите, даже если мы с отцом Сергием вернёмся и будем кричать, не открывайте до утра. Поняли?

— А ты куда? — спросил молодой стражник с испугом.

— К воеводе, а потом к церкви.

И они пошли вверх по улице, в туман, оставляя за спиной закрытые ворота и пятерых насмерть перепуганных мужиков, которые глядели им вслед, как на обречённых.

Воеводский двор встретил их настороженной тишиной. Ворота были закрыты, на тыну, ни души. Но стоило Мечнику постучать, как калитка приоткрылась сразу, будто ждали.

— Проходи, — буркнул стражник, пропуская их. — Воевода велел, как охотник явится, сразу к нему, и монаха тоже пускать.

Воевода Глеб Волынский сидел в той же горнице, что и два дня назад, но узнать его было трудно. За эти дни он постарел лет на десять. Борода свалялась, под глазами мешки, руки ходили ходуном, когда он подносил ко рту кружку с водой.

— Явился, — сказал он, глядя на Мечника исподлобья. — А я уж думал, что сожрали тебя в лесу.

— Как видишь, нет.

— И монаха притащил. — Волынский скривился. — Святой отец, небось, грехи мои пришёл слушать? Так опоздал, грехов много стало, на всех не хватит.

Сергий шагнул вперёд, встал прямо перед воеводой.

— Грехи твои, Глеб Иваныч, ты перед Богом держать будешь. А мы пришли узнать, что в городе творится, и почему ворота заперты.

Волынский долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Мечника, а потом вдруг засмеялся, хрипло, надрывно, до слёз.

— Что творится? — переспросил он. — А ты выйди на улицу, да погляди. Люди мрут, да не от мора. По ночам из земли корни лезут, днём то вроде тихо, а как стемнеет то начинается эта чертовщина, ползут, гады, из подвалов, из колодцев, да из-под бань. Хватают людей почём зря, а те, кого схватят, наутро либо каменные стоят, либо мёртвые лежат, и на лбу у них…

— Знак, — закончил Мечник. — Знаю, видел.

— Видел он, — воевода вдруг вскочил, опрокинув ковш, лицо его перекосилось яростью. — А что ж ты раньше то не видел? Что ж ты, охотник, два дня по лесу шастал, а тут, под носом, такое творилось? Ты зачем послан был? Тварь искать? Так она вот она, тварь! В городе засела, в городе! А ты...

Он не договорил, горло перехватило спазмом, и воевода рухнул обратно на лавку, закрыв лицо руками.

— Два десятка людей за эти дни, — глухо сказал он сквозь пальцы. — Семерых дружинников потерял, одного прямо здесь, во дворе, корни уволокли, я сам видел, как он орал, как земля его жрала... А я ничего не мог. Ничего!

— Ты мог рассказать сразу, как только я явился. — Голос Мечника стал холодным. — Про жертвы. Про то, что город стоит на костях. Про то, что вы кормили эту тварь десятки лет.

Воевода молчал, рука его сжимала рукоять меча так, что костяшки побелели.

— Я ничего не знал, — наконец выдавил он. — Нападения... твари...

Мечник посмотрел исподлобья, взгляд его был хмур, как грозовая туча.

— Ой, не ври мне, Глеб, ой не ври, я видел метки.

Волынский дёрнулся, будто его ударили, потом посмотрел в окно на небо, где жёлтый туман стелился.

— Да какая уже разница... — голос его сорвался. — Всё одно конец.

— Разница есть, — Мечник встал. — Если ты хочешь, чтобы я это остановил, то говори правду, иначе я уйду, и ты сдохнешь здесь вместе со всеми своими тайнами.

Воевода зыркнул зло, потом плечи его опустились, поникнув, за миг он как будто постарел на два десятка зим.

— Знал, — прошептал он. — Не всё, но знал.

— Рассказывай.

— Это давно уж началось, — Волынский перекрестился машинально. — Ещё при моём деде, тогда, в год Великой Плоти, когда земля разверзлась, у нас тут, не так страшно было, как в других местах. Лес ожил, это да, да твари пошли, но город уцелел. Дед мой тогда ещё молодым был, и он всё же договорился...

— С кем?

— А с тем, что под землёй. — Волынский понизил голос ещё сильнее. — Принёс жертву. Добровольную. Сам вызвался один старик, убогий да безродный, ушёл в лес и не вернулся, и после этого твари отступили. Не навсегда, но на время, и так повелось, что каждый год, осенью, когда лист опадает и туманы встают стылые, мы отправляли в лес жертву. Преступников поначалу, потом, когда их не хватало, то бродяг, да сирот из приютов. Никто не знал, токмо воеводы, да и те передавали тайну по наследству. Я сам это всё от отца принял, когда он на смертном одре уже лежал.

Мечник повернулся, посмотрел воеводе в глаза, взгляд его был тяжёлым и давящим, как могильная плита.

— И ты кормил его людишками, все эти годы.

— А что мне было делать?! — Волынский вскинулся, но тут же осел, сник под тяжёлым взглядом Мечнника. — Если бы не кормили, он бы вышел и изничтожил бы всех под корень. Отец мой говаривал, мол, это плата, кровь за жизнь. И грех сей на воеводе, но город цел, а теперь, он голоден.

Мечник хмыкнул недоверчиво.

— Что ж ты тогда в тайный приказ челобитную прислал, мол, твари из леса лезут и Кромешник нужен позарез?

— Так, жертва последняя не помогла, — Волынский горько усмехнулся. — Людишки пропадать начали, я и решил человека покликать, который знает, как эту тварь убить.

Он замолчал, закрыл лицо руками, плечи его содрогались.

Сергий, стоявший рядом, слушал и не верил своим ушам. Полвека жертв, и тайной крови, а он, монах, летописец, ничего об этом не знал. В монастырских хрониках, ни слова, только намёки, только странные записи о пропавших без вести.

— Господи, — выдохнул он. — Господи, прости нас, грешных...

Воевода замолчал, опустив голову.

— Что теперь делать? — спросил он тихо. — Скажи мне, охотник, не впервой же тебе, ты ж с нечистью бьёшься... Что делать надобно, да как побороть зло?

Мечник подошёл к столу, налил себе воды из кувшина, выпил, помолчал.

— Начало то где? Откуда зло пошло? Стражники баяли, что у старой церкви всё началось.

— Языки бы им подрезать... У неё самой, — потвердел воевода, не поднимая головы. — За рекой, у оврага, давно заброшена, давно уж мор был, и людей хоронили прямо там, а потом заколотили да забыли. Так вот, намедни мужик оттуда прибежал, кричал, что в подвале свет видит. Послали дружинников, и те ничего не нашли и вернулись, а давеча только, считай, ты в лес ушёл, и полезли корни проклятущие.

— И что делать ты собрался? Один туда пойдёшь?

Мечник посмотрел на воеводу усталым взглядом.

— Не один, а с отцом Сергием, и с теми, кто не побоится пойти с нами на бой смертный.

Воевода поднял голову, в глазах его мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Дружинников дам, сколько скажешь.

— Хорошо, несколько десятков крепких воинов, и желательно кто в бою уже бывал.

— Найдём, — Волынский встал, подошёл к двери и громко крикнул в сени — Кликните поскорее сотского!

Пока ждали сотского, Мечник повернулся к Сергию.

— Отче, тебе тоже люди надобны, из монастыря, те, кто с верой твёрдой, кто не побежит при первой твари.

— Братия? — Сергий задумался. — Игумен не благословит, скажет, не дело монахам с мечами ходить.

— А я про мечи и не говорю, скажи, нужны те, кто молитвой поможет, кто крест высоко поднимет, да кто святой водой окропит, это дело духовное, отче, самое что ни на есть духовное и богоугодное.

Сергий помолчал, потом кивнул решительно.

— Пойду к игумену, упрошу всенепременно.

— Мне нужен час, — сказал Мечник. — Двое суток на ногах, в бой с такой усталостью не идут, а вы пока людей собирайте, а я покемарю, разбудите, как будете готовы.

Он привалился к стене, закрыл глаза и провалился в сон раньше, чем голова коснулась брёвен.

Волынский поманил Сергия и вышел вслед за ним в сени.

— Семён, — представил воевода вошедшему кряжистому мужику лет сорока с сединой в бороде и спокойным, усталым взглядом голубых глаз. — Сотский это мой лучший, не раз бились вместе, он то и поведёт дружинников.

— Глеб Иванович, мне бы до монастыря добраться побыстрее, — тихо произнёс Сергий.

— Возьми десяток дружинников, пусть сопроводят монаха до монастыря Никитского, и позже братию назад на подворье проводите.

Семён лишь кивнул, — Сделаю.

******

Воевода вышел на крыльцо, когда Семён, уже построил во дворе тех, кого удалось собрать за час. Дружинники, посадские мужики, несколько охотников с рогатинами, даже какой-то кузнец с огромным молотом наперевес, всего душ сорок, не больше.

Семён стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и молча жевал травинку, он уже был там, у церкви, и теперь просто ждал, когда можно будет идти снова.

— Слушайте сюда, люд православный! — гаркнул Волынский, и голос его, привыкший командовать, перекрыл тревожный шёпот. — Тот охотник, что мертвяка у ворот зарубил, сейчас спит, а как проснётся, то пойдём мы с ним к старой церкви, откуда корни и лезут.

Мужики загудели, кто-то попятился, кто-то закрестился.

— Воевода, да ты што? — высунулся вперёд мужик в драном зипуне, с топором за поясом. — Туды ж идтить? Там же ж мор был, там земля нечистая, да люди пропадают...

— А здесь, значит, не пропадают что-ли? — Волынский шагнул к нему, впирев взгляд в переносицу. — Здесь, думаешь, отсидишься, за воротами запрёшься? Так, корни не в ворота ломятся, они из-под самой земли лезут, да из подпола, да из погребов, и сегодня здесь, а завтра у тебя под печкой!

Мужик сжался, но с места не отошёл.

— Нам бы батюшку, — подал голос кто-то из толпы. — С крестом бы, да с молитвой...

— Будет вам святая братия, — отрезал воевода. — Из монастыря уж послали, а пока, слушайте меня, кто с нами пойдёт, тому по рублю серебром из казны дарую, а кто останется, тот пусть дома сидит и Богу молится, чтоб корни его стороной обошли, но знайте все, ежели мы там, в той церкви, не управимся, молиться уже некому будет.

Толпа затихла, слышно было только, как ветер шуршит соломой на крышах да где-то далеко, в тумане, воет собака.

— Я пойду, — шагнул вперёд молодой парень, с бледным лицом, но упрямым и злым взглядом. — Потому что у меня невеста вчерась пропала, ушла за водой к колодцу да и не вернулась. Я хочу знать, куда они их девают.

Воевода молча кивнул.

— И я, — вышел дядька с окладистой бородой, с руками с въевшейся сажей. — Мне уж всё одно, двоих сынов схоронил, теперь хоть сам лягу, лишь бы младшого спасти.

— И я...

— И мы тоже...

Мужики зашевелились, задвигались, страх никуда не делся, он так и стоял в глазах почти у каждого, но к страху примешалось что-то другое у каждого своё, злость, отчаяние м алчность, или просто усталость ждать, когда придёт их черёд.

Лишь трое малодушных, опустив очи долу, бочком-бочком отошли в сторону под неодобрительными взглядами односельчан.

Волынский оглядел их, сосчитал про себя: тридцать семь человек, считай, полсотни с дружинниками.

— Значит, так, — сказал он уже тише. — Делиться будем на пятёрки, у каждой пятёрки старший будет, дружинники то бишь, они в деле уже бывали, и слушаться их как меня самого. Кто самовольничать начнёт, тому я первый башку срублю, потому что в бою своевольник всех губит. Всё ясно?

— Ясно, — нестройно ответили мужики.

— Постройтесь во дворе, надобно оружие проверить, да факелы приготовить. Скоро монахи подойдут, тогда и тронемся, Семён, ежели у кого справа не годная выдай из моих запасов, — Сотский молча кивнул, показав, что услышал.

Он повернулся и пошёл назад в горницу, оставляя двор за спиной, с четырьмя десятками мужиков, которые только что согласились идти на верную смерть.

******

В Никитский монастырь Сергий вбежал, когда колокол уже отзвонил к повечерию.

— Отворите! — заколотил он кулаком. — Отворите, братия, это я, Сергий!

Долго не открывали, потом лязгнул засов, и в щель просунулось испуганное лицо знакомого послушника.

— Ты? — выдохнул тот. — Живой? А мы уж думали...

— Потом, — отмахнулся Сергий. — Где игумен?

Игумен был в келье, на коленях перед образами, при звуке шагов он не обернулся, только перекрестился, закончил молитву и лишь потом поднялся.

— Здравствуй, — сказал он негромко, глядя на Сергия из-под кустистых бровей. — А я уж, грешным делом, подумал, что не свидимся боле.

— Отче, — Сергий перевёл дух, прижал руку к сердцу, пытаясь унять бешеный стук. — Отче, там такое… В городе... Лес... Мы нашли...

— Тихо, — игумен поднял сухую ладонь. — Сядь, да воды испей, и рассказывай всё по порядку.

Сергий сел на лавку, глотнул из поднесённой кружки и заговорил. Про мёртвую деревню, про Лешего, про Клеймо на затылке Мечника, про навий, про то, что под землёй бьётся сердце.

Игумен слушал молча, не перебивая, только когда Сергий дошёл до рассказа о том, что Мечник собирается идти к заброшенной церкви, старик перекрестился и опустил голову.

— Знал, — прошептал он. — Господи, прости, знал ведь...

— Что знали, отче?

Игумен поднял глаза, в них стояла такая старая, такая глубокая печаль, что Сергию стало не по себе.

— То, о чём в летописях не пишут, сын мой, то, что передают токмо из уст в уста, да и то шёпотом, когда полвека назад земля разверзлась, в ней не просто дыра образовалась, в ней зло проснулось, древнее, что ещё до нас здесь было.

Мой наставник, царствие ему небесное, молвил, что наши предки выбрали это место не случайно, они знали, что здесь сила таится, и поставили монастырь, дабы силу ту нечистую сдерживать. Молитвой, постом, да крестом, а потом... потом пришла та беда, и силы наши иссякли.

— И вы молчали? — в голосе Сергия впервые прорезался гнев. — Знали и молчали? А люди гибли? А жертвы?

— А что бы ты сделал на моём месте? — игумен не повысил голоса, но от этого вопроса Сергию стало холодно. — Вышел бы на площадь, да закричал: «Люди, под вами зверь древний, кормите его кровью и плотью своими, иначе всех сожрёт»? И что бы началось? Паника, бегство, новые жертвы, или, хуже того, нашлись бы глупцы, которые полезли бы вниз сами и разбудили то, что лучше не будить.

— Мы его и разбудили, — тихо сказал Сергий. — Мечник, он был там, в самом что несть внизу.

Игумен долго молчал, потом встал, подошёл к аналою, открыл тяжёлую книгу в кожаном переплёте.

— В этой книге сын мой, записано многое, но главное я храню здесь, — он коснулся груди. — Кромешник, его сила и его проклятие суть одно, и если он сейчас спустится вниз, значит, у него будет шанс если не уничтожить то зло, но по крайней мере остановить, и наш долг поддержать его, не мечом, но молитвой.

Он повернулся к Сергию.

— Бери братию, всех, кто может держать крест и читать псалтырь, и идите в город, и вставайте плечом к плечу с людьми ратными, и молитесь. Громко, не переставая, ибо только словом и делом мы сможем противостоять злу. Даже во тьме.

— А вы, отче?

— А я останусь здесь, буду молиться за всех вас, иди, сын мой, время не ждёт.

7

Мечник проснулся сам — буквально за миг до того, как чья-то рука коснулась его плеча. Он рванулся, хватаясь за меч, но тут же узнал монаха.

— Пора, — сказал Сергий коротко. — Люди собраны.

Мечник сел, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, где была девочка на алтаре с корнями, ползущими из-под половиц, после сна осталось тягучее спокойствие, будто он уже там был, всегда там был.

— Сколько я спал?

— За полночь уже братия пришла с полчаса как.

Мечник встал, проверил перевязь, поправил меч, плечо под повязкой ныло, но терпимо.

— Воевода где?

— На дворе ждёт.

Они вышли в сени, потом на крыльцо, и Мечник увидел их, двор был полон народу.

Дружинники в кольчугах, с мечами и топорами, стояли отдельной группой, человек двадцать, угрюмых, обветренных, с глазами, видавшими и не такое. Рядом, посадские мужики, кто в чём, в зипунах, в сермягах, кто-то даже в кожухе, несмотря на сырость, в руках, топоры, пики, пара охотничьих рогатин, у одного, и вовсе кузнечный молот на длинном древке.

А чуть поодаль, у тына, теснились монахи, Сергий протиснулся мимо мечника и встал во главе их, приняв от одного из них большой крест. За ним, братия, отец Агапий, несмотря на годы, держался прямо, сжимая в руках тяжёлый деревянный крест, отец Тимофей с кадилом, ещё четверо иноков, бледных, но с решительными лицами.

— Благословил, — коротко сказал Сергий, перехватив взгляд Мечника. — Сам игумен благословил, сказал: «Идите, чада, и да хранит вас Господь».

— Хранить он вас будет там, — Мечник кивнул в сторону реки, где клубился жёлтый туман. — Если справитесь.

Воевода шагнул вперёд, вставая рядом с Мечником, голос его, звучал глухо, но твёрдо.

— Рать готова, охотник, сорок семь душ, считая моих дружинников, да и монахов ещё семеро.

Мечник обвёл взглядом отряд, пятьдесят с лишним душ, которые согласились идти в пасть зверя.

— Слушайте меня, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Дальше пойдут не все, мне нужно два десятка добровольцев, кто пойдёт внутрь вместе со мной, остальные же в оцепление встанут вокруг церкви. Никого не пускать, если кто полезет то рубите без раздумий, а если мы не выйдем через два часа, то уходите в город и да поможет вам Бог. Шлите немедля гонца в Москву, в Тайный приказ, там знают, что делать.

— А если вы выйдете, а за вами, оно? — спросил молодой стражник, с воспалённым глазом

— Тогда встретите как положено, — Мечник кивнул на крест в руках Агапия. — Крестом, молитвой и доброй сталью.

Шутка вышла мрачной, никто не улыбнулся.

— А теперь, — Мечник повернулся к тыну, — помолитесь, потому что обратно мы пойдём либо с победой, либо никогда.

И первым шагнул в туман.

За ним двинулись остальные, Семён с дружинниками, мужики с топорами и рогатинами, монахи с крестом и свечами, пятьдесят четыре человека, идущие в пасть зверя.

Туман сзади сгущался, отрезая путь назад, впереди, из-под земли, всё громче билось огромное сердце.

Тук. Тук. Тук.

Церковь выросла из тумана не сразу, сначала проступили очертания покосившейся колокольни, потом тёмные брёвна стен, потом заколоченные окна с выломанными кое-где досками.

Мечник поднял руку, останавливая отряд.

— Стойте, дальше я сам.

Он сделал десяток шагов вперёд, вглядываясь в церковь на взгорке, стоявшую у самого оврага. Когда-то здесь было кладбище, старые кресты торчали из земли криво, почти все повалены, могилы просели, из них тянулись корни, тонкие, чёрные, они извивались на поверхности, как черви, и уходили обратно вглубь.

Сергий перекрестился, губы его зашевелились в беззвучной молитве.

Мечник обернулся к остальным. — Кто пойдёт внутрь — шаг вперёд.

Шагнули не сразу, но шагнули.

Первым, парень с пропавшей невестой, за ним кузнец, покачивая молотом, потом ещё, и ещё. Дружинники, мужики, даже один охотник с рогатиной.

Мечник считал, два десятка набралось быстро.

— Остальные — с Семёном, — кивнул он.

Сотский уже расставлял людей по периметру, деловито, и без лишних слов.

— Ты, ты и ты, к левому углу. Вы двое, к правому, остальные, цепью, чтоб видеть друг друга. Если кто из тумана полезет, бейте сразу. Если мы пойдём обратно, пропускайте, но смотрите в глаза, узнаете, тогда пускайте.

— А если не узнаём? — спросил кто-то.

Семён глянул на него тяжело.

— Тогда крестом встречайте, и молитвой, как Мечник сказал.

Больше никто не спрашивал.

Монахи зашевелились, отец Агапий выступил вперёд:

— Мы все пойдём, наше дело молитва, молиться надо там, где страшнее всего.

Мечник посмотрел на старика, тот стоял прямо, глядя ему в глаза без страха, рядом с ним монах с кадилом, ещё четверо иноков, Сергий уже был рядом.

— Хорошо, — кивнул Мечник. — Тогда так, внутрь идут двадцать ратников и семеро монахов. Семён остаётся с оцеплением, если услышите шум то не лезьте сразу, ждите команды.

— А если вас там... того? — спросил кто-то из мужиков.

— Если нас там «того», — Мечник усмехнулся углом рта, — вы всё равно не поможете, только зря поляжете, тогда ваше дело, уйти и рассказать, чтобы хоть кто-то знал правду.

Он повернулся к церкви.

— Пошли.

Внутри было темно.

Факелы и лампы, которые они захватили, шипели и чадили, вырывая из мрака куски стен, покрытых чёрной плесенью, обломки иконостаса, груды битого кирпича на полу.

Пахло здесь странно, не затхлостью, и не тленом, а чем-то сладковатым, приторным, отчего кружилась голова, и звук, тук-тук-тук, здесь был громче, он шёл отовсюду, из-под пола, из стен, из чёрного провала алтаря.

— Господи, — прошептал кто-то из мужиков. — Господи, спаси и сохрани...

— Тихо, — оборвал Мечник. — Следуйте за мной.

Он двинулся вперёд, перешагивая через обломки, люди шли за ним, стараясь ступать бесшумно, монашеская братия в центре, ратники по краям.

Алтарь был разрушен, тяжёлая, каменная плита, когда-то бывшая престолом, лежала расколотая надвое, и из трещины, как змеи, выползали корни, они тянулись вверх, к тому, что осталось от икон, обвивали их, душили, превращали святые лики в чёрные пятна.

— Не подходите, — предупредил Мечник. — И не трогайте ничего.

Он подошёл к алтарю ближе, всмотрелся в провал под плитой, оттуда тянуло сыростью, холодом и тем самым сладким запахом, только вдесятеро сильнее, и оттуда, из глубины, на него смотрел.

Тот же глаз, огромный, с вертикальным зрачком, он не мигал, не двигался, просто смотрел.

— Ты здесь, — прошептал Мечник.

Глаз моргнул, и из провала донёсся звук, низкий, вибрирующий, похожий на стон или, может быть, на смех.

— Что там? — спросил Сергий, подходя.

— Вход, — Мечник отступил от алтаря. — Туда нам и надо.

— В эту дыру? — ужаснулся кто-то из дружинников. — Да там же...

— Там то, что мы ищем, — перебил Мечник. — Или вы думали, оно в гости к нам выйдет? Нет. Нам вниз.

Он обвёл взглядом своих людей, два десятка лиц, бледных, напряжённых, но никто не отводил глаз.

— Кто не готов — оставайтесь здесь, прикрывайте спины, там, малодушие смерти подобно.

Никто не шагнул назад.

— Тогда слушайте дальше, я иду первым, за мной монахи, ратники по краям и сзади. Ничего не трогать руками, если увидите движение, бейте сразу, не думая, там, внизу, свои правила, и глазам верить нельзя, только чутью.

Он повернулся к провалу, вытащил меч, чёрный клинок тускло блеснул в свете факелов.

— Господи, благослови, — сказал Сергий за его спиной и перекрестился.

Мечник шагнул вниз.

Спуск был недолгим, ступени, вырубленные в камне, вели круто вниз, через пару десятков шагов лестница вывела их в широкий коридор, здесь было суше, чем наверху, и теплее, да и пахло иначе, землёй, глиной и чем-то живым.

Коридор вывел их в зал.

Тот самый, который Мечник уже видел во сне, с корнями, пульсирующими в стенах, с каменными плитами пола, на которых темнели пятна, похожие на засохшую кровь, только теперь здесь были не только корни.

Вдоль стен, прикованные цепями к каменным выступам, стояли люди.

Мечник замер, поднимая руку, останавливая отряд, и присмотрелся.

Люди не шевелились, они были мертвы, это было сразу понятно по серой коже, по остекленевшим глазам, по тому, как безжизненно висели головы, но тем не менее они стояли, и лица их...

— На них метки, — выдохнул Сергий.

Да, на лбу у каждого, тот же знак, что у отца Никодима, три корня, сплетённых вместе.

— Сколько же их? — прошептал один из ратников.

Мечник насчитал три десятка, мужчины, женщины, даже двое детей, и всё с метками, все стоящие, будто на страже.

— Не смотрите на них, — приказал он. — Идите за мной, не отставать.

Они двинулись дальше, между рядами мёртвых, тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают факелы и как бьётся где-то в глубине огромное сердце.

Тук. Тук. Тук.

— Мечник, — позвал Сергий вполголоса. — Глядите.

Впереди в конце зала, корни сплетались в арку, а под аркой стояла девочка.

В белом платьице, босая, с длинными светлыми волосами, она улыбалась и махала им рукой.

— Здравствуй, — сказала она, глядя прямо на Мечника. — Я знала, что ты придёшь, и друзей, гляжу привёл, это хорошо, ему нужны свежие жертвы.

Сплюнув под ноги, Мечник выругался сквозь зубы, сжимая меч покрепче.

— Грубый ты, — девочка шагнула вперёд, и платье её колыхнулось, хотя ветра не было. — Но Тот, кто ждёт, и кто дал тебе метку, примет тебя и таким.

Мечник шагнул к ней, занося меч для удара, девочка даже не попыталась уклониться.

— Глупый, — сказала она ласково. — Ты же знаешь, что меня нельзя убить, а я лишь голос, я дверь, а двери не убивают, через них проходят.

Она сделала шаг в сторону, открывая проход за аркой.

— Проходите, он ждёт.

— Кто ты? Бес? Навья? — голос Сергия дрогнул.

— Я та, кто помнит, — ответила девочка, и в голосе её вдруг проступило что-то древнее, тяжёлое, недетское. — Я помню, как люди приходили сюда с дарами, я помню, как они кланялись и просили защиты, я помню, как они пели славу, а потом пришли другие, такие как ты с крестами и именем мёртвого бога, и сказали: «это зло». И ушли, а мы остались, и нас забыли, и стали бояться, и стали приносить жертвы тайком, чтобы мы не вышли, но мы всё равно выйдем. Потому что голодно, и потому что он пришёл. — Она кивнула на Мечника. — Наш, меченый, тот, кто займёт отведённое место.

— Никто не займёт, — отрезал Мечник. — Я не раб.

— Посмотрим, — улыбнулась девочка и исчезла.

Просто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкое облачко сизого пара, но для Мечника мир не вернулся к прежнему, он увидел то, чего не видели другие.

Из тьмы, из самой глубины пещеры, из-за сплетения корней на него надвигалась тьма, бесформенное, огромное, сотканное из мрака и древней злобы, у него не было ни лица, ни тела, только сотни глаз, горящих жёлтым гневом, и пасть, полная рядов зубов, растущих прямо из пустоты.

— Ты думал, я отпущу тебя? — прошелестел голос прямо внутри головы. — Ты думал, можно просто взять и уйти?

Мечник взмахнул мечом, чёрный клинок описал дугу, рассекая тьму, но тварь даже не дрогнула, она засмеялась, беззвучно, страшно, от этого смеха заложило уши.

— Смертный. Меня нельзя убить железом. Я твой страх... Я твоя метка... Я твоя суть...

И бросилась на него.

Сергий же видел совсем другое.

Девочка исчезла, и в ту же секунду Мечник замер, а потом вдруг рванулся в сторону, взмахнул клинком, рубанул по пустоте, отпрыгнул, ушёл от невидимого удара, пригнулся, будто уклоняясь от чьей-то огромной лапы.

— Мечник! — закричал Сергий.

Но тот не слышал, он сражался с пустотой, с чем-то, чего не было, но что для него было реальнее стен пещеры и своих людей.

— Бесноватый, — выдохнул кто-то из дружинников. — Его бес взял!

— Молчать! — рявкнул Сергий, выступая вперёд. — Не трогать его!

Мечник тем временем рубил и рубил, яростно и отчаянно, как не сражался ни когда прежде, кровь текла у него из плеча, просачиваясь через побуревшую повязку, да из рассечённой брови, но он не замечал этого, он видел только тварь.

А тварь наступала.

— Ты слабый, — шипела она, нанося удар за ударом. — Ты всегда был слабым, поэтому ты и не умер тогда, в детстве, поэтому ты выжил, чтобы служить, чтобы стать нашим.

— Я ничей! — заорал Мечник, вгоняя клинок в самую гущу мрака.

Тварь взвыла, смехом, клинок прошёл сквозь неё, не причинив вреда.

— Глупый, глупый, глупый... — хохотала она, смыкаясь вокруг него.

Мечник почувствовал, как тьма обвивает ноги, руки, грудь, как она сдавливает и душит, тянет вниз, в землю, в самое сердце тьмы, откуда нет возврата.

— Нет, — прошептал он. — Нет.

И в этот момент что-то изменилось.

Тьма дрогнула, отпрянула. Глаза в ней замигали, зажмурились. А потом через пелену мрака пробился свет — тусклый, колеблющийся, но живой.

Сергий шагнул вперёд.

— Господи, Боже мой! Если Ты есть, если Ты слышишь меня, дай мне пройти! Не ради меня — ради него! Ради людей этих, которые гибнут тут! Ради правды, которую я обещал записать!

Ещё шаг, и ещё.

— Яко исчезает дым, да исчезнут! Яко тает воск от лица огня!

Сергий шёл, и крест в его руках горел светом, который видели все.

Тьма отпрянула, сжалась, проявляясь на всеобщее обозрение.

— Не подходи, — зашипело оно. — Не твоё это дело.

— Моё, — ответил Сергий, подступая к Мечнику. — Он — моё дело. Я его летописец, и я с ним до самого конца.

Он встал рядом с Мечником, поднял крест перед собой. Тьма перед ними дрогнула, отступила на миг. Глаза в темноте зажмурились, замигали, будто от боли.

— Отче… — выдохнул Мечник, выходя из оцепенения. — Ты как…

— Молитвой, — коротко ответил Сергий. — Теперь вместе.

— Вместе, — повторил Мечник.

Он повернулся к сгустку тьмы.

— Убирайся, — сказал он. — Передай своему хозяину: я приду. Сам. Но не сегодня и не так, как он хочет.

— Ты не можешь уйти! — тьма соткалась в девочку и топнула ногой. — Ты наш! Ты меченый!

— Я свободный, — рявкнул Мечник. — И ты это знаешь. Поэтому и боишься.

Он шагнул назад, к своим людям, увлекая Сергия за собой. Корни взметнулись было, но наткнулись на крест и отпрянули.

— Не пускайте их! — закричала девочка, вновь становясь тьмой.

Но было поздно. Мечник и Сергий вернулись к отряду. Корни, лишённые поддержки хозяина, ослабели, затрепетали, начали втягиваться обратно в стены.

— Уходим! — скомандовал Мечник. — Быстро!

Тишина после исчезновения твари длилась недолго.

Секунду, может, две, все стояли, не веря, что самое страшное позади. Мечник тяжело дышал, опираясь на меч. Сергий всё ещё держал крест перед собой, и пальцы его дрожали.

Сначала Мечник подумал, что ему мерещится — слишком много наваждений было в этом проклятом месте. Но корни шевелились на самом деле. Они втягивались обратно в стены, но не просто втягивались — они высвобождали то, что было к ним приковано.

— Мечник… — голос Сергия сел до шёпота. — Глядите…

Первый мертвец открыл глаза.

Он стоял ближе всех — мужик в истлевшем кафтане, с меткой на лбу. Глаза его были белыми, как у варёной рыбы, но они смотрели. Прямо на живых.

Цепи лопнули с сухим треском, будто перегнили за много лет. Мертвец шагнул вперёд.

— Твори, Господи… — выдохнул кто-то из дружинников.

И тут ожили все.

Три десятка мертвецов рванулись с цепей одновременно. Кто-то падал сразу — ноги не держали, — но полз, скребя камень пальцами.

— В круг! — заорал Мечник, перекрывая нарастающий вой. — Становись в круг! Монахи в середину!

Ратники среагировали быстрее мужиков — сказалась выучка. Топоры и мечи взметнулись, люди сбились в плотную кучу, прикрывая друг друга. Мужики с рогатинами встали во втором ряду, выставив древки поверх плеч первых.

Монахи — отец Агапий, отец Тимофей, остальные — в центре, с крестами и кадилами. Сергий рванул было к Мечнику, но тот уже был в деле.

Чёрный клинок описал дугу, встречая первого мертвеца. Удар пришёлся в плечо и отсёк руку, но тварь даже не замедлилась — бросилась дальше, скаля почерневшие зубы. Меч пришлось вгонять уже в череп: крушить, ломать, чтобы повалить.

— Головы рубите! — крикнул он, уходя от броска второго. — Только головы!

Но его уже заслонили.

Двое мертвецов налетели на строй с другой стороны. Дружинник в кольчуге встретил их щитом, удар был такой силы, что щит треснул, а дружинник отлетел на полшага, но устоял. Сосед рубанул по тянущейся руке, топор вошёл в гнилую плоть, как в мокрую глину, и завяз. Мертвец даже не дёрнулся — просто схватил топорище второй рукой и рванул на себя, вырывая оружие.

— Агапий, давай! — заорал Сергий, бросаясь к прорыву.

Старый монах шагнул вперёд, поднимая крест. Голос его, дребезжащий, но сильный, перекрыл шум боя:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!

Мертвец, тянущий руки к дружиннику, вдруг зашипел, отшатнулся. Кожа на его лице пошла волдырями, будто от ожога. Но сзади уже лезли другие — они не боялись креста, они просто не видели его в темноте.

— Тимофей! Кадило! — крикнул Агапий.

Монах с кадилом шагнул рядом, взмахнул, и клубы ладана поплыли в сторону тварей. На них это подействовало как кипяток на кусок речного льда: те, в кого попадал дым, заходились в шипении, закрывали лица, пятились. Но дым быстро рассеивался, а новые мертвецы напирали.

Мечник рубился в трёх шагах от строя, не давая тварям зайти с фланга. Их было слишком много. Они лезли из темноты, из-за колонн, из провалов в стенах. Некоторые были в остатках одежды, и можно было угадать, кем были при жизни: баба в истлевшем сарафане, мужик в лаптях, двое детей — мальчик и девочка, страшные, с чёрными провалами ртов.

— Господи, прости… — выдохнул кто-то из мужиков, увидев детей.

— Не жалей! — заорал Мечник, зарубая мальчишку одним ударом. — Это уже не люди! Это нечисть поганая!

Кузнец с молотом стоял во втором ряду. Лицо его было белым, но древко он держал крепко. Когда на него полезла баба в сарафане, он замахнулся и замер, узнав.

— Матушка… — выдохнул он.

Мертвечиха, когда-то бывшая его матерью, тянула к нему руки. Изо рта у неё текла чёрная жижа, глаза были белыми, но в чертах лица ещё угадывалось что-то родное.

— Сынок… — прошелестела она. — Сынок, иди ко мне…

Молот дрогнул в руке мужика.

— Не слушай! — Сергий рванул к нему, но было поздно.

Мертвечиха прыгнула и вцепилась зубами в горло сына, выхватив его из строя. Кровь хлынула фонтаном. Мужик захрипел, упал, и твари тут же навалились на него всем скопом, разрывая на части.

— Назад, мать твою! — Семён оттащил Сергия за шиворот, едва увернувшись от летящего обрубка руки. — Не лезь!

Строй дрогнул. Люди попятились, мертвецы напирали. Краем глаза Мечник видел, как падает ещё один мужик — его просто смяли, затоптали. Дружинник с разбитым щитом орал, отмахиваясь мечом, но твари лезли со всех сторон.

— Мечник! — заорал Сергий. — Мечник, их слишком много!

Он и сам видел. Из темноты, из провалов, из-за корней выползали всё новые и новые тела. Сколько же их тут?

Они попятились, смыкая строй. Мертвецы шли за ними, не отставая, хватая за руки, за одежду, за оружие. Кто-то из мужиков споткнулся — и его утащили в темноту с хриплым криком, оборвавшимся почти сразу.

— Яко исчезает дым, да исчезнут! — гремел голос отца Агапия. — Яко тает воск от лица огня!

Ладан жёг тварей, кресты отбрасывали их, но силы были неравны. Мечник понимал: ещё немного — и они полягут здесь все до единого.

— Сергий! — крикнул он, прорубаясь к монаху. — Давай тот свет! Ну, который тогда!

Сергий понял сразу. Шагнул вперёд, разрывая строй, встал прямо перед надвигающейся стеной мертвецов и поднял крест высоко над головой.

— Господи! — заорал он так, что, казалось, своды дрогнули. — Господи, дай силы! Не нам, а им! Дай им покой! Дай им уйти!

Крест вспыхнул светом — белым и чистым, режущим глаза. Он ударил во тьму, как удар меча, и мертвецы, попавшие в него, замерли, а потом начали падать кулями — безжизненными телами, которые наконец-то стали просто мёртвыми.

Те, что были дальше, зашипели, отпрянули, закрывая лица руками.

— Отходим! — снова заорал Мечник. — Бегом!

И они побежали. Спотыкаясь, падая и поднимаясь. Монахи бежали, прижимая кресты к груди. Ратники тащили раненых. Мужики бросали тяжёлые топоры, чтобы не мешали.

Лестница, ступени — и свет вверху, хоть серый и тусклый, но такой родной.

Мечник выскочил из провала последним, подхватив на выходе Сергия, который споткнулся на последней ступени.

— Жив?

— Жив… — выдохнул тот. — Господи, помилуй мя грешного.

Из провала, из темноты, доносился злой вой — бессильный и полный ярости. Но никто не лез следом.

— Завалите! — скомандовал Мечник, кидаясь к тяжёлой плите, что лежала рядом с алтарём. — Живо!

Впятером, всеми, кто ещё держался на ногах, они навалились на плиту и сдвинули её с места. Камень рухнул в провал с глухим грохотом, перекрывая вход.

Тишина. Только тяжёлое дыхание людей, потрескивание факелов и стук сердец — живых, настоящих, которые всё ещё бились в груди.

Сергий оглянулся. В церкви, у алтаря, стояли те, кто выжил. Мечник, опирающийся на колени. Один из охотников, зажимающий рану на боку. Отец Агапий, бледный как смерть, но держащий крест.

Восьмерых не досчитались.

— Господи, прими души их, — прошептал Сергий и перекрестился.

Туман над городом стоял прежний, жёлтый и густой. Но когда они выбежали из церкви, он дрогнул, отступил на несколько шагов, будто не ожидал, что кто-то сможет вернуться.

Сотский с оцеплением ждал их, и, увидев выбегающих из тумана людей, он перекрестился и бросился навстречу.

— Живы! — заорал он. — Ребята, живы!

Люди выходили из тумана по одному, по двое. Сергий оглядел оставшихся, все были перепачканы землёй и кровью, у многих руки дрожали, но в глазах стояло то, чего он не ожидал увидеть, свет, странный, тихий свет людей, которые заглянули в бездну и вернулись.

Мечник стоял, глядя на церковь, клеймо на его затылке больше не горело, впервые за последнее время оно молчало.

— Ты как? — спросил Сергий подходя.

Мечник повернулся, лицо его было серым от усталости, но взгляд ясным как никогда.

— Она права, — сказал он тихо. — Я меченый и часть всего этого. Но я не раб, и сегодня я это доказал.

— Сегодня ты доказал другое, — ответил Сергий. — Что вместе мы сильнее, что вера и меч, одно.

— Увы не конец это, — Мечник хмыкнул. — Идём в город, надо воеводе рассказать, что мы видели.

Они пошли к мосту, туман расступался перед ними нехотя, с шипением, но расступался, а из-под земли всё ещё доносился звук, глухой, ритмичный, но теперь он не пугал.

Тук. Тук. Тук.

8

Воеводский двор встретил их тишиной и десятками встревоженных лиц.

Люди высыпали на крыльцо, выглядывали из-за тына, крестились да шептались, глядя на вернувшихся, кто-то бросился к раненым, кто-то побежал за водой и чистыми тряпицами, женщины всхлипывали, увидев, что не все дошли.

Воевода Волынский стоял на крыльце, вцепившись руками в перила, и смотрел, как они входят во двор. Считал, когда счёт остановился на девятнадцати, лицо его дёрнулось, но он смолчал.

— Семён, — позвал он хрипло. — Ко мне.

Сотский отделился от остальных, подошёл, прижимая руку к боку, сквозь пальцы проступала кровавая юшка.

— Потери, — коротко сказал он. — Трое дружинников, четверо посадских, послушник один, Восьмерых не досчитались.

— Восьмерых, — повторил Волынский глухо. — А внизу?

— Внизу Глеб Иваныч, там такое... — Семён запнулся, подбирая слова, и не нашёл. — Там гиена огненная, вот тёк крест.

Воевода перевёл взгляд на Мечника, тот стоял чуть поодаль, опираясь на тын, и смотрел куда-то в сторону, мимо людей, взгляд его был пустым, от усталости да от мыслей, которые не давали покоя.

— А ты, охотник? — спросил Волынский. — Что скажешь?

Мечник медленно повернул голову, посмотрел на воеводу, долго, как будто видел его впервые.

— Скажу, — ответил он наконец. — Только не здесь, да и не сейчас. Раненых перевязать надо бы, и людей накормить, а потом поговорим.

И пошёл через двор, туда, где у стены молча стояли те, кто ещё не разошёлся, остановился, снял шапку, постоял, глядя на пустое место.

Сергий подошёл, встал рядом.

— Помянуть бы надо, — сказал он тихо.

— Помяни, отче. Твоё это дело.

Сергий кивнул, достал крест, начал читать заупокойную молитву. Голос его звучал устало, но твёрдо, к нему присоединились отец Агапий и выжившие монахи. Люди посадские, вокруг зашевелились, закрестились, зашептали вслед за ними, глядя на пустоту перед собой, тела топогибших остались там, внизу, и теперь только память да молитва могли проводить их души.

Мечник стоял, глядя перед собой, и думал о том, что эти восемь человек умерли, потому что он повёл их вниз. Потому что он искал правду. Потому что эта правда оказалась страшнее, чем он думал.

И ещё о том, что девочка в белом платье сказала правду, он действительно меченый, и это клеймо не отпустит его до самой смерти, вопрос только, чьей будет та смерть.

Молились за упокой до самого вечера.

Сергий едва держался на ногах, но не уходил, пока не прочитал последнюю молитву, и даже Игумен, присоединившись, несмотря на возраст, выстоял до конца, только под конец опёрся на плечо молодого послушника и долго смотрел на небо, где сквозь туман пробивались редкие звёзды.

— Отче, — окликнул его Сергий, когда люди начали расходиться. — Благословити слово молвить.

Настоятель повернулся к нему, в глазах старика стояла такая древняя печаль, что Сергию стало не по себе.

— Говори, сыне.

— Что это было? Там, внизу? Я видел свет, что от креста, и я чувствовал, как сила шла сквозь меня, но откуда? От Бога ли? Или... — Он замолчал, не решаясь договорить.

Игумен смотрел на него печально, чуть улыбнувшись, потом перевёл взгляд на тёмные стены детинца, на жёлтый туман, который снова сгущался над городом.

— В писании сказано, сыне: «По вере вашей да будет вам». Вера твоя была чиста в тот момент, ты не о себе думал, а о нём, о друге своём, о Мечнике да о людишках ратных, и Господь услышал тебя, а через какой сосуд явил силу, то не нам судить. Может, через крест, а может, и через тебя самого, а может, через него, — он кивнул в сторону, где у стены сидел Мечник, глядя в одну точку. — Нам, увы, не ведомы пути Господние, но знаем одно, пока есть вера, есть и надежда.

Сергий хотел спросить что-то ещё, но Старец поднял руку.

— Иди, сыне, ты сегодня сделал больше, чем иные за всю жизнь не сподобятся, отдохни, завтра будет новый день, и новые испытания.

Игумен ушёл, опираясь на послушника, а Сергий остался один посреди опустевшего двора.

Где-то за стеной выли собаки в унисон, да туман клубился, подбираясь всё ближе к детинцу.

Сергий перекрестился и пошёл к Мечнику, тот сидел на бревне у стены, положив меч поперёк колен, при приближении Сергия даже не шелохнулся.

— Отпел? — спросил он глухо.

— Отпел, заочно, тела то их там остались.

— Хорошо.

Мечник замолчал, Сергий присел рядом, достал тетрадку, раскрыл на чистой странице, стилус нашёлся в котомке, как и чернильница.

— Ты чего? — спросил Мечник покосившись.

— Записываю, я же летописец.

— Сейчас? После всего?

— Сейчас и надо, пока свежо в памяти, покуда не стёрлось.

Он писал быстро, почти не глядя на страницу, слова ложились криво, кляксами, но он не замечал.

В лето 7055, месяца ноября в 10 день. Снидохом мы со Мечником и с ратными людьми под землю, идеже гнездо Низового устроено бысть. И зрехом ту множество мертвых, стоящих по стенам, и на всех печать нечестивая на челах их лежаше. И возглагола к нам отроковица в ризе белом, гласом силы тоя, и зваше Мечника место свое восприяти и жребий тьмы наследити. И бысть сеча тяжка с мёртвыми, внезапу ожившими, и мнози от христиан положиша души своя. Аз же, грешный, зрях сияние от креста моего и силу не от себе, но свыше, мною действующую. Мечник же рече: Не раб аз есмь, но свободен человек, и изыде из бездны преисподния. Слава Тебе, Господи, яко возвратил еси нас из уст смерти. Вечная же память и упокой рабом Твоим, в день той живот свой положившим, ихже имена Ты, Господи, веси. Аминь.

Он захлопнул тетрадку, спрятал, Мечник смотрел на него странно, вроде и усмехался, а вроде и серьёзно.

— О чём думаешь друже? — Сергий произнёс тихо.

Мечник хмыкнул, помолчал, потом сказал тихо:

— А если я действительно тот, кто должен занять его место? Если девочка правду говорила? Если все эти годы меня растили для этого, кормили, берегли, чтобы я стал новым хозяином?

— Ты сам-то в это веришь?

— Я не знаю, во что верить, отче. — Мечник поднял голову, и Сергий увидел в его глазах то, чего не замечал раньше, — растерянность. Настоящую, человеческую растерянность. — Всё, что я знал о себе, то ложь, я то думал, что я просто охотник, у которого своя дорога. А я семя, что посадили двадцать лет назад, чтобы прорасти.

— И прорастишь?

Мечник посмотрел на свои руки, на чёрный клинок, который, казалось, жил своей жизнью.

— Не знаю, — ответил он честно. — Сегодня я смог отогнать тьму, я поверил, что могу быть свободным. А завтра? Что будет завтра, когда метка снова заболит? Когда она позовёт?

— Тогда я буду рядом, — сказал Сергий. — И мы снова пойдём вместе, как и сегодня.

Мечник вновь хмыкнул, чуть скривившись, потом кивнул.

— Иди спать, отче, завтра тяжёлый день.

— А ты?

— А я посижу ещё, нужно подумать, крепко подумать.

Сергий хотел возразить, но понял, сейчас это бесполезно, поднялся, перекрестил Мечника на прощание и пошёл искать, где приклонить голову.

Ночь надвигалась медленно, туман заволакивал звёзды, и где-то далеко, из-под земли, всё так же доносился глухой ритмичный стук.

Тук. Тук. Тук.

*******

Утром их разбудил набат.

Сергий вскочил, не понимая спросонья, где он и что происходит, вчера он уснул прямо в сенях, на лавке, укрывшись рясой, рядом храпели ещё трое, ратники, мужики, все, кто не разошёлся по домам.

— Вставайте! — кричал кто-то снаружи. — Вставайте, люд православный, беда!

Сергий выбежал на крыльцо и замер. Туман над городом сгустился настолько, что не видно было ни соседних изб, ни колокольни, он клубился, кипел, вздымался к небу жёлтыми снопами, и в этом кипении чудились лица, руки, чьи-то раскрытые рты.

А из тумана доносились крики, множество криков, люди кричали, из дали и близко, со всех сторон сразу.

— Что там? — Мечник вырос за спиной, уже в кольчуге, с мечом на перевязи.

— Не знаю, туман... он идёт на город.

Воевода выскочил на крыльцо, на ходу застёгивая зипун, лицо его было серым.

— Корни, — выдохнул он. — Опять корни, по всему городу, из колодцев, да из подполов, прямо из земли.

— Где началось? — Мечник уже был в деле, голос его звучал жёстко, командирский.

— Везде, одновременно.

— Твою мать, — Мечник выругался сквозь зубы. — Он не ждёт, он голоден.

И уже обращаясь к Сергию.

— Отче, собирай своих, всех, кто может держать крест и читать молитву, выходим на улицы.

— А что делать? Как их остановить?

— Молитвой, — ответил Мечник. — Только молитвой, обычным оружием их не взять. Ты и сам видел всё вчера.

Сергий кивнул и побежал будить монахов, а Мечник уже шёл к воротам, на ходу отдавая приказы растерянным дружинникам:

— Десятниками, по улицам, собирайте людей в кучи кто жив ещё, да не давайте никому оставаться одному, ежели увидите корни, то рубите, но главное, держитесь вместе, и слушайте, где монахи молитвы читают, там безопасно.

— А ты? — крикнул Семён, догоняя его.

— А я пойду туда, откуда всё идёт. Вниз. И закончу начатое.

Семён схватил его за руку:

— Один? Ты с ума сошёл? Там же...

— Там моё место, — оборвал Мечник. — Она сказала, что я должен занять его, может, она права, и другого выхода нет.

Он высвободил руку и шагнул в туман.

Сергий, выбежавший с монахами, увидел только, как чёрный плащ исчезает в жёлтой мгле.

— Стой! — закричал он. — Мечник, стой!

Но тот уже не обернулся.

Сергий рванул было следом, но его перехватил отец Агапий.

— Куда? — старый монах дышал тяжело, но держал крепко. — Туда нельзя, там он сам должен, а наше дело здесь.

— Но он же погибнет!

— Может, и погибнет, а может, спасёт всех нас. Молись, сыне, сейчас только это и остаётся.

Сергий рванулся ещё раз, но Агапий не отпустил, и тогда монах, летописец и книжник, который всю жизнь только записывал чужую правду, упал на колени прямо в грязь и закричал, поднимая крест к небу:

— Господи, спаси его! Господи, сохрани! Не дай ему пропасть во тьме! Дай ему сил! Дай ему веры!

И монахи вокруг запели, громко, в голос, перекрывая вой тумана и крики людей.

— Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас!

Мечник шёл сквозь туман, и город вокруг него умирал.

Он видел корни, прорывающие землю прямо под ногами, видел людей, которых они хватали и утаскивали вниз, видел каменные статуи, застывшие в последнем крике, он слышал плач, мольбы и крики детей да вой обезумевших собак.

Но он не останавливался, Клеймо на затылке горело так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Оно вело его, сквозь улицы, сквозь переулки, к реке, к мосту, и к старой церкви на взгорке.

Туман здесь был гуще всего, он клубился, кипел, выл голосами умерших, но Мечник шёл, и туман расступался перед ним. Нехотя с шипением, но расступался, ибо что знал, что это идёт свой. Хозяин или тот, кто им станет.

Церковь стояла на месте, а провал в алтаре был вновь открыт, плита рассыпалась грудой булыжников, и оттуда тянуло холодом, сыростью и тем самым сладким запахом, от которого кружилась голова.

Мечник спустился вниз не колеблясь, зал с мёртвыми стражами был пуст, все те тела, которые они вчера изничтожили, исчезли, только цепи болтались на стенах да тёмные пятна на полу напоминали о том, что здесь было.

Коридоры вели вниз, всё глубже и глубже, стены здесь были уже не каменными, они пульсировали, дышали, будто живое нутро огромного зверя. Корни переплетались над головой, под ногами, с боков, и все они тянулись к одному месту, туда, где билось сердце.

Тук. Тук. Тук.

Оно стало громче, намного громче, чем вчера.

И вот наконец последний зал, тот самый, где он уже был, и где впервые он увидел девочку.

И сейчас она была здесь, она стояла в центре, перед сплетением корней, и смотрела на него.

— Пришёл, — сказала она просто. — Я знала, что придёшь.

— Он звал, — Мечник кивнул в сторону пульсирующей тьмы за её спиной.

— Он всегда звал, но ты не слышал, а сегодня услышал. Потому что выхода нет.

— Выход есть всегда.

— Нет, — девочка покачала головой. — Для тебя уже нет. Ты же меченый и ты часть его, или становишься им, или умираешь, а с тобой умирают все, те, кого ты любишь, те, кто тебе верит. Твой монах, твой воевода, весь этот грешный город. Он голоден, он не остановится, пока не сожрёт всё.

— Что я должен сделать? — Хриплый голос раздался практически против его воли.

— Подойти к сердцу, и коснуться его, и, конечно, принять.

— И тогда я стану им?

— Тогда ты станешь им. Новым, другим, молодым, а старый умрёт и освободится.

— А люди?

— А люди будут жить, ибо что новый хозяин сыт, и ему не нужно будет жрать всё вокруг. Ему хватит малого, тех жертв, которые будут приносить по старинке, тайком, как и раньше, всё возвернется на круги своя.

Мечник смотрел на неё, и в голове его билась одна мысль: «Она не врёт, эта тварь говорит правду, и такой мой выбор, я или они».

Он вспомнил лица погибших вчера, вспомнил Сергия, стоящего с крестом, вспомнил туман над городом, крики людей, плач детей.

— Если я откажусь, все умрут?

— Все.

Мечник шагнул вперёд.

Корни перед ним расступились, открывая проход, в глубине, за ними, пульсировало огромное сердце из чистой тьмы, из боли, из древней силы.

Он подошёл ближе и протянул руку.

И в этот момент сзади раздался голос:

— Не смей.

Мечник обернулся.

Сергий стоял в проходе, один, без монахов и дружинников, и без оружия, только крест в руке. Запыхавшийся, грязный, с рассечённой бровью, но с таким взглядом, какого Мечник у него никогда не видел.

— Отче? Ты как... Как ты прошёл то?

— Молитвой, — Сергий перевёл дух. — И верой, они меня пропустили, ибо я не боюсь.

— Ты сумасшедший, — выдохнул Мечник.

— Может быть, но и ты тоже, раз собрался в одиночку уничтожить зло? Без меня?

Девочка зашипела, топнула ногой:

— Не слушай его! Он не понимает! Он человек, он слабый, он умрёт здесь!

— Я уже был здесь, — ответил Сергий не оборачиваясь. — И ничего, жив пока, а ты заткнись, тварь, не с тобой разговор.

Девочка отшатнулась, будто от удара, впервые в её глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

Сергий подошёл к Мечнику, встал рядом.

— Ты что задумал? — спросил Мечник тихо.

— То же, что и ты, спасти людей, только по-своему.

— Здесь нет твоего способа, здесь только так: или я, или все.

— А если я скажу, что есть третий путь?

Мечник замер.

— Какой же?

Сергий повернулся к сердцу, поднял крест.

— Я говорил с игуменом перед уходом, он старый, он много знает, и сказал, что зло нельзя убить, но можно удержать, и я грешный думаю... мы можем стать печатью. Как в старину запечатывали капища, ставили на них храмы, освящали землю, читали молитвы сорок дней да ночей и если сделать это здесь, у самого сердца, может быть... может быть, грань захлопнется.

— И что для этого нужно?

— Двое. Один, чтобы держать сердце, не давать ему вырваться. Второй, чтобы читать, дабы вера была сильнее тьмы.

— Ты предлагаешь мне...

— Я предлагаю нам, — перебил Сергий. — Вместе, как и вчера, ты держишь, а я молюсь, и посмотрим, чьё возьмёт.

Девочка захохотала, зло и истерично:

— Глупцы! Вы не понимаете! Его нельзя запечатать! Он слишком стар, слишком силён! Вы только разозлите его!

— Заткнись, — бросил Мечник.

Он посмотрел на Сергия исподлобья.

— Ты понимаешь, что, если не выйдет, мы оба тут останемся?

— Понимаю.

— И что смерти твоей никто не запишет?

— Запишет отец Агапий, я ему всё рассказал перед уходом.

Мечник усмехнулся, впервые за долгое время, по-настоящему, широко, почти весело.

— Ну и дурак ты, отче.

— Знаю.

— Тогда делай.

Сергий кивнул, шагнул вперёд и встал прямо перед сердцем, подняв крест.

И нараспев произнёс.

— Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас…

Мечник встал рядом, положил руку на пульсирующую тьму.

И мир взорвался.