Чары на костях

Глава 1. Мертвец на пороге

А что до ужаса перед посмертьем, —

Потерянной страной, от чьих границ

Никто не воротился, — он ломает волю,

Склоняет каждого в беду вцепиться

Знакомую, а не искать ещё.

Он трусостью всех оскверняет вредной.

Решимости пленящий, пряный цвет

Бледнеет под налётом мысли бедной.

И начинания великой силы

От сих раздумий выгибаются дугой,

Теряя имя действия.

Уильям Шекспир, «Гамлет»

авторский перевод

13 день колуна

Зик поднял голову и заметил, что на небосводе матерь Солнце встретилась с тётушкой Луной. Она, бледная сестрица, как и всегда, следовала за богиней по Небу, желая вымолить незаслуженное прощение.

То, что они оказались над головой Зика вместе, значить могло только одно: к закату у ворот Яровиди будут стоять череполицые.

Слишком рано. Он ещё не готов.

Зик обвязал поваленное деревце верёвкой и уложил его на сани, к хворосту. Из этой осинки мог бы получиться крепкий лук с широкими плечами и дивным древесным узором, каким не стыдно подстрелить не только парочку хóждей, но и могучего зверя. Но в последние дни орудие само выскакивало из рук Зика, падало под ноги, стачивало больше, чем нужно, или, если его продолжали мучить работой, принималось кромсать пальцы.

Тень под ногами медленно росла. Зик уже пропустил дневную хвалу матери Солнца и мог не торопиться домой до самых сумерек. Возвращаться в острог не хотелось. Он думал ещё побродить по редкой рощице, засеянной всего поколение назад, может быть, выйти к берегу и, удерживая воротник тулупа, смотреть, как верхушки ледяных волн разбиваются о чёрные воды Бескрайнего моря.

Но вдруг Зик услышал в сотне шагов позади громкий, протяжный визг.

От звука этого нутро само завязалось в узел. Зик бросил верёвку, которой тянул сани по первому редкому снежку, ловким движением перекинул лук со спины.

Когда он покидал острог, не снимал тетиву: даже если портилась на холоде и приходилось чинить её по возвращению. Миг промедления снаружи мог оказаться последним. К тому же, искать мертвеца здесь, в паре вёрст ходьбы от острога, никто не стал бы. Меньше всего Зику хотелось вернуться домой гниющим беспокойным хождем.

Визг повторился, вспорхнула из подлеска стая перепуганных птиц.

Всего один голос звучал надрывно, громко, будто кого-то резали наживую. Зик ещё раз повернулся, удерживая стрелу на полочке лука, пристально вгляделся в тьму малинника. Чёрные ветки похрустывали на ветру, и Зик пытался различить в звуках неверные шаги.

Внезапно всё умолкло: от ветра в ветвях до мышей, шуршавших в подгнившей листве, припорошенной снегом. Только редкие снежинки падали на землю с оглушительным звоном, а сердце Зика заходилось где-то у него в горле.

Один миг, второй.

Тихо.

Зик не стал дожидаться беды, перекинул лук на спину, подхватил верёвку от саней и поторопился домой.

Он вышел на опушку леса. Оставалось пересечь поля, тонкую снежную порошу, из которой пробивалась озимая пшеница, а он уже заметил одетого в чёрное мужчину, стоящего на стене. Зик узнал его по движениям и манере держаться, не видел, но был готов поклясться именем матери Солнца: тот оглядывал властным взором вороньих глаз то, что по случайности почти стало принадлежать ему.

Зик подтянул сани к воротам, и створки начали медленно распахиваться. Молодой мужчина в чёрном по имени Ван крикнул:

― Черепа идут!

Зик кивнул, не поднимая взгляда от следов-полумесяцев, которые чертили на снегу створки ворот. Ему не хотелось смотреть в глаза никому в этом проклятом остроге.

― Я слышал на посадках хождей, ― отозвался Зик. ― Они в стаю собираются.

Зик не смотрел на Вана, старшего сына рода Воронов, но знал, что густые светлые брови сомкнулись на его переносице, а длинное худое лицо с редкой щетиной исказил оскал.

― Сколько?

― Не видел. Орал один.

Ворота наконец отворились, и навстречу Зику шагнули двое Псов, вооруженных рогатинами. Зик знал их по именам, как любого в остроге, но упорно смотрел на их сапоги.

Псы лязгнули железными наконечниками за его спиной, и Зик ступил за ворота.

Площадь пустовала: сезон сбора урожая уже прошёл, а шататься за острогом без дела Старейшина запрещала, так что делать тут было нечего. В такие холодные дни вся жизнь кипела в горницах, возле тёплых печей или у раскатанной горки, снег к которой нетерпеливая детвора таскала со всей Яровиди.

Кроме двух заскучавших в дозоре у ворот яров, на пятачке перед сторожкой стояли ещё двое. Ван что-то строго наказал Псу, у которого над губой только пробивался пушок, и тот, как тряпичная кукла, закивал, а потом бросился куда-то вглубь Яровиди. Зик припомнил, что щенка звали Перо.

Он хотел пройти мимо, сразу вернуться в мастерскую, разобрать сани, согреться и как следует попрощаться с молодой женой, но Ван уже стремительно шагал к нему. Зик сделал вид, что не заметил этого, снова опустил глаза на носки сапог и потянул сани в сторону дома.

― Ты почему в белом? ― спросил Ван, нагнав Зика через несколько мгновений. ― Еле разглядел тебя в снегу.

Ворон посмотрел на сани, увидел, что к ним прилажена вторая верёвка, но за неё не взялся. Видимо, его-светлости-почти-Старейшине таскать тяжести не дозволялось по чину.

― А ты почему нет? ― с ядом спросил Зик. — Уже отгоревал?

Зик точно знал, что Ван снова скривил своё длинное лицо.

― Прекрати. Ты и сам знаешь, на меня обрушилась целая куча всего.

― А ты и рад, ― буркнул Зик, поворачивая к большой избе с искусной резьбой на ставнях.

― Что ты сказал? ― Ван резко схватил Зика за плечо, заставил повернуться. ― В глаза мне повторишь?

Зик упрямо смотрел поверх его плеча, на детей, притаившихся у околицы, жадно вслушивающихся в склоку.

― Зик из рода Зайцев, твой Старейшина зовёт тебя к ответу! Взгляни на меня! ― загаркал Ван. Когда он начинал злиться, то его голос срывался. Зик знал этот птичий язык слишком хорошо, выучил ещё в детстве.

Он всё-таки взглянул на Вана. Какая бы кошка между ними не пробежала, а Ван и правда со дня на день мог вправду почти равным Старейшине стать. Зику не хватало ещё отхватить за дерзость запрет на выход из острога.

― В глаза я могу тебе только плюнуть, ― припечатал Зик, глядя прямо на Вана.

Оказалось, что за последние дни тот немного схуднул, под его скулами поселились тени, а голубые, как у самого отца Неба глаза, потускнели.

Не стоило этого говорить. Зик понимал: стоило промолчать, потом уйти на стрельбище и хорошенько напичкать чучело стрелами, а не ругаться. Он уже приготовился если не к мордобою, то, по крайней мере, громкой ссоре, но Ван оказался неожиданно снисходителен:

― Значит так и сделаешь, когда прекратишь плакаться и снова станешь собой. А я тебе как следует врежу.

Зик помрачнел ещё сильнее. Ван же продолжал:

― Заканчивай с этим, надевай чёрное и готовь свой лук. Может быть, к ночи пожалуют не только черепа.

Зик медленно качнул головой и направился к крыльцу, на столбиках которого его дед вырезал целую ватагу зайцев ― по числу всех предков, кто жил под этой крышей.

― Зик… ― протянул Ван совсем другим голосом, будто не разделило их столько лет ссор и разногласий. Зик, уже дотронувшись до двери, замер.

― Почему смерть моей сестры не примирила нас?

Зик стоял несколько мгновений, не поворачиваясь к Вану, молчал.

― Потому что оторванное плечо обратно к луку не приделаешь.

Зик толкнул дверь внутрь и потянул за собой сани. Уже изнутри через мутные оконца он увидел спину шагающего прочь Вана.

Из отражения пузатого котла на Зика смотрел смертельно усталый молодой яр. Зик нахмурился, глядя в его глаза, похожие на померзшую рябину, пропустил между пальцами короткую косичку, сплетённую из светлых, почти бесцветных волос. Округлый бок делал нос Зика ещё крупнее и острее, растягивал родимое пятно на его шее, уродовал и увеличивал, окрашивал лицо в болезненно-жёлтый.

Такой же цвет кожи был у покойницы, которая лежала на лавке в центре горницы. Холодный зимний свет проникал внутрь через льдинки слюды на окнах и падал на мягкий профиль. Восковыми глазами, обрамлёнными светлыми ресницами, она смотрела наверх, сквозь чердак и крышу, на саму матерь Солнце. Руки Виты лежали на животе, подол красного сарафана стелился по полу.

Зик заставил себя отвернуться. Он не хотел запомнить её такой. Если бы он мог, он бы вырезал из памяти последние дни.

― Чахнешь тут? ― спросил Зеса. Высокий жилистый старик очутился в горнице совершенно беззвучно. Он навис прямо над столом, за которым сидел Зик, и смотрел на внука внимательно, повернувшись к нему единственным зрячим глазом.

Зик угрюмо кивнул и зачерпнул из котла травяной взвар. Протянул ковш с ароматным напитком старику, и тот принял его, сделал большой глоток и благодарно качнул головой.

― Когда твоя бабка померла, я месяц крошки в рот не брал, ― протянул Зеса, продолжая нависать над столом.

Зик подавил вздох, щёлкнул пальцами, и огонёк в жарнице, на которой грелся котелок, потух.

Эту быль знал любой в роде Зайца: тогда-то резвый и ловкий, несмотря на годы, Зеса, который, казалось, и саму матерь Солнце переживёт, быстро сдал. Всего за месяц он потерял все краски, а под глазами его пролегли длинные и глубокие борозды морщин. Зеса тогда даже слёг с какой-то хворью, ничего не ел и не пил, и сделался так плох, что отцу Зика поручили срубить дерево для прощального костра.

Но на следующий день Зеса оправился. Вернулся знакомый внукам болтун, который бил их по рукам, когда они с неверным наклоном держали стамеску.

― Я ем, ― заметил Зик. ― И помирать не собираюсь.

― Правда? ― Зеса вздёрнул брови, прокрутил зрячим глазом по кругу. ― То-то я в твоём углу обнаружил…

Зик громко, выразительно прокашлялся, перебив Зесу, и тут же в горницу впорхнула Заря. Зик услышал шаги младшей сестры ещё из-за двери и не хотел продолжать эту тему при ней.

Заря сбросила с плеч полушубок и звонко поцеловала Зесу в щёку. Он шутливо отмахнулся, тут же забыл о разговоре, а Заря принялась, шурша юбками, скакать по горнице и верещать о том, кто кого на прошедшей вечере перецеловал. Зеса слушал сплетни с живым любопытством: только Заря и могла его заговорить, походила она на почившую бабку, как одна капля воды на другую.

Заря продолжала болтать, а Зеса изредка подкидывал к задору её вопросы, и никто бы не смог отыскать в этом нечестности: двое правда обожали говорить без конца. Зик, вынянчивший и саму Зарю, и других младших, находил в этом гомоне спокойствие. Он тихонько помешивал взвар, смотрел, как кружатся в котле хвоинки и лопнувшие от жара ягоды.

― Надо, чтобы вы заперлись в подполе, как стемнеет, ― проговорил он, когда тема поцелуев исчерпала себя. ― К острогу могут подойти хожди.

― Никакого подпола! ― обиженно воскликнула Заря и взмахнула рукой в сторону Виты. ― Мне надобно с сестрицей проститься!

― Не успела она тебе сестрицей стать, ― холодно возразил Зик.

Заря ухватила его за руку, опустилась на лавку рядом.

― Зик, ну пожалуйста! ― воскликнула она.

Он поднял глаза на Зарю.

― Я тебе говорю, что это опасно, дубина. ― Он сказал это беззлобно, нежно провёл пальцами по её длинной косе, которая кольцами лежала на лавке. Покачал головой, добавил стихшим голосом:

― Возьми младших и запрись. А с ней можешь попрощаться сейчас.

Трое обернулись на покойницу, которая в безмятежном вечном сне лежала посреди горницы.

— Как думаешь, а не лучше бы ей в земле было? — спросила Заря, и тут же получила укоризненный взгляд брата. — Ну а что, лучше всё же, чем луни отдавать…

Зик думал об этом, и не раз, а потому ничего не ответил.

Предки хоронили своих мертвецов прямо в почву, сооружали им посмертную горницу и засыпали землёй. А наверху оставляли знак, сажали дерево или помещали резную фигуру, чтобы самим не забыть и напоминать другим, кто нашёл здесь вечный покой.

Они могли возвращаться туда сколько будет нужно, тогда, когда позовёт сердце.

Теперь же яры прятались за стенами от чудовищ, гниющих заживо хождей, в которых стали оборачиваться оставленные в земле. Спасения от этого не нашли: тела пытались зарывать как угодно глубоко, прибивать кольями и целыми днями читать над ними хвалу матери Солнцу, но спустя ровно сорок дней они упорно поднимались из земли и отправлялись на охоту за живыми.

Забирать мертвецов и упокоивать их вызвались уроды, что говорили и двигались как яры, но носили вместо тел скелеты, а вместо лиц — черепа животных. Любому отвратительны чёрные провалы их глазниц и торчащие из-под белых одежд кости, но лишь народ луны, поклоняющийся сестре-предательнице, смог усмирить смерть и оставить мертвецов мёртвыми.

Что за чёрные чары они для этого творили, яры не отваживались узнавать.

Мир уже был таким, когда родился и сам Зик, и его почивший отец, а поэтому сокрушаться о порядке раньше ему не приходилось. Надо отдавать тела — значит надо, если это поможет спасти живых.

Теперь Зика разрушало одно: череполицые придут сегодня к закату, и он больше никогда не увидит Виту.

После долгих споров (спорила только Заря) и одного окончательного «нет» (принадлежавшего Зику), все дети и старики рода Зайцев спустились в просторный подпол, застеленный шкурами и отогретый небольшой печкой. Зик принял лук из ладоней Зари и получил вместе с ним такой взгляд, что невольно подумалось: она могла узнать?

Этот внимательный, пробирающий взгляд сестры-гоготушки прервался, когда её заслонили младшие. Замир и Загода, которые едва разменяли по семь лет, вскочили на верхние ступени, принялись хвататься за порты Зика.

— Мы уже выросли, луки держать умеем! — завизжал Загода.

— Я вчера даже попал в мешок, — похвастался Замир.

— Когда научитесь стрелять в головы, тогда и вырастете, — терпеливо заметил Зик, взлахмачивая светлые макушки. Братья насупились, но не ослушались, наперегонки побежали по ступеням вниз.

Зик устало покачал головой и захлопнул крышку подпола. Вверх поднялось облако пыли, послышался возмущённый вскрик.

— Разбаловал ты их, — ухмыльнулась дородная и пышная, сияющая солнечной красотой матушка рода Зайцев, Зет.

Сегодня она надела чёрный кафтан с расшитыми алыми нитями солнцами. Наряд, который будет уместен и на проводах невестки, и окажется удобен в схватке с хождями, если они всё же почуют запахи острога и живых яров. В руках Зет держала рогатину изящной работы, выточенную ещё первым мужем, а из-за её плеча выглядывал длинный, с её рост, лук. Похвастаться силами, чтобы натянуть такой, во всём остроге способны были лишь несколько яров.

Зик сдвинул брови и уставился на крышку подпола. Могло оказаться, что сейчас он в последний раз видел сестрицу, братьев и Зесу.

Пусть, из Зика вышел ужасный Заяц: он не любил ни шумных застолий, ни громких игр, ни шутливых драчек; он всё же привык жить среди суматохи, которую раскручивали его норовистые родственники. Нравилось точить луки, смотреть на матерь Солнце слезящимися глазами во время дневной хвалы, беззвучно шевеля губами, ходить в местный лесок одному или с Витой, которая выбиралась к нему, оставив на брата обязанности будущей Старейшины.

Теперь поросло былью, и до прощания с ней не осталось и горящей лучины.

Зет встала на носочки, чтобы дотянуться до макушки сына, и взлохматила его волосы до того, как он успел уклониться. Рядом с приземистой и мощной матерью ловкий вытянутый Зик напоминал не саму Зет, а больше лук на её спине: стремительный, резкий, разящий. И только в этой невинной шалости он почему-то всегда уступал в скорости Зет.

Она заглянула в глаза сына и улыбнулась ему, удерживая руку на щеке Зика. Он поджал губы и коротко кивнул. Ему не нужны были слова поддержки ни от кого, даже от неё. Ни одно слово не способно заглушить боль.

Зик вывернулся из рук матери и вышел наружу, на холодный отрезвляющий воздух.

Ему нужна была только Вита.

Огонь костров уже плясал в небесах, отражался в глазах и лицах, запрыгивал в ковши с медовухой, когда Виту вынесли на улицу. Снег, как живой, отступал от ног четверых Псов, которые, тяжело шагая, едва тянули вырезанный из цельного дуба стол с почти невесомой покойницей.

Зик стоял поодаль, в тени наружной стены острога, и уже какое-то время пытался разглядеть среди собравшихся на площади фигуру Вана. Но молодого Ворона не нашлось даже рядом со Старейшиной, сухой старухой, укутанной в шубы и слабой настолько, что она сидела на санях посреди громких проводов и то и дело роняла голову на собственную грудь.

Зик оглянулся в поисках любопытных глаз, ловко запрыгнул на приставленные к частоколу сходни и забрался по ним наверх. На стене никого не сыскалось, зато снаружи, у запертых ворот, Зик наконец увидел их.

Семь фигур в белых накидках, с большими худами, из-под которых торчали мёртвые звериные оскалы и острые клыки, возвышались перед ярами на добрые три головы.

Лунь.

Ван что-то остервенело шептал главному из них, тому, что стоял чуть впереди остальных и носил вместо головы череп с большими витыми рогами. Когда Ван закончил говорить, Рогатый негромко прогудел ответ. Ван резко развернулся, ещё пуще перепугав своих подручных Псов, и жестом указал открыть ворота острога.

Видимо, разговор был окончен.

Что такого попросила лунь у яров, что Вана это смогло вывести из себя?

Два раза в месяц, в дни, когда богини-сёстры встречались на Небе, череполицые приходили забирать мертвецов народа яров, чтобы они не вытеснили из острога живых. И Лунь всегда требовала что-то взамен.

Чаще всего они забирали оружие или ткани, иногда незваные гости уносили луки, мастерством в создании которых гордился род Зайца, а временами они требовали злаки и хлеб, которые растили Быки. Череполицые не нуждались в еде, но так хотели забрать у сломленных горем яров хоть что-нибудь ещё, тянули на свой остров всё, что только попадалось под их костистые пальцы.

Одна из тварей, с вытянутой клыкастой длинной мордой и зияющей дырой на месте, где у живых лисов находится чёрный блестящий нос, откинула худ и уставилась на Зика. От этого по его спине скользнул холодок. Зик тут же пригнулся, чтобы укрыться за частоколом, и бросился обратно к лестнице. Торопливо спустился по скрипучим ступеням и вновь оказался в спасительной тени, когда за Ваном закрылись ворота.

Ворон не заметил Зика и сразу направился к центральному костру, возле которого как раз опустили Виту. Ван взял сестрицу за руку, провёл ладонью по её лбу, и перед тем, как он отвернулся к костру, Зик успел заметить на его лице отблески слёз.

Сегодня Яровидь провожала троих.

Трое погибли с последнего прихода лу́ни, а в прошлый раз череполицым отдали двоих. Острог медленно умирал.

Гулкий голос старшего Быка Баса поднялся к загорающимся звёздам. Вторить его перекатам принялись бубны и большие барабаны, в которые били будто не яры, а сами небесные сестрицы: Зик не мог разглядеть в сумерках и отсветах огня лиц, зато видел, как вокруг них подрагивал воздух.

Прощальный обряд начался, и рядом с кострами покойных встали их близкие. Со свадьбы Зика и Виты минуло всего три дня, а потому никто, даже ревнивый до внимания сестры Ван, не стал спорить с тем, что держать жену за руку, провожая с ней последний закат, полагается Зику.

Кожа Виты за прошедшие дни стала полупрозрачной, как тонкое кружево: матерь Солнце уже покинула это тело и оставила его на сжирание сестрице. Окоченели и не гнулись пальцы Виты, и, чтобы переплести их со своими, Зику пришлось сгибать их силой. Ему оставалось надеяться, что он не сломал эти хрупкие красивые косточки, пока пытался следовать обычаям предков.

Под удары сердца, которые отбивали барабаны, мерцали языки огня, грели тело Виты в последний раз, готовили её к долгому пути, который пройдёт лунь к своим землям. Зик уже взмок от жара, бедро и руку пекло, и он думал, что не спасёт его от этого пламени матерь Солнце, что потом обнаружит он под одеждой ожоги, и Заря примется охать и толкать в ступках мази, если заметит их.

Зик не видел, кто стоит у соседнего костра и держит за руку юного Пса, который в тот день бросился на защиту Виты. Зик не хотел знать, как именно звали того, кто провалил единственную задачу, ради которой его растили.

Смерть Виты вышла такой жуткой и такой обыденной, произошла случайно и не наступила бы, если бы хоть кто-то из людей, стоявших вокруг Зика, делал свою работу вполовину так же хорошо, как он — свою.

Зик сжал зубы, чтобы не сказать ничего вслух, стиснул руку Виты, холодную и твёрдую. Дышать стало тяжело, душили его невидимые ладони, обхватывали горло, и давили, давили…

— Отпусти зло, — сказала Старейшина.

Зик не заметил, как она подошла, и с изумлением посмотрел на древнюю старуху, которая будто возникла перед ним из пламени. Даже позабыл поклониться ей.

— Отпусти зло, — повторила она. — Ты весь пылаешь.

Она тронула его за рукав, и только теперь Зик увидел, что белый кафтан потемнел по локоть, покрылся чёрными подпалинами, бежали по краю ткани красные нитки огня.

Старейшина не позволила Зику отпустить пальцы Виты и сама смахнула пламя с рукава. Оно подчинилось ей, как послушный питомец, перепрыгнуло на её ладонь, пригнулось, словно приласканный кот, и затем слилось с погребальным костром.

— Не трать на ярость мощь матушки Солнца, — прошелестела Старейшина тихим голосом. Зик слышал его даже через нарастающий грохот барабанов и незнакомый отдалённый звон. — Лучше найди ей новый путь.

Старейшина медленно отошла к молодой женщине, матери, которая держала за руку покойного юного Пса. У той в запасе нашлось бы столько слёз, что хватило бы погасить все погребальные костры разом.

Зик сморгнул боль и теперь увидел, что занялся пламенем подол платья Виты, стал огонь кусать кожу и тянуть её за волосы. Зик поднял их сцепленные руки вверх, и тут же как из-под земли выросли яры, которые подхватили стол с Витой и быстро унесли его в избу, до самой крыши выбеленную.

Зик стоял обессиленный, обожжённый и не находил в ногах мощи даже шагнуть следом. Внутрь избы его не пустили бы: там знахари покрывали тело смолой, обматывали отрезами тканей, чтобы дольше оно сохранилось.

— Поздравляю с началом холостяцкой жизни, — брякнул Ван.

Раньше, лет десять назад, от такой мрачной шутки Зик бы заржал на весь острог да ещё в сердцах ударил бы Вана по спине так, что у того звёзды из глаз посыпались. Но сейчас Зик не ответил ему, даже не взглянул, развернулся на пятках, быстро зашагал вперёд, в темноту, в которой хотелось не только потеряться самому, но и оставить навсегда разбитый дух.

Ван прикусил губу, с размаху пнул воздух перед собой. Обернувшись, увидел, что на него глазеют два молодых лба с вёдрами воды наперевес, и махнул ладонью, чтобы они дальше тушили костёр. Напоследок Ван деловито поправил чёрный меховой кафтан и поспешил за Зиком.

Тот услышал шаги за спиной уже когда петлял между тёмными задами дворов, по звону стали на поясе определил в преследователе Вана.

«Прицепился как банный лист», — подумал Зик. — «Не мог же Зеса ему растрепать?!»

Зик перемахнул через хлипкую околицу, и правая сторона тела отозвалась жгучей болью. Шипя себе под нос, Зик запрыгнул на сходни, которые тут же надсадно затрещали, и в два отскока оказался в ветхой сторожевой башенке, которую собирались разобрать на дрова ещё той зимой. Зик облокотился о перила, поднял голову к небу.

Матушка Солнце уже скрылась за верхушками леса, и по небу расстелился яркий полог заката. Из горизонта он цвёл алым и рыжим, чуть выше выгорал до холодно-серого, а вокруг Луны уже окрасился тёмно-синим, просвечивали сквозь него прорехи-звёзды.

— Завтра должен быть виден Птичий Путь, — невпопад заметил Ван. Он поднялся на башенку осторожно и медленно, но под ним всё равно чуть не треснула нижняя ступень на сходнях.

Зик хмуро кивнул, и Ван встал рядом с ним.

В молчании они стояли долго, слушали, как по округе разносится поминальный грохот барабанов, как вторит ему загадочный звон.

Терпение Зика лопнуло первым.

— Зачем ты припёрся? Нам с тобой нечего делить.

Ван тяжело вздохнул.

— Раньше ты помогал мне советом. Я не всегда с тобой соглашался, — на этих словах Зик выразительно хмыкнул, — но именно поэтому ценил твои суждения.

Зик не оборачивался на Вана, продолжал смотреть на догорающий закат и ощущал на себе пристальный взгляд.

— Ну и что у тебя там стряслось, Старейшина? — ядовито протянул Зик.

— Брось ты это, — ответил Ван. Зик не смотрел на него, но знал, что тот нахмурился, слышалось, как он тревожно постукивает ногтями по мечу. Помолчал ещё немного, а потом всё же начал:

— Черепа пришли. И они последний рассудок потеряли, требуют с ними яра отправить.

— Они же и так наших заберут, — заметил Зик.

— Нет, — хрипло возразил Ван. — Они хотят живого яра.

Зик сначала подумал, что ему послышалось. Взглянул на Вана и понял: не послышалось.

— Я… конечно, никому бы с ними уйти не позволил, — Ван глубоко вдохнул, опёрся на перила так, что они жалобно заскрипели, уронил голову на руки. — Но они тогда могут не увести сестру…

— Дерьмо, — заключил Зик, но вопреки этому почувствовал облегчение. — А что Старейшина?

Ван воровато оглянулся и чуть ближе пододвинулся к Зику, зашептал:

— Старуха из ума выжила, она как раз хочет послушать уродов.

Зик кивнул, продолжая глядеть на верхушки деревьев.

— Так… что ты думаешь? — спросил Ван. — Что бы ты сделал?

Хотя бы честного ответа от него Ван точно заслужил.

— Я бы пошёл с ними.

Ван дёрнулся от этих слов, но перебивать не стал.

— Не на твоём месте, — пояснил Зик, и наконец повернулся к Вану, посмотрел ему в глаза. — А на своём.

Ван видел, как за считанные дни огонь в глазах Зика погас, сам он изменился, перестал улыбаться и только огрызался да бродил по лесам в одиночку. Ван уже подумывал, что могла погаснуть искра матери Солнца за этими обострившимися чертами лица, похолодевшими глазами и угрюмыми словами. Но что Зик настолько плох, он и представить не мог.

— Они никогда раньше не требовали живых, — заговорил Ван, чувствуя, как подкатывает к горлу. — Мы не знаем, зачем им понадобились яры. Да и башкой своей подумай! На сам лунный остров переть с семью чудовищами!

Зик покачал головой и только хотел ответить Вану что-нибудь едкое про чудовищ, которых он и так наблюдал каждый день, как всё утихло.

Обрядовые барабаны, голос Баса, бубны, даже куры в птичнике: всё умолкло в один миг, будто мир разом оглох. И потом через чёрную тишину до Зика и Вана долетел оглушительный лязг.

А затем — далёкий голос:

— Хожди у ворот!

Ещё миг молчания, и вся Яровидь пришла в движение одновременно.

Зик и Ван, не сказав друг другу больше ни слова, перемахнули через перила прямо на землю и понеслись по тёмным улицам обратно на площадь. Яры готовились к нападению, они ждали хождей сегодня, и дети со стариками уже сидели в подполах, а все, кто мог держать в руках оружие, знали свои места.

Вану отрядили место рядом со Старейшиной, и её как раз уводили под руки в Общинный дом, когда Ван подскочил к ней и подхватил старуху на закорки с лёгкостью, словно та весила не больше пятилетней девчонки. Оглянувшись на удаляющуюся спину Зика, Ван скрылся за тяжёлыми дверями.

Зика ждали на стене. Там он занял место рядом с матерью, быстро натянул на оставленный загодя лук тетиву, выхватил из колчана стрелу, и только теперь посмотрел вниз, на то, что происходило у ворот.

Лунь никогда не пускали внутрь, оставляли череполицых за порогом, в дырявом сеннике, сколоченном наспех как раз для них. Из-за этого, пока яры стягивались к воротам, скелеты взяли первый удар на себя.

На них наступало чёрное, шипящее, звенящее костями и обломками мечей море. Оно росло из-з земляного вала, тянулось сотнями когтистых рук и гнилых зубов, разило так, что из глаз у Зика хлынули слёзы. Даже стоящих наверху захлёстывало нестройным гулом голосов.

Шестеро череполицых сгрудились у частокола спинами друг к другу, ощетинились длинными сулицами. Седьмой, белое пятно на растоптанной дороге, лежал позади недвижимо.

Зик не знал, что череполицего возможно убить.

— Приготовься! — громоподобным голосом крикнула старшая Зайчиха, и наконечники уложенных на полочки стрел вспыхнули огнём. — Стреляй!

Мощью матери Солнца, дарованной ярам, вскипело Небо. Ливень огненных стрел обрушился на стаю мертвецов, и те взревели пуще прежнего. Обмякшие тела рушились на землю, загорались, самых гнилых разрывало на части, и прель зловонным облаком поднималась над полем.

— Всю пшеницу нам попортят твари, — с досадой отметила Зет и натянула длинный лук. Щепка на наконечнике её стрелы вспыхнула.

Снизу раздался звон. Зик выпустил новую стрелу куда-то в кипящую мглу и наклонился вперёд, чтобы выглянуть со стены.

Из семи череполицых на ногах осталось пятеро. Ещё двое лежали позади своих товарищей среди крошева собственных костей и чёрного месива, оставшегося от хождей.

Рогатый командир стоял в центре, его сулица торчала из земли чуть позади. Он взмахнул руками, и широкие рукава его белых одежд взметнулись вверх. Прямо перед череполицыми ощетинилась кольями ледяная стена. Ещё взмах костяной руки, и прозрачные стрелы пронзили нескольких мертвецов.

Яровидь не отворила ворота, чтобы не пустить проклятие внутрь, и черепов теснили к стенам числом.

— Мы не откроем им?.. — спросил двоюродный брат Зика, приземистый и бородатый.

— Ни хождей, ни черепов не пустим, — оборвала Зет и отправила в Небо новую стрелу.

Зик тоже натянул лук снова, сосредоточился на щепе, прилаженной к наконечнику, но руки его задрожали, а искра не желала вспыхивать. Он медленно вдохнул, припоминая уроки матери, потянулся к огоньку, который всегда горит внутри него, и тут же почувствовал, что брёвна под его ногами закачались.

Открыв глаза, Зик увидел, что родичи, как настоящие зайцы, бросились врассыпную, и только он остался стоять на рушащемся простенке.

Зубцы частокола словно вырвал из земли сам отец Небо: стена посыпалась вперёд вместе с Зиком. Он сорвался, пикировал с высоты трёх своих ростов, и сверху на него летело заточенное бревно. Перед самым ударом Зик увидел, как растёт поверх древесного узора морозный узор чар скелетов. Бревно засветилось прозрачными прожилками и тут же разлетелось на щепки, не успев достигнуть Зика. Ледяные осколки понеслись в сторону толпы хождей.

Мягко приземлившись на зад, Зик увидел, как закончил движение руками Рогатый. Он клацнул зубами оторопевшему Зику и взмахом рукава создал новую ледяную стену.

Кто-то из череполицых помог Зику подняться, другой втиснул в руки лук, и черепа выстроились перед ним и прорехой в частоколе, заслонили белыми спинами так, чтобы Зик мог прицелиться между их голов.

И он принялся стрелять. Огонёк на щепах загорался неохотно, то и дело пытался затухнуть, но Зик тянул из колчана всё новые стрелы. Через несколько выстрелов из прорехи высыпали вооружённые Псы: она вынудила их наконец вступить в бой, а не отсиживаться за прочными воротами.

Вот только хожди не кончались. Никогда прежде Зик не видел такого моря из мертвецов, он не мог даже представить себе, что когда-то все они жили и смеялись, что предки закопали столько народу под землю. Можно было подумать, к воротам Яровиди заявилось больше тел, чем сейчас жило во всех трёх городах яров.

Бой продолжался. Псы, закованные в железные доспехи, как в ларцы, не боялись принимать удары и укусы хождей, ослепленные кровью и вонью, размахивали пылающими мечами и рогатинами.

Среди Луни чары плёл только Рогатый, зато мощно и разрушительно. Половина поля ощетинилась ледяными зубьями, десятки хождей застряли в снежных капканах, и черепа подскакивали к ним, рубили шеи и ноги, метко раскидывались сулицами.

Но безмозглые хожди будто знали, как отвечать.

Рывок когтистой лапы, уже не руки, и ещё один череп рухнул наземь грудой костей. Лис, которого Зик приметил раньше, не успел всего на миг, но тут же отплатил мертвецу за соплеменника.

Мимо Зика промчалась Зет. Она летела вперёд стрелой с наконечником -рогатиной. Одним махом она снесла голову двум хождям, а затем проткнула насквозь третьего. Прокрутила острие внутри, и гнилые тела повалились к её ногам. Зайчиха обернулась, воздела оружие вверх и крикнула:

— Вперёд!

Прорехи между спинами череполицых не хватало, чтобы Зик мог рассмотреть всё поле. Он видел мечущихся Псов, летящие стрелы, слышал крики и жуткий вой, который становился всё громче.

Зик натянул тетиву и выступил вперёд. Теперь с одного его бока отражал удары Лис, а со второго раскручивал ледяной снаряд Рогатый.

В чёрной толпе то тут, то там вспыхивали очаги: яры раскидывали горючий янтарь и обращались к силам матушки Солнца. Но всю её мощь не мог показать никто из тех, кто защищал Яровидь снаружи. Зик видел нескольких раненых, которых тащили к стене. Одному из них жуткую рану оставили прямо поперёк лица, и теперь она краснела, исторгала наружу едкий гной.

— Назад, — негромко, но так, чтобы оставшиеся на ногах четверо черепов услышали его, скомандовал Рогатый.

Зик завертел головой по сторонам, уже подумал о худшем, о том, что чудовища сейчас бросятся прочь из чужого боя, но они одновременно отступили к разрушенной стене ровно на шаг. Зик попятился с ними, нащупал в колчане последнюю стрелу.

И в этот миг Зик увидел, как посреди ночи отступил мрак и стало светло, как днём, будто Солнце передумало и вернулось на Небосвод. Он обернулся. На частоколе стояла древняя старушка. Она вытянулась вверх, подняла над головой руки, и в нескольких локтях над ней распухал жаром огненный шар.

Старейшина крикнула, но слабый старческий голос не смог преодолеть грохот битвы.

Огненный шар стремительно понёсся вперёд, прямо на толпу хождей, рухнул в неё и расплескался общижающими каплями. За ними в поле поднялся с земли тлен, стеной хлынул на завороженных силами матери Солнца яров.

Зик заткнул нос и прикрыл ладонью глаза, кто-то толкнул его на землю. Последним он увидел Рогатого и то, как ледяное укрытие, которое не успело замкнуться куполом над их головами. Порченый раскалённый воздух обрушился на всех.

Глава 2. Зимняя дорога

14 день колуна

Когда он открыл глаза, то первым делом увидел череп. Жуткий, вытянутый, с двумя крупными дырами посреди морды и сужающейся челюстью. На белую поверхность с щербинками падал тёплый свет лампадки, длинные клыки хищно торчали из пасти.

Ушло несколько мгновений, на то, чтобы Зик понял: на соседнем от него тюфяке лежали не останки зверя, а череполицый. Он не двигался, белые складки ткани рассыпались по ткани, костлявые руки раскинулись в стороны, распахнутая клетка рёбер просматривалась насквозь.

Дышал ли он?

Внутри, примерно там, где у себя Зик чувствовал горячее бьющееся сердце, он заметил среди костей мошну с яркой вышивкой. Сверху, между кожаными шнурками, из неё выливался холодный свет.

Зик приподнялся на локте, чтобы рассмотреть получше, и тело его тут же натянуло болью. Правый бок снова запылал, в груди прокрутили не меньше, чем наконечник рогатины, а по голове бахнули огромным молотом.

Зик откинулся обратно на жёсткие шкуры.

— Ты проснулся, — коротко сообщил голос над его ухом.

От неожиданности Зик подскочил на тюфяке и тут же скривился: всё тело ныло так, будто до самого рассвета его били ногами.

Над Зиком наклонился Бель, длиннолицый и длинноволосый Бык с большими рыбьими глазами.

— Он умер, — коротко добавил Бель, кивая на череполицего. — Не успел его убрать.

Зик растерянно переводил взгляд с существа, которое он ещё недавно считал бессмертным, на главного знахаря Яровиди.

— Как голова? Ты бессонил до утра, лепетал околесицу. Потом притих, похолодел. Я думал, конец тебе пришёл.

— Что случилось? — спросил Зик, уже поднимаясь и нашаривая ногами сапоги.

— Всем крепко досталось. И тебе тоже.

Зик поднялся на ноги и схватился за голову. Скривился, выплюнул:

— До свадьбы заживёт?

У Беля достало ума ничего не отвечать.

Зик ещё раз посмотрел на череполицего и оглянулся в поисках своего кафтана. Бель молчаливо протянул ему чей-то чёрный кожух.

Они стояли посреди просторной горницы. Вдоль длинной печи лежало десятка два тюфяков, на которых корчились яры: с изливающимися ранами, разбитыми головами и торчащими из плоти костями. Кто-то негромко стонал от боли, в углу возилась с почерневшим от крови тряпьём волоокая девица.

— Иди домой и отдыхай. Пей много жидкости и отвар из болиголова. Приходи завтра к закату, я ещё раз тебя осмотрю, — без выражения, заученно проговорил Бель, когда Зик уже оказался в дверях.

Зик нахмурился, кивнул и вышел наружу.

В частоколе, который сторожил покой не одного поколения яров, зияла открытая рана. Вокруг неё сновали несколько усталых Псов, пытались залатать бочками, столами и заколотить на скорую руку. В почерневших от сажи завалах проступали очертания размозжённых тел, а в воздухе разило горелой плотью.

Среди переплетений рук, обломков костей и вонзённых в землю стрел Зику померещилась длинная девичья коса, обагрённая кровью. На миг у него перехватило дыхание, и он почти бросился вперёд, в пожарище, но смог остановить себя, зажмурил глаза и медленно выдохнул несколько раз подряд. Не могла среди углей лежать Вита, не могла. Её тело теперь в дорогу готовили, следили за ним денно и нощно, как за всяким мертвецом, который в стенах острога остаётся.

Зик резко развернулся и зашагал прочь.

Он шёл по улице в сторону дома, и на каждый шаг его тело и дух откликались му́кой.

Сколько яров погибло этой ночью?

Он посмотрел на Небо. То окрасилось серым, из-за низких плотных облаков не получалось разглядеть, как высоко забралось Солнце. Но этого рассеянного света хватило, чтобы глаза заволокло слезами, а в голове снова загремел треклятый молот.

Зик опустил взгляд вниз и отправился прочь от частокола, к узким тропинкам между домами и запаху хлеба. Он шёл по памяти, смотрел себе под ноги, на подтаявший почерневший снег. И тут проклюнулись из земли деревянные ступени. Зик поднял глаза. Он стоял на пороге Общинного Дома.

Никто не стоял у входа, ни один Пёс не охранял покой Старейшины — всех, видимо, сослали к дыре, и теперь за тем, как мешкает Зик, мог смотреть только ворон, вырезанный на дверях.

Несколько мгновений Зик бессмысленно смотрел на резную дверь перед собой, не решаясь толкнуть её или уйти прочь.

— Пропади всё, — буркнул он себе под нос и шагнул внутрь.

В сенях не было ни души. Зик тихонько закрыл дверь и прислушался к негромким голосам, которые доносились из горницы. Они продолжали беседу, будто и вовсе не заметили грохота тяжёлой створки, пока один из них, очень знакомый, не велел остальным подождать.

Зик открыл дверь быстрее, чем Ван успел до неё дойти, и увидел, что здесь собрались не только Старейшина, Ван да его младшая — кудрявая и конопатая, которой теперь предстояло с возрастом заменить бабушку на посту, но и двое череполицых. Рогатого, высокого и крупного поддерживал под руку тот самый Лис. Без его подмоги глава черепов бы не устоял: через рвань, оставшуюся от белых одежд, торчала обрубком только половина костей правой ноги, на колене заканчивающаяся.

Поначалу Ван словно даже обрадовался тому, что увидел Зика, но затем быстро посмурнел: к нему вернулась память об их вчерашнем разговоре. Зик же вошёл в горницу и прежде чем его успели погнать взашей или повинить в нарушении законов общины, выпалил:

— Да озарит тебя матерь Солнце! Им нужен живой яр. Отправьте меня!

Стало тихо. Рогатый и Старейшина пристально глядели на Зика несколько мгновений, внимательно, строго, а потом обменялись кивками. Старейшина с холодом спросила:

— Почему плотник знает об этом?

Она не обратилась по имени, но Ван сразу понял, что вопрос задали ему.

— Я просил у него совета, — повинился Ван.

Перед тем, как обернуться к Старейшине, он наградил болтуна испепеляющим взглядом. У Зика снова запекло в обожжённом боку, но сейчас это не имело значения. Сейчас он пришел хватать за хвост судьбу.

— Это недостойно тебя, — серьезно заявила младшая, глядя на брата из-под длинной чёлки взрослыми глазами.

Ван бы пустился в объяснения, стал расшаркиваться и клясться самой матерью Солнцем о том, что этого не повторится, но раскаяние оборвал Рогатый:

— Это очень хорошо, — сказал он низким, грудным голосом, который мог бы принадлежать великану вроде Баса, но не существу, собранному из одних костей.

Рогатый повернул голову в сторону Зика, слегка наклонил её, словно оценивая, а потом коротко кивнул Лису.

— Не спешите. Мы с вами ещё не пришли к решению, — напомнила Старейшина. — Я не позволю так просто уводить мой народ на остров смерти.

Лис фыркнул. Нагло, громко. Но промолчал.

— Сейчас мы говорим о ваших же мертвецах, — терпеливо напомнил Рогатый. — Если их не увести, те, кого вы потеряли, обернутся хождями.

Зик сжал ладони в кулаки.

— Из моего отряда, — продолжал Рогатый, — по милости вашего острога на ногах остался один. Мы сильны, любой из народа луни сильнее среднего яра. Но даже он не сможет сам преодолеть долгую дорогу с тремя телами и тем, — Рогатый указал ладонью на своё увечье, — кто больше не ходок. Нам нужна ваша помощь.

Старейшина молчала, внимательно глядя на чéрепа, будто могла обнаружить на белых костях следы каких-то чувств. Ван жевал губы, пялясь в пол, а Зик пытался выдумать, как бы порезвее закруглить их рассуждения.

— В этом с тобой не поспоришь, — вдруг согласилась Старейшина.

Лицо Вана окаменело, он крепко сжал навершие висящего на поясе меча. Старейшина тем временем нахмурилась, погрузилась в думы. Все стояли и ждали её решения.

За окном расступились тучи, и в прорехи тут же полился золотой свет. Он нежно прикоснулся к тонким ветвям облетевшей липки, которая приникла к Общинному Дому, обняла его, улеглась ему на крышу.

— Ты не можешь идти сам. А что, если мы оставим тебя здесь в обещание, что ушедший яр вернётся? — заговорил Зик, щурясь от яркого света, глядя на Рогатого. — Тебя примут добрым гостем, помогут чем смогут.

— Не говори за Яровидь и Старейшину, — прошипел Ван, но его слова тут же оборвала взмахом ладони сама Старейшина. Она внимательно вглядывалась в лицо Зика, словно только сейчас увидела его впервые.

— Ты сказала найти мне новый путь силам матушки Солнца, — продолжал он, уже обращаясь к Старейшине, с каждым словом только набираясь сил. — Мне нет мочи сидеть в стенах, которые напоминают о жене. Отправьте меня проводить её в последний путь.

Выражения лица Вана менялись с такой стремительностью, что ни одно из них не поддавалось переводу. Старуха отвернулась к окну, будто выискивая ответ в переплетениях нагих ветвей, девчонка смотрела на Зика внимательно, а он сам ощущал на себе лишь холодный, цепкий взгляд Лиса.

Это ведь с ним Зику предстоит пройти все земли яров насквозь, пересечь реку Падших и добраться до крепости луни, если только сейчас его отпустят. Если нет, он пойдет сам, сбежит через дыру в частоколе, будет шагать по следам черепа тайными тропами, но ни за что не бросит Виту.

— Наконец я вижу, что моя внучка в тебе нашла, — улыбнулась вдруг Старейшина. — Ты храбрый муж, Зик из рода Зайца. Я позволю тебе идти, если ты хочешь.

Зик с почтением поклонился Старейшине. Наверное, впервые за всю жизнь — от всего сердца.

— Одного плотника не хватит, — подал голос Рогатый.

— Это уже на яра больше, чем мы только что собирались отправить, — заметила Старейшина. Она окинула взглядом Вана с Зиком и велела:

— Ступайте. Зик, будь готов к дневной хвале.

Зик качнул головой, всё ещё не веря, что его отпустили так просто. Он развернулся на пятках и направился к двери с лёгкостью, какую не ощущал в теле уже давно и которая казалась даже странной после минувшей ночи.

Воздух снаружи показался ему свежим и тёплым. Снегири на ветках клевали яркие глазки рябины и заливались радостным щебетом, а матерь Солнце гладила Зика по щекам, целовала в лоб.

— Совсем сдурел, межеумок?! — Ван, вышедший из Общинного дома вслед за Зиком, явно не разделял его чувства. Он схватил Зика за грудки и даже приподнял. Затрещали швы у дарёного чёрного тулупа.

— От межеумка слышу, — огрызнулся Зик и ухватил руку Вана, рванул её вниз. — Отпусти, а то получишь.

— Ты у меня получишь! — воскликнул Ван и тут же замахнулся кулаком. Бить не стал, остановился у челюсти Зика, только пригрозил:

— Тебе думы обморозило, или как?!

— Не твоё дело, — выплюнул Зик и резко присел, проскочил под руками Вана и в сторону отпрыгнул. Окинул его презрительным взглядом, развернулся и быстро зашагал к дому.

Ван двинулся за ним, шёл следом и продолжал висеть на ушах.

— Один на один с черепом, ты вообще подумал о том, что это за чудища? Мы ничего о них не знаем, они же под Луной ходят!

— Мне всё равно, — отрезал Зик, не оборачиваясь.

Яры озадаченно смотрели им вслед, но не встревали, только опускали головы, чтобы летящие от этих двоих искры не попали в глаза.

Зик уже зашёл за околицу своего дома и быстро захлопнул калитку, чтобы Ван не успел пройти. Они оказались нос к носу, и Ван сделал последнюю попытку:

— Там за частоколом огромные и опасные земли. Они тебя сожрут.

— Тогда пусть подавятся! — злобно воскликнул Зик. Поднял на друга взгляд, увидел его лицо, перекошенное мукой, и тут же смягчился.

— Ван, я не думаю там подохнуть, — негромко проговорил Зик, — Я вернусь.

Смотреть в глаза некогда другу, почти семье, яру, так похожему на Виту, у Зика не было мочи. Он махнул рукой, развернулся и на носках сапог зашагал к двери.

— А тебя никто не спросит, — полушёпотом припечатал Ван.

Проще всего оказалось объясниться с матерью. Зет сидела за столом, молчала, только кивала головой. За свою жизнь она успела потерять двоих мужей, и каждого из них любила пуще предыдущего, но любовь эта с летами не лечила, а калечила только сильнее, быстрее превращала могучую женщину в высохшую старуху. Тоска разрасталась в её груди чёрным пятном. Зик знал, что Зет сможет его понять.

Младшие братья общего настроя не уяснили: они не могли себе представить, чтобы кто-то ушёл за частокол дольше, чем на ночь. Так яры не делали уже очень много лет, куда больше, чем стукнуло мальчишкам, самому Зику и даже Старейшине. А потому Загода и Замир только важно покачали головами, пожелали, чтобы с Зиком пребыла милость матери Солнца, и принялись дальше катать деревянных зайчат по лавке.

Тяжелее всего получилось объясниться с Зарёй. Она металась по горнице, всплёскивала руками и плакала, не желая слушать слова. Зеса сидел в углу и хмыкал, пожёвывая краюху хлеба. Он уже видел спрятанный под тюфяком Зика узелок, знал, что внук собрался куда-то и отговаривать его — всё равно, что пытаться задуть костёр.

Зик устало выслушивал неистовство сестры, стоя у открытой двери, вдыхая морозный воздух и размышляя о том, что в месяц колун каждый рассвет будет холоднее предыдущего. Но он справится. У него нет другого выхода. Зачем ещё ярам нужны силы матушки Солнца, как не затем, чтобы греться под ледяным ночным Небом где-то в лесу, а не прятаться за высоким частоколом?

— Тебе даже на мои слёзы всё равно?! — воскликнула Заря и рванула его за рукав.

Зик вывалился из своей думы и чуть не рухнул на пол, так это резко и неожиданно это прозвучало от самой кроткой и нежной из детей Зет. Он осоловело смотрел на сестру, на её опухшие глаза, румяные щёки и дорожки, которые оставляли слёзы, падающие на её чёрный сарафан.

— Я никак не могу уговорить тебя остаться? — спросила Заря снова, голосом, ослабевшим от рыданий.

Зик не мог ничего ей ответить, только раскрыл руки для объятий, и Заря бросилась ему на грудь. Он сжал сестру аккуратно, так, словно она могла расколоться в его руках. Провёл ладонью по плечам, чувствуя её тепло, и был бы готов уже бросить эту затею, из которой почти наверняка не выйдет ничего путного, но встретился глазами с лукавым Зесой. Он коротко улыбнулся, и Зик понял: если сейчас его остановят слёзы сестры, то ни на что больше он не сгодится.

— Я вернусь, — твёрдо пообещал он. — Или будь я проклят.

Зик аккуратно отстранился от сестры, утёр пальцем слезу с её щеки и ушёл за простенок: скрыться от пытливых глаз и в очередной раз перебрать узел. Поклажи не должно получиться много: лошадей в Яровиди не держали, а значит, до Кругограда им предстояло идти на своих двоих. Черепа сильнее яров, но Зик не знал, остался ли после ночной схватки Лис здоров, сможет ли сам тащить по неверному снегу сани с тремя мертвецами.

Тех, кто погиб этой ночью, заберут после прощания, уже в следующую встречу Луны и Солнца на Небе. Для родни оставалось ещё время подержать почивших за руки и поплакать над их телами, а вот Виту, молодого Пса и старика Былю стоило довести до лунных земель как можно скорее.

Каждый восход солнца отсчитывал дни до сорочин, и это играло Зику на руку. И глава череполицых, Рогатый, и Старейшина торопились с решением и оказались готовы принять любую глупость, что звучала хоть чуть-чуть стройно.

Зик выглянул в окно. Приближалась дневная хвала.

На центральной площади, среди чёрных озёр сажи, последних напоминаний о вчерашних кострах, возвышался деревянный идол. Высокая дородная красавица с длинной копной волос, расстилающейся у её ног, властно смотрела поверх склонивших головы детей. Руки её лежали на груди крестом, ладони обращались к Небу, а на поясе её висел рог, из которого она урожай на землю высыпала.

Как плотник Зик восхищался умением Зайца, который выточил из цельного дуба этого идола: каждый волосок на голове матери Солнца получалось рассмотреть в отдельности. Её строгий взгляд обрамляли пышные ресницы, а узор на сарафане будто взаправду вышивали по плоти дерева.

Но видел Зик вместе с тем нечто ужасающе неверное в том, что богиню, давшую начало всему роду яров, изображали так грубо, приписывали ей заломы в уголках рта, ямочки на щеках и даже небольшой, аккуратный шрамик между средним и безымянным пальцем. Для Зика матерь Солнце всегда была и будет ярким блюдцем на полотне отца Неба, огнём на кончиках пальцев и теплом, разливающимся в груди, а не молодой женщиной.

Внешне она не отличалась от яров, и теперь Зик видел в ней жуткое сходство с Витой.

Зик коротко кивнул идолу, как старой знакомой, и пошёл прочь, ближе к воротам. Он не хотел, чтобы на проводы собралась вся Яровидь, надеялся, что их с Лисом отпустят до конца хвалы.

Старейшина, судя по всему, тоже рассчитывала на это. Ещё бы: ей предстояло объяснить суеверным ярам не только почему они пустили скелета за порог, но и почему такой сильный чародей их народа будет жить в Яровиди целую луну.

Ворота решили не отворять, лишь разлатали рану в частоколе. Несколько озадаченных Псов бродили из стороны в сторону неподалёку, пока Старейшина, Рогатый и Лис дожидались Зика. Рядом с ними стояло двое саней: одни свободные и вторые, на которых укрытые белым пологом лежали три тела.

Старейшина молча взглянула на Зика и, отдавая верёвку от пустых саней, шагнула в сторону. Без прощаний и лишних слов Зик с Лисом прошли сквозь дыру к развороченным землям, которые раньше кормили яров хлебом, а теперь походили на дымящуюся рану в земле.

Зик остановился, обернулся на Яровидь. На стене частокола он увидел отблеск, будто кто-то отправил за ним вслед солнечного зайчика. Зик зажмурился и еле слышно прошептал:

— Матерь, смотри за мной.

И в тот миг почудилось, что ему на самое ухо отозвалась Вита:

— Не опоздай.

Под сапогами захрустели лёд и кости.

Зик успел отойти недалеко, прежде чем за их спинами оглушительно затрещало. Он обернулся. В проломе частокола вырастала стена из крепкого прозрачного льда, щетинилась зубьями, запирала яров от кошмаров и перекрывала Зику обратный путь. От этого почему-то дышалось легче.

Лис успел оторваться: он вёз сани так легко, словно не сгрузили на них три тела. Зик потянул за собой свои, только с маленьким узелком необходимых вещей и верным луком, попытался нагнать череполицего. Но он был высок, шагал вперёд быстро, размашисто, и даже для привычного к скорой ходьбе Зика слишком резвым оказался.

Не хотел Зик обузой оказаться, дать повод этому Лису тут же развернуться, объявить его бесполезным, велеть вернуться в острог. А потому он упорно шагал следом, глотая холодный воздух и стараясь дышать не слишком громко.

Так они прошли обожжённые поля и нырнули в лес, тихий и пустой. По сторонам, в редком снежке и замёрзшей грязи виднелись путаные цепочки следов, которые бестолково петляли между деревьев, пока не сливались с другими: так хожди собирались в группы. Ступни в этих цепочках направлялись в сторону Яровиди.

В лесу череполицый сбавил темп, то ли потому, что теперь ему самому приходилось огибать деревья и канавы, то ли потому, что всё-таки сжалился над яром. Как бы там ни было, Зик уже привык идти быстро, а потому вскоре нагнал и даже обогнал спутника, сам зашагал вперёд, через полузнакомый лес, к речке Живице.

До неё оставалось два дня ходу.

С неба повалил снег, и Зик поднял голову, чтобы лучше рассмотреть белые крупинки, тут же тающие на щеках. Над верхушками деревьев растянулся луч яркого света, будто матерь Солнце мазнула краской поверх полотна ночного Неба. Переливы синего и зелёного перемежались с белым сиянием звёзд: через них смотрел на детей безмолвный бог, которому не кланялись ни в землях яров, ни на острове Луни. И были тому поводы.

— Мы называем это Птичьим путём, — сказал Зик, лишь бы дальше с опаской не вслушиваться в шуршание веток в чёрных кустах.

— А мы — Зимней дорогой, — отозвался Лис. Голос его звучал не так низко, как у Рогатого. Зик даже мог назвать его звонким, словно принадлежал он совсем юнцу.

— Так ты всё-таки умеешь говорить?

— Умею.

— Сколько нам до ваших земель идти?

Лис обернулся на Зика через плечо, будто оценил его.

— С тобой — месяц с лишком уйдёт. Сами мы бы за половину управились.

Зик проглотил уже почти вырвавшийся едкий ответ. Вдохнул. Выдохнул.

— Дружить нам надо, раз долгий путь такой впереди, — улыбнулся он. Должно быть, это самая нечестная его улыбка в жизни получилась. — Как тебя звать?

Зику или показалось в бледном свете, или Лис пожал плечами. Совсем как обычный яр, а не чудище, что обмануло смерть.

— Как хочешь, так и зови. Лишь бы не слишком часто, — ответил Лис и зашагал вперёд.

Зик смотрел ему вслед и думал о том, что целый месяц проведёт в обществе заносчивой груды костей. Восторгу его не было предела.

Когда смерклось окончательно, и верхушки деревьев заслонили Птичий путь, Зик уже не мог разглядеть перед собой ничего на расстоянии дальше пары локтей. Разбивал темноту лишь белый плащ Лиса, и Зик шёл следом, доверяясь его выбору дороги.

Вдруг Лис свернул с прямой, принялись цеплять и царапать лицо ветки кустарника. Череполицый прошёлся по кругу, волоча за собой сани, вытоптал поляну и уселся наземь там, где стоял. Зик подошёл ближе, озадаченно глядя на него.

— Мой дозор сейчас, твой — к рассвету. Понял? — холодно спросил Лис.

Зик кивнул: чутьё подсказывало ему, что Лис видел в свете Луны всё куда ярче и чётче, чем днём, а значит, распределиться так вышло бы лучше всего.

Он развязал свой узел, достал оттуда котёл, вяленое мясо и сушеные травы. Бросил горсточку внутрь посуды, отошёл в сторону и стал сгребать свежий пушистый снег. Ухватил с собой несколько хворостин и вернулся к саням.

Не покинула Зика милость матери Солнца, смог он взмахом руки разжечь костёр, а значит всё он делал правильно. Умостил котел меж занимающихся огнём веток и принялся ссыпать внутрь снег в добавку к тающему.

Вскоре у закипел горячий взвар, который пах хвоёй и ягодами. Зик наполнил ковш и с удовольствием сделал большой глоток. Промерзшее тело тут же расслабилось и отозвалось всеми болями сразу: на боку загорелся ожог, рёбра заныли, а в голове снова загремел молот.

— Будешь? — спросил Зик, протягивая второй ковш Лису. Тот сидел возле гружёных саней прямо на земле, там же, где остановился, и недвижимостью напоминал истукана.

И тут истукан повернул свою костяную голову к Зику. Тот мог бы поклясться, что Лис смотрит на него с презрением. Несколько мгновений они так сидели в полумраке подвывающего ветром леса, пока Лис не поднял руку, не отодвинул полу белых одежд. Тёплый свет костра коснулся костей, из которых состояло тело череполицего.

— Ну да… — пробормотал Зик, уловив намёк, отвернулся и больше этим вечером с Лисом не говорил. Даже старался на него не смотреть.

Только за мгновение до того, как провалиться в полный тягучих кошмаров сон, Зик почувствовал, что поверх тулупа Лис набросил на него ещё какую-то ткань и тут же отошёл, приминая тяжёлыми ботинками снег.

Глава 3. Огонь внутри

15 день колуна

Зик проснулся сам, когда верхушки деревьев осветила далёкая заря. Он с усилием вылез из-под тулупа, сел на санях и выдохнул. Изо рта вырвался пар, голова тут же отозвалась на движение раскатом боли. Зик протёр глаза, потянулся рукой к котлу и хлебнул из ковша остывший взвар.

Лиса на стоянке не наблюдалось. Только валялась в ногах Зика белая груда тряпья.

«Не ушёл он в лес так, голым скелетом?» — подумал Зик и замер, когда наткнулся взглядом на труп.

Около погасшего костра лежал белым боком кверху большой заяц.

Зик сунул ноги в отсыревшие сапоги, встал, шагнул ближе. Не показалось.

На трупике не нашлось ран, но зверёк уже окоченел: глаза его стали похожи на слюду, которой покрывали окна в домах Яровиди, на уши налип снег. Это могло бы быть чем угодно: плохим знаком, предостережением от богини или грубой шуткой от его нового спутника.

Зик огляделся, не увидел в утренних сумерках опасности, взял палку потолще, отошёл в сторону и принялся ковырять промёрзшую землю.

Лис, одетый в ещё одну белую накидку, вернулся вскоре, молча поднял первую, уложил в сумку на своих санях и уселся, облокотился на толстый ствол сосны. Повернул голову в сторону Зика, который пыжился над вырытой ямкой.

Добившись нужной глубины, Зик аккуратно завернул пушистое тельце в старую рубаху, опустил его в землю и присыпал снегом. Затем опустился на колени и, смотря на пробивающееся сквозь ветви Солнце, замер.

Лис цыкнул. Не стал дожидаться окончания обряда, поднялся на ноги, обошёл свои сани по кругу, проверил, надёжно ли прилажены трупы, не протёрлись ли верёвки. Остановился, поймав на себе хищный взгляд Зика.

— Что? — спросил Лис.

Зик поспешно отвернулся, набрал в ладони снега и умыл им лицо. Думал возмутиться вслух, но осёкся, вздохнул, поднялся на ноги и стал застёгивать ледяными пальцами тулуп.

С места ночёвки они двинулись вскоре, не стали досиживать и дежурство Зика. Стояло раннее утро, матерь Солнце ещё не успела разогреть землю и полопать корки льда на лужах. Зик на ходу запихивал в глотку вяленое мясо: есть совсем не хотелось, но следовало. А то этому череполицему пришлось бы надрывать кости уже от четырёх трупов вместо трёх.

Шли долго. Солнце прокатилось по небу, и рассвело, тёплые лучи дотянулись до щёк согревшегося после ночёвки Зика, лес стал редеть, а земля под ногами — заболачиваться.

Разок они видели в стороне, среди ломких ветвей, одного или двух хождей. Гнилые, почерневшие голые тела, с впавшими глазами и выдранными вместе с кожей клоками волос, двигались нескладно и порывисто, но стремительно. А смрад от них стоял чуть ли не до самой Яровиди. Зик даже позавидовал луни в том, что у него скорее всего нет нюха.

Лис тогда отнял одну из костяных ладоней от верёвки, которой тянул сани, уложил ладонь на рукоять своего меча. Зик на всякий случай перевесил лук на спину и зашагал вперёд, поглядывая по сторонам.

Хожди тоже заметили путников, но отчего-то на ароматную плоть яра не пошли: долго провожали лесом, присматриваясь, потом прогорланили на всю округу и скрылись в лесу.

Ближе к полудню Лис и Зик услышали бег воды. Вскоре они вышли из леса, и перед ними расстелилась река Живица. Она переливалась на холодном свету зимнего солнца, шумела о камни, качала обветшалый мост.

Лис остановился возле прогнивших досок, осторожно ступил на первую. Мост отозвался протяжным деревянным стоном.

— Иди первым, — буркнул Лис и принялся развязывать верёвку на санях.

Зик нахмурился, но слова поперёк не молвил. Хочет проверить на нём крепость моста, а потом вылавливать по всему Бескрайнему морю, так пусть вылавливает: помнится, луни зачем-то понадобился живой яр.

Пошёл вперёд, ступая осторожно, попутно пытаясь успокоиться.

— Вы же тут постоянно таскаетесь, — не выдержал, затараторил Зик уже на середине моста, когда уже почти привык к тому, что доски норовят выскочить из-под ног, и в нём проснулись силы ругаться.

— Могли бы что-нибудь для себя же здесь и сообразить!

Лис молча отвязывал покойников друг от друга, складывал их на землю рядом с санями.

— Или начаровали бы себе ледяную переправу, вы ж умеете!

Одна из досок принялась не только качаться, но и угрожающе затрещала, так что Зик резвым прыжком перемахнул чуть ли не четверть моста и приземлился в снег на другом берегу. Холод тут же ошпарил лицо, и Зик стрелой выскочил из сугроба, отряхиваясь от налипшего снега.

Зик обернулся и увидел, что Лис взял, перебросил через плечо одно из закутанных в белые ткани тел. Оно оказалось коротким и пухлым, так что скорее всего некогда звалось стариком Былей, а безымянный щенок и Вита остались лежать на берегу, у саней.

Лис начал шаг.

Под весом рослого скелета и грузного дедушки мост также надрывно застонал. Место, которое дало трещину ещё под ногами Зика, Лис перешагнул, затем опустил тело в снег, повернулся к яру и негромко сказал:

— Так хорошо я чародействовать не умею.

Пока Зик осознавал сказанное, Лис стал возвращаться на тот берег. Вторым он взял щенка, всё оттягивая переправку Виты. Зик расхаживал по утоптанному пятачку взад и вперёд и не сводил глаз с останков жены.

— Просто восхитительно, что меня отправили в путь с неумёхой, — пробурчал Зик, пиная снег под ногами.

— Да и ты плотник, а не воин, — холодно заметил Лис, опуская уже второе тело. На том берегу остались только сани и Вита.

Зик хмуро уставился туда, где у этого чудища должны находиться глаза — чёрные дыры посреди костяной физиономии.

— Уж извини, — процедил он сквозь зубы.

— Извиняю, — ответил Лис.

Лунь считали мертвецами. Только не такими, как хожди, поднятыми злой волей мстительной сестры, а рождёнными из горя и любви поровну, созданными руками богини Луны. Они считались мертвецами, и прямо сейчас Зик был готов голыми руками ещё раз убить стоящего перед ним скелета. А потом выбросить его кости в самую глубокую яму на свете.

— Иди за моей женой, — только и смог он процедить вслух.

И Лис не ответил ему ни слова, развернулся и начал в четвёртый раз переходить трескучий мост. На середине он остановился. И Зик сразу же понял, почему.

Из леса неверной походкой вышло несколько сгнивших, опухших и зловонных трупов. Зик насчитал шестерых, прежде чем мертвецы заметили их с Лисом и засеменили к ним рывками, путаясь в ногах. Из лопнувших рубцов на серой рассохшейся коже сочился жёлтый гной.

Не могли же это быть вчерашние недобитки, которые следовали за ними из самой Яровиди?

Зик перекинул лук вперёд, бойкая стрела тут же улеглась в паз. Лис продолжал стоять на середине моста.

— Забери её! — крикнул Зик. Лис даже вздрогнул. — Я прикрою!

Лис стоял, не двигаясь, два или три слишком долгих мгновения, пока хожди подступали всё ближе к саням. Один их них запутался в ногах и рухнул остальным под ноги, другой споткнулся о первого и повалился сверху, и теперь они оба ползли вперёд на животах. Остальные продолжали идти, но не к саням и телу. Их занимал запах живого яра.

— Чего застрял, лунь тебя забери?! — завопил Зик.

Первая стрела полетела в щиколотку хождя, который почти подошёл к мосту. Вместе с ней наконец сорвался с места Лис. Он проворно подскочил к саням, набросил на локоть верёвку, а Виту взял на руки под колени и плечи. Лис метнулся обратно, пока навстречу ему одна за другой вылетали стрелы.

Ещё до середины моста Лиса резко дёрнуло назад, и он чуть не потерял равновесие, чудом устоял на ногах. Обернулся, чтобы увидеть: полозья угодили в зазор между брёвнами. Лис несколько раз с силой рванул её плечом на себя, но сани застряли прочно.

Зик выпускал стрелы так быстро, как мог, но на ногах оставалось ещё четверо хождей, а колчан подходил к концу.

Первому Зик угодил прямо в лоб, и мертвец, закатив побелевшие глаза, рухнул навзничь. Второму Зик прострелил колено, и белая кость, похожая на чашу, прорезала податливое мясо, вылетела из ноги. Хождя накренило, и он бестолково повалился вбок. Третьему Зик как раз целился в ступню, чтобы пригвоздить его стрелой к земле, и ровно тогда ладонь четвёртого ухватилась за одеяния Лиса.

Лис попытался вывернуться из хватки, но у него не вышло: он только перекрыл собой Зику весь обзор. На перебежку не хватило бы времени, поэтому Зик понадеялся на удачу: он выстрелил почти наугад, и наконечник рванул белую ткань, пролетел её насквозь, воткнулся в мягкую плоть.

Хождь отпрянул от Лиса, завертел незрячими глазами и завопил, как раненый зверь. Непослушными руками он попытался дотянуться до стрелы, которая теперь торчала в сгнившем мясе в самом центре живота, на ладонь выше пупка. Хождь только ухватился за древко, увязшее в теле, и тут же рухнул наземь.

Лис тем временем вывернул руку, сбросил с локтя верёвку и отскочил. Убедившись, что теперь его ничто не удерживает, он побежал вперёд. И, проходя мост в пятый раз, в спешке совсем позабыл о сломанной доске. Он угодил прямо на неё, но чудом не провалился вниз: вовремя перераспределил вес и кубарем покатился в снег.

Двое оставшихся на ногах хождей продолжали шагать вперёд, Зик уже натянул последнюю в этом колчане стрелу, и тут, повинуясь то ли силам божественных сестёр, то ли мощи времени, мост сложился, как прогоревший костёр.

Доски посыпались в воду, следом за ними угодили в реку и хожди, и пустые сани Лиса. Мертвецы заорали звериными голосами, и бодрые ледяные воды Живицы понесли их в море.

Зик тут же бросился к Лису, перехватил Виту из его рук. Лис поднялся на ноги, отряхнулся, с хрустом вернул вывернутый локоть на место.

— Мог ведь и убить, — бросил он, просовывая пальцы через оставленные стрелой дыры в накидке. Покачал головой и принялся укладывать тела на сани.

До самого заката Зик не мог взять в толк: пошутил ли череполицый про смерть, или показалось?

16 день колуна

Утро снова началось с дохлого зайца.

Зик лежал и смотрел на тельце, распростёртое на белом снегу, а у самого зуб на зуб от холода не попадал. Вечером он натаскал самых пышных еловых лап, какие только смог найти, обмотался всеми взятыми с собой тряпками и лёг поближе к перемигивающимся жаром углям, но к утру всё равно безнадёжно промёрз.

Лиса поблизости не нашлось.

Зик попытался приподняться на локте, и лес тут же закружился у него перед глазами. Зик рухнул в иголки и громко выдохнул. На это отозвалась нестерпимой болью голова. Оставалось только лежать, терпеть и пялиться в пасмурное Небо.

По Небу проскользила пара облаков, которые Зик проводил слезящимися глазами, и неподалёку захрустели ветки.

— Кто здесь? — спросил Зик. Шаги были уверенными быстрыми, но идущий молчал.

Лук лежал под рукой, и Зик бы успел схватить его если что. Голова раскалывалась, а перед глазами всё продолжало двоиться, даже вдруг нависших прямо над лицом белоснежных лисьих черепов стало два.

— Отозваться, что ли, сложно?! — возмутился Зик, отворачиваясь в сторону костра и пытаясь взмахом руки разжечь его заново. Коротко вспыхнул один уголёк, выскочила искра из другого, и наконец на толстой ветке занялось дрожащее пламя.

— Что с тобой?

Зик, держась за голову, жмурясь, всё же смог сесть, и Лис отступил назад, прислонился спиной к дереву.

— Да какое тебе дело? Вылечишь меня? — беззлобно пробормотал Зик, снова упираясь взглядом в труп зайца. — Это ты таскаешь? Прекрати, не смешно.

— А я и не шучу, — ответил Лис. Как будто озадаченно. — Тебе разве есть не надо?

Зик даже о боли позабыл. Уставился на Лиса, глаза выпучил. Начал в его груди рождаться надрывный, сиплый смех:

— Так это заботушка твоя? Перестань.

Лис продолжал выжидающе смотреть на Зика, ждать пояснений. Зик вздохнул, успокоился, спросил:

— Знаешь ты, что я из рода Зайца?

— И что же, он для вас священный?

Зик снова ухватился за голову, подвинулся ближе к костру.

— Не священный. Но пока есть чего жрать, я его трогать не стану.

Лис отошёл от дерева, потянулся к саням, выудил с них свою суму. Запустил в неё длинную руку, принялся что-то искать.

— Быстро из тебя эти земли привереду выбьют, — негромко молвил он.

Зик смотрел на него и думал, что тот прав. Повезло костлявому. Не мёрз он, не голодал, и, казалось, в том, что именно такие чудища способны тела по землям обеих сестёр провозить, была своя правда. Яры бы от такой работёнки все перегибли.

— Если споро пойдём, завтра к ночи у стен Кругограда будем, — продолжил Лис. Он достал из сумы берестяную грамоту, поднял её к самым глазам, будто близорукий. Затем быстрым движением сложил кору, убрал её обратно. — Там и знахаря подыщешь, и еды наберёшь.

Из-за облаков выкарабкалось Солнце. Зик поднял к нему лицо, прищурился, пытаясь отхватить у богини хотя бы слабое тепло.

Быстро идти не получалось. Лис отрывался на сотню локтей, останавливался временами, терпеливо дожидался плетущегося позади Зика. Ни ворчать, ни глазеть по сторонам у того не осталось сил: все они шли на то, чтобы держаться на ногах и делать один шаг за другим.

Да смотреть в округе долго было не на что. Облысевшие луга, чёрные паутины кустов и угрюмые деревья. Воздух трещал от мороза, казалось, что лес зачаровала до самого тая-месяца холодная смерть.

Под вечер Лис свернул в сторону. Зик это понял по тому, что созвездие сестёр — беспорядочная россыпь точек, которые при большой охоте можно было бы соединить линиями в две женские фигуры, одна тянет руку к спине другой — оказалось не прямо впереди, а с левого бока.

Шли дальше, и Зик всё пытался нагнать Лиса, да никак не получалось, то подводило дыхание, то застревали в хрустком снегу сапоги, пока тот не остановился у опушки леса. Только когда Зик поравнялся с ним и хотел уже возмутиться, какой мертвец его сюда потянул, как увидел всё сам.

Впереди, на вершине холма, воспалёнными шрамами на теле земли остались землянки. Это покоились в закатных лучах останки села, в котором когда-то жили предки.

Они ещё не умели складывать стены из ладных брёвен, одно на другое, рыли себе дома в земле или прокапывали холмы, обшивали их глиной и досками, накрывали крыши соломой. Зик слышал об этом селении и знал, что не ходит туда никто: ни яры, ни лунь.

Проклятыми считались эти земли, нехорошими. Пришли на них хожди, истерзали каждого: от дряхлого старика до грудного младенца. В одну ночь исчезло село: не устояли рыхлые дома, не выдержала земляная насыпь напора мертвецов. Случилось это так давно, что и Старейшина Яровиди не знала имени села — ей самой о нём прежняя Старейшина говорила.

— Как думаешь, есть там ещё хожди? — спросил Зик, щурясь, ладонь к над глазами навесом устроив.

Лис неопределённо качнул головой.

— Заглянем? — Зик уже шагал вперёд. — Я бы последние портки сейчас отдал за тёплую постель.

— Надеюсь, запасные у тебя найдутся, — буркнул Лис и зашагал следом.

«То есть ёрничать это чудище умеет. Уже хлеб», — думал Зик, пока ноги несли его вперёд.

Не ходят яры обычно так далеко, только по знакомым маршрутам, только отрядом большим и только из одного города в другой. Запретили им Старейшины к сёлам заброшенным ходить, твердили, что там можно лишь мертвеца повстречать и беду накли́кать, недаром все оттуда ушли.

И хотелось Зику погулять по пустым домам, взглянуть, как жили здешние яры, чем отличались, да, может, найти разгадку, почему не осталось тут никого. Жадничал он всегда до были, но не той, что деды у свечей на ночь бормочут, а той, что осталась на земле стоять, на ней лежать или под ней покоиться. Ничто не могло умерить его любопытство, затупить язык и размягчить лоб, вот и начали его выпускать за частокол раньше остальных да чаще положенного. И приносил Зик из таких вылазок крохотные сокровища, отголоски прошедших лет, которые тащили за собой из могил хожди и которые служили новую жизнь у яров.

Но ни разу до этого не доводилось ему бывать в чужом селении.

Сейчас в первый раз со смерти Виты что-то так сильно взбудоражило Зика, застучало сердце не от холода или страха, а от нетерпения, лёгкими стали ноги.

Пока они шли вперёд, матерь Солнце спускалась по небу всё ниже, подсвечивая снег под ногами и холм ярким малиновым светом. Лишь когда двое оказались всего в сотне локтей, они наконец смогли получше разглядеть селение через пожарище заката.

И тогда понял Зик, почему не пускали сюда яров.

Чем ближе они подходили, тем бледнее становилось лицо Зика, ярче разгорался огонь в его глазах. Как наяву видел он пламя, облизывающее сухие доски, чуял едкий дым, слышал крики. И вместе с тем знал: в воздухе вокруг застыло молчание.

У них ног лежали брошенные развалины. Несколько землянок, которые выстроились вдоль неширокой дороги, ведущей к великану-дубу. Тот замер ни живой ни мёртвый: не виднелось в его верхушке сухих ветвей, не появилось на толстом, мужиков пять только вместе смогли бы обхватить, стволе гнили и трещин, не ломились под собственным весом узловатые кривые ветви. Но покрывала дуб от витиеватых корней и до самых мелких веточек чёрная, густая копоть.

— Да чтоб меня хожди утащили! — выругался Зик.

Он резко отвернулся от дерева с чувством, будто увидел то, что ему не полагалось, и быстро зашагал между дворами.

Один не отличался от другого, везде повисла та же страшная правда. Деревянные обшивки землянок сожраны огнём, и осталась от них только зола, пробивающаяся сквозь снег. Ни заборов, ни лавок, ни беседок, даже двери и оконные рамы слизал пожар.

Зик зашёл в одну из землянок.

Внутри стоял удушливый мрак, не получалось разглядеть в нём ничего. Только Зик потянулся в узел за кованым каганцем, как горница вдруг озарилась холодным, зеленоватым светом. За спиной Зика остановился Лис, и в руках он держал посох, окончание которого довершалось черепом, из глаз которого рвался свет.

— Опасно жечь здесь, — предостерёг Лис. — Чувствуешь?

Зик, пытаясь оторвать глаза от причудливого светильника, медленно вдохнул. До сих пор его дыхание спешило, получалось неглубоким, а потому не расслышал он в спёртом воздухе едкий запах.

Лис шагнул вглубь дома, и свет его факела мазнул по земляной стене, выхватил из тьмы черепки разбитой посуды и остановился на других осколках, которые вповалку лежали возле осыпавшейся глиняной печи.

Зик сжал руки в кулаки, отпечатались на ладонях лунки ногтей.

Покоились в пепле не черепа зверей, а самые обычные, какие Зик видел у хождей и какой носил на плечах он сам. И кости эти, которые пролежали столько лет, до скольки Зик и не умел считать, были совершенно чёрными.

Черепов всего три, два покрупнее и один совсем небольшой, размером с ладонь. Кости размолотило время, замешало с пеплом и осыпавшейся землёй, и торчали среди них корявыми пнями зубы.

Зик опустился на корточки, хотел дотронуться до праха, но Лис рыкнул:

— Не трожь!

Он не слушал. Коснулся одного из черепов легонько, только кончиком пальца, чтобы проверить, что он ему не чудится, и тот мгновенно осыпался чёрной пылью.

Зик поспешно одёрнул руку, закрыл другой ладонью рот и нос, чтобы не дышать падалью, и рванул наружу. Лис пошёл за ним не сразу, ещё раз мазнул светильником-черепом по стенами, внимательно вгляделся в останки и только затем вышел на улицу.

Обнаружил он Зика в конце главной дороги. Тот, опираясь на прокоптившийся дуб, изрыгал содержимое своего желудка прямо на корни. Несколько раз он болезненно содрогнулся, и из глаз его потекли слёзы, а голова снова пошла кругом. Он громко дышал, мысли стали липкими, зловонными, и от каждой к горлу подступал новый комок.

Зику понадобилось много времени. К тому мигу, как он рухнул наземь, сгрёб кулак снега и протёр им лицо, Небо уже сожрала черная ночь. Убывающая Луна обостряла черты на осунувшемся лице яра, делала его ещё бледнее.

Лис стоял поодаль, молчал, бродил своим дряным светильником по округе, беспорядочно освещая погрузившиеся во тьму развалины.

— Надеюсь, это не твой прошлый попутчик, — поддел Зик, кивая на череп.

Лис повернулся к нему, направил свет себе под ноги.

— Нет, — отозвался он. — Позапрошлый.

Зик напрягся, пожалел, что вещи свои оставил по другую сторону дуба и тут же схватиться за лук не удастся. Лис, видно, заметил эту перемену, наклонил голову по-птичьи, добавил:

— Я шучу.

— Уж, пожалуйста, говори об этом вперёд всего. А то по тебе трудновато считать.

— Хорошо, — согласился Лис и опустился на землю по другую сторону ствола, рядом с узлом Зика. Оставил тут же сани с телами. — А ты мне скажи, ты что, кости впервые видишь?

— Не впервые, — ответил Зик, насупился. Помедлил, на Лиса взглянул и, выпалил резко:

— А ты не понимаешь? Яры не могли угореть, — Зик разжал кулак, и на ладони его заплясал огонёк. — Наше племя — дети матери Солнца. А значит, это не яры.

— Но и не лунь, — пробормотал Лис.

— И кто тогда? — Зик задал вслух вопрос, появившийся у обоих. — Под запретом у нас эти земли, и теперь ясно, почему.

— И у нас, — отозвался Лис.

Зик вытянулся, чтобы увидеть его. Скелет сидел, откинувшись на ствол дерева, подняв лисий череп вверх, к звёздам.

— И почему мы тогда сюда пришли?

Лис молчал, будто и не ему вопрос задали.

— Отец Небо тебя подери, какая ты загадка! — зло воскликнул Зик. — Вот так доверяешь свою шкуру скелету, а он потом пасти раскрыть не может!

— Зик, — негромко, предупреждающим тоном произнес Лис.

— Давно я уже Зик! А ты своим именем делиться не желаешь, всё молчания у тебя загадочные да презрение между словами! — Зик откинулся на ствол дерева, скрестил руки на груди:

— А я с тобой с самого начала с благом…

— Зик! — воскликнул Лис неожиданно громко. — Заткнись и смотри.

Зик наклонился вперёд. Костяной палец Лиса указывал на дорогу.

Локтях в ста от них сидел волк. Он почти сливался с темнотой, становился её частью, а глаза его, яркие, большие, поблескивали в огне лисьего светильника. Волк наклонил голову и внимательно смотрел на двоих пришельцев.

Зик замер. Они разглядывали друг друга несколько очень длинных мгновений, волк щурился, пытался узнать, нужного ли яра повстречал или обознался. Потом он замер, дёрнул широким носом, ловя запахи.

А затем встал, лениво потянулся и затрусил в сторону Зика и Лиса.

Зик понял сразу: до лука слишком далеко, резко вскакивать и ярить хищника, как и надеяться на Лиса, точно не стоит: не слышалось больше с его стороны дуба ни звука, ни движения, будто замер он, прикинулся мертвым перед кем покрупнее.

Медленно приподнялся Зик, поморщился от боли в теле, перенёс вес с седалища на ноги и перетёк вперёд, на колени. С такого положения он мог быстрее вскочить, с него удобнее будет вскидывать руку с одним, что теперь его сможет защитить — огнём богини.

Волк подошёл ближе. Уже хватались за землю под его лапами первые корни великана-дуба, ещё пара шагов — и вступит хищник в круг светильника, и разделит его с Зиком всего один стремительный бросок.

Но прыгать на яра волк не спешил. Выступил из тьмы, и стало ясно: не волк это, волчица. С узкой вытянутой мордой, телом не больше, чем у яровидских псов, и шубой зимней — белой шерстью с чёрной полосой по спине и рыжими пятнами вокруг ушей.

Она взглянула на Зика ещё раз, ясными медовыми глазами, не волчьими совсем, села в нескольких локтях от него, вытянула лапы вперёд и устроила на них морду, как дворовая псица. Но наблюдать не прекратила.

У Зика даже дыхание перехватило, отклонился он в удивлении назад, чуть в собственную желчь ладонью не влез. Брезгливо взмахнул рукой, и слетели с неё несколько жёлтых искр.

Волчица тихонько рыкнула.

Попытался Зик подняться осторожно, да и на это в ответ волчица заворчала на своём.

— Что делать будем? — спросил Зик шёпотом. Надежды на Лиса у него особой не было, но и самому в голову ничего не лезло. Не мог он перестать в глаза волчицы смотреть, хотя и знал, что опасностью это может обернуться.

— Вдруг она хочет, чтобы мы здесь ночевали?

— Или стаю свою поджидает, — донеслось с той стороны дерева.

Зик хотел бы глаза закатить или вздохнуть погромче, но не стал. Нельзя отвлекаться, с волчицы взгляд отклонять. Нужно следить за каждым вдохом её, не терять собранности: вдруг она только этого и ждёт?

Смотрел он на волчицу, смотрел, пытался угадать, зачем она сюда пришла и для чего их держит, и сам не заметил, как заснул.

17 день колуна

Разбудила его матерь Солнце: так ярко вокруг стало, что даже через веки слепило.

— Вита, закрой окно, — пробормотал Зик и перевернулся на другой бок, зарываясь щекой в тёплый мех.

Пекло слабо, вставать самому в такую рань Зик ленился, а Вита всегда ни свет ни заря вскакивала. Говорила, думается и работается ей лучше в тишине, которую трудно найти в большом доме, полном и детей, и стариков. Зик её понимал и сам любил в мастерской запираться, с деревом беседовать без лезущих под локти младших, но он наоборот засиживался до самой зари.

— Нет здесь твоей Виты, — не над самым ухом, но рядом голос прозвучал. Гулкий, но не слишком низкий. Незнакомый.

И тут с голосом этим в уши Зика ворвались крики воронья, шум ветра и натужный деревянный стон. Не дома он, не в Яровиди. Не свет это из окна, и Вита лежит неподалёку мёртвая. А говорит с ним череполицый, который имени своего так и не раскрыл, трус и неумёха, что через все земли яров до самого острова-полумесяца Зика проведёт.

Зик открыл глаза и почувствовал, что жмётся он к тёплому пушному боку. Не сама же волчица под бок ему легла? Тёплая она была, даже горячая: совсем не продрог Зик, хотя предыдущие ночи и у костра замерзал.

Замер сначала Зик на месте, не решаясь подняться. А потом расслышал за ветром ровное дыхание волчицы, медленный стук её сердца. Аккуратно приподнял голову, а затем и весь оттолкнулся, на ноги встал.

Лис сидел неподалёку, судорожно сжимал в ладони рукоять меча. Видно, так и проторчал всю ночь, даже по-своему, по-мертвецки не отдохнул. Зик кивнул Лису, понадеялся, что тот сам благодарность в этом прочитает, и окинул взглядом сгоревшее село.

При утреннем свете оно ещё хуже выглядело, ещё мрачнее. Земляные насыпи, кости и гарь: если бы Зик не знал, что хожди со старых капищ раскапываются, он мог бы чем угодно поклясться, что отсюда они идут. Такое страшное это место.

— Идём, — позвал Зик. — Ты же на ногах?

— До заката продержусь.

Лис поднялся с земли, ухватился за верёвку, прилаженную к саням.

С пригорка спускаться и выйти из села они, не сговариваясь, старались без лишнего шума. Не беседовали больше, всё оборачивались на волчицу, которая так и лежала, свернувшись клубком, у корней великанского дуба.

Глава 4. Азор

19 день колуна

Высокие стены Кругограда, разместившегося в самом центре острова яров, показались из-за деревьев только на шестой день пути, под вечер.

Лис и Зик продрались сквозь пышные лапы елей и встали на опушке леса. Чтобы добраться до ворот, оставалось только перейти мост через речку Смородину, затем пересечь обширные поля, покрытые снегом по колено, и обогнуть стену. И, если они двинутся сейчас, слишком велик риск уткнуться в ворота уже в непроглядной темноте да так и остаться ночевать за закрытыми створками: под лунным светом много кто по земле бродит, и ни один честный яр в гости в такое время не нагрянет.

А ночевать под воротами — задумка вдвойне опасная: хожди могли прийти на запах города, и не по одному, а целой стаей. И пусть хотел бы Зик срубить безмозглым трупам несколько голов, хорошенько приштопать парочку к земле стрелами и поскакать вдоволь на их пустых черепах, но не стоило это риска.

Так что к высоким деревянным стенам, уже не частоколу, как в Яровиди, они пойдут с утра. Это не обсуждалось, ни один из них слова не сказал, двое просто вернулись под пышную лапу ельника, куда насыпало за последний день поменьше снега, и стали готовиться к ночлегу.

Зик натаскал ветвей для костра, расстелил на земле тулуп и занялся взваром. Лис, как и всегда, опустился прямо на снег неподалёку, повернул голову в сторону ныряющего за горизонт солнца.

Поначалу Зик думал, что к этому времени он привыкнет к попутчику, который если и раскрывал свою пасть, то только для того, чтобы ответить колкостью на слова Зика. Большую часть вопросов Лис пропускал мимо черепа, всегда пропадал куда-то под утро, ходил быстро, иногда коротко глядел на карту да постоянно оборачивался на ходу, будто ждал, пока Зик отстанет. В целом Лис оказался ничего. Зику приходилось ладить с ярами и похуже, да вот только привыкнуть к живому скелету никак не получалось.

Зайцев таскать Лис перестал. Зик так и не решил толком, радоваться этому или нет, и продолжал жевать вяленое мясо.

Отправив в рот очередной кусочек, Зик заглянул в куль. Даже с тем, что голод его почти оставил, и убывала еда медленно, через несколько дней предстояло подумать об охоте.

Зик убрал вещи обратно в узел, опрокинул в себя полный ковш горячего взвара и лёг, накрылся с головой, чтобы закат не слепил глаза, а в уши не бились звуки вечернего леса.

Все три дня, которые они шли от сгоревшего села, волчица больше не выходила к ним. Но Зик слышал хруст веток где-то в стороне, пару раз — даже тихий рык, ночью во всполохах костра ему чудились её глаза. Чувствовал Зик, что она идёт за ними, но таится.

Что-то опустилось Зику на плечи. Что-то лёгкое, почти невесомое. Опять накрыл Лис своей белой накидкой, пытаясь спрятать на снегу и запах его скрыть. Поможет ли это не быть замеченным чутким нюхом хождей, Зик не знал, но глупость эта казалась ему противной, как непрошенная забота.

Зик закрыл глаза. Его тут же утянул в темноту вязкий, как болото, сон.

Она тянула его за руку, всё бежала вперёд, а золотые колосья били Зика по лицу, репейник цеплялся за рубаху. Он следовал за ней, смеялся на второй голос и всё продолжал спрашивать:

— Куда? Куда ты ведёшь меня?

Она не отвечала, лишь раз обернулась к нему, подарила лукавую улыбку, и оставленные матерью Солнцем поцелуи на её щеках заплясали. Зик хотел догнать её, взять лицо её в ладони расцеловать его самому, посчитать светлые ресницы, обвить руки вокруг её стана.

Но стала она бежать быстрее. Зик уже не успевал переставлять ноги, практически летел, оставляя собой борозду в колосьях пшеницы. Так длилось очень долго, почти бесконечно, и он даже успел заскучать, хотя и рад был держать её за руку подольше.

И тут она остановилась.

Отпустила его, обернулась и вгляделась в лицо Зика так, словно видела мужа впервые. А он — будто впервые увидел за её спиной лес, знакомый ему с детства.

Не осталось в нём ни одного деревца, все пообломало, выдернуло с корнем или повалило, и нависало сверху чёрное Небо, дым валил прямо из земли.

Миг — и вспыхнуло за его спиной поле, запылала вдалеке Яровидь, нахлынул отовсюду жар, задрожал воздух.

Зик схватился за голову, глядя на рыжее зарево, пожирающее небо, поспешно обернулся к Ней, но в отсветах пламени увидел лишь скелет, голые кости, напротив него стоящие, в одежду жены облаченные.

— Мёртв ты уже, Зик, — молвил скелет. — Считай, что мёртв.

20 день колуна

Он вскочил с места, ещё до конца не проснувшись, и укрытый снегом лес, который толпился вокруг потухшего костра и саней с тремя телами, напугал его.

Не сразу вспомнил Зик, что он тут делает, почему не на тюфяке своём проснулся да кто его сюда утащил. Вскинул он лук и оглянулся по сторонам так, глядя поверх древка. Не оказалось вокруг ни души, лишь уходила вглубь леса цепочка следов.

Тела!

Зик бросил лук в сторону, воткнулась в землю стрела. Он подскочил к саням, всмотрелся в три свёртка, укрытых шкурами, прогретых, прощённых, и нашёл среди них самый худенький, лёгкий и сердцу дорогой.

Он оглянулся ещё раз, вслушался в тишину: не возвращается ли попутчик, не крадутся ли к нему хожди, не наблюдает ли из зарослей волчица. Ни звука. Тогда Зик потянулся к телу Виты, бережно провёл ладонью по плечу, попробовал сквозь обмотки угадать пальцами перепады её губ, плавный уклон переносицы. На месте они лежали, как и всегда, будто не дотронулся до них тлен.

Но не осталось в этом теле ничего от прежней красы: ни голоса тонкого, как у птицы, ни улыбок хитрых, ни взглядов лукавых, ни мощи, с которой она указы давала и брата на место возвращала.

Мертва жена Зика, уже как десять дней мертва.

Зик отпрянул, убрал руку. Не полагалось ему теперь тела касаться, наверняка не захотела бы Вита, чтобы сверх обрядов её видел кто-то да трогал в посмертии без надобности.

Он просто сидел рядом — долго, пока не стало колоть ноги и пока не загудело в голове. Стерпел бы, продолжил бы сидеть так и дальше, но услышал шаги Лиса вперёд того, как смог разглядеть его на белом снегу.

Не хотелось Зику, чтобы Лис его в таком виде застал, а потому поднялся, отошёл в сторонку, якобы снегом лицо умыть.

Шаги Лиса стихли всего в нескольких локтях за его спиной.

— И где ты по утрам вечно шатаешься? — спросил Зик, изо всех делая вид, что всё с ним в порядке. Но голос дрогнул, как если бы не хватало ему воздуха, и Зик надрывно вдохнул.

— Я далеко не ухожу, не волнуйся, — заверил Лис.

— О, я уже перестал, — огрызнулся Зик.

Плевать ему, куда Лис уходит. Плевать, следит ли он за ним, пока он вертится под кафтаном, пытаясь согреться и отогнать дурные сны. Плевать, крадутся ли среди ночи к нему хожди, чтобы сделать его таким же как они, или и вовсе таится во тьме что пострашнее, шатун или стая волков, и вонзятся острые зубы в его глотку, и брызнет его кровь на снег.

Плевать, да нельзя, пока задуманное не сделано.

Зик развернулся на пятках и увидел, что Лис уже уселся под дерево и замер, то ли пялясь перед собой, то ли и вовсе задремав.

Постоял Зик, покусал губу, а затем подхватил лук, выдернул стрелу из земли и зашагал вперёд.

Он двигался вглубь леса. Чёрные стволы деревьев мелькали перед глазами, ноги вязли в снегу, а руки уже начали мёрзнуть.

Остановился Зик только напротив толстого дуба с корявыми ветвями и большим глубоким дуплом, в которое ветер нанёс сор и солому. Зик встал в сотне локтей от него, натянул тетиву негнущимися пальцами.

Закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

Представил, что вся его злость обращается в стрелу, собирается на её наконечнике, становится острой, как свеженаточенный нож, как грубое слово, как зубы хищника и боль под сердцем.

Он делал так с самого детства, с того дня, когда узнал, что не вернулся его отец и не вернётся. Зик помнил до сих пор ту жгучую ярость, которая запылала в нём, заставила рыдать и кричать так громко, что руками разводил знахарь, а мать смотрела на сына печально, блестящими от слёз глазами.

Металл накалился, загорелся в сумерках красным огоньком. Зик увидел это даже через сомкнутые веки. Значит, пора отпускать тетиву.

Стрела рванула вперёд рыжим всполохом, вонзилась в мягкую подгнившую древесину почти на треть. Зик подошёл ближе, увидел, что по древку пошла трещина.

— И стрела никуда не годится с таким разломом, понимаешь? — тихо спросил он сам у себя.

Лес ответил ему тишиной.

Псы, которые стояли у ворот, сильно удивились и составу, и числу прибывших путников. Если к ним со стороны Яровиди и подходили, то хорошо вооружёнными большими отрядами, и лишь с месяца света по месяц жар. Лунь и вовсе обычно город обходила по берегу Смородины, и увидать их здесь было диковиной.

После первого удивления Зика внимательно оглядели, не уверились ещё, что он жив и не тронут хождями, и потом только пустили за стены, сразу к знахарю отправив. Лису с его поклажей указали на покосившийся сенник и захлопнули ворота.

Теперь Зик шёл по Кругограду, следуя путанным указаниям от Псов, и растерянно глядел по сторонам. За эти высокие деревянные стены могло бы уместиться пять Яровидей, да ещё остаться место для кусочка шестой: таким огромным вырос Кругоград. Яров здесь жило множество, и все как один ходили быстро, не вглядывались в незнакомое лицо, озабоченные только своими делами.

До города снег почти не дотягивался. Под ногами его не оказалось совсем, только тонкие, плешивые насты белели на крышах и по углам некоторых дворов, будто всё остальное кто-то старательно вычищал. Подумав об этом, Зик заметил, что в Кругограде куда теплее, чем под его стенами. Он расстегнул тулуп, стянул шапку и бросил её поверх узла.

Дороги здесь выстелили камнем, на дома приладили дощечки с номерами, а заместо одного торжища каждую сотню локтей расставили лавки, и прямо с них продавали всё, что только можно было пожелать: начиная от яблок в меду и заканчивая ладными луками, сделанными местными Зайцами.

Зик шёл, пытаясь не заглядываться на товары, не примерять в уме широкие медные браслеты на мать и сестру да продолжать считать околицы до нужного двора. Город гудел, гремел, скрипел, смеялся и кричал на десяток голосов, кто-то прошёл мимо и задел Зика плечом, он отскочил в сторону и тут же чуть не угодил под воз.

— Раззява! — крикнула на него с облучка молодая девушка и засмеялась.

На плечо ошарашенному Зику легла рука. Зик обернулся. Позади него стоял мужичок головы на две ниже, чумазый и с дырявой улыбкой.

— Эй, а ты не местный, парень? — спросил он и гордо показал розовые дёсны. — Помочь, может, чем?

— Да озарит тебя матерь Солнце, — поздоровался Зик. — Мне бы знахаря местного найти.

— Знахаря, значит? — гаркнул мужчина и дёрнул головой. — Давай провожу.

Зик заметил поверх его плеча, что возле дома неподалёку стояло ещё четверо. Они негромко переговаривались и поглядывали на Зика блестящими глазками.

— Укажи дорогу, я сам дойду, — попросил Зик беззубого.

— А что мне за это будет? — недобро протянул тот. — Серебро, скажем?

— Нет у меня серебра, — терпеливо ответил Зик и заметил, что четверо в их сторону выдвинулись.

— А что же у тебя есть? — начал спрашивать беззубый, а сам ладонью к поясу потянулся, под плащ. Зик резко шагнул вперёд, и ухватил его за руку. Нож так и застрял в складках ткани, лезвием к ноге прислонённый.

Четверо увидели это, тут же к своим поясам потянулись. Думал Зик уже, в какой переулок сягать и на какую крышу лезть в случае чего, припоминал, где в последний раз дозор Псов видел, однако не понадобилось это: возник, как из воздуха, перед ними сухопарый мужчина.

Лицо его скрывал тёмный худ, а руки, худые, но сильные, уже разняли Зика с беззубым, растолкнули в разные стороны.

— Бежим, — чуть слышно, так, что в городском гомоне Зик сначала подумал, что ему почудилось, шепнул незнакомец, сомкнул пальцы на запястье Зика и потащил его вперёд.

Зик пытался запомнить, как незнакомец петляет между дворами, в какие переулки сворачивает да через какие околицы перемахивает, но быстро бросил это дело: стоило побыстрее переставлять ноги и следить, чтобы их не нагнали.

Замедлились они, когда за спиной осталось не меньше десятка дворов, и начались вместо ладных домов из сруба хибарки, подлатанные досками. Прошли так ещё несколько проулков, и Зик не выдержал, упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться. С кончика его носа капнул пот.

— Как могу звать тебя? — спросил вдруг незнакомец.

— Зик, — ответил он между вдохами, — Из Яровиди.

В голове его, где-то промеж глаз, будто забилась яростная птица. Пыталась она выбраться оттуда, выклевать себе выход, но не получалось у неё никак. Боль пульсировала, отдавала в уши, перед глазами плыло.

Незнакомец хмыкнул, шагнул к Зику, руки к нему потянул. Зик выпрямился, дёрнулся от неожиданности, отступить хотел.

— Да не боись ты, дитя, — промурлыкал незнакомец, и двумя руками до ушей Зика дотянулся. Помял мочки, на затылок пальцами надавил, и боль вдруг отступила.

— Как рукой сняло, да? — прыснул незнакомец. — Тоже знахарь я, хоть и не тот, кого ты искал. Пойдёшь следом, я тебе ещё мазь дам нужную.

Зик нахмурился. Не доверять ему причин не находилось сейчас, да разве не найдутся они позже?

— А тебя я как могу называть? — спросил Зик.

— Я — Азор, — представился он и откинул худ на спину. Зик аж рот от удивления чуть не распахнул. Ясно ему стало, почему он голову покрывал.

— Странное имя у тебя для яра, — растерянно проговорил Зик, пытаясь отвести глаза от языков пламени, которые в косу связались и на плечо Азора улеглись. Никогда он такого цвета не видел, особенно в волосах. Среди светловолосых яров Азор выглядел не иначе как лис, забравшихся в курятник.

— Знаю, — довольно отозвался он, широко улыбаясь. — Забавно, правда?

Зик так и не понял, как Азор смог его заболтать да за собой увести. Они оказались совсем недалеко от знахарского дома, и весь путь Зик шёл следом, хмурясь и беззастенчиво разглядывая нового знакомца.

— Невежливо так пялиться, — лениво подметил Азор, не оборачиваясь, бцдто глаза у него на затылке имелись. — Сразу по тебе видно, что деревенщина.

— Не видел я прежде никого с таким пожаром на голове, — признался Зик. — И имя твоё… Из какого ты рода?

Азор засмеялся в ответ, толкнул вперёд дверь домишки, к самой наружной стене прислонившегося.

— А не думал ты, что не имя это? — спросил Азор, входя во мрачную горницу. Зик ступил следом и увидел, как чиркнул Азор огнивом и зажёг лампадку на столе.

— Может, я зовусь так потому, что хочу, чтобы родня моя меня не узнала?

— Что же за родня у тебя такая, что прятаться от неё нужно? — спросил Зик, оглядывая шкафы, заставленные горшочками, маленькую печь с трещиной на боку и слепые оконца, уткнувшиеся в городскую стену.

— Склочная, — улыбнулся Азор.

Но глаза его ярко-синие остались строгими, цепко смотрели на Зика, будто испытывали.

Азор выглядел Зику ровесником, не вышло бы уже назвать мальчишкой, но четвёртый десяток ещё он не разменял. На остром подбородке пробивалась щетина, сияла в блёклом свете таким же алым, как волосы его чудны́е. А под скулами острыми огонёк лампадки оставлял длинные отсветы, и лицо его из-за этого казалось таким худым и печальным, словно не знахарь он, а попрошайка.

— Мы сильно повздорили с ними, даже до драки дошло… Но теперь я еду в Светославль, мириться. С тобой еду.

Зик нахмурился, поджал губы.

Попал из одной передряги в другую.

— Я тебя спас, помнишь? Дважды, — Азор помахал двумя пальцами. Оглянулся, к полкам подошёл, что-то искать на них начал.

— Помню, — выдавил Зик. — Но не знаю я тебя совсем, а путь опасный…

Азор подцепил горшочек, на боку которого поплыла вязь. Открыл крышку, принюхался, и лицо его гладкое скривилось.

— Я обузой не буду. Ни тебе, ни твоему ручному скелету, — сказал он с лёгкой ухмылкой и протянул Зику горшочек, жестами показал, что на лоб наносить его содержимое надо.

Зик только внутрь заглянул, и тут же в нос его ударил резкий запах скошенной травы напополам с гнилью. Подцепил пальцем вязкую мазь зеленоватого цвета и, стараясь не дышать, на лоб её полоской нанёс.

Азор смотрел на него внимательно несколько мгновений, явно раздражаясь, потом шагнул к нему и принялся мазь по лбу зиковому растирать. Зик шикнул, руку его отвёл, отступил назад:

— Сам я.

— Ладно-ладно, без рук, — ухмыльнулся Азор и отошёл в сторонку, вещи, свертки и мази принялся в суму свою складывать.

Зика ужимки эти раздражали. И может он бы отказал этому Азору прямо сейчас да вон из города пошёл поскорее, но взаправду отступила боль от висков, мог Зик теперь крепко на ногах стоять и вперёд смотреть, глаз воротом не утирая.

— Откуда ты знаешь про скелета? И почему с нами пойти хочешь? — спросил только.

Азор оторвался от сумы, поднял на Зика взгляд.

— Болен ты, вот что. Знахарь разве не будет кстати на вашем пути опасном? И дело моё никак тепла не подождёт, одному идти придётся, — он скорчил самое несчастное лицо, на которое только был способен. — Что же со мной тогда случиться может…

Вздохнул Зик. Не любил он хитрецов и тех, кто темнит вечно, но чувствовал, что в молчании вечном от Лиса скоро сам окостенеет. Азор явно в его задумчивости согласие прочитал, стал быстрее собираться.

— Ты мне скажи только, как вы до стольного града пойдёте? По болотам, напрямик? Или воз наймёте, и по дороге главной поедем?

— За путь скелет отвечает, — нехотя признался Зик. — И нет у меня серебра для воза.

— И кто ж тебя в путь собирал? Не жёнушка ли скупая?

— Я сам себя собрал, — пробурчал Зик.

— Что ж, пойдём тогда, Зик из Яровиди, который сам себя собрал.

Зик кивнул, не глядя на Азора, на пятках развернулся и вышел из дому.

Азор хмыкнул чему-то своему, бросил в суму звенящий кошель и закрыл её на пряжку. Накинул на плечо и только на пороге вспомнил, что лампадку не погасил. Обернулся, взглянул на неё в последний раз, и дверь за собой покрепче закрыл.

Лампадка погасла сама, точно задул её кто-то.

Крики слышались ещё из-за стены, а когда перед Зиком и Азором распахнули ворота, сразу стало ясно, что они доносятся из сенника, где оставался ждать Лис.

Зик и Азор ещё в дверях увидели, что стояли среди тюков засохшего сена четверо Псов с рогатинами да толстый мужик с вышитыми на тулупе чёрными вóронами.

— Что прикажешь делать, чудище, когда родные наши станут дверь мертвецкой царапать? Куда девать нам их сейчас-то? — заливался он.

Лис возвышался над Вороном головы на три, и читалось в его руках, завязанных в узел на груди, безграничное терпение, будто стоял перед ним не старший сын главы города, а доставучий крикливый мальчишка.

— Я приказов не даю, — ответил Лис. — Мой дротт в Яровиди остался и ещё с месяц там пробудет. Можете сходить туда и с него себе приказов просить.

— В эту глушь сейчас не меньше пяти дней идти! — разъярился Ворон ещё сильнее. Лис даже не пошевелился.

— Про глушь — лишнее, — нахмурился Зик. Ворон тут же обернулся на вошедших.

Зик смотрел на него и не видел в его рябом лице никакого семейного сходства ни с Ваном, ни тем более с Витой. Видимо, столько прошло лет с мига, когда по городам и сёлам разошлись дочери Ворона, что и не родня они уже друг другу никакая.

— По таким сугробам — семь, — сухо заметил Лис.

— Что?! — уже заорал Ворон. Он не знал, на кого выплеснуть гнев, а потому вертел головой из стороны в сторону, как большая глупая птица.

Азор за спиной Зика захохотал в голос. На него тут же обернулись и сам Ворон, и его Псы, повернул на него голову и Лис.

— Вот потеха, — заявил он, хлопая ладонями по ногам. — Ну ты и разорался, Ворон!

— А ты почто из города вышел, знахарь? — недовольно спросил Ворон как дождался, что смех Азора утихнет. — Тебя кто выпустил?

Азор вмиг строгим сделался, блеснули будто в полумраке его синие глаза.

— Сам я себя выпустил, — холодно ответил он. — Не тебе меня держать. Дела у нас в Светославле.

Договорив, Азор широко улыбнулся Ворону и всем его Псам по очереди, дёрнул головой, чтобы Лис и Зик пошли следом, и был таков. Лис молча потащил сани к выходу, за ним отправился и Зик, хмуро моргнув Ворону на прощание.

— Он с нами? — уточнил Лис у Зика уже снаружи. Зик взглянул на ухмыляющегося Азора и, чувствуя, что ещё пожалеет об этом, кивнул.

— Тогда скорее, — бросил Лис и направился вперёд, вдоль городской стены.

— По воде, правда, что ли? — скривился Азор.

Лис перекладывал тела на небольшую ладью с высоким носом. Зик страховал с мостков, раздумывал, куда сани уложить.

— А может, мы всё-таки по дороге поедем, на возе? Я заплатить могу за вас… — продолжал Азор. Ухватил Зика за рукав, и брови так высоко задрал на лице, что лоб у него почти исчез.

Зик дёрнул рукой, чтобы Азор отпустил.

— Не канючь, — сказал он. — А то здесь останешься.

— Так безопаснее всего, — подал голос Лис. — Нас трое, сможем грести по очереди. А мертвецов никто в воз не возьмёт.

— Если заплатить довольно, как миленькие возьмут, — пробормотал Азор, продолжая смотреть, как Лис тела на корме укладывает, а Зик сани через борт перетягивает.

— А ты помочь не хочешь? — возмутился Зик.

— Ну нет, ноги моей на этой ладье не будет, — запротестовал Азор. — Знаете вы, сколько так народу погибает?

— Это называется фаеринг, — поправил Лис.

— Ух, полегчало! — бросил Азор и стал по мосткам ходить взад-перёд.

Уже когда сани да тела погрузили, Зик за вёсла уселся, а Лис на носу встал и приготовился оттолкнуться, оба на Азора уставились. Тот воздел очи горе, подтянул суму на плече и всё-таки прыгнул на борт.

Только они от берега Кругограда оторвались, и понесла фаеринг вперёд быстрая река, как стало Зику ясно, почему Азор ерепенился. Сначала он просто за голову хватался, потому обмяк на лавке, а потом вдруг рот резко ладонью закрыл, перекинулся через борт. Обернулся вскоре с лицом, отливающим зелёным.

— Мазьки там твои не помогут? — спросил Зик, придерживая весло Азора.

— Издевайся-издевайся, юнец, я тебе… — Азор прервался, до Зика донёсся надрывный, болезненный кашель. — Я тебе…

— Давай, — Лис руку костяную вперёд протянул, чтобы весло у Зика забрать.

Зик чуть подался вперёд, не отдавая.

— Сиди уж, — коротко бросил он. — Я сам.

Лис на мгновение замер, потом одёрнул руку и отвернулся. Только полы накидки приподнял ветер, показались из-под неё кости.

Зик загрёб резче, яростнее, чем нужно, будто с водой сражаться начал. Он грёб, чувствуя, как ломит плечо, как скользит весло, в нос бьёт нестерпимая вонь мази этой поганой, и подвывает под боком Азор.

Несколько раз весло глухо ударилось о борт.

Азор зыркнул на Зика раз, другой и ухмыльнулся вдруг.

— А что же с женщиной так неуважительно, разве не принято у вас с ними по-другому говорить? — проговорил он, опустившись на лавку, хитро, с ленцой, на Зика поглядывая.

— Ты где здесь женщину увидал? — нахмурился Зик. Сделал ещё пару гребков и уткнулся глазами в Лиса, стоящего на носу. Моргнул несколько раз, рот открыл, захлопнул тут же. Наклонился к Азору, прошептал, взгляда от луни не отрывая:

— А ты как понял?

— По костям, — громко ответил Азор, хватаясь за вёсла. — Знахарь я или кто? Пусть лунь на яров не похожа, а кости, окромя головы, такие же. У луни нашей таз широкий и рёбра округлые.

Зик глядел на белую накидку, с которой ветер игрался, да глазами хлопал.

— Совсем слепым надо быть, чтобы не заметить, — добавил Азор и улыбнулся.

— А ты… — Зик повысил голос, чтобы Лис его услышал. — Ты чего не говорила?

Она повернулась к нему боком, и подсветило Солнце череп её лисий. И совсем очевидно стало теперь Зику, что она это, не он.

— К слову не пришлось.

И голос её, который с самого начала Зик посчитал мальчишеским, вдруг красивым таким, текучим оказался.

Азор, снова отнимаясь от борта, посмотрел сначала на Зика, а потом на Лису и рассмеялся звонко, раскатисто.

Несла река Смородина сильными темными водами фаеринг с двумя живыми, тремя мёртвыми и одной — ни живой ни мёртвой, лизали волны борта, а Солнце опускалось за горизонт.

Глава 5. Что на роду написано

Чего у Азора никто бы не отнял, так это дара болтать обо всём сразу и одновременно — ни о чём точного слова не сказать. Узнал из его разговоров Зик о том, что пришел Азор в Кругоград ещё до первого снега, а откуда и зачем — не уточнил. Услышал, что лечил он, боли унимал, травки растил, полезен городу оказался, поэтому и приняли его охотно, но почему так просто отпустили — умолчал.

От недавнего недуга Азора не осталось и следа, и теперь одновременно с болтовнёй он успевал грести, да так легко, что ни разу не сбился с дыхания. Зик же на втором весле уже несколько раз заходился одышкой, потом кашлем, а потом вовсе с тройной силой ощутил прогнанную днём головную боль.

Зик ни слова спутникам своим об этом не молвил, но оба они по хмурости наружной это тут же приметили. Лиса предложила сменить его за вёслами, Азор снова полез в суму за своими горшочками, и Зику, чтобы все угомонились, пришлось на них рявкнуть.

Пусть царапал уже воздух горло, ныли от усталости плечи и саднили ладони, но помогали ритмичные рывки думать поменьше. Помогали забыться, представить самого себя фаерингом, которого влечёт река. Гнала усталость ненужные мысли, вытесняла страхи и скорбь, потому что думать о них, пока ломится спина и пылают ладони, не оставалось сил.

Причалили они уже ночью, когда Лиса наконец приглядела берег, оказавшийся ей по нраву. С пологим подъёмом от воды, прошлогодней травой, присыпанной снегом, и лесом, что только в паре десятков локтей начинался, а не толпился прямо у воды.

Нашлось место и куда фаеринг вытащить, и где костер развести. Последнее пришлось бы очень кстати: холодный и влажный речной воздух набросился на разгорячённое греблей тело сразу же, как Зик сошёл на берег. Его забило дрожью, и он, только шагнув на землю, тут же зажёг в ладонях юркий огонёк, и лицо ему подставил.

— Поделишься, птенчик? — спросил Азор, подступая к тёплому свету.

— Сам ты птенчик, — буркнул Зик, но ладони вперёд вытянул, чтобы Азора тоже тепло богини коснулось. — А ты почему сам не жжёшь?

Азор сверкнул улыбкой, ладони к огню зиковому протянул, и вспыхнуло оно ярче на миг, будто кошка дёрнулась, пытаясь из рук выскользнуть, а потом успокоилось.

— Не умею я. Не даровала мне милость матерь Солнце.

Зик нахмурился.

Рождались такие яры. Не часто, да рождались. Хилее остальных они в детстве выглядели, болели до и дело, редко до взрослых лет доживали, а если выходило у них, то только к глубокой старости учились взмахом руки светец зажигать.

Всплеснула вода, отправился ко дну камень. Лиса крепким узлом фаеринг привязала, затем подняла свою суму, ловко спрыгнула на берег. Повернулась в сторону Зика с Азором, спросила коротко:

— Голодны?

— Ещё бы, пташка, — разулыбался Азор.

— Я на пташку похожа? — спросила Лиса.

Азор внимательно оглядел белые одеяния и вытянутую костную лисью морду, словно не пялился на неё весь день, пока грёб и болтал, кивнул.

— Костёр разожгите, — велела Лиса, уходя в темноту.

Вернулась она вскоре, когда Зик заканчивал укладывать хворост в расчищенную от снега ямку, а Азор крошил какие-то травы в наполненный снегом котелок.

Лиса молча положила возле костра пухлую птицу со светлыми полосками в перьях и красным пятном на голове. Азор взглянул с прищуром на добычу, затем вытащил из-за пояса нож, взял тушку и отошёл в сторону — разделывать.

— Он же съедобный? —- спросила Лиса у Зика, дождавшись, когда тот разожжёт костёр.

— Да, это тетерев, малышка, — ответил Азор, ощипывая птицу.

Зик поднял на Лису взгляд:

— Спасибо, что не заяц.

Лиса кивнула.

— Дрянь ты готовишь, знахарь, — заявил Зик и ещё волокнистый кусочек оторвал, в рот запустил. — Горчит птичка.

— Ты бы спасибо сказал, а то дальше свои сушёные кишки жрал! — воскликнул Азор, не дожевав. Брови его сошлись на переносице, лицо худое с набитыми щеками выглядело смешно, вот Зик и заёрничал.

— Конечно. Спасибо! — бросил Зик за спину, в сторону, где стояла Лиса. Она только негромко хмыкнула в ответ.

— Ну вообще-то, — начал Азор, и Зик уже приготовился слушать причины, по которым он его за ужин благодарить должен. — Вкус животного наполовину зависит от его питания. Я не в курсе, что этот тетерев в зимнем лесу клюёт. На вторую половину — от того, кто его и с каким настроением в рот отправил. И только на третью — от того, как его стряпать.

— У тебя три половины вышло, ты в курсе? — Зик потянулся к взвару, чтобы спрятать ухмылку в ковше.

— Тебе лишь бы побухтеть.

— А тебе — позубоскалить, — ответил Зик.

— Должен же хоть кто-то! Вы как пока из Яровиди шли, со скуки-то не померли?

— Благодарю тебя, Азор, — бросила Лиса. Она стояла возле дерева, поглядывала на фаеринг, который качала река.

— Костьми лягу, да спасу вас! — Азор стукнул себя по груди и тут же расхохотался.

— Ой, — дёрнулся он, — я не в обиду.

Лиса рукой махнула, мол, не задело это её, и за деревом, у которого стояла, скрылась. Села на землю позади него, спиной опёрлась на ствол.

Зик продолжал жевать горькое мясо и думал, отчего у них с Азором так легко разговор пошёл. Не потому ли, что он сразу увидел то, что Зик восемь дней разглядеть не мог?

Может, она ему ещё и имя своё наконец скажет, и не нужно будет больше одёргивать себя, чтобы вслух её Лисой не назвать?

Перед ночлегом Азор с Зиком натаскали еловых лап попышнее, накидали их на землю и часть верёвкой поддержали, чтобы стену сделать, которая от ветра спасёт.

Зик пошел в дозор первым. Он сидел, смотрел на мерцание рыжих углей в костре и прислушивался к звукам леса. Среди шелеста ветвей и скрипа деревьев ему казалось, что он слышит знакомый шёпот.

21 день колуна

— Смотри, волчица! — удивился Азор и рукой в сторону берега махнул.

Зик повернул голову и правда увидел волчицу с белым боком и рыжими ушами. Она бежала трусцой вровень с фаерингом по болотистому прибрежью, перескакивая между кочками и не отрывая глаз от путников.

— Та же самая, — заметил Зик.

Лиса обернулась на него, наклонила голову.

— И правда, — подтвердила она.

— Вы уже видели её? — спросил Азор, налегая на весло. На следующем гребке он отвлёкся, на волчицу засмотрелся, и фаеринг вбок повело, носом к берегу развернуло, поперёк течения.

Зик только рот раскрыл, чтобы Азору сообщить, что он о нём думает, но замер, как замерли все. Волчица остановилась на берегу, шерсть вздыбила, зарычала утробно, на Азора глядя.

— И что я успел ей сделать? — спросил Азор и бодро веслом в обратную сторону загрёб, чтобы фаеринг развернуть.

Зику послышалось в его вопросе лукавство, да не смог он понять, где оно спряталось: взаправду, что такого дикой волчице надо сделать, чтобы она вот так, с берега, броситься на тебя угрожала?

— Смородина ведь никогда не встаёт? Даже на месяц мор? — начал рассуждать Азор. — Стало быть, повезло нам, что зверюга эта на том берегу осталась, на который нам нынче не нужно?

— В колун, когда только листья опали, точно не встаёт, — ответила Лиса. — А так мы круглый год на фаерингах по ней мертвецов ваших возим.

Азор наигранно выдохнул и снова как следует за весла взялся.

От вчерашней водной хвори у хитреца и следа не осталось, теперь он сидел прямо и лицо лукавое, свежее ветру подставлял.

Впрочем, если накануне рот его не закрывался от того, что рвалось наружу съеденное, то теперь Азор помолчать не мог ни мгновения.

— Вот ты сказал, Зик, при встрече, что имя у меня странное. А я душой не покривил, честно ответил: не имя это моё, а так, прозвище.

Зик слушал его и пытался угадать, куда же Азора принесёт.

Лиса сидела на лавке, по сторонам смотрела, будто не занимал её этот разговор.

— А что же с твоим? — продолжил Азор, и Зик наконец понял, куда он клонит. — Главная буква — «зэ», то есть из рода Зайца ты вышел. Букву «и» тебе отец родной подарил, точно какого-то продолжения от тебя ждал. А «ка», что же «ка» значит… Напомнишь?

Зик нахмурился:

— Умолкни.

Не хотел он об этом говорить.

— Что значит? — Лиса спросила, но не повернулась, словно не так уж любопытно ей сделалось.

— О, птичка, про каждого яра имя больше во много крат него самого скажет.

— И что же зиково говорит?

— Что родился он в месяц колун!

Стиснул зубы Зик и пуще прежнего грести принялся. Видел он боковым зрением, как волчица продолжает за фаерингом следом бежать.

Надо ей, может, что?

Зик повернул голову в её сторону, оглядел зверюгу. Мех её местами торчал клочками, будто не вылиняла она до конца, но ни крови, ни грязи на нём не нашлось. Шагала уверенно, на все лапы наступала, только тяжеловато вес переносила, точно отпировала чем-то вдоволь совсем недавно.

— Зик?

Он повернулся на голос. Звал Азор, кто же ещё.

— Так какого дня рождение твоё праздновать?

— Прошёл уже этот день, опоздали вы, — отмахнулся он и вид попробовал напустить, точно болтать ему просто не хотелось.

Лиса вскинула голову, оглянулась на лежащие на корме тела.

— И что, ты напировался вдоволь и тут же в путь со скелетом, — Азор лучезарно улыбнулся Лисе, бросил между слов, — Извини уж, — а потом снова к Зику повернулся, продолжил тем же тоном, — отправился в дали незнакомые?

— Так и было, — подтвердил Зик тихо.

— Азор, — попыталась вклиниться Лиса.

Но он не слушал.

— Земли захотел новые повидать, на которые нога яра не ступала? Или любопытно стало, что за народ, эта лунь, и притереться поближе?

— Азор, — с нажимом повторила Лиса.

— Может, её себе в невесты приглядел? — продолжал паясничать знахарь. По расслабленному лицу и улыбке ясно становилось, что не хочет он Зику больно сделать, да напротив ухмылка эта острым концом прямо в грудь его вонзилась и повернулась пару оборотов, плоть раздирая.

И тем, что говорил он слова поганые, злые, и тем, что улыбался совсем как Ван, когда принимался забалтываться, давно, задолго до того, как между ними кошка пробежала.

— Да чтоб тебе хожди язык оторвали! — не выдержал Зик, ладонями посильнее за весло хватаясь, чтобы не наброситься на дурака с кулаками. — Жену я свою в последний путь везу! Доволен?!

Азор сделал такое удивлённое лицо, будто об этом даже не догадывался. А Зик готов был на что угодно спорить: знал паршивец, как-то понял и хотел, чтобы вслух Зик это произнёс.

— Вот как, — пробормотал Азор и потупил взгляд. — Соболезную, коли так.

Лиса покачала головой.

Хотел Зик предложить Азору пару вариантов, куда ему эти соболезнования деть, но заголосила вдруг волчица по правую руку. Зик оглянулся на неё и увидел, что та бежать продолжает да брешет надрывно на противоположном берегу.

Только одно могло быть, чего в собственном лесу звери так боятся.

Зик ловко закинул весло на корму, выхватил лук из-под лавки, вытащил стрелу и натянул тетиву в развороте. Так, что на прицеле у очерчертившего полукруг наконечника оказался гниющий труп.

— Поганьё, — выплюнул Зик.

Стая в тринадцать хождей бежала по болотистому берегу вровень с фаерингом. Они скакали по кочкам, перемахивали кусты и поваленные деревья, но при этом ни звука не издавали, таились и ждали, когда же устанут гребцы, появится возможность до плоти их добраться, зубы и когти в неё вонзить.

Зик выпустил стрелу в одного из них, но промахнулся.

— За вёсла, — скомандовал Лисе Зик. И только теперь она отмерла, зашевелилась, вскочила и забрала у Азора второе весло, на оба налегла.

Фаеринг тут же рванул вперёд, но хожди отставать не желали.

— Стрелять умеешь? — бросил Зик через плечо.

Не услыхал ответа, так что развернулся и увидел Азора, застывшего, как истукан. И было тогда его лицо таким растерянным, будто впервые Азор хождей увидел, словно не терял никого из-за них и не обнаруживал ни разу кровинку дальнюю, в чудище обернувшуюся да норовящую убить. Не тот это взгляд, которым смотрят на то, что может со свету сжить, скорее взгляд, с которым руку тянут к слепым щенкам, чтобы мокрыми носами они в ладонь ткнулись, запах хозяйский почуяли. Зик надолго этот взгляд азоров запомнил, и часто он к ему потом возвращался, когда смотрелся в своё отражение в воде.

Зик локтём Азора пихнул, и тут же знахарь в себя пришёл, вернулась в синие глаза смешинка.

— Стреляю я скверно, — признался он. — Но если кто ближе подойдёт, подсоблю.

Азор резко развернулся, потянулся к мечу Лисы, вытащил его из ножен. Подбросил в руке несколько раз, примеряясь, и двумя руками взялся.

Зик продолжал стрелять. Сначала шло плохо: выцеливать бегущих хождей было тяжко, фаеринг шёл неровно, Смородина качала борта.

— Зик! — крикнула Лиса. — Впереди!

Повернулся Зик, и тут же проклял реку эту неладную. Поток водяной истончался, в болота по обоим берегам разливался, мелела там Смородина и скалилась камнями острыми, из-под воды торчащими.

Такое место медленно, аккуратно проходить надо, чтобы дыру в фаеринге не сделать, а не гнаться наперегонки с мертвецами.

— Дерьмово, правда? — спросил Азор под руку, даже не пытаясь насмешливость в голосе скрыть. Всё ему шуточки, ясно, что впервые хождей видит.

— Цапнут если тебя, петух, сам трупом гниющим беспокойным обернёшься, — зло выплюнул Зик, всё новые и новые стрелы из колчана выцепляя.

Пять или шесть хождей уже не могли бежать, ползли по земле, отставали, а вот остальных Зик мог и не успеть выстрелять: близко, слишком близко речные пороги подбирались.

— Ты учёного-то не учи, — отозвался Азор. — А то помогать не стану.

Стрела сорвалась с тетивы раньше времени: Зик не успел ещё прицелиться точно, чтобы указать ей, куда направиться. Хотел уже потянуться за следующей, но заметил, что выпущенную стрелу вдруг кто-то словно рукой сильной, невидимой повернул, и угодила она прямо в голову хождю с такой силой, что его аж назад откинуло.

И с этой поры каждая следующая стрела всё вернее и вернее у Зика летела, точно по чаровству какому-то. И он продолжал тянуть из колчана новые стрелы, да боялся на Азора хоть мельком взглянуть: вдруг в самом деле его это помощь, и чары эти взгляда не терпят? Вдруг, узнав, что Зик заметил свою меткость, он перестанет подсоблять?

Иной лучник, каким, например, была Заря или младшие братья Зика, менее внимательный и терпеливый, тот, кто не решетил мешки с зерном с рассвета и до заката, мог бы этого не приметить. Но Зик отлично знал, как выпустить стрелу, чтобы она достигла цели, и точно знал, что он упускал каждый раз, когда она летела мимо.

И вот, промашка за промашкой, потому что устали руки, потому что качает фаеринг, и цели несутся вперёд, а наконечники, рыжим огоньком горящие, всё равно вновь и вновь в плоть податливую вонзаются.

Торчащие из воды валуны всё приближались, и Лиса стала замедлять ход, готовиться вихлять. Хожди вдруг оглушительно завизжали, рванули к берегу, а потом и вовсе один за другим сигать в воду принялись.

Зик пытался их выстрелять и попадал, не раз и не два. Некоторые уже начали больше подушечки для иголок напоминать, чем тела, но тащила их воля непоколебимая, самая древняя и неутолимая — голод посмертный.

Вздувшаяся рука землистого цвета с длинными обломанными ногтями уцепилась за борт. Хождь подтянулся, и увидели путники его уродливую рожу с пластами висящей кожи, черными зубами и гнилью, текущей из глаз.

Замерла Лиса, на руку эту глядя, грести перестала, а хождь тем временем всё выше на фаеринг подтягивался. Забрался он уже почти, и Лиса всё смотрела на него, двинуться не могла, только кулаки на груди сжимала, совсем вёсла отпустив.

Увидел это Зик, лишь рот раскрыл, чтобы её окликнуть, как Азор наперерез метнулся ветром.

— А вас не приглашали! — вскрикнул он и рубанул мечом по локтю.

Шум воды скрал омерзительный хруст прогнившей кости, но вот запах и вид от Зика не утаились. Хождь, лишённый руки, сорвался с борта, и закрутила его река, ударила его о камни, а рука зеленоватая, с обломанными ногтями и язвами открытыми, так и осталась держаться за борт. Азор пнул её ногой и рубанул по другому мертвецу, который близко подплыл.

Зик на Лису взглянул. Так и сидела она в забытьи, как скелеты чёрные, которых они в селе сгоревшем видели.

Что с ней — испугалась, что ли? Где же тот воин решительный, быстрый, которого Зик видел раньше?

— Сдурела?! — крикнул он. И она очнулась. На него головы не повернула, за вёсла ухватилась и новый гребок начала.

Зик ещё быстрее принялся стрелы из лука выпускать, мельком увидел, как Лиса веслом бьёт хождя по голове, и тот скрывается под водой, ощутил порыв ветра особенно сильный, а затем блеснуло что-то на горизонте, ослепило его. Он прикрыл глаза рукой и всмотрелся.

От излучины реки шёл к ним на полном ходу, борясь со встречным течением, другой фаеринг. На носу его стоял лунь, высокий даже для своего народа, скалящийся двумя медвежьими клыками. Он взмахнул костяным посохом, и захрустел воздух, застонала река. Метнулась от фаеринга луни тёмная волна, воду в лёд оборачивающая, и всё расстояние от одного фаеринга до второго катком обратилось.

Чародей припал на колено, обессилев, на посох вес перенёс, а за его спиной по оба борта на лёд стали спрыгивать скелеты в белых одеждах. Они закружились бурей, принялись ловить холодной сталью лезвий отблески солнца да рубить хождей. Те сразу от малого отряда отвлеклись, кого во льду не заковало, потянулись к большому, остальным достреливал головы Зик.

Азор опустился на лавку и довольно хмыкнул, откладывая меч в сторону. Зик опускать лук не спешил, обернулся на Лису. Она сидела, сжимая вёсла, замерла, глядя на своих сородичей. Видно, мало хорошего ей виделось даже в таком чудесном спасении.

— Говорить буду я, — тихо молвила она. — Вы на вопросы не отвечаете, лучше вообще немыми прикиньтесь.

Лиса повернула голову на Зика и Азора. Спросила жёстко:

— Ясно?

Оба кивнули.

Лунь расправилась с хождями жестоко и быстро, Смородину ото люда высвободили, чтобы она из русла не вышла, и причалили на берегу оба фаеринга. Зик с Азором, как им наказали, помалкивали, Костёр разожгли, топили снег в котелке, пока Лиса отошла на опушку леса говорить с Клыкастым.

Остальные шестеро скелетов близко к ярам не подходили, держались подальше, но за каждым движением их следили. Зик заметил, что они стояли по двое, в разные стороны смотрели: кто с юга за рекой наблюдал, по течению, кто против, ещё двое к лесу отвернулись.

Парочка, что на реку смотрела, принялась кружить вокруг фаеринга, всё поглядывали на груз, а потом тихонько что-то друг другу сказали на своём языке и принялись на борт лезть. Тогда Зик молча встал, лук в руки взял, зашагал к ним.

Один другого дёрнул, заметив Зика, обернулись они вдвоём, уставились на яра, который почти вплотную уже подошёл с жутким таким, строгим выражением лица, к существам, что выше его на добрые три головы. Они переглянулись, потянулись к мечам на поясах. Остановился Зик, ногтями в рукоять лука впился, хотел только рот раскрыть, как почувствовал, что рука костяная, тяжёлая на его плечо опустилась.

— Уходим, — велела Лиса и Зика за собой на фаеринг потянула. Азор тем временем уже костёр снегом засыпал.

Зик всё так же молча поддался, залез на борт, лук возле ног уложил да правое весло в руки взял. Азор уселся рядом, второе подхватывая.

Лиса зашла по колено в воду, фаеринг от берега толкнула и ловко перемахнула через борт, внутрь забралась. Целый отряд черепов провожал их взглядами долго, пока не прошли они пороги, и не скрыла от них фаеринг излучина реки.

— А вы не очень рады друг друга на этих землях встречать? — спросил Азор, немного погодя. Зик уже давно заметил, что рыжему неймётся шутку выкинуть и съязвить поядовитее, но оборачивался он долго назад, будто проверяя, что не следует за ними никто.

— Сборище у нас необычное, — отозвалась Лиса сухо. — Дротту не понравилось ни это, ни то, что отряда моего уже нет.

— Не водится у вас тёплых отношений, да? — усмехнулся Азор, и Зику захотелось веслом ему по голове двинуть.

Но Лиса не расстроилась, во всяком случае, виду не подала, села на лавке перед ними вполоборота, глядела на стволы деревьев, строем по берегу выстроившиеся.

— У вас семьи есть, чтобы в порядке вас держать: воспитать, место указать и вернуть на него, если зарвётесь. Даже в именах ваших вам напоминают, кто вы, — начала она ровным голосом. — У нас семей нет, потому что нас… богиня создаёт, не рождаемся мы. И потому каждого нового в отряд определяют к старшему, который всем подчинённым не только отец, но дротт.

— И твой… отец в Яровиди без ноги остался? — вырвалось у Зика.

Лиса хмыкнула.

— Не обманывайся словом. Нет у меня к нему чувств, которые ты к предкам питаешь. Он верный своему слову, и ради него пойдёт и на жестокость, и на хитрость.

— А ты, значит, такое не ценишь? — спросил Азор.

Лиса молчала, долго. Зик успел за это время дюжину гребков сделать, разглядеть, что одеяние Лисы так белоснежным и осталось, а вот на белом кафтане у Зика проступили бурые брызги от крови хождей, пятна от земли и пота, следы вечернего взвара.

— Я ценю преданность, которой он меня научил, — наконец ответила Лиса. — И я предана ему, но… — она замолчала, будто не зная, что сказать дальше.

— Ты себе тут на наказание не наболтай, — ухмыльнулся Азор. — Поняли мы, но с ним бы ты так уютно у костра не посидела!

Лиса кивнула:

— Скорее бы палубу драила.

— Значит, есть в нашем бедственном положении плюсы? — заладил Азор. — Едем тут, никакой командир над душой не стоит, палубу драить не заставляет, отдохнуть можем, когда захотим, не торопимся особо, в стольный град путь держим.

— Да уж торопиться надо бы, — возразил Зик, на тела кивая.

— Лишь бы тебе миг прекрасный испортить, — беззлобно возмутился Азор, Зика рукояткой весла в плечо задевая. — А жить надо, пока чудесно, здесь и сейчас! Слушайте, дети, старый Азор вздора не скажет!

— Тебе лет-то сколько, чтобы меня ребёнком звать? — спросил Зик, тычок веслом Азору возвращая.

— Я хорошо сохранился!

— Лучше бы ты грёб так хорошо!

Лиса слушала их перепалку, и тут задрожали её плечи, а из горла звук хрипящий, как кашель, раздался. Поймав на себе взгляды Зика и Азора, она кулак костяной к самой морде поднесла, звук издала, будто горло прочищает, и отвернулась поспешно.

Нашли тихую заводь и пристали на ночлег они, когда перед ними нырнуло под чёрную рябь реки рыжее Солнце. Гребли по очереди, сменяясь с Лисы на Зика с Азором, и пока первая пара сидела на вёслах, Лиса всматривалась в пройденные повороты и берега: не следуют ли за ней сородичи с грозным и любопытным дроттом.

Не говорила этого Лиса вслух, но видел Зик по беспокойным её пальцам, мнущим одеяния, по поворотам головы резким на каждый порыв ветра и каждый вскрик зверя, настороженно приподнятой голове. Не нужно уже было Зику выражения лица видеть, чтобы понять, что не на месте у неё, как бы молвили между ярами, сердце, нет ей покоя после встречи с лунью. И не знал при этом Зик, о чём они говорили там, у кромки леса, почему расстались так враждебно, и зачем изначально луни яр живой в своих землях понадобился. И потому нервозность Лисы сгущалась у Зика в груди, комком слипались все сомнения с правдой о том, что он сам в путь этот пустился лишь слухами да сказками вооружённый, ничего о костяных чудищах не зная.

Не трогало это напряжение только Азора, который хитрыми внимательными глазами по сторонам поглядывал, но не говорил ни слова. А уже эта тишина от него могла считаться дурным знаком.

До того себя Зик извёл, что сам ужин им испортил. Лиса принесла из леса такого же тетерева, как и накануне, и в точности Зик знал, как его потрошить, сколько греть и как много соли с травами добавлять, чтобы сочным оставалось мясо, ароматным, но всё одно пакость горькая вышла.

— Попорчены в лесу этом тетерева, не иначе, — всё-таки разрешил Азор, допил взвар из ковша и на ноги поднялся.

Он вышел из тёплого света костра, шагнул в лес, на ходу пояс распуская, будто по нужде отошёл. Сделал ещё несколько шагов в темноту и завязал пояс обратно, на колено припал, земли белой коснулся. На льдистой корке снега чётко следы волчьи отпечатывались.

Пошёл он по этим следам, как по нити путеводной, и привели они его к опушке по-зимнему лысой, замершей в скудном свете лунной улыбки. Азор остановился, хрустнули льдинки под его ногами. Отозвался им кустарник за спиной.

— Не бойся, покажись, — он поднял вверх раскрытые ладони. — Я безоружен.

Он отошёл к кромке леса и опустился прямо на снег, под полог могучей сосны, и руки в стороны расставил: нет при нём оружия, а если хочет, может сейчас же горло ему перегрызть.

На поляну вышла волчица. Блеснула большими янтарными глазами, тихонько зарычала. Шерсть на её спине встала дыбом.

— К сестре я твоей еду, с ней попроще во плоти свидеться, чем с тобой.

Зарычала в ответ волчица громче, предупреждая его о чём-то, замерцали в её глазах огоньки. Азор потянул к ней руку, чтобы холки коснуться, погладить её, как кошку домашнюю, и волчица покорно голову под этой ладонью опустила.

— Так-то, милая, я тоже скучал, — проговорил Азор негромко, нежно.

И только рука его шерсти белой коснулась, как хрустнула в лесной тьме ветка. Волчица резко уши навострила, всмотрелась в чащу. Затем глянула на Азора, развернулась и потрусила в лес.

Азор опрокинул голову назад, затылок его коснулся ствола дерева. Под чёрным Небом, шевеля ветвями, с ним шептался ветер.

Глава 6. Сердца мертвецов

23 день колуна

До самого рассвета Зик лежал и думал, привиделось ему это или нет. Правда ли он усмотрел, как Азор с волчицей говорит и с ветром перешёптывается, или приснилось ему, и запомнилось одно среди кошмаров, из которых обычная ночь Зика соткана? А если нет, то как же тогда не приметили его, не учуяли, если прямо там он, на поляне стоял, глядя на это всё?

Так и не смог Зик уснуть, глаза открыл, в Небо ещё тёмное, предрассветной густотой бухнущее, уставился. Теплее за Кругоградом стало, чем под Яровидью, и теперь уже хватало на ночь не столба огня, а угольков тлеющих, можно было не с головой тулупом укрываться, а только по шею заматываться, и, проснувшись, долго вверх смотреть.

И снова Зик поднялся прежде, чем Лиса со своих дел ночных вернулась: зачем уходит, она не говорила, молчала всё или отворачивалась, только повторяла, что следит за лесом, и если чужой кто подойдёт, услышит его непременно.

Зик с трудом сел. Перед глазами поплыло, закрутило пустой с вечера живот.

Под боком, закинув ногу на свой тулуп, дрых Азор. Его волосы рассыпались по суме, на которой он голову устроил, огненными ручьями ниспадали на землю и на снегу ещё ярче горели.

Зик встал, потянулся, похрустел костями, боль в голове застаревшую ощутил. Походила она на ком земляной, глухо переваливалась ото лба к затылку, пятна перед глазами оставляя. Зик хлебнул остывший взвар, цепанул из горшочка мазь знахарскую чудную, на лоб её нанёс, взял лук и поплёлся к лесу, снега в котелок набрать и дичи какой пристрелить, чтобы вечернюю оплошность исправить.

Тоже решил далеко не отходить, в тишину леса вслушиваясь и украдкой не только спящих тетеревов, но и Лису выглядывая. Самого его, в белых поминальных одеждах, со светлой растрёпанный косой и с одной яркой зарубкой — пятном родимым на шее, на костёр пылающий прямо на коже похожей, — разглядеть в голом мерзлом лесу получилось бы с трудом. Лису — и подавно. Длинная накидка скелетов такой и шилась, чтобы под скудным лунным светом, да ещё зимой, лунь от глаз посторонних укрыть. А череп животный на плечах и вовсе в призраков леса зловещих народ этот оборачивал.

Гулял так Зик среди черных стволов, смотрел, как пробуждается лес, пытался разглядеть сквозь паутины ветвей цветок рассветный и всё не мог отпустить ночное видение. Так крепко он размышлял, пытался объяснения выдумать, почему это сном быть может, и в себя пришёл, когда на снегу впереди, локтях в тридцати, спинку пухлую с белыми пятнами увидел.

Зик за деревом спрятался, стрелу из колчана выудил, на полочку уложил. Вдохнул, выдохнул. Нашел птицу между пёрышками стрелы, прицелился поточнее, тетиву уже приготовился отпустить и замер.

Тетерев жирный, неповоротливый, пытался выклевать из-под снега пищу, голову наклонил, да вдруг так и застыл, набок завалился. Выступила из-за дерева Лиса, птицу подняла ещё живую, трепещущую, и к пасти своей поднесла.

Зик смотрел, не смея даже дышать.

От тетерева к провалам глаз, к клыкам острым лисьим потянулся свет блёклый, неясный, но различимый в потёмках. Лиса вдохнула этот свет, голову запрокинула, будто имелось у неё горло, и могло сияние это в нём застрять, комком слипнуться. Потом она осторожно, печально по тушке рукой прошлась, словно жалея, и на плечо её закинула. Только теперь Лиса оглянулась и Зика, возле дерева замершего, заметила.

А у того мыслей столько в голове оравой пронеслось, что страх на лице отразился. Зик сделал шаг, отступая, Лиса руку к нему протянула, пасть клыкастую раскрыла, но он рванул с места в лес, поглубже и подальше от чудища костяного.

Нёсся он вперёд, и в голове его прокручивалось, сколько раз он ей спину доверял и сон, а она в эту пору могла в миг из него жизнь всю высосать, вытянуть огонь, который ему матерь Солнце подарила.

Как он в себя поверил и на судьбу понадеялся, не зная даже, что жрут эти череполицые, сам, своими ногами с ней пошёл, да ещё и вызвался на это? Почему его Старейшина не остановила, хотя кто, как не она из всех яров могла знать о таком? И почему его до сих пор не сожрали — берегут, что ли, на потом?

Заиграли с Зиком его глаза в игры: то вместо покорёженного пня ему на пути являлся зверь неизвестный, на двух лапах стоящий, с вытянутой мордой-прутиком, то вместо коряги — яр, над землёй склонившийся в позе ломанной, неестественной, точно хребет ему вырвали.

Ещё пуще от этого Зик перепугался, но горло уже от холодной взвеси, стоявшей в воздухе, стало гореть, дыхания не хватало, и он, проверив, что никто за ним не следует, остановился, под дерево сполз, пытаясь успокоиться.

Что, если его на лакомство везут? Как порося, откормленного, жирного, на убой? Сам своим мыслям усмехнулся: не ел он почти ничего последние дни, и таяло его тело как огарок свечи. Но всё же, что, если не успеет он прежде смерти своей сделать то, за чем за ворота Яровиди вышел?

Это пугало его сильнее всего.

Зик дышал глубоко, быстро, грудь его вздымалась наверх и тут же вниз уходила, сердце громыхало в ушах, и Зик руку на него положил, чтобы из нутра оно не выпорхнуло.

Беспечен он стал, забывался в горе своём, слабину дал. Дал себя завести во мглу нечётких ответов и позволил ослепить показной добротой. А кто же не будет о скотине заботиться, если к столу свежей её надобно подать?

Откуда-то крик раздался не звериный, не из горла яра исторгнутый. Крик зловещий, словно предсмертный, каким горло до крови раздирают, и к живым и к мёртвым вместе взывая. Кому этот голос, будто в глотку кулаком втиснутый, принадлежал — хождям, в стаю собирающимся и снова след их взявшим, Азору, на которого также череполицая напала, чтобы душу его дурную высосать, или ему самому?

Встал Зик. Поворачивать уже нельзя было — некуда. Не пройдет он этот путь один, да и не станет пытаться. Там, на поляне, укутанный в шкуры и ткани, смысл жизни его лежать остался, и всё он сделает, чтобы недаром Зет не только двух мужей, но и сына старшего потеряла. Не дастся он просто так, готовиться будет, а пока вызнает столько, сколько получится.

Он посмотрел на цепочку следов — пробитые снежные корки, лунки в сугробах помягче. И пошёл по ним обратно к месту ночлега.

Она нашла его у берега. Он сидел к ней спиной, на снегу, обхватив руками колени, сложив на них подбородок. Точно обидел его кто, а не напугало повадками костяное чудище.

Лиса подошла ближе, специально на ветку хрусткую наступила, чтобы услышал он её шаги. Опустилась рядом.

— Я так питаюсь, — сразу принялась объясняться она. — Забираю дух у живого, и оно частью меня становится.

Он приподнял голову, повернул её так, чтобы Лиса в поле зрения попадала. Сидел он в напряжении, как стрела на тетиве натянутой.

— И ты так с любым «живым» провернуть можешь?

Лиса неопределённо качнула головой:

— Ты тоже любое мясо разжевать способен. Но не станешь же Азора жрать.

Помолчали. Зик смотрел на бег реки, на то, как она тащит потоком ветки и подгнившие листья, размывает снег на берегу.

Лиса не вдохнула, скорее звук похожий издала, усталый:

— Если ты теперь угрозу от меня чувствуешь, давай по справедливости.

Лиса схватила руку Зика так быстро, что он и дёрнуться не успел. Поднесла её к рёбрам своим, отодвинула полу накидки. И потянула дальше, через рёбра, внутрь. Зик нехотя зажмурился: это казалось ему чем-то запретным и жутким.

По запястью пробежал холодок, когда пальцы прикоснулись к мягкому.

Зик не выдержал, заглянул внутрь. В руке он сжимал небольшую мошну с яркой вышивкой. Такую он уже видал у мёртвого скелета в Яровиди.

— Дух мой в ней, — произнесла Лиса на выдохе, будто больно ей могло быть. — Тот, что мать Луна подарила. Если выдрать её из моего тела, тут же грудой костей на землю паду. Если часть какую от меня оторвать и далеко от неё положить, перестанет она моей быть.

Зик сидел заворожённый, разглядывал аккуратные стежки, в цветочный узор складывающиеся. Могла ли вышить их сама богиня? И, если да, есть ли у яров хоть что-то настолько же драгоценное, как это?

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он охрипшим голосом.

Лиса помешкала, челюстью клацнула и ответила всё-таки:

— Мы о вас больше знаем, чем вы о нас. С нами богиня говорит, среди нас ходит и нам появляться дозволяет.

Не понимал Зик, дурят его или нет. Если нет, то зачем тогда правду такую опасную говорят тому, кто врагом может обернуться?

— Потому что я хочу, чтобы ты мне верил, хоть немного, — ответила Лиса. Видимо, вслух он это спросил.

— И что же, так просто вас убить, получается? — с сомнением Зик уточнил. Не вязалось это с тем, как дрались скелеты под Яровидью с хождями, костями своими живых яров загораживая и в ближний бой с такой готовностью вступая.

— Не так просто, — Лиса возразила, голову наклоняя. Зик представил, будто щурится она хитро. — Я тебе сейчас дотронуться позволяю, обычно же рёбрами она моими и мечом надёжно укрыта.

Зик нахмурился. На россказни это походило, на ложь. Из народа живого, от хождей за стенами прячущегося, ни один разговором с богиней похвастаться не мог, а тут скелет, тот, что неживым должен быть, говорит, словно сестра божественная её равными себе считает, сама их создаёт, чар на каждого тратя с избытком.

— Бессмыслица же какая-то, — поморщился Зик.

— Чары, а не бессмыслица, — терпеливо ответила Лиса.

Она продолжала держать его руку у мошны, и он невольно обхватил её, как нежный бутон.

— А откуда тётушка Луна его берет? Дух этот? — спросил дрожащим голосом. — Если её дитя рождается мёртвым?

Лиса замерла. Прямо сейчас Зик бы отдал всё, что у него есть, чтобы на месте холодного черепа Лиса имела лицо, и смог он на нём прочитать хоть одно чувство.

Но она не отвечала.

— Эй, голубки, сегодня что, праздник какой?! — донёсся до них голос Азора.

Лиса тут же руку Зика выпустила, отвернулись они в разные стороны.

— Нет, а что? — крикнул Зик в ответ, пытаясь унять голос.

Азор вышел из-за деревьев, окинул двоих хитрым взглядом.

— А чего вы тогда расселись и отдыхаете? У нас ещё путь долгий.

— Точно, — согласилась Лиса, ловко встала, собралась идти, но почувствовала, что теперь Зик её за руку удерживает.

Хотел он знахарю в ответ колкость ввернуть, рот уже распахнул, но взглянул на Лису и промолчал, отпустил её.

Лиса ушла прочь, и Зик смотрел ей вслед, пытался придумать, что же ему теперь делать.

Весь оставшийся день Зик в толк взять не мог, зачем Лиса ему о слабости рассказала. Так она добивалась, чтобы по добру он дальше шёл? Не станет она в одиночку нападать, а только на землях луни с ним в самом деле разбираться начнут? Или выдумал он себе лишнего, и лишь на поклон к тётушке одно солнечное дитя ведут? Но зачем бы? И почему плотника обычного, а не Старейшину будущую, девочку сопливую или, в конце концов, старшего сына в роду Воронов, Вана?

Тяжело думать об этом всём выходило, пока Азор по правую руку от Зика рот закрыть не мог. Сначала он пытался у Лисы выудить хоть одну байку смешную, которая между черепами ходит. Потом понял, что то ли не весельчаки они особо, то ли Лиса ни одну не помнит, и с тем же к Зику пристал.

Зик пытался отмахнуться, но не удалось, и припомнил он да пересказывать стал через пень-колоду байку, которую как-то от деда Зесы слышал, и Зик так не уразумел, правда это была или сказка.

Говорилось в ней о юноше, что вздумал матерь Солнце переупрямить. Поднимался каждое утро до рассвета и взбирался на самую высокую крышу, и встречал её там, смотрел за её походом по полотну Неба весь день, и только стоило угаснуть закату, домой возвращался, ел что попадётся и спать ненадолго ложился.

В холодные месяцы, когда на отдых матерь раньше отправлялась, проще ему приходилось, и работы особой бездельнику не находили, а вот месяца ручья по ливень, когда наступала пора посевов и сбора урожая, а Солнце дальше на небе держалось, бранили его все кругом, пытались с крыши этой стащить. Но на то он и упрямец, первым выдумавший, что сдюжит переспорить богиню. Ничего его заставить не могло дозор покинуть: ни празднества, ни смерти, ни ливни, ни холода, пока однажды не хватил его удар прямо на крыше, не остановилось сердце, и не рухнул он наземь, как птица подбитая.

С тех пор ни один яр богине перечить не смел.

— Это смешно должно быть, по-твоему? — с сомнением спросил Азор. Но искры в его глазах плясали, ухмылка хитрая по губам бродила.

— Не знаю, — признался Зик. — Я не смеялся.

Азор глаза закатил, вздохнул преувеличенно громко:

— Это у вас так упрямцев упрямиться отучивают? Чтобы к мечтам своим не шли, а на благо острога да богини работать только помышляли?

— Я думаю, что это кривда, которой старики себе языки чешут, вот и всё, — отмахнулся Зик. Жалел он уже, что именно эта байка в голову первой пришла, а не любая другая, и кривую берега разглядывал.

Чем дальше они плыли, тем дальше снег отступал от воды, жался под стволы деревьев, прятался в тенях от Солнца греющего, вездесущего. Точно фаеринг из месяца колуна, когда первые холода по всему живому бьют и реки льдами сковывают, плыл навстречу прошедшему теплу, месяцам свету, злаку и жару, раскрытыми объятиями манящим.

Рассказывали Зику, что чем ближе к мосту через реку Падших, по которому в земли луни проход только есть, тем теплее становится, а после Светославля и вовсе земли засушливые тянутся, которые мать Солнце с особой страстью греет, почти сжигает, не позволяя селиться никому так близко к острову сестры.

— Всякая сказка не просто так сказывается, — продолжал размышлять Азор. — И эта нужна хотя бы для того, чтобы запомнить: крутой нрав у Солнца, руку протянешь — по локоть откусит.

— Ты бы хоть чуть страха поимел, так о ней говорить, — хмуро проговорил Зик.

Понимал он уже, что безумцу этому нет дела до богинь, ни той, ни другой, что словам он собственным цены не знает да ведёт себя так, будто на роду ему написали в старости от колик угаснуть, а не шальную стрелу в затылок получить. О, Зику сейчас сильно хотелось как раз такую выпустить.

Лиса обернулась на них, видно, чтобы вглядеться в выражения лиц.

— А ты, пташка, что думаешь, о богине их солнечной? — уже к ней Азор обратился. — Что-нибудь рассказывала ваша Луна, пока нянчилась с вами?

Отвечать Лиса не стала, снова отвернулась от Азора.

— Пти-и-ичка, — протянул тот, — что ж ты говорить с нами не хочешь?

— С тобой, — ввернул Зик.

Насупился Азор, хмуро на Зика взглянул, а тот себе грёб да подрагивал о того, что смешно ему шибко.

— Что, помирились вы уже, снова заодно?

Промолчали Зик и Лиса, и Азор, довольный окончанием выступления, хмыкнул:

— Знаешь, а я кое-что похожее ведь о ней слыхивал. Как там сказывали только запамятовал…

Помолчал он недолго, потом мурлыкать себе под нос принялся, медленное, распевное, пока наконец не запел громким голосом, который к самому небу поднимался, переливаясь:

Крепко Солнце обними,

Голову пред ней склони.

Поклоненья просит мать,

Сможешь стать ты ей под стать?

Пробуй лезть ты хоть из кожи,

Только сёстры не похожи:

Всё равно любви не хватит,

Поклонений ищет матерь.

Нахмурился Зик, хулу эту слушая о богине своей, но обиду проглотил.

— Не похожи? — вклинилась Лиса. — А по-моему, так одинаковые…

— Кто ж знает их, этих богинь, — хихикнул Азор. — И почему ты думаешь так?

Солнце как раз из-за облака высунулось, словно подслушать их разговор хотело. Разлила богиня свет по реке, и яркие отблески на воде глаза слепить стали. Зик закончил гребок, рукавом лицо утёр и снова увидел, что волчица берегом по их пути бежит.

— Ошибки они одни и те же совершают, — нехотя Лиса ответила Азору и снова отвернулась. Привык уже Зик, что обычно это значило, что на тему эту она больше не скажет ничего, да Азору всё равно было на правила негласные.

— Одинаковые — это ты что такое в виду имеешь?

Повернулась Лиса к нему снова черепом белым, таким ярким от солнца, что смотреть на него почти больно стало, и не говорила ничего несколько мгновений.

— Небо я в виду имею. Вы, яры, по-другому эту быль сказываете, — холодно отметила она.

— Как тут по-другому могут сказывать, если правда одна — Луна его окрутила? — вклинился Зик.

— И кто же вам такое рассказал? — с вызовом спросила у него Лиса. — Сама тётушка-Солнце? Или Небо почивший?

Зик аж весло отбросил, вскочил с места, шаг к Лисе сделал навстречу. Она встала с лавки, поднялась над ним на несколько голов, так что Зику осталось только в рёбра её пальцем тыкнуть:

— А ты сама-то у богини своей уточняла это?! И что ответила она тебе?

— Так вы, значит, за богами своими игры доигрываете? — ухмыльнулся Азор. — А впору они вам?

— Нет, — это Лиса не Азору ответила, Зику, к нему череп опустив. Ощущал он на себе взгляд колкий, внимательный. — Забудь, не должна я с тобой об этом говорить.

И рухнула обратно на лавку да отвернулась поскорее, будто имелось у неё лицо, и могли Зик с Азором что-то на нём прочитать.

— Нет, ты стой, — Зик ухватил Лису за плечо, потянул на себя, заставил развернуться. — Что ты сказать хотела? Опять промолчишь? Так я скажу — это Луна отца Небо окрутила, и он за ней половолочился, матерь Солнце бросив. Что ответишь теперь?!

Не знал, Зик, почему ярость эта в нём, каждый день растущая, вспыхнула вдруг. Он уже делал все, что мог, и даже больше, и, казалось, сама матерь Солнце благоволила ему в пути, и приближался он с каждым восходом к землям, в которых можно решение найти, но только хуже становилось, всё меньше землю он под ногами чувствовал, всё больше мир, о котором ему старшие рассказывали, мазнёй детской на бересте казался. Нелепым, смазанным, непонятным.

— По правде не можешь, да?! — продолжал он, Лису за плечо удерживая. — Всё стесать углы острые пытаешься да помягче быть с нами, неразумными?!

— Отпусти, — негромко попросила она. Зик уверен был: ощерилась бы, если б могла. Но не могла, и это его только сильнее злило.

— Эй, — вклинился Азор, самого Зика за плечо ухватил.

Зик вывернулся, на шаг отступил, чтобы Азору вёсла пришлось оставить и на ноги встать.

— Не трожь, а то сам получишь, — прошипел Зик на него.

— Ты бить её собрался? — с сомнением прищурился Азор.

— Нет, конечно, — фыркнул Зик и к Лисе обернулся снова:

— Хотя стоило бы разок врезать! — воскликнул Зик, замахнулся со всей силы и ударил кулаком по борту фаеринга крепкому, из дерева тёсанному. Костяшки пальцев покраснели тут же, он поморщился, боль с руки стряхивая. Окинул взглядом Лису перед ним замершую, как перед хищником, прошипел:

— Как можно быть трупом, который смерти страшится?!

— Также, как живым, который про неё не помнит вовсе, — ответила она медленно, морду костяную чуть выше поднимая.

Зик сжал зубы, вдохнул через них и выдохнул медленно. Клокотало в груди, знал он, что как дитя малое сам себя ведёт, да поделать с собой не мог ничего.

— Было б тебе за что помирать, ты бы меня поняла.

Молвил и застыл, ожидая от Лисы ответа. Хотел поддеть её посильнее, сковырнуть хоть что-нибудь для неё важное, за что она будет биться готова, а не только отговариваться да обороняться. Но виду она не подала: не понял Зик, попал ли в цель, или мимо в этот раз выстрелил: сидела Лиса, повернув на него череп, молчала, косточками-бусинами, из которых пальцы её состояли, сжимала ткань накидки.

— Ох, милые бранятся — только тешатся! — изрёк Азор.

— Захлопнись! — крикнул ему Зик и тут же понял, что Лиса хором с ним это прорычала.

Взглянул он на череполицую, на то, как голову она наклонила забавно, словно могла с подозрением сощуриться или засмеяться готовилась. И первым Зик расхохотался, громко, надрывно, подавился этим смехом, горло он ему сжал, и хохот в кашель перешёл, глотку раздирая. За борт ухватился Зик и увидел, как пятна разноцветные перед глазами заплясали.

Не удержали его ноги, и обрушился Зик мешком на палубу жёсткую. Последнее, что он заметил перед тем, как закрыть глаза, было яркое, слишком яркое для колуна Солнце.

— Мимо, мимо! — девочка румяная, с косой, обёрнутой вокруг головы, засмеялась да скакать от веселья принялась, поршнями кожаными пыль поднимая.

И правда, мимо: стрела от тетивы ровно ринулась, но ближе к мешку, который служил целью, вниз дала и в землю угрюмо воткнулась. Посмотрел на неё мальчишка со светлыми, почти белыми волосами и родимым пятном на шее, сердито губы поджал и новую стрелу из стопки под ногами взял, снова тетиву натянул.

Девочка всё продолжала скакать, и второй мальчишка, более долговязый и худощавый, чем первый, и похожий на девчонку, как тень, стрелу выпустил. И также угрюмо она в стог сена уткнулась, мешок перелетев.

— Вита, хорош скакать! — воскликнул худощавый. — Целиться мешаешь!

Девочка захихикала пуще прежнего, но в сторону отошла, чтобы шальная мальчишечья стрела её не настигла, сзади них на другой мешок присела.

И тут первый мальчишка новую стрелу выпустил. Она полетела так стремительно, что аж воздух засвистел, и воткнулась ровно в чёрный кружок, написанный на мешке угольком.

— Ха-ха! — воскликнул мальчишка, и руки радостно к небу воздел:

— Видали?! Милостива ко мне матерь Солнце!

— Как же, — сварливо отозвался долговязый, — если, как ты, лук из рук выпускать только чтобы в отхожем месте порты снять, рано или поздно попадать каждый начнёт!

— Слышь, — мальчишка лук опустил да из-под бровей на друга уставился недобро. — Ты б хоть раз попал!

— Так раз я и попал, — важно ответил долговязый, невидимую пылинку с чёрной рубахи смахивая, — всего на один меньше, чем ты.

Видела девчонка, что нехорошо, ох нехорошо один на другого уставился, хоть и бродили по их губам улыбки озорные.

— Ну, если, как ты, всё время только мазать, рано или поздно разок стрела в мишень и попадёт! — воскликнул первый.

Оба о соревновании в стрельбе тут же позабыли, учебные луки, выструганные под их рост, побросали и двинулись друг на друга.

— Да я тебе ща… — один протянул.

— Нет, это я тебе ща, — отозвался другой.

Сжали оба кулаки, и ринулись они навстречу друг другу. Встретившись, в комок смотались и на траву кубарем повалились, захохотали на разные голоса, к рёбрам, шеям и другим щекотным местам пальцы протягивая.

— Ван, Зик, хватит уже! — засмеялась Вита, к ним подскочила и встала рядышком, думая, разнимать их или к ним присоединиться.

Но долго решать ей не дали, ухватил кто-то из мальчишек её за ногу, и рухнула она на них, взвизгнув. Зик охнул от веса на него навалившегося, но тут же снова захохотал: рука чья-то до подмышки его добралась.

Выдохлись от этой возни они уже вскоре, размотали с трудом клубок из рук и ног и разлеглись на траве зелёной голова к голове, в теньке, от жара полуденного спасаясь. Пора было бы им на хвалу матери Солнце идти, но разморило так, силы все выпекло.

— Знаете, что? — Вита спросила.

— Что? — то ли Зик, то ли Ван, то ли оба сразу отозвались.

— А ведь взрослые сейчас на хвале, значит, и за дырой нашей не следит никто.

— Да какого-нибудь Пса там наверняка оставили, — лениво предположил Ван. Не хотел он никуда идти, а то ещё на глаза кому-то попадутся, так потом только вопросы будут — и к Старейшине будущей, и к нему, который на правах старшего обязался за сестрой глядеть.

— И кого, деда Пачу? Ту часть частокола только от нас и хоронят, — заметил Зик и тут же уселся, на Вана с Витой обернулся, хитрую улыбку на лицо натягивая. — Ну так что, идём?

— Идём! — с восторгом Вита отозвалась, сама вскочила и брата за собой потянула, даром, что высокий, да не весил он почти ничего.

Ван упирался носками, бормотал ворчливо, но скорее для видимости, пока тащили его вперёд двое непосед к частоколу северному, неясно от кого Яровидь защищающему. Не росло за ним лесов непроходимых и не лежало болот топких, с которых хожди могли прийти, только волновалось море прекрасное, тёмно-синее, Бескрайним ещё предками названное. И берег тихий, с россыпями камней разноцветных, самых разных форм и размеров, с ракушками от морских гадов даже, которые дети особенно ценными считали, собирали, обменивались от взрослых украдкой.

Спрятались они за углом домишки старого, просевшего, в котором и не жил теперь толком никто, лишь заваливались ночевать временами да отогревались в студёные ночи Псы, которым пост этот, самый тихий и скучный, выпадал. Одним боком дом к самому частоколу жался, со второго — по лестнице приставной, из обрубков сколоченной, залезали Псы обычно на крышу, а оттуда — уже в сторожевую башенку.

Выглянула Вита из-за угла, быстро обратно юркнула, к стене прижалась, на друзей глянула. Те одними губами, но руками для пущей понятливости размахивая, спросили: «Ну как?».

— Не Пача там, — шёпотом рассказала Вита. — Молодой кто-то, не разглядела.

Зик в лодочку ладони сложил и под щёку умостил, а потом развёл их вопросительно. Вита головой замотала: не разглядела она, спит сторож или нет.

Ван брови на переносице собрал, затараторил шёпотом:

— Ну всё, не сегодня значит, потом сходим, когда Пачу вернут!

— Нет! — Зик за рукав его схватил, поближе к частоколу потащил:

— А если не вернут его? Надо учиться этого сторожа обходить!

— Уму бы вам лучше поучиться! — гаркнул Ван. — Знаешь, как нам попадёт, если увидят?

— Спит он! — пискнула Вита и тут же рот ладонями прикрыла, обратно за угол юркнула.

Закончили Ван с Зиком перепалку свою тут же, сами на сторожа незадачливого выглянули. Вместо Пса настоящего юнец тощий стоял, всего на несколько лет Зика с Ваном старше, с пушком только над губой пробившимся белым, почти прозрачным. Щенок к частоколу спиной привалился, на рогатину длинную опираясь, чудом только на бок не заваливаясь, и дрых.

Сверкнул Зик улыбкой хитрой, из укрытия выбежал, в нескольких локтях от Пса прямо на дороге остановился. Не открыл он глаз, не поднял на мальчишку голову: значит, точно спит.

Тогда Зик рукой друзьям махнул и на цыпочках подобрался к дыре давно ими выведанной. В трухлявом звене частокола она была выбита и никем другим не замечена лишь потому, что каждый раз дыру эту они обильно травой и ветками засыпали, чтобы последнюю возможность выбраться за частокол у них не забрали: море увидеть и вдохнуть полной грудью.

Пока Вита на стрёме стояла, собой Вана с Зиком загораживала и за спящим Псом смотрела, двое разгребли проход. В последний раз Зик эту дыру побольше запомнил, хотя и всего одна Луна с того мига минула: не могла же она уменьшиться так?

Вите же проход всё ещё как раз пришёлся: она на лето позже брата старшего родилась, взрослела медленнее, и вообще ростом пошла в отца, а не мать почившую. Но первой её пускать ни Ван, ни Зик не соглашались, даже зная, что безопасно там, даже помня, что незачем мертвецам к морю ходить.

Первым Зик полез, лёг на землю и прополз на брюхе, подтянувшись уже снаружи о целые звенья частокола, руку обратно в проход просунул, чтобы Вите пройти помочь. Ухватилась за неё ладонь горячая, но сухая до странного, дёрнул он её вперёд и быстро понял, в чём дело, когда вслед за рукой ухмылка ванова появилась.

Оскалился Зик ему в ответ беззлобно и вытащил его. Ван тут же сам у прохода встал и сестре руку протянул, и следующей она уже вылезла. Как только выпрямилась да юбку отряхнула, уставилась за спины мальчишками большими глазами, такими же синими, как море в солнечный день, и замерла. Потом засмеялась звонко и вперёд рванула, по склону холма, на котором Яровидь стояла, ближе к каменистому берегу и смирному морю.

— Что, сестру хотел за руку подержать, а не меня? — хихикнул Ван Зику на ухо, и тут же тычок получил.

Хотел Ван ответить Зику таким же тычком, но ловкий Заяц увернулся и побыстрее вслед за Витой по склону припустил.

Она уже на берегу сидела, поршни сняв, ступни в холодной воде купала. Зик опустился по правую от неё руку, Ван — по левую, и сидели они так долго, облака провожали по полотну неба, искали камни причудливых форм и выдумывали, на что они больше похожи.

Потом, Зик и не помнил, как, сморили их горячие объятия матери Солнца и мерное шуршание волн, и так они и прикорнули на камнях, головы друг другу на животы умостив.

Зик больше не спал, а дремал, с замиранием своего замедленные удары сердца Виты слушая. Билось оно тихо-тихо так, совсем на саму Виту не похоже, казалось ему, что для одной Виты пять сердец таких нужно: и чтобы доброту её уместить, и прыть, и смех её громкий, заливистый.

Один удар. Два. Три-четыре. Пять ударов.

И выдернул его из этого подсчёта крик, издалека раздавшийся, надрывный:

— Зик!

Глава 7. Последняя капля

24 день колуна

— Зик!

Удар. По щеке. Быстрый, громкий, болезненный.

— Зик, твою-то мать, хватит дрыхнуть!

Голос Азора, а потом — ещё удар, но на этот раз совсем без боли. Мир словно укрыли пеленой, заглохли звуки, словно Зик лежал под толщей воды. Отчётливо он слышал только бег реки, рьяный, хищный, такой, что за ним и крик в самое ухо почти терялся.

— Я его понесу, — другой голос. Лиса.

Зик почувствовал, как его усадили, ко лбу чем-то холодным и твёрдым прикоснулись. Как камушки речные.

— Нет уж, птичка. Я с тремя телами не справлюсь, бери их ты. А то даже если друг твой сейчас издохнет, потом назло вернётся, чтобы сердца нам за жёнушку вырвать.

Лиса не ответила, а у Зика так и не появилось сил даже глаза разлепить. Он поморщился только, когда его слишком легко с пола подняли и через плечо перекинули. По спине постучали и велели:

— А теперь дыхание задержи, зайчик.

Голос Азора это произнёс, всё же его, которому стоило бы от груза зикового тела если не пополам переломиться, то точно хотя бы вздохнуть тяжело.

И тут Зик точно взлетел, совсем перестал и так неохотно откликающееся тело ощущать, зато мгновение спустя сторицей его почувствовал, когда стукнулся о воду ледяную, и принялась она колючими щупальцами под одежду лезть и ко дну тянуть. От такого быстро к Зику силы вернулись, замахал он руками заполошно, кажется, даже Азору куда-то заехал, который всё ещё на плече его удерживал.

Знахарь выругался и в ответ Зика по голове стукнул. Услышал сквозь шум воды громкий треск, как будто дерево о камни река расщепила, а потом:

— Ещё спасибо скажешь.

И Зик снова рухнул в темноту.

— Хватит уже его бить, — сказала Лиса.

— Хочешь, можешь сама стукнуть, — услужливо предложил Азор.

Шелестела в уши река, но не так, словно на фаеринге они по ней мчались, а далеко, локтях в ста, не меньше. К Зику медленно возвращались чувства одно за другим, и под самый конец только ощутил он, что и не качают его воды беспокойные, а на земле твердой он сидит, на дерево опираясь.

Глаза открыл ровно в момент, когда Азор, над ним наклонившись, ладонью замахнулся. Зик быстро эту ладонь остановил, чтобы его лица она так и не настигла, и уставился на знахаря дикими глазами.

— О, а ты у нас живее всех живых, птенчик, — ухмыльнулся Азор. Рука его выскользнула из хватки Зика незаметно, легко.

Цветные одежды Азора, множеством узоров расшитые и слоями один поверх другого обычно надетые, за его спиной на ветках яблони понурой висели. Стоял знахарь перед ним в липнущем, скованном коркой льда исподнем, и волосы его потемнели от воды, прилипли в щекам и лбу.

— А то, знаешь ли, мы тут промокли чутка, ты бы костёр, может, для нас сварганил?

Зик рассеянным взглядом со знахаря на Лису перешёл, которая в сторону отошла и спиной к ним села, склонилась над двумя свёртками. Грубая ткань накидки топорщилась складками, облепляла рёбра и косточки острые на шее. Цела Лиса была, тиха, но в изгибе её спины читалось, что озабочена чем-то больно.

— Где мы? — спросил Зик и не узнал свой голос. Он таким глухим оказался, будто где-то горло его трещину дало, пока Зик не в себе лежал.

— А всё, приплыли, — с усмешкой ответил Азор. — Да только не туда. Нам бы ещё пару дней по реке идти и горя не знать, но не сдюжили мы.

— С чем? — спросил Зик, пальцами на всех конечностях по очереди шевеля: цел ли, ничего ли, кроме головы, как железом налитой, болью не откликается?

— С рекой, — пожал плечами знахарь. — Не захотела она нас дальше вести.

— Так говоришь, — начал Зик, на ноги пробуя подняться, — точно у неё своя воля есть.

— Кто ж её знает, — отозвался Азор и руку Зику протянул.

И как только Зик на ногах оказался, тут же понял, что ошибка это, лучше бы дальше под деревом валялся. Кафтан весь вымок, противно к спине лип, и через него прокалывал десятками крошечных лезвий холод. Вдобавок гудели руки и ноги, а в ушах булькала вода.

Зик сделал шаг к месту, которое спутники его уже для костра расчистили. Они уже натаскали дров, но так и не смогли с матерью Солнцем договориться на огонь. Видно это было по коркам бересты почерневшим, подпаленным, да так огнём и не занявшимся, его не передавшим веткам наломанным. Подумал Зик о том, какими бездарями надо быть, чтобы даже найдя бересту, не смочь огонь разжечь? Неужто вода с них рекой прямо на растопку лилась? И что бы они делали, если бы Зик сейчас не очнулся?

Сделал Зик второй шаг к костру и услышал из сапога отчётливый хлюп. Поморщился, взмахнул рукой небрежно, и с ладони его огонёк, яркий в вечерних потёмках, горячий в холоде кусачем, на дрова перепрыгнул.

Зик вылил воду из обоих сапог по очереди, расстегнул тулуп и у костра уже разгоревшегося, огненными листьями распускающегося, его постелил. Обернувшись, увидел, что Азор тоже зад тощий в портах шерстяных у костра греет, и поднимается с его одежки пар.

— И как мы тут оказались? — спросил Зик, глядя на Азора, но громче, чем нужно было.

Азор хмыкнул, передом к огню повернулся.

— Думаешь, ответит она тебе после того, что ты ей наговорил?

Зик на Лису глянул. Всё также она спиной к ним сидела над двумя свёртками.

И тут замерло сердце в груди Зика.

— Почему два?! — гаркнул он. — Где третий?

Он вскочил с места и двумя быстрыми прыжками, каких сам от себя не ожидал, схватил Лису за плечо. Но она не повернулась, только сильнее череп склонила.

— Кого не хватает?! — не закричал, почти взмолился он.

Лиса не ответила. Зик на колени рухнул перед свёртками, судорожно стал ткани разматывать, то на одном теле, то на другом. Но слиплись слои полотна, пропитались жидкостью клейкой, резко пахнущей, которая служила чтобы трупы подольше сохранить, и не получалось голыми руками их размотать.

— Стой, — велела Лиса и за запястье его схватила.

— Кого нет?! — уже крикнул Зик ей в самую морду.

Выждала она, не отворачиваясь, будто разглядывала его несколько мгновений. Потом медленно открыла пасть, ответила:

— Мальчишки.

Зик отшатнулся назад, выдохнул рвано, и облачко пара изо рта вырвалось.

Мальчишки. Значит, его течение реки дальше унесло, камнями избило и выплюнуло, может, уже в Бескрайнее море, на радость чудищам там живущим.

Достаточно ли Зик на него злился, чтобы сейчас позволить себе обрадоваться, что именно с ним это приключилось, а не с Витой, сердцу дорогой, или дедом Былей, о котором плохого он припомнить не мог?

Достаточно ли Зик жесток для таких мыслей?

— И как же ты, череполицая, — проговорил он с вызовом, руки на груди в узел завязав, — с работой своей не справилась единственной?

Достаточно ли Зик зол на Лису?

— Да, не справилась.

Лиса голову к нему наклонила, чернотой провалов в черепе в бездну утягивая. А потом вскинула морду, проговорила холодно, сухо:

— Я хотя бы не потащилась на другой конец света с припадками, которые весь поход тормозят.

— А как думаешь, почему у меня припадки эти? — Зик чуть возмущением собственным не захлебнулся, такое услыхав. — Да потому что вы на хвосте к нашему острогу хождей принесли!

Зик вплотную к Лисе приблизился, навис над ней, сжимая кулаки. А она всё головы от него не отворачивала, словно насмехалась. То ли не ждала Лиса от Зика удара, то ли не верила, что станет он это делать. А может и знала, что нипочём ей злость Зика окажется.

— Всё это вы, — продолжал Зик, от каждого своего слова следующего, как от подброшенных в огонь сухих веток, только распаляясь. — Как бы не богиня ваша капризная, не стали бы наши мертвецы вставать и монстрами оборачиваться! Смерти на плечах своих носите, да половину по пути вокруг плещете!

Стоял всё это время Зик рядом с Лисой, и сидела она, ноги под накидку белую вымокшую поджав, но всё равно каждая косточка её через ткань просвечивала. Он видел, как медленно поднималась и опускалась грудная клетка Лисы, будто в воздухе она нуждалась или привычка у неё такая откуда-то взялась. Кроме этого ложного дыхания, не двигалась она ни одним больше членом. Просто сидела и черепом длинным то ли мимо, то ли прямо ему в лицо смотрела.

И теперь, когда он договорил, она сжала костяшки пальцев до жуткого длинных из-за того, что мяса на них не было, только пасть клыкастую раскрыла, чтобы ответить Зику, но перебили её.

— Ну всё, женишок, угомониться пора, — холодная рука Азора на лоб Зику легла, и замер он, не в силах пошевелиться, точно очаровал его знахарь.

— А ты, птичка, — обратился тот уже к Лисе, — иди по берегу пройдись, чтобы мальчишка этот к нам посреди ночи на своих двоих не вернулся.

— Не вернётся он, — сказал Зик через силу. — Рано ещё.

Но будто не услышал его никто, и вправду встала Лиса, всё так же головы от Зика не отворачивая, меч взяла, который тут же на земле лежал, и зашагала быстро, размашисто в сторону гудящей реки.

Проводил Зик её взглядом, смахнул руку Азора со лба, к костру подошёл и ладони к нему протянул. Грело ладони пламя, и всё ближе он их к огню подносил, не только чтобы оживить пальцы одеревеневшие, но и чтобы жжение почувствовать, в себя прийти.

Азор смотрел на это с насмешкой, неуловимо блуждающей по его лицу, но мнением важным делиться не спешил. Уселся к костру, паром исходя, как котелок с кипятком.

Но долго он молчать всё же не смог.

— И кем он был?

Зик отнял ладони от огня, распустил короткую косичку, которая теперь больше на мочало стала похожей, пальцами стал расчёсывать спутавшиеся волосы. Посидел так недолго, пока не кончились у него силы на то, чтобы рвущийся ответ в себе удерживать:

— Мелким, которому тоже обязанности его пришлись не в пору.

Зик нащупал колтун особо крепкий, стал пальцами пряди одну от другой отдирать, морщась. Обронил между делом:

— Из-за него жена моя умерла.

— Из-за него прям уж? — прищурился Азор.

— Ему полагалось её защитить.

— А тебя тогда рядом не было?

Зик отпустил волосы и от Азора отвернулся, чтобы тот его лица разглядеть не мог.

— Был.

— Так, может, не только на нём вина?

Думал об этом Зик да не раз думал. Но кому лучше стало бы, если бы он вдобавок к скорби своей необъятной ещё и виновным себя перед женой чувствовал?

— Ты чего добиваешься, скажи мне? — спросил Зик. Спокойно, негромко, без злобы, напротив, с усталостью бесконечной.

Только хмыкнул Азор в ответ, как всегда. Зик сидел, смотрел на его рожу самодовольную и рассеянно думал о том, как хорошо было бы разок к ней кулаком примериться. Не только потому, что постоянно он вопросы задавал вертлявые, скользкие, как змеи, а потом смотрел внимательно, шевеление хвостов под кожей выглядывая, но и поэтому тоже. В большей степени — поэтому.

— Тебя гневят мои вопросы прямые, а ты сам только на такие и отвечаешь. Ещё и Лису в том винишь, что она с тобой говорить не желает.

— Да и ты что-то не торопишься правду о себе рассказывать, мастер душ. И что? — спросил Зик прямо.

— Я… — Азор сглотнул, ответ оттягивая, выдумывая, что бы сказать, — Я понимаю, что у тебя не лучшие времена, ты смерть любимой переживаешь…

— Ещё жалости мне твоей не хватало, — перебил его Зик и на ноги поднялся, будто так ему новую косу сподручнее стало заплетать.

— Ладно, не буду жалеть, — легко согласился Азор. — Давай тогда воды накипятим, а то я инеем скоро покроюсь.

Зик не спрашивал у Азора подробностей о том, как фаеринга эти двое лишились и как того добились, что кроме паршивца мелкого и самих саней не сгинуло в воде ничего, даже вещи зиковые, котелок его и набор одежды запасной. Не спрашивал не потому, что не хотел знать, а потому, что у же понял: никто ему тут внятно об этом не расскажет. Лиса ответ проглотит, а Азор если и начнёт, то на полпути завернёт в дебри, из которых потом пытайся его вытащить.

Почти всю одежду развесили на сушку, а потом, от одного сугроба к другому перебегая, принялись котелок наполнять снегом с горкой, поплотнее, чтобы воды получилось побольше. Вернулись к костру и растопили снег, Азор засыпал в воду трав каких-то чудны́х, пахнущих лесом сосновым и сладостью луга летнего разом.

— Сколько я… был не в себе? — спросил Зик, помешивая травы в котле ковшом больше от безделья, чем из надобности.

— С одного вечера до второго, получается, — ответил Азор, проверяя, высох ли его тулуп.

Поморщился — не высох пока.

— Тревожно ты всё это время лежал, бредил. Но меня больше беспокоило, чтобы ты никому не врезал ненароком и с лодки не свалился, чем беспамятство это.

Азор глаза на Зика поднял ярко-синие, хитрющие.

— Снилось что?

Зик головой покачал, набрал в ковш взвара, попробовал. Вкус у него насыщенный, травянистый и немного кислый вышел, самое то. Но язык всё же обжёг.

— Снилось мне… Как я о смерти отца узнал.

Зик набрал взвара во второй ковш и Азору его протянул. Тот кивнул благодарно, отхлебнул торопливо и, судя по выражению лица его, тоже язык ошпарил.

— И что же, тебя это сильно ранило? — спросил он.

Зик взглянул на Азора, но больше не для того, чтобы выражение его лица всегда лениво расслабленное увидеть и глаза хитринками горящие, а скорее убедиться, что с ним он ещё говорит и не впал в болтовню бредовую.

— Не пойму я временами, Азор, с какого дуба ты свалился… — он хмыкнул. — «Ранило»… Я из лука стрелял с друзьями, из острога к морю с ними сбежал, день вокруг стоял отличный, жаркий, весёлый… И тут меня с частокола мать зовёт. Я думал, нагоняй выдаст за то, что мы наружу ушли, а она мне рассказала, что отец к богиням отправился. Мне тогда только тринадцать лет минуло.

— И как он у тебя умер?

— Как и все, — тихо ответил Зик, глядя на мерцание углей. — С хождями неудачно повстречался. Мы — острог небольшой по сравнению с Кругоградом, у нас мало кто до старости глубокой доживает, всем на защите частокола место найдётся.

— И тебе бы конец такой счастливый пришёл, если бы ты в Яровиди остался? — спросил Азор.

Зик ему не отвечал, думал только о том, что прав он, да не изменилось ничего по сути. Теперь он ещё и вдали от дома погибнуть может в любой миг, нарушит обещанное Заре, и полагаться ему, кроме спутников его придурочных, не на кого.

Азор ухмыльнулся:

— Сам же сказал, что тебе моей жалости не надобно.

— Ну и говно ты.

— И этим ртом ты свою матушку целовал? — поддел Азор. — Постыдился бы!

— Захлопнись, — ответил Зик, всё больше раздражаясь. — Для тебя это всё игрушки какие-то? Веселье? Смешно, что мы от хождей мрём, жалко тебе их?

Понял уже Зик, что спорить с Азором — что реку пытаться уговорить вспять повернуться, да Небо заставить дождь пролитый забрать, понял он, что ни единого его слова он близко ни к уму, ни к сердцу не подпускает. В сущности, говорить Азору можно что угодно, потому как не обидится он и не расстроится, даже не выслушает толком, сразу в рот слова ответные отправит.

— И они живыми когда-то были, — отозвался, даже не раздумывая. — Причём вашими живыми. И уж точно не пташка в том виновата, что покоя они после смерти не находят.

— А кто виноват? — спросил Зик, в тулуп непросохший всё же заворачиваясь.

Азор улыбнулся лишь да плечами пожал. Встал, тоже решил всё-таки одеться во влажное, а не мёрзнуть сильнее. К огню подошёл почти вплотную, так близко, что загореться мог, как лучина промасленная, в любой миг, руки к нему протянул.

— Знаешь, а я ведь продолжение припомнил! Песни про Солнце и Луну.

Зик не хотел его слушать, да не спросил у него никто. Запел Азор снова. Голос его, чуть охриплый после речного заплыва посреди колуна, высоко поднимался, к птицам. И Зик слушал его, пытаясь понять наконец, зачем же Азор с ними в Светославль отправился, и как у него спросить об этом так, чтобы он ответил, хоть каплю правды в слова уронив.

А скорбит в ночи одна

Её мягкая сестра.

Горе ты её послушай:

Дети — кости лишь да души.

Только разве виноватый

Бог ветров в её утратах?

Но его и не винит,

Ладна Лунушка молчит.

Глава 8. Ветер в ветвях

25 день колуна

Лиса вернулась к ним уже когда одна из сестриц ночной полог на Небо накинула. Взбиралась всё выше над верхушками деревьев уходящая Луна, бросала мягкий свет на кости дочери своей, тенью невидимой по снегу белому шагающей.

Азор к этому времени уже замотался во все одежды и, свернувшись клубком возле костра, видел десятый сон. Зик же остался за огнём смотреть и по сторонам наблюдать, пытался непослушными пальцами и ножиком костяным новых стрел настругать, старался не думать о словах, которыми знахарь его лечил.

Лиса неслышно в круг рыжего света ступила. Зик поднял на неё взгляд — череп, такой же, как обычно, белый, похожий на личину обрядовую, а не голову настоящую, уставился на него молча.

Из рук меж тем выпустила она увесистую стопку досок и обломанных деревяшек, и та загрохотала, рассыпаясь по земле. Азор только пробурчал что-то, на другой бок повернулся во сне, а Зик вгляделся в груду дерева и сразу понял, что не для огня Лиса её принесла.

— Ты же плотник, — проговорила она. — Вот для жёнушки своей сани новые и смастеришь.

Лиса молвила это холодно, торопливо, будто над словами размышляла долго, может, даже репетировала про себя. Сказала — и развернулась прежде, чем Зик успел ответить, вернулась в темноту и уселась там на землю рядом с телами оставшимися.

Зик тяжело встал и принялся раскладывать деревяшки по стопкам разным: некоторые могли бы пригодиться для каких-нибудь саней, а другие только в костре полезны и будут. Закончил, вернулся к огню, и, глядя на его яркие лепестки, стал раздумывать, как бы из кусков имеющихся собрать хотя бы волокуши самые простые, располагая одним лишь ножом да пятью локтями верёвки.

И так, пока думал, сам не заметил, как заснул.

С волокушами дело спорилось, хоть и не быстро.

За подходящими досками пришлось вернуться к реке и посмотреть на останки фаеринга. Зрелище удивило Зика: он поначалу вообще думал, что спутники его надурили. Потом ему пришло на ум, что не вышло бы у них двоих складную кривду поддерживать, но они преувеличили. Сам решил, что просто прохудилось днище, налетели они на валун, укрывшийся в быстрине.

Но когда Зик увидел фаеринг, который размололо о камни на щепу, пришлось признать, что хоть раз цветастый и кудрявый рассказ Азора, присыпанный подробностями с горкой, правдой оказался. Доски с бортов и обшивки размозжило в щепу, когда бросила фаеринг прямо на скалы с порога река, и развалилось судно так легко, как будто его ребёнок из бересты собрал и смолой склеил. А потом прыгнул на него да истоптал от души.

Но парочка досок с днища всё же осталась почти целой. С ней Зик прихватил перекладины лавки и одно весло.

Благо, думать о том, как ему это тащить, не пришлось: с ним отправилась Лиса, которая бродила у берега по колени в воде, послушно подбирала доски, на которые указывал Зик, а потом так же безропотно относила их до временной стоянки.

Всё это практически молча, ни слова Лиса с Зиком, поверх вопросов по делу, не сказали.

Тишина между ними тянулась и дальше, когда Зик просушивал вымокшую древесину и стругал врезки, которыми и хотел соединить полозья с поперечными досками. Зик чувствовал, что молчание это истончается, как нить в руках неумелой пряхи, и не знал он наверняка, но ощущал: пару раз он точно столкнулся с Лисой взглядами. Тогда он торопливо и неуклюже отводил взгляд, чувствуя себя мальчишкой, а не взрослым яром, жалел, что его по лицу читать куда проще, чем по черепам луни. Уверен был: на лбу написано, что стыдно ему перед ней, что наговорил лишнего и вчера, и днем раньше, и что, если хочет, пусть сама ему в лицо скажет слова все, которые у нее по его душу накопились.

Но молчала Лиса. Смотрела и молчала.

Конечно, на заднем плане без устали болтал Азор, но, как выяснилось, и у него имелись свои пределы. Поняв, что никто его не слушает толком и отвечать не собирается, он разлёгся прямо на земле, подсунув руки под голову, и долго смотрел на тяжёлые, пухнущие от снега низкие тучи, напевал себе под нос кусочки песни про сестёр. Иногда он сбивался, начинал перебирать слова, возвращался пораньше, но так целиком её ни разу и не сложил.

До самой темноты Зик с волокушами провозился и в работе почти позабыл, где он и почему оказался. Возникала не раз перед глазами мастерская его родовая, запахи опилок, воска и масла, прожига древесного и краски в нос бились. Пару раз тянулась рука от ножа, который дерево больше терзал, чем резал, к рубанку с колотушкой. Но подёргивалось, а потом и вовсе пропадало наваждение это, когда снова холод за руки принимался кусать или до ушей зиковых осколки песни Азора ветер доносил.

Внимательно, медленно он дерево ножиком обхаживал, уговаривал его нужную форму принять, частям разным в целое соединиться, новому служить начать. На простил поперечин ушла одна из одёжек Азора, глубокого синего цвета, как Небо ночное. Врезки частей вклинились послушно друг в друга, и вот уже держал над костром полозья Зик, и с другой стороны сам ладонью подогревал, чтобы выгнуть доску, и не впивалась она на ходу в снег. В конце протёр полозья жиром, взятым у кабана пойманного, верёвку по сторонам приладил.

А чтобы не даром зверь погиб, всё мясо его на булыжнике зажарили и с собой завернули.

26 день колуна

— И что делать тогда будем?! — спросил Зик с утра, когда собрались они уже в путь, да не могли всё решить, куда его держать.

Время уходило, и он чувствовал это всем телом, будто почти половина срока уже прошла не для жены покойной, на волокуши уложенной, а для него самого.

— Ваши законы велят слушаться старшей женщины, — наконец заговорила Лиса, — Наши — сильнейшего в отряде чародея. Как поступать будем?

Лиса, Азор и Зик втроём наклонились над берестой, на которой не только солнечные, но и лунные земли были изображены.

Богатые округлые земли, которые реки Смородина и Живица на полуострова расчертили, с городами Кругоградом и Светославлем и крохотным совсем по сравнению с ними острогом Яровидью, на море глядящим, ярам принадлежали. Вытянутый, как растущий месяц, остров к нему присоседился с крепостью Скельд и двумя городами, о названия которых Зик язык чуть не сломал, звались землями луни. По оба берега земель сестринских высились горные гряды, окончательно их разделяя, давая русло реке Падших.

Яры говорили, что горы эти появились, когда перед смертью своей отец Небо меч с закруглённым лезвием из рук выронил и отрубил, разделил навечно народ одной сестры от народа другой. И до сих пор на дне реки этой, от живого взгляда отгороженной, лежит божественное орудие.

— Может, прислушаемся к здравому смыслу? — вставил Азор. Зик и Лиса, за мгновение почти разогнавшись до перепалки, обернулись на него.

Азор провёл острым ногтём по излучине реки Смородины, указал на Лунные болота, по тот берег от них раскинувшиеся, и на чёрточку почти стёршуюся, ведущую к Светославлю через реку.

— Даже если моста там этого уже нет, стоит хотя бы на него взглянуть. Всё лучше, чем вплавь перебираться и потом болотами идти.

— На этом острове, на который нас выбросило, не написано ничего, ни деревца, ни пригорка, пустота, — возразила Лиса спокойно. — Как думаете, почему?

— Потому что твоим сородичам, которые карту писали, нечего на нём делать было? — едко поддел Зик.

— А может, не вернулся оттуда никто? Поэтому остров даже не назван никак? — так же терпеливо отразила Лиса.

— Слушай, птичка… — только начал Азор своим обычным тоном, и Зик головой покачал. Когда запомнит он уже, что не работает это с ней? С кем вообще эта «птичка» работает, помогает сторону его принять?

— Понимаю я: тебе сейчас что угодно хочется сказать, лишь бы против слов зайчика выступить. Но неужто ты думаешь, что не оставил бы ваш писальщик знака, надписи «убьёт» или ещё какой, если бы правда туда ходить так опасно оказалось?

— То, что на острове этом нет ни хождя, — уже знак!

Зик глянул на неё. Как и всегда, снаружи выглядела Лиса бесстрастной и мёртвой, вот только внутри, похоже, начинали разгораться угольки, пока тусклые, слабые, которые поддуть бы следовало. Так его увлекла эта мысль, что стал он пристальнее к череполицей приглядываться, за каждым движением невольным её следить, пока продолжала она с Азором спорить.

— А ты чего? — вдруг спросила она, и Зик очнулся, увидел, что уставились на него оба. — Больно смешно?

Хотел головой замотать, мол, о чём говорите, я не знаю, и сам на губах у себя обнаружил застывшую, напряжённую улыбку. Рукой с лица её смахнул, пальцами по волосам прошёлся и спросил:

— Решили вы что?

Лиса схватила берестяную карту, быстро её смотала, развернулась и к волокушам направилась.

— Время мы терять решили, — бросила она и за верёвку взялась. — Островом пойдём.

— Извини уж, — протянул Азор, — что мы из плоти и крови сделаны, в ледяной реке не только продрогнем до костей, но ещё и замёрзнуть насмерть можем.

— Не извиняйся, — отозвалась Лиса. — За то, кто ты такой.

Они двинулись вперёд, шагая нога в ногу, и Азор разродился целой речью о том, что ярам спать и пить жизненно необходимо, а вот без еды они могут две луны целых прожить.

Зик молча поправил узел на плечах и пошёл за ними, стараясь не вникать в болтовню, прислушиваясь к тому, как хрустит под ногами ледяная крошка.

Впереди на несколько вёрст раскинулась сверкающая снежная простынь без единого деревца.

Весь день они шли вперёд, стараясь к реке слишком близко не подходить, но не терять её из виду. Других примéт, кроме неё и тусклого, укрытого вязкими, как творог, тучами Солнца, у них не было.

За добрую половину хода светила по Небу Зик смог насчитать лишь несколько кустиков и пяток деревьев. Никогда раньше он не видел таких пустошей, казались ему эти земли необъятными и враждебными, не покидала мысль о том, что кабанчика доедать им с Азором предстоит до самого Светославля.

Куда чаще растений видели они на белом снегу следы. Где-то промятые целой толпой сугробы и треснутые корки наста, похожие уже больше на дорожную колею, чем на тропу, оставшуюся после парочки восставших мертвецов. А местами — тонкую цепочку следов, петлями закручивающуюся, узлами диковинными, измазанную черной слизью и смолой.

Внимательно смотрели путники за этими следами, пару раз даже слышали откуда-то визги, от которых в сердцах холодело, но не видели ни одного хождя. А вот оружие на всякий случай в руках несли.

На привалах обмазывали салазки волокуш жиром, чтобы они шли ладнее. На одной из таких остановок Зику наконец удалось разглядеть в поклаже профиль жены, и от сердца у него отлегло.

Не соврала Лиса, правда мальчишка пропал, потому как грузный свёрток с дедом Былей Зик сразу узнал.

После того, как разбился фаеринг, тела в реку повалились, и ткани, которыми обмотаны они были, много воды в себя вобрали. Сохраняла останки смола трупная, с солью морской напополам и травами замешанная, которой давно уже яры научились мертвецов после прогрева на костре сковывать, но смылась ли она или что другое речная вода в обряде попортила, Зик, не разворачивая тел, узнать не мог.

А разворачивать не смел. Всё одно, не спасала смола их от превращения в хождей, а лишь тело дольше целым оставляла, не давала ему смердеть в пути, созывая на запах всех падальщиков окрестных земель.

Теперь непросохшие свёртки покрылись прозрачной плёнкой льда, и хотелось Зику думать, что холод лучше смолы тела сможет уберечь, остановить для них время.

В каком-то смысле он ведь с самого начала на это и надеялся — что холод ему поможет. И теперь, когда пришлось слишком хорошо узнать одну череполицую, не покидало его чувство, что он её в чём-то обманывал, и сам себе этого объяснить не мог.

Спросила бы она прямо, зачем он пошёл, то Зик побухтел бы, но ответил бы честно, не стал правды таить и тихих надежд скрывать. Но ей будто и дела не было, правилами командирскими забили её черепушку. И даже так умудрялась она на Зика дуться.

С этими мыслями он до самого заката шагал, потом костёр на месте ночлега устроил, с ними же кусал с ножа поджаренный ломоть кабаньего мяса. Не горчил он, оказался сладким и на удивление жирным для тех мест, в которых этот зверь водился. Чудо да и только.

— Голодна? — спросил Зик у Лисы, прервав затянувшееся молчание.

Она не ответила, только покачала головой, уставившись на пламя костра.

Азор глянул на двоих внимательно, глаза сощурил, точно опять гадость какую задумал. Зику захотелось протяжно и громко вздохнуть, но он сдержался. Тем не менее, затянуть себя в очередные разборки не дал, проглотил кусок мяса, не дожевав, ухватил тулуп, накрылся им с головой многозначительно и замер, будто спать собрался, и ничто в мире, даже богини-сёстры, ему не помешает.

— Хорошо, а что у луни про вражду сестёр рассказывают? — спросил Азор заговорщическим шёпотом. Так, словно до этого у них с Лисой оживлённая беседа ручьём лилась.

Но Зик всё отлично услышал. И все сидящие у костра об этом знали.

— Что яры некоторые болтают слишком много и в дела чужие лезут, — спокойно ответила Лиса.

— Ну не жадничай ты, птичка, — попросил Азор. Помолчал, а потом цокнул языком показательно. Никто не отреагировал, и он цокнул ещё раз. Заговорил всё же:

— Говорят, лунь совсем по-другому эту же быль излагает.

— Слушай, — начала Лиса резко. Необычно резко для неё. — Не дозволяют нам с вами говорить вообще, а уж тем более — про матушку Луну.

— А что, командир твой с нами?Познакомь хоть, а то не видел я его что-то.

— Дротт, не командир. И нет, не с нами, но я приказы нарушать не стану.

Азор цокнул. Зик приподнял угол тулупа, и тут же взглядом с ним встретился.

— Ну раз не хочешь говорить, я могу, — осклабился Азор.

— Да что ты…

— Вы, лунь, сказываете, что мать Луна не знала о том, что Небо с Солнцем в любви друг другу поклялись, и доверилась ему, когда он к ней в ноги бросился. Узнала Луна, что обманули её, лишь когда понесла, и стало уже поздно. Одного горя Луне было довольно, но второе случилось: родили они с Солнцем детей в один день, и у той малыш кудрявый, светловолосый и светлоглазый родился, пухлый и румяный, а у Луны — скелетик маленький, да и только. Любила она скелетика самой сильной любовью материной и воспитывала, как могла, но разрывало её сердце то, что малыш её на сестриного не похож, и что отец принимать его не желает…

— Чушь какая, — возмутился Зик и вынырнул из-под тулупа целиком. — Луна Небо окрутила, а не сам он к ней пришел рога Солнцу наставлять!

— Не с моих это слов, — улыбнулся Азор, хотел продолжить, но Лиса его перебила:

— А ты с богиней своей говорил?! — она спросила у Зика грозно, даже голос её ниже стал. — Встречался, может? Сказывала она тебе правду? Сама признавалась в том, что отца Небо убила?

— Он же… — Зик проговорил тихо, горло само ему слова выговорить не позволяло, — от разрыва сердца погиб…

— Это тебе матерь Солнце сказала, которая с детьми своими дел иметь не желает?! — вскипела Лиса. Встала, подошла к Зику и возвышалась теперь над ним, на земле лежащим, на добрые пять локтей.

— Нет?! А что ж так?! — продолжала она. — Забыл ты, Зик, что кроме твоей правда в мире есть, жену уже завёл, а всё дурак дураком.

Лиса выплюнула бы Зику на голову последние слова, если могла бы. Но и без этого получилось красноречиво: она развернулась резко и скрылась в темноте ночи.

— Надо же, — произнес Азор озадаченно.

Зик не ответил ему, обратно в тулуп завернулся. И долго лежал, слушал, как похрустывает костёр, бежит вдалеке река и воет заунывно ветер издали, будто скорбь его снедает. Зику казалось, что вой этот походил на плач его покойной жены.

27 день колуна

Не мог он найти никакого смысла в том, что Лиса говорила. Зачем бы богине собственным детям признаваться, что она Небо убила?

Или зачем бы богине врать об этом?

Не складывалось многое. В общем-то, почти ничего. Только и оставалось, что идти вперёд, смотреть на колею, которую за собою чертили волокуши, и прикидывать, сколько вёрст осталось позади.

Когда половина дня миновала, и Солнце начало обратно к земле спускаться, из-под земли впереди принялась навстречу им расти тёмная громада. Поначалу не получалось различить, город это, лес, или ещё что, потому как снежинки, которые на несколько локтей впереди и углядеть было тяжело, на таком расстоянии слипались в плотную непроглядную завесу. Через неё только тёмное пятно на фоне бледного неба получалось различить.

Насторожились путники, переглянулись, даже Азор замолчал, напряжённо вперёд уставился, быстрее зашагал. С Зиком поравнялась вдруг волчица — та самая, которую в первый раз они в селе безымянном увидали, по рыжим ушам он её узнал. Неслышно она их нагнала, незаметно, белой шерстью со снегом сливаясь.

Зик кивнул ей, как знакомице.

Вскоре они увидели дерево. Оно возвышалось на холме, древнее и громадное, с голыми ветвями, склонёнными к земляным пригоркам, плешиво облепленными снегом.

Лиса остановилась резко, точно молния ей под ноги ударила, и Зик поравнялся с ней. Двое взглядами перебросились, а потом вместе на Азора повернулись: не мог он такой ужимки не заметить, сейчас должен был вопросами начать засыпать. Но тот молчал, смотрел хмуро вдаль, на дерево это, сжимал до белеющих костяшек лямку сумы. А потом вдруг коротко оглянулся на волчицу со взглядом таким, словно убить её на месте голыми руками захотел. Волчица уши к голове прижала, шерсть вздыбила и зарычала.

Зик в сторону шагнул, чтобы между ними встать.

— Идём? — спросил Зик у знахаря. Видел, что молчит он о чём-то, и если решит, что не стоит им ходить в это село вымершее, то не станут они.

Азор разглядывал Зика с таким лицом, будто впервые его увидел, несколько мгновений. Не успела упасть на землю и одна снежинка, как проступила сквозь странное возбуждение в глазах Азора привычная ленца, ухмылка щёку разрезала, развернулся он ловко на пятках и вместо ответа вперёд зашагал.

Лиса потащила за ним волокуши, потрусила следом волчица, и последним пошёл Зик.

Ничего, что Зик и Лиса не видели в прежнем сгоревшем селе, в этом не нашлось Те же осиротевшие землянки с чёрными слепыми окнами и осыпающимися тряпками вместо дверей. Та же гулкая тишина, нарушаемая только воем ветра, который налетел в миг и принялся разгонять пургу.

Азор шёл впереди быстро, словно его не сметало снежным прибоем, и даже напротив ветер в спину подталкивал. Следы его тут же, как нога от земли поднималась, исчезали, и сам он, всё дальше уходя, растворялся в сердце бури, которая вокруг высохшего дерева закручивалась.

Зик пытался кричать ему вслед, но слова уносил снег, пробовал догнать его, побежать следом, но проваливались ноги глубоко, задувал ветер под тулуп. Остановился он, попытался знахаря потерянного взглядом найти, но не удавалось и это у него теперь.

— Зик, — Лиса руку ему на плечо положила, наклонилась над самым ухом. — Идём внутрь.

Не дожидаясь ответа, потянула властно за собой, и он послушно пошёл следом. Они укрылись в землянке, в которой пахло цвелью. Загорелся огонь в глазах у черепа-светильника, и отставила его Лиса к стене, чтобы свет рассеивался по горнице.

Зик грузно опустился на лавку, и та скрипнула под его весом, но развалиться не поторопилась. Рядом стоял ладный стол, вырезанный из цельного дерева, посеревший от времени и покрытый слоем пыли и земли, но всё ещё крепкий. Зик смахнул рукой сор, сложил на стол локти и на вход в землянку уставился.

Лиса как раз волокуши с телами внутрь завезла, хотела тюфяком соломенным порог прикрыть, как проскочила мимо неё волчица. Встала посреди землянки, стряхнула снег с шерсти, взглянула по очереди на Зика и Лису внимательно, а потом лениво улеглась в углу, будто они таким составом уже не первый день шагали.

Лиса повернула сначала голову на неё, потом на Зика, увидела, что тот никакого страха к волчице не выказал, и затворила выход к воющей пурге.

Азор явился вскоре. Лиса, которая всё это время молча смотрела в окно, и Зик, рассеянно вырезавший узоры ножом на столешнице, одним движением повернулись к вошедшему. Его рыжие волосы потемнели, ко лбу прилипли, а одежда так плотно снегом облеплена, точно он в нём катался.

— Чего уставились? — спросил он лихо. — Прогулялся, осмотрелся.

— В пургу? — спросила Лиса.

— Заодно и хождей посмотрел, — равнодушно бросил Азор, снимая кожух. — Ух-х, — зябко потёр он руками плечи, — и что вы огонь тут не зажжёте? Холодно, как у хождя в жопе.

— И что хожди? — сухо спросил Зик.

— А? — не понял Азор. Уже и забыл он, что только болтал. — А, нет их. Слушай, зайчик, затопи-ка очаг, я сейчас окоченею.

— Сомневаюсь что-то, — бросил Зик, но с лавки поднялся, подошёл к глиняному очагу, заглянул внутрь. Там только зола и осталась.

— Опасно тут огонь жечь, — заметила Лиса, пока Зик по землянке ходил, подыскивал огню пищи.

— Почему это? — удивился Азор.

— Мало ли, какой воздух тут, — ответила Лиса сухо.

— Птичка, — проговорил Азор строго. — Будет отвратительный, если я тут от холода сдохну.

28 день колуна

— Ты знаешь, что за народ тут жил? И почему они дереву поклонялись? — спросил Зик.

— Не дереву они поклонялись, — проговорил Азор медленно. Дотронулся ладонью до треснувшей коры, поднял голову вверх. — А ветру в ветвях его.

Не осталось от вечернего бедствия ни следа. За ночь не только унялась пурга, но и почти сошёл снег, будто веником его смахнули. Остались местами покрытые ледяной коркой лужи и засохшие бугры грязи, но матерь Солнце так расстаралась, что Зику, как только он из землянки вышел, тут же тулуп пришлось расстегнуть, а затем и вовсе снять, чтобы пóтом не истечь.

Перекусив оставшимся мясом да волчицу им покормив, вышли путники наружу. Азору захотелось поближе к дереву подойти: приговаривал он всё, что раньше подобного не видал, и всё это в целях познания, но так нагло ложь эта звучала, что Зик точно знал, и Лиса уже его раскусила.

Она как раз на холм, к самым корням, подниматься не стала. Остановила волокуши, которые по голой земле шли плохо, под самым склоном, и уселась рядом. Волчица тоже снизу осталась, чуть поодаль устроилась на камне, солнцем нагретом, как большая кошка.

— Забавно, как часто мы путаем желание заполучить что-то, — проговорил Азор так тихо, что Зик едва расслышал это. — С любовью.

Зик глянул на Азора украдкой, но так и не смог на его лице различить выражение, которое получилось бы перевести в слова.

Азор меж тем отвернулся от Зика вовсе, голову поднял к переплетению засохших ветвей.

— Если бы ты оказался перед Солнцем, что бы ты ей сказал? — спросил он, и в голосе его загнусавила голосом жалейки скорбь по мёртвому богу.

Зик догадывался , что у самого Азора бы с матерью разговор долгий вышел.

— Покланялся я бы ей в землю, — ответил Зик.

— И всё?

— Если бы она позволила говорить с ней, потом многое бы спросил. Если нет, ушёл бы, озарённый её светом.

— Или этим светом обожжённый, — прыснул Азор.

Зик повернулся к нему, но знахарь уже нацепил на лицо одну из тех улыбок, за которыми не разглядеть правды.

Махнул он рукой то ли Зику, то ли дереву сухому, безжизненному, и бодрой походкой принялся по склону спускаться, на ходу Лисе на погоду жалуясь.

Смотрел ему в спину Зик, и не покидало его чувство, что хочет Азор своими недомолвками сказать больше, чем может, но не по правде, не так, словно жизнь от этого чья-то зависит. А как будто в порядке забавы: догадается тугодум или нет? Сделает что-то или так и будет на месте топтаться?

Вот только большего, чем то, что Азор ни матери Солнцу, ни тётушке Луне не кланяется, Зик из его слов так и не вычленил. Не звучало в его речах пренебрежения к сёстрам, скорее — уважительный страх, скрытый за лёгкой насмешкой. А вот о своём боге он не говорил, не защищал его и не обвинял, хотя вышло же как-то, что один он жив остался среди всех этих сожжённых земель?

Но Зик не заговорил с Азором на эту тему, и не заговорит никогда. Не его это дело, как тот молвил, «за богами игры доигрывать». У него одна цель, и с ней он готов что угодно пройти, лишь бы хотя бы попробовать.

Путники вышли из безымянного сгоревшего села, гладила их по макушкам матерь Солнце.

— Вспомнил! — вдруг воскликнул Азор.

И затянул песню, которую подхватил, понёс по округе ветер:

Или всё наоборот:

Матерь Солнце лишь живёт,

А сестра её молчок,

Прячет за спиной клинок?

Сёстрам воли ты не дай,

Глаз с красавиц не спускай.

Потому как даже в ссоре,

Кто уронит Небо в море,

Две богини хороши,

Пустят жизни на гроши.

Глава 9. Переправа

30 день колуна

В последний день колуна так распогодилось, будто со следующим рассветом наступил бы месяц ручей. Именно с ним в Яровидь возвращалось тепло ласковой матери Солнца. Она, озорная после долгого отдыха и хрустящего холода, норовила не только оставить на щеках яркие поцелуи-веснушки, но и подрумянить своим детям носы, выгладить светлые волосы в белый цвет.

Но завтра должен был наступить голодень. Месяц ледяных рек и жестоких ветров, месяц, когда лес становился неприступной холодной стеной, стерегущей холодную смерть и тьму. И потому Зика вдвойне такие перемены удивляли.

Четверо: безутешный вдовец, живой скелет, знахарь без роду и племени и волчица, шли по пробуждающейся земле, всё чаще наступая не на подтаявший снег и мёрзлую землю, а на траву, пусть иссохшую и мёртвую, но траву.

— Всегда так рядом со Светославлем? — спросил Зик.

Но ему никто не ответил. Боролась с застревающими в рытвинах и корнях волокушами Лиса, продолжала упорно тянуть тела яров вперёд, шёл следом за ней Азор, необычно тихий и смирный.

— А ты не сильно болтаешь, — заметил Зик, поравнявшись с ним.

Азор оторвал взгляд от носков собственных сапог, повернулся к Зику:

— О чем говорить с тобой, пока ты злой на весь мир?

«Настроение у него, что ли, дурное?» — подумал Зик. Только недавно соловьём заливался, песню тянул во всю глотку, хождей окрестных с ними в путешествие призывая, а потом утих вдруг.

— Назови мне хоть одну причину не злиться на мир, — злобно ответил Зик. Думал сначала пошутить, но слишком строгими у него эти слова получились, даже сам в них поверил под конец.

И хорошо, что так вышло, потому что от этих чёрных слов Азор мигом повеселел, видно, забаву новую с разумом выдумывая.

— Знаешь, как говорят, если ото всех воняет говном, проверь, не обосрался ли ты сам.

Зик поморщился, глянул на Азора коротко, ускорил шаг. Не хватало ему ещё нравоучения от этого прощелыги выслушивать.

— Что, теперь и бегать от меня будешь? — спросил Азор, нагоняя. — Невежливо это, малыш, со старшими надо по-другому вести.

Зик резко развернулся к нему, пальцем в грудь со всей силы ткнул так, что Азор аж назад отступил.

— На сколько ты меня старше, заноза?! — выпалил он. — Заладил этот вздор, не могу! Убил бы!

— А ты слов на ветер не бросай, — ухмыльнулся Зик плотоядно. — Он может и запомнить.

Зик нахмурился, сжал кулаки и развернулся резко, стал догонять Лису, которая в локтях ста впереди остановилась, за их ссорой осторожно наблюдая.

— И что ты думаешь о сёстрах-богинях? — спросил Азор, нагнав его вскоре, голосом таким непринуждённым, будто не зияла между ними сейчас склока. — Теперь, когда знаешь, что у них там случилось?

— Знаю? — переспросил Зик, чуть ли не с радостью тему беседы меняя. — Слышал только, что вы болтали, а вот о знании бы не сказал.

Азор важно кивнул, руку в суму запустил и выудил оттуда кусок мяса, завёрнутый в тряпицу, жадно в него зубами впился. Зик уже успел подумать, что Азор про их разговор позабыл, как тот, дожевав, заметил:

— Соврёшь же, если скажешь, что тебя эта болтовня не задела. Я видел твоё лицо.

— Задела, — нехотя согласился Зик. — Да вот только сказать я о них могу лишь то, что ни одна из сестёр мою жену не спасла.

Брови Азора вверх подскочили, он аж следующий кусок жевать перестал, так и спросил с набитым ртом:

— Значит, ты обижен на богинь?

— Сам говорил, опасно на них обижаться.

— Конечно опасно! Как думаешь, почему сёла эти сгорели? Сами они себя, что ли, подожгли?

— На что это ты намекаешь?! — снова начал закипать Зик.

— А сам бы подумал!

Вытаскивая волокуши из очередной ямы, вновь обернулась на них Лиса. Открыла зубастую пасть, постояла несколько мгновений и так ничего и не молвила, отвернулась. Дёрнула резко верёвку волокуш, выскочили полозья из ловушки и резво поехали вперёд по бледной траве.

— Если ветру они поклонялись, и огонь их смог пожрать, значит не яры это были, — Зик сам решил разговор продолжить, хоть слово подсказки из Азора вытянуть. — Но и не лунь. Мы и без тебя это поняли.

— Ну значит, может, и до остального додумаетесь, — ухмыльнулся Азор. — А про богинь ты прав, дуйся сколько влезет. Вы с них требовать должны, а не наоборот. Это они вас в мир этот насильно притащили и теперь играются.

— Что ты имеешь в… — начал Зик, но Азор перебил его, рукой, в мясе заляпанной, вперёд указал:

— Смотрите! Не туда нам?

Они шли вдоль рукава реки Смородины, который чаще речкой Светлой звали. Держались от неё в версте, чтобы не потерять направление, но при этом не нарваться на хождей, которые Лунные болота по тот берег облюбовали. По ночам доносились их жуткие крики с той стороны. Зику, пока он набирал воды в котёл, удалось как-то увидеть одного мертвеца.

И вот, впереди, прямо под сверкающим ликом матери Солнца, золотящим речку, через русло тянулся мост.

Издалека не получалось понять, можно ли по нему переходить, или он уже в трухлю превратился, а потому стоило подобраться ближе.

— Надо же, прямо как на бересте вашей написано! — воскликнул Азор и прибавил шага.

Вблизи оказалось, что тот, кто написал на бересте широкий бревенчатый мост, который прочно сцепил один берег Светлой с другим, немного преувеличил. В самом узком месте, где река не расходилась больше, чем на двадцать локтей, переброшены через неё были два широких бревна, одно вровень ко второму. Их подтапливала вода, но выглядели они на удивление крепкими, прочно вбитыми в землю.

— Ну, глупо было на полноценный мост рассчитывать, — улыбнулся Азор. — Нечего же искать ярам на этом острове.

— Только если смерти, — бросила Лиса и стала покойников от волокуш отвязывать.

— Что ты делаешь? — спросил Зик.

Лиса даже не взглянула на него, продолжила своё дело:

— Как себе представляешь, что я по такой переправе санки твои потащу? На спину приладить мертвецов хочу.

Она подняла голову на Зика с Азором, раздражённо качнула ей.

— Чего стоите? Помогайте.

Втроём они сгрузили тела с волокуш, связали все верёвки, которые у них остались, в одну. Лиса ради пробы в воду зашла, глянуть, получится ли у неё вброд Светлую перейти, но уже в пяти локтях от берега дно под её ногой провалилось резко вниз, на глубину, до которой дотянуться никак не удавалось.

Тогда взяли тело деда Были и прямо к спине Лисы приладили, как заплечный мешок, подхватив его под руками и ногами. Зику, когда он вязал крепкие узлы возле сочленений костей череполицей, внезапно она такой тонкой и хрупкой, хоть и устрашающей по-прежнему показалась. Тощий скелет, живущий лишь с помощью чар лунной богини, но при этом такой сильный, честный и обязательный.

Зик закрепил верёвку на бедренной кости и взгляд на Лису поднял, когда показалось ему, что на него смотрят. И правда — наклонила к нему голову Лиса, будто разглядывала внимательно. Но когда Зик глаза на неё поднял, то вид сделала, что не на него вовсе пялилась, ещё сильнее голову к нему наклонила. И он почувствовал этот взгляд, почти увидел. Привык уже, что ли, к ужимкам скелета?

— Чего? — спросил Зик.

Лиса не ответила. И была в своём праве после того-то, что он ей наговорил.

Привязали Былю, и Лиса рукой указала, мол, второе тело следующим потащит. Подошла в брёвнам, пригляделась, выдержат ли. Отвечая на незаданный вопрос, вперёд шмыгнула волчица: ловко перемахнула через Светлую, только раз всеми лапами дерева коснувшись, приземлилась на той стороне и оглянулась на остальных.

Следующим пошёл Азор. Сапоги его скользили на вымокшем дереве, сума перевешивала в правый бок, но шагал он быстро и легко, удерживая равновесие так просто, словно и не стоило ему это усилий. Оказался на том берегу, и тут же на землю устроился, поодаль от волчицы, достал мясо и откусил от него жирный кусок.

Зик остался с телом жены. Лиса, гружёная Былей, осторожно начала двигаться по бревну. Заскользила её нога по влажному дереву, но Лиса быстро руки в стороны расставила и равновесие удержала. Медленно мелкими шагами прошла на тот берег, где её подхватил Азор. Помог отвязать тело и снова на землю плюхнулся.

Лиса меж тем перешла обратно к Зику, протянула ему верёвку и молча спиной повернулась.

— Нет, — отрезал Зик.

Лиса оглянулась на него, сверху вниз теперь на яра смотрела.

— Я её понесу, — всё-таки смог сказать он.

— Не хочешь мне её доверять?

Зик упорно молчал. Не хотел он, но и говорить об это Лисе тоже не желал.

— Я уже один раз вытащила её из воды, — сказала она тихо. — Хотя могла этого не делать.

«Врёт», — думал Зик. Нет, не могла бы. Тогда бы у неё не нашлось повода за собой его дальше тащить. Он оказался на привязи и сам на то согласился. Потому что весь этот путь не про него, а про Виту.

— Ну что вы там?! — крикнул Азор с того берега. — Ничего без меня не можете, детишки?

— Зик, — рыкнула Лиса. — Не глупи. Тебя оттуда выловить целым будет сложнее.

— Ты вообще, помнится, хотела реку вброд переходить, — напомнил Зик и лук с плеч снял вместе с узлом. Обошёл Лису, толкнул всё это ей в руки, а затем вернулся к Вите и рывком с земли её подхватил.

Лёгкая она стала, совсем невесомая. И при жизни была низенькой и худой, с узкими ладонями, двумя крылами возле неё порхающими. Теперь ещё меньше от неё осталось, как будто под слоями погребальных тканей истончилась она совсем, почти исчезла.

А мир этот весь, полностью, с мига, как Зик вышел через дыру в частоколе Яровиди, словно связал его по рукам. Раньше Зик мог на него влиять, вытачивать из будней нужные части, прибавлять их к болванке или, напротив, стёсывать лишнее. Теперь же мягкое податливое дерево стало глыбой льда, о которую он только и мог биться головой.

Его сны, волчица, все эти разговоры о богинях и сожжённые сёла, а также неумолимая река, карающий холод и хожди, от которых здесь не удалось спрятаться, и бесконечный, длинный путь, который всё не кончался, только начинал выплетаться кольцами, и попутчики, чужие и непредсказуемые — всё это выматывало его по чуть-чуть, отъедало от него по кусочку, так же жадно, как Азор свою часть кабаньего мяса откусывал. Зик совсем перестал ощущать, что может повлиять хоть на что-то.

— Это моя жена, — гаркнул он и сделал шаг к переправе.

— Зик?! Тебе что в голову ударило? — Азор на том берегу вскочил с земли и подбежал к берегу.

Зик сделал ещё шаг вперёд.

— Дурень совсем, что ли? — воскликнула за спиной Лиса.

Зик шагнул ещё раз, и подошва сапога чуть не соскользнула по мокрому бревну. Зика уже начало клонить в сторону, но он вовремя удержал равновесие, ещё шаг сделал. Остановился, вдохнул воздух и крикнул:

— А ну заткнитесь оба и под руку не кричите!

И пошёл. Переправа оказалась короткой, её, может, даже удалось бы перемахнуть с разбега, но Зик не хотел бежать. Ему важно было ощутить вес Виты в своих руках, может быть, в последний раз, и своей воли, своих сил прибавить к тому, чтобы она в земли луни попала. Именно сейчас это стало нужно: чтобы лёд жуткого мира снаружи дал трещину.

Но вместо этого трещина в другом месте пошла. Стухшее в воде бревно кое-как выдержало Азора и Лису с Былей, а вот именно Зика с Витой переправить не смогло. Зик сначала почувствовал, как под ногой его захрустело, как этот хруст по всему телу пронёсся и головы настиг, а потом уже услышал это по-настоящему. Он попытался оттолкнуться, броситься вперёд, но только хуже сделал: бревно пополам переломилось, сапог Зика воды зачерпнул, вскрикнула Лиса за спиной и бросилась ловить его. И тут второе бревно раздробилось.

На то, что случилось дальше, ушло не больше мгновения: Зик, ухватив свёрток с женой покрепче, зажмурился, приготовился получить пощёчину ледяной водой. Протягивая к его шивороту костяные пальцы, застыла Лиса. И тут их всех подхватил резкий порыв ветра, крутанул вокруг себя и вместе с вещами, которые на том берегу оставались, бросил прямо на землю.

Зик плечом правым ушибся, шикнул, приподнялся на локте и посмотрел вверх. Над ним, заканчивая широкое, но изящное движение руками, стоял Азор. Он опустил голову вниз, лицо его помрачнело.

— Мы не будем об этом говорить, — сказал он холодно, стругая слова, отвернулся и прочь пошёл. — Никогда.

Солнце уходило в лес, проводя по земле прощальным малиновым лучом. Перед тем, как исчезнуть до следующего утра, оно царапнуло светом глаза, и от неожиданности Зик прикрыл их рукой. А потом вгляделся повнимательнее вдаль и увидел, что один из холмов впереди на поверку — высокие городские стены.

— Город впереди! — воскликнул он.

В тот миг он обрадовался тому, что новая веха их пути почти позади осталась, хоть и с небольшой задержкой. До дня, когда Вите уже ничто, даже сама лунная тётушка, не сможет помочь, оставался ещё двадцать один рассвет. Они прошли большую часть пути, и теперь казалось, что сама матерь Солнце улыбалась ему с небес.

— Ну что, — Азор подошёл к Зику, пихнул его плечом. — Совсем немного осталось, да?

Зиг взглянул на него и только теперь вспомнил, что знахарь просился с ними в путь лишь до Светославля. Да и зачем бы ему идти дальше?

— Завтра к нему дойдём, — бросила Лиса, проверяя светильник. Коснулась пальцем до затылка черепа, и из глазниц его два луча света забили. Стукнула ещё раз, и те угасли. Зик и Азор тем временем уложили мертвецов на волокуши под сенью дерева.

— Я скоро вернусь.

Сказала Лиса — и, не дожидаясь ответа, направилась в редкий лесок, который чуть дальше по реке порос. А двое принялись собирать костёр.

1 день голодня

Зик дёрнулся во сне, и от этого же проснулся. Дурной сон выбросил его из липкого забытья. Перед глазами его, стоило их закрыть, появлялась Вита. Бормотала слова ему торопливо, неразборчиво, тянула куда-то, а в конце обязательно оборачивалась к нему скелетом, стоящим в её мёртвом красном платье.

В спину упиралась коряга, и Зик с одного бока на другой перевернулся, потом ещё раз и ещё, пока наконец не откинул в сторону тулуп, которым укрывался, не уселся на месте.

— Что, сны плохие? — спросил Азор. Он сидел рядом, веткой в костре шерудил. В рыжих отсветах особенно ярко золотилась отросшая за прошедшие дни борода. — А ты вылезай под звёзды, батюшка Небо все кошмары заберёт.

Зик поднял голову вверх. На Небе не светилось ни звёздочки.

— Буду я ещё просить о чём-то мертвого бога, — нахмурился он, оглянулся и заметил, что Лисы на стоянке не нашлось.

— Мертвый бог всё ещё бог.

Зик присмотрелся к Азору. Он выглядел расслабленным на грани с ленью, как обычно. Рассеянно улыбался чему-то своему, шнырял хитрыми глазами по сторонам, а вот с Зиком взглядами не спешил встречаться.

— Где она? — спросил Зик, не давая Азору опять себя утащить в разговор, похожий на вязкое болото.

Азор качнул головой в сторону реки. Ночь стояла чёрная: Луна полностью ушла и только со следующим закатом примется расти, звёзды закутались в облака, и не увидел бы Зик на берегу ничего, если бы не стоял прямо возле переправы воткнутый в землю посох с черепом. Из глазниц его вырывались два луча света. В них только и можно получалось разглядеть фигуру сгорбившуюся, сидящую на самом берегу.

— Всё дуется? — спросил Зик.

— Не забивай голову, — махнул рукой Азор и зачерпнул из котла взвар. Сделал жадный глоток и продолжил:

— Подуется и устанет, дальше будете друг другу на темечко капать. Уж поверь, я разбираюсь в женщинах.

Зик вздохнул, подхватил тулуп и ближе к огню пересел. Всё одно не удастся ему уже выспаться вдоволь.

— Ты был женат?

Азор прищурился, головой покачал, будто могло быть между «женат» и «не женат» какое-то промежуточное положение.

— Нихрена ты тогда в них не разбираешься, — отметил Зик.

— Не все девицы за мужа хотят.

— Знаю, — кивнул Зик. — Но если ты за всю жизнь ни одну не выбрал, значит от каждой тебе что-то понадобилось, да ни одну ты как следует не поблагодарил.

— А тебе сейчас от птички ничего не надо, значит? Как будешь её благодарить?

Замер Зик, сдавило ему грудь. Откуда знать Азор о таком мог? Во сне он проболтался? Или с самого начала всё так очевидно было? И как у него вышло так уродливо вывернуть их с Лисой договор?

Азор посмотрел на Зика внимательно и вдруг заржал. Громко, раскатисто, так, как сам Зик бы боль свою засмеял, если б не вовремя о ней напомнили.

— Ну ступай значит, горячая голова, сам разбирайся со своими трупами женщин сколько влезет. А мне пора.

Азор резко от костра отодвинулся, так и не вставая, и улёгся прямо на землю, руки под голову положив.

Не покидало Зика чувство, что Азор решил с ним так сейчас говорить потому что Зику впервые удалось ему на больную мозоль наступить, обидеть Азора. Попытался он в ответ ударить, и почти попал.

— Иди-иди, давай, не стой над душой, — бросил Азор.

Зик подхватил тулуп, поднялся и зашагал к светильнику.

То ли подошёл он так беззвучно, то ли шум от бега реки скрыл его шаги, но Лиса дёрнулась от неожиданности, когда он рядом уселся.

Здесь берег от воды поднимался крутым склоном на добрых пять локтей, становился яром, по которому кубарем скатишься — мало не покажется. Всегда забавило Зика это второе значение названия его народа, ведь что с огнём, что с водой шутки плохи.

Но сейчас не время было веселиться.

— Прости меня, — выдохнул он.

— За что?

Зик ухмыльнулся. Хороший вопрос, сам бы такой задал.

— За то, что грубых слов тебе наговорил. За то, что вы жизнь мою спасали, а я на вас сорвался. Что на подначки Азора поддавался, когда он о богинях говорил. За то, что выкинул там на берегу…

— Ну, скорее тебя выкинули, — ввернула она.

Зик от растерянности даже хихикнул, хотел дальше заладить, ведь тьма вещей нашлась бы, за которые он мог у неё до самого рассвета прощения просить.

— Я подумаю, — сказала всё же Лиса негромко, перерубив льющийся из него поток слов.

Зик устало улыбнулся:

— А что, мне не будет сказано не извиняться за то, каков я есть?

— Не будет. Азор был самим собой, а ты был козлиной. Даже по моим меркам.

— Они у тебя особенные какие-то?

Лиса подняла голову вверх, видно, надеясь лик богини на небе увидеть. Но не нашлось его — как и подсказок о том, как с пылкими ярами разговоры складывать.

— Мы рождаемся не так, как вы. Я говорила уже, нас не воспитывают матери, у нас есть только дротт. И дротты… Часто бывают козлинами.

Зик уже не просто улыбнулся, а даже хихикнул вслух, и сам тут же рот ладонью прикрыл, будто не ожидал от себя такого звука.

— Тот, кого мы встретили там, на реке… Когда я с ним объяснялась, он ни слову моему не поверил, хотел тут же писать в Скельд и заставить меня признаться в том, что я своего дротта уничтожила.

— Но мы же как-то оттуда ушли?

— Я напора в голос напустила и сообщила ему, что сам он потом под суд богини пойдёт, коли её наказы нарушать будет, и спеси у него поубавилось. Сомневался, вслух поразмышлял и решил напоследок, чтобы я сама за нарушение наказов платила, а они всё в Яровиди узнают. «Из первых рук», молвил.

Лиса хмыкнула, дёрнула плечами.

— Но меня не оставляло чувство, что за нами наблюдают. Не отпустят так просто меня, одну.

Замолчала, поджала колени и на кости морду уложила. Зик отвёл взгляд, уставился на реку, в которой, казалось, сейчас вместо воды сама темнота ночная бежит. Густая такая, что её без всяких переправ перейти можно.

— Я по нашим меркам юная совсем, всего в десятке походов бывала. Мне не дозволяется с ярами даже просто говорить, не то, что в путь далёкий с ними пускаться и о богинях размышлять.

— Но зачем-то ты это делаешь, — заметил Зик.

Лиса подняла на него голову.

— Я сам на это вызвался, хочу с Витой до самого конца побыть. А ты-то? Почему?

Она сжала пальцы в кулак, стукнулись косточки друг о друга.

— Просто приказу следую.

— Любопытный у тебя приказ, — заметил Зик спокойно. — И тебе даже не сказали, для чего вам яр?

Лиса покачала головой.

— Знаешь, почему-то мне хочется тебе верить.

— Спасибо. Я рада.

Зик откинулся назад, лёг на спину.

— Но если ты говоришь неправду, то просто знай, что даже если меня в конце ждёт смерть, я всё равно за тобой пойду.

Лиса обернулась на него. Хотел бы Зик знать, какое выражение лица у неё могло сейчас быть. Как она бы выглядела, если бы яром была. Сильно бы изменил её уклад жизни в стенах Яровиди?

— Если я могу тебе обещание какое дать, то только о том, что ты вернёшься домой, — произнесла Лиса медленно, слова одно на другое тщательно нанизывая. — Всё для этого сделаю.

Зик кивнул и закрыл глаза.

Он правда хотел ей верить.

А с утра они обнаружили, что не осталось от Азора ни следа. Ни вещи одной, ни весточки, даже трава примятой на месте, где он ночью отдыхал, не выглядела. Только прутик, лежавший в стороне, с кончиком подпаленным и напоминал о том, что был когда-то такой Азор.

С ним пропала и волчица.

Долго ходили Зик с Лисой вокруг стоянки, в лесок ближний заглядывали, кричали его, пытались следы в мягкой грязи найти. Но Азор словно в воздухе растворился.

К полудню двое порешили, что не мог он случайно со всеми вещами пропасть, а значит, сам ушёл. И хоть нравился он им, но в няньки они ему не нанимались, да и в дружбе вечной не клялись. Не осталось у них больше времени его разыскивать, так что нагрузили они мертвецов на волокуши и отправились в путь, к Светославлю.

Зик надеялся, что там сможет о знахаре что-нибудь узнать. Но надежда эта была напрасна. Ещё нескоро встретят они того, кто имя его слышал и мог о нём свыше того, о чём Зик и Лиса сами догадывались, рассказать.

Глава 10. За стеной

2 день голодня

Светославль походил на румяный каравай, поднимающийся в печи. От его резных украшений-башенок и высоких цветных крыш вился к Небу дым, подобный пару, который идёт от только испечённого хлеба. Город стоял на пригорке, и в трёх верстах от него уже не оставалось даже прозрачного снежного рушника, размягчалась земля и начинала липнуть к сапогам грязь.

Зато по такой дороге споро ехали волокуши. Строго говоря, её здесь не было: незачем ярам совать из-за таких широких стен носа, чтобы ещё и натоптать тут дорог. Растили урожай, пасли скот, рождались, женились и умирали они за высоким укрытием, сложенным из тёмного сруба.

Чем ближе Зик походил к этим стенам, тем невозможнее казалась ему их постройка. Не мог он представить, чтобы удалось такое возвести без вмешательства богинь или того, кто движением пальцев любую тяжесть может в воздух поднять.

— Я дальше не пойду, — вдруг молвила Лиса, и Зик вынырнул из размышлений на поверхность. — Ты зайди в город, еды… что тебе там ещё надо, возьми, а я у южных ворот буду ждать.

— А почему ты тут останешься? — нахмурился Зик.

— Потому что ты сейчас в город будешь стучаться снаружи, уже довольно проблем, — терпеливо объяснила Лиса, будто Зик очевидного не видел. — А если ты ещё и со мной это сделаешь, у яров на воротах только больше вопросов появится.

Зик кивнул, ещё раз бросил взгляд на Светославль, до которого пара вёрст осталась.

— Глупо, да? — спросил он.

— Что?

— Что вы наших мертвецов забираете, от хождей нас спасаете, а мы вашим именем ругаемся и даже на порог не пускаем.

— Ещё и порог этот оставляете защищать, — добавила Лиса.

Зик обернулся на неё: неужели она с той бойни под Яровидью обиду затаила? Погибли в том бою все из её отряда, кроме неё самой да дротта, и право она имела, но разве мог что Зик с этим поделать, тем более назад оборачиваясь? Не станет ли это теперь между ними помехой?

Лиса смотрела на него неотрывно, а потом вдруг фыркнула рвано, в рукав морду спрятала. Только однажды Зик от неё такой звук слышал.

— Извини, — проговорила она, пытаясь перестать смеяться, — ты просто… ты бы своё лицо сейчас видел!

Зик его не видел, но хорошо мог представить, какие мысли на нём отразились.

— Так ты… всё в порядке?

— Да, — ответила она, наконец с весельем управившись. — Твоей вины в этом точно нет.

Зик вздохнул с облегчением. Только мир между ними настал, не хотелось его лишними словами разрушать.

— Ну я тогда поскорее вернусь, — сказал он. Поправил лук, проверил узел на плече, коротко улыбнулся Лисе и вперёд зашагал.

Обернулся он уже когда на голову его легла тень городских стен. Лисы с такого расстояния было не видать, даже белая точка на горизонте развеялась.

Зик набрал воздуха в грудь, крикнул со всей мочи:

— Эй!

Со стены на миг показалась чья-то голова, потом пропала и вернулась, рогатиной ощетинившись.

Зик ухмыльнулся: не станут же метать с такой высоты?

— Да озарит тебя матерь Солнце, сын Пса, — процедил Зик, пытаясь ухмылку в благожелательную улыбку растянуть, — не пустите за стены, поесть и погреться?

Рогатина на стене отодвинулась, рядом с ней удивлённое лицо появилось.

— Кто такой? Откуда?

— Зик из Яровиди, — громко ответил.

— Откуда?!

— Из Яровиди! — повторил Зик громче.

— Вы чего тут орёте?! — ещё одна рогатина на стене появилась. Первая тут же в сторону метнулась, и всё утихло, будто шептаться они там принялись.

Вскоре сбежался на стену целый лес из рогатин, и только наконечники их снизу Зик видел. Стоял он, ждал терпеливо да по сторонам поглядывал: не подойдёт ли незамеченным хождь, пока все охранники стены вскладчину размышляют, что с пришлым делать?

Потом вдруг среди веча этого ещё один голос появился, более громкий, раскатистый. Не было у голоса рогатины, зато короткостриженная голова довольно скоро появилась, большая круглая, на широких, как воз, плечах держащаяся. Обладатель её, настоящий кудлатый здоровяк, прищурился, Зика разглядывая, а потом рукой махнул. И тут же, точно по этому движению они открывались, принялись распахиваться ворота.

За ними стоял, хлопая глазами, молодой Пёс в кованом доспехе, каких на всю Яровидь, наверное, штуки две нашлось бы. А тут, глядите, ворота закрытые в них охраняют. Зик посмотрел на Пса с лёгкой ухмылкой и шагнул только внутрь, как перед ним вырос пустивший его здоровяк. Он был одет в летнюю черную рубаху, расшитую красными цветами. Значит, бывший начальник здесь, понял Зик. Женился недавно, а дела пока передать не успел.

— Здравствуй, — широко улыбнулся здоровяк. — Ты из самой Яровиди дошёл? Один?

Сказал здоровяк, а сам лапу великанскую на плечо Зика уложил и не повёл, а потащил почти за собой, к домам и дворам, подальше от Псов, на гостя с подозрениями глядящих.

— Не совсем, — начал Зик, но его перебили.

— Стой, осмотреть его надо, — опомнился один из Псов, здоровяка нагнав. — Он всё-таки снаружи пришёл…

— И то верно, — здоровяк Зику улыбнулся щербатой улыбкой, будто виновато:

— Ты пройди, им руки-ноги покажи, что не цапнул тебя кто. Это так, предосторожность.

С предосторожностями Псы покончили быстро, но лениво, перешёптывались между собой, глядя на Зика с опаской, а в Светославль пустили только под поруки здоровяка. Он хохотал, пытался неловко шутить, и Зик в ответ выдавливал улыбку, всё сильнее уверяясь в том, что этот яр на воротах совсем недавно вышел из начальства, и теперь слушались его младшие Псы скорее по привычке.

— И что, Зик, ты прямо пешком с Яровиди шёл? Там же сколько, месяц ходу? — спросил здоровяк, поворачивая от ворот на городские улицы.

— Пешком до Кругограда, потом на фе… лодке, по Смородине, — нетвёрдо Зик ответил, ещё раздумывая, говорить ли про Лису.

— В одиночку? — удивился здоровяк и свернул с широкой улицы на ещё более просторную, на которой избы друг от друга отделяла дорога локтей в двадцать шириной. Тут же и пешком яры ходили, и волочились возы, и скот отправлялся вниз, к зелёным полям.

Зик резко остановился, вгляделся внимательнее, широко глаза распахнув. Не показалось же ему?

Улица медленно спускалась, истончаясь, избы с подклетами и горницами сменялись хлевами и сенниками и останавливались у широких полей, пухнуших зеленью, пестрящих плодами.

— У вас урожай? В голодень? — спросил Зик у здоровяка, который поначалу вперёд ушёл, но быстро заметил, что гость отстал, вернулся к нему.

— Нам его мать Солнце из своего рога дважды в год высыпает, второй как раз завтра начнём собирать, — пояснил здоровяк. — А у вас не так?

Зик покачал головой.

Куда теплее вокруг Светославля погода стояла, мог бы и догадаться. Почти сразу за городом начинались пустоши, о которых каких только чудес не рассказывали, замешивая их с ужасами и ложью, и точно известно одно было — нет в этих землях смертоносной стужи, которая Яровидь с каждым колуном оборачивала.

Но проходили же дважды в месяц через них лунь, знали дороги сквозь эти земли опасные, значит, не стоило слишком много думать о будущем раньше времени.

Но за родную Яровидь обидно стало. Да, жило там яров кратно меньше, и своего урожая им почти всегда хватало. Но вот же, всего месяц пути к землям луни, и оказывается, что тут и зимы не такие суровые, и урожаи дважды за год приходят. Потому, наверное, тут и жило столько народу, потому город этот стольным ярами считался?

Подумалось вдруг Зику, сколько же мертвецов забирала отсюда лунь каждый приезд. Уж точно не по трое-пятеро, как из родного острога, а несколько десятков, может, и больше. Чаще ли к ним лунь приходила? И как они небольшими отрядами могли стольких забрать?

Но не имело это значения, да и меньше всего хотелось вслух со здоровяком об этом говорить. А потому пошли они дальше. И Зик продолжил разговор, что удивление его прервало.

— Я путешествовал с яром, который Азором назвался. У него волос приметный, цвета огня, а ещё он говорил, к семье в Светославль едет. Не знаешь такого?

— Ну нет, Зик, — отозвался здоровяк. — Я не каждого здесь знаю, но что Азоров никаких нет, точно тебе говорю. Наврал он, с именем-то. Или, по-твоему, из какого он рода? Аистов? Я что-то не помню, чтобы такая животина матери Солнцу, да озарит её свет, помогала младенчика среди прочих воспитывать.

— И я не помню, — тихо согласился Зик. — Но другого имени его не знаю. Он норовистый, громкий… наложением рук умеет лечить. У нас бы о таком все ведали.

— Ты не у себя в остроге больше. Это Светославль, в нём живёт яров больше, чем звёзд на небе.

Здоровяк взмахнул рукой, и город в ответ на его движение разразился звуками. Услышал Зик, как он зажужжал, застучал, засмеялся, заскоблил, запел и заскрипел. После стольких дней, в которые самым громким шумом голос болтающего Азора был, это чуть не оглушило Зика.

— Но, знаешь, — добавил здоровяк. — Юнца с огненным волосом я бы всё же приметил. Если бы он к нам заехал.

Прошли они чуть дальше по улице, и стало видно гремящие торги: не как в Кругограде разрозненные лавки, рассыпанные по обочине, а площадь чуть ли не со всю Яровидь размером, на которой пестрела толпа, товары меняя.

— А о народе ветряном слышали у вас что?

— Каком-каком? — удивился здоровяк. Улыбнулся проходящей мимо яре в летах, голову склонил почтительно, Зик за ним повторил.

— Ты мне скажи, Зик, если яры — дочери и сыновья Солнца, лунь — дети Луны, то ветряной народ откуда мог бы пойти? — Здоровяк начал дальше говорить, но сам себя прервал, ухмыльнулся. — Отец Небо их, по-твоему, сам что ли родил? Ну ты скажешь!

И засмеялся громко, раскатисто, вперёд продолжал идти, а яры ему вслед оглядывались.

— Да хватит уже, — взмолился Зик, когда устал от его веселья. — Я же так спросил, вдруг у вас болтают чего.

Не нравилось ему дураком себя ощущать, да что поделать, если столько он за прошедшие дни разного услышал. И того, во что верить хотелось, и того, что сам чушью считал, но не давало оно забыть о себе, билось в черепушке беспокойными мушками-мыслями. Казалось ему, что если хоть кто-то, кто ещё с рассудком не распрощался, скажет, что дурости это всё, он сможет из головы выкинуть и мысли об Азоре, и о ветряном народе, и о том, как Луна детей своих создаёт.

Думал, да прогадал.

— Ладно-ладно, — здоровяк по плечу Зика стукнул и снова рассмеялся. — Я, кстати, Пакар. Ну, то есть, Бакар уже. Живу тут, недалеко. Зайдешь хоть еды горячей пожевать?

Зик по привычке вперёд глазами пробежался, пытаясь найти белую накидку, трепещущую на ветру, но быстро опомнился. Улыбнулся вежливо, склонил голову:

— Уважу тебя, Бакар, спасибо. Немного времени у меня есть.

Бакар толкнул вперёд тяжёлую дверь грубой работы, и они с Зиком вошли в просторную, но тёмную горницу. Ставни окон были закрыты, а единственной лучины на столе едва хватало для того, чтобы рассеять темноту.

Когда глаза Зика после светлого дня снаружи привыкли ко мраку, он увидел, что посреди горницы стоит женщина, высокая и мощная, лишь немного Бакару в ширине плеч уступающая. На её лице уже отцвела яркая юность, и осталась благородная красота возраста, острых черт, тонких губ и сведённых вместе широких бровей.

— Кто это? — спросила она, деревянную скалку перед собой на манер меча хватая. — Не видела я его прежде.

Бакар только рот открыл, а Зик уже поклонился:

— Я Зик из Яровиди, хозяйка. Да озарит тебя матерь Солнце.

— И тебя тоже, юноша, — сурово отозвалась она. — Яровидь? Это же у луни на рогах.

— Да, Бора, поэтому я его к нашему столу и позвал.

Губы Боры дёрнулись.

— Гостеприимно, — почти прошипела она. — А проверил ты его, раз он из-за стен пришёл?

— Меня Псы на входе осмотрели, хозяйка. Цел я, насколько могу после такого пути. А хождей мы… я в последний раз двадцать первого дня месяца колуна вблизи видел, на реке Смородине.

Бора ещё пуще нахмурилась. Не поверила ему.

— Раздевайся, — велела она.

— Бора, так ли гостя надобно встречать? — возмутился Бакар. — Да и вздор это всё, даже если цапнули его, он-то сам не зараза.

— Раздевайся, — повторила Бора, глядя на Зика неотрывно.

Зик послушно снял узел и уже взялся за пуговицы на рубахе.

— Может, хоть не прямо на пороге? — продолжал Бакар. Неудобно ему сделалось, только не перед Зиком, что жена у него такой нерушимой оказалась, а скорее за самого Зика.

— Если цапнули его, он дальше порога этого дома не ступит, — холодно молвила Бора, смеряя Зика ледяным взглядом. Уткнулся он прямо в синее пятно, по правому плечу расползающееся — синяк, которым Зика чары Азора наградили.

— Это что? — спросила Бора.

— Я с моста упал, — ответил почти правду Зик.

— Бора, солнце моё… — почти взмолился Бакар.

Но Зик дотронулся до его плеча, улыбнулся:

— Ладно тебе, мне всё равно.

И стал дальше разоблачаться. И чем больше одежд под его ногами оказывалось, чем больше Бора ссадин и синяков, царапин и ушибов на отощавшем теле видела, тем суровее её взгляд становился. Когда остался Зик перед ней только в портах, махнула она на него рукой, полезла в ларец, у стены стоящий, принялась оттуда доставать разные горшочки и стиранные тряпицы.

Бора усадила Зика на лавку и молча принялась вязкую зеленоватую жижу на его плечо накладывать. Запах резко ударил в нос, и Зик поморщился, но ни слова не произнёс. Повезло ему, что умела Бора отличить походные раны от тех рваных прорезей, которые когтями грязными хожди на телах оставляли.

Бакар тем временам всю одежду Зика в охапку собрал, свалил кучей рядом с ним на лавке и прошёл в горницу дальше. Огонь взмахом руки разжёг, поставил в печь увесистый горшок, и тут же разлился по воздуху запах горячих, наваристых щей. К горлу Зика аж слюна подступила, он её топроливо сглотнул.

— Поешь с нами, — велела Бора, уловив его движение. — В баню сходишь и расскажешь, на кой ляд тебя далеко от дома понесло.

Зик коротко кивнул. Бора говорила так, что противиться её указам становилось невозможно, даже если он обещал уйти ненадолго, а под воротами города его ждал живой скелет, которого внутрь не пустят. Даже если снаружи, за стенами, остался труп его жены.

— И куда ты, Зик из Яровиди, путь держишь? — спросила Бора, укладывая в миску перед ним добрую порцию капусты. — Если дальше на юг идти, только пустоши найдешь, на которых богини поссорились.

Зик, муж с женой, мальчишка лет шести и девица, с виду Заре ровесница, сидели за широким столом, украшенным не только горшком щей, но и разными соленьями, вяленым мясом и отрезом подсохшего каравая, на который все смотрели, но никто не решался доесть.

— Я за пустоши иду, — осторожно Зик ответил и пригляделся к лицам, подтопленными темнотой.

Бакар брови насупил, но промолчал, Бора напротив их вверх подняла, сын её в тарелке капусту размазал от скуки, а у дочери глаза загорелись поярче лучины.

— И что, Старейшина твоя тебе на этот путь дозволение дала? — строго спросила Бора.

Зик медленно жевал капусту, которой только рот набил, думал, как отвечать. Прямо, или смягчить? Приврать, или Бора его быстро расколет, правду вызнает?

— Дала.

Бора вовсе ложку в сторону отложила, завязала руки в узел на груди. Уставилась в одну точку куда-то повыше зикового лба, говорить не спешила.

Тихо хихикнула её дочь. Зик не запомнил, как девицу звали, но сразу понял, что Бакар ей отцом не приходился. Была она тонкой как осинка, текучей, как ручеёк. На мать-то походила только колючим взглядом из-под бровей.

— Совсем вы в своём остроге от безделья ум потеряли, — заключила хозяйка, прервав задумчивость.

— Бора! — мягко осадил её Бакар, но внимания она на это не обратила.

— По-хорошему, мой муж обязан был бы о тебе нашей Старейшине доложить, — произнесла Бора, медленно не из ковша, из настоящей глиняной кружки мёд отпивая. А потом улыбнулась хитро одними глазами, глянула на Зика:

— Но он уже как четвертый день не Пёс, а Бык, так что кончилась его служба.

— Поздравляю?.. — спросил Зик.

И снова дочь фыркнула, получила от матери в награду суровый взгляд и принялась ещё жаднее Зика рассматривать, которого с головы до ног перемазали в жиже пахучей, даже рубашку не смог как положено застегнуть.

— Извини её, — вдруг попросила Бора ледяным голосом, взгляда от дочери не отрывая. — Она у меня дура. Вся в отца-Ворона.

— Бора, — протянул Бакар и руку на плечо жене уложил. Проговорил тихо, прося, не указывая:

— Прекрати….

— А мне твоя заступа не нужна, Пёс, — фыркнула девица, из-за стола резко встала, будто только повода и ждала. — Ты в этом доме чужой.

Мать лишь рот успела раскрыть, как дочь схватила ладошку брата, с лавки его спустила:

— Знаю-знаю, стол потом приберу, как брата уложу. Хорошо вам посидеть.

И с этими словами она уволокла мальчишку наверх по хлипкой лестнице.

— Прости нас, — сказала Бора, кружку на стол возвращая. — Не воспитала я её.

Зик молча уставился в тарелку, стал подгребать к бортам ложкой капусту.

— Ты бы это дело бросил, Зик, — велела Бора, немного погодя. — Я понимаю, как с роднёй тяжело может быть сладить, но ты тоже чей-то сын, и мать твоя вряд ли рада была тому, что ты дурью всякой голову забиваешь.

— Она-то как раз меня лучше всех поняла, — негромко ответил Зик.

Бакар прокашлялся, встал из-за стола, принялся пустые тарелки собирать в стопку.

— Вот как, — Бора постучала ногтём по столу. — Тогда переночуй в тепле, а утром ещё мазь нанесу, и пойдёшь, куда ноги поведут. Да будет с тобой милость матери Солнца.

Зик нахмурился. Не хотел он больше нужного в городе засиживаться, да ещё и в гостях. И так они много времени потеряли.

— Останься, — принялся жене подпевать Бакар. — Выспишься, я утром тебе город покажу.

Зик отодвинул тарелку, чтобы не задеть, и встал, поклонился хозяевам:

— Спасибо вам, но мне в путь пора, не могу больше задержаться, хоть у вас и чудесно.

— Куда же ты торопишься так? На смерть? — Бора прищурилась. — Или ждёт тебя кто?

Зик замер на месте, даже скрыть это не попытался. Видела его Бора насквозь, читала, как вязь с бересты.

— Не ждёт, — осторожно выдавил Зик.

— Вот и славно, — улыбнулась Бора. — Тогда ляжешь у печи. А завтра всё ещё раз обсудим.

3 день голодня

Не понравилось Зику это «обсудим», ой как не понравилось.

Он лежал на лавке, прижимаясь одним боком к тёплой глиняной стене, и смотрел на потолок. Ложница на втором ярусе была настелена досками, но не слишком ладно, и лились через щели между ними струйки света, проникали шепотки дочери Боры, брата баюкающей.

Она пересказывала ему то ли правду, то ли сказку о том, как после рождения первого яра, которого матерь Солнце так и назвала, Яром, помогали ей в его воспитании звери.

— Мудрый ворон сказку Яру сказывал ночью, а поутру новую всякий раз на бересту записывал, — говорила дочь Боры тихо.

— И как он лапой сказки писал? — сонно спросил мальчишка.

Сестра его не ответила, зашептала:

— Ш-ш-ш, засыпай. Могучий Бык взялся за еду — поутру сеял поля самыми вкусными плодами, а вечером их собирал.

— А кем я буду, когда вырасту? — спросил мальчик.

Девица промолчала немного, осторожно ответила:

— Смотря кем твоя жена окажется.

— А кем ты будешь?

— Я навсегда останусь Быком, потому что мне мать свои знания передаст, чтобы я им дочь научила, — терпеливо ответила она, но в конце всё-таки спросила у брата ядовито:

— Доволен?

Сверху послышалось копошение. Зик лежал с открытыми глазами и видел, как шевельнулись тени детей меж досок.

— Верный Пёс сторожил сон Яра, крепкий-крепкий, в люльке, что умелый Заяц ему собрал.

— Заяц — это как дядя, которого отец привёл? — прошептал мальчик, уже сваливаясь в омут сна.

— Спи давай.

Девица поцеловала брата, погасила светец.

Зик лежал ещё какое-то время, прислушивался к шагам сверху, смотрел, как дрожат полосы света на полу, проникая в избу через зазоры в ставнях.

Когда всё окончательно затихло, и со второго яруса до Зика только подъемы храпа стали доноситься, он тихо встал с лавки. Удерживая в ладони небольшой огонёк, Зик отыскал свои лук и узел, накинул кафтан и прокрался к двери. К его счастью, семья Боры на ночь только закидывала в петельку крючок, а не полноценным засовом дверь запечатывала.

Зик осторожно откинул крючок, уже собирался толкнуть дверь, как почувствовал, что чьи-то руки замкнулись в кольцо у него на животе, прильнула голова к спине.

— Забери меня, Зик из Яровиди, — зашептал девичий голос. — Не слушай мать, я не глупая, могу и в дороге быть полезной, и женой стать хорошей.

Попытался он вывернуться, руки её расцепил, лицом обернулся.

Девица смотрела на него с поволокой, большими глазами, чёрными, как сажа в печи.

— Иди и спать ложись, — шёпотом указал ей Зик. Ростом он приходился на добрые две головы выше этой дурёхи, и она смотрела на него завороженно, не как божество увидела. Пожалуй, она даже меньше Зари лет разменяла.

— Что же, не люба я тебе, Зик? — спросила дочь Боры, потянулась к его лицу.

— У меня есть жена, — хрипло проговорил Зик, отстраняясь.

Неудобно ему было тут оставаться, ещё неудобнее — что она его застукала. А теперь вдобавок ещё и прилипла.

— Я любой способ найду из этого дома вырваться, но пока я в этих стенах, меня к матери вернут. Только с тобой я уйти навсегда могу, пойми. Не буду у тебя ничего просить и противиться не буду. Хочешь — помогать вам с женой стану, хочешь, будем с тобой в тайне от неё нас держать…

— Дура ты, правду твоя мать говорит, — бросил Зик и шагнул на улицу, да почувствовал, что ухватила его девица за рукав.

— А ты к воротам-то путь знаешь? — спросила она, щурясь. — И думаешь, выпустят тебя посреди ночи?

Зик стиснул зубы.

— И что ты предлагаешь?

— Я путь знаю, — сказала она, перед ним возникая. На ней было надето плотное чёрное платье и накинут расшитый быками кафтан отороченный мехом, на плече висела сума, чем-то доверху набитая. — И тебе покажу, если меня с собой возьмёшь.

— Понимаешь ты, что это не игрушки? Что опасно там? Не просто так этими стенами вы отгородились! — попытался вразумить её Зик.

Девица его будто и не слушала, развернулась, через плечо Зику улыбку бросила лукавую и вперёд зашагала.

Зик тихо застонал. В конце концов, его за воротами ожидала Лиса. Он верил в то, что, увидев её, девица быстро из головы все глупости выкинет.

Светославль ночью не спал. Бродили гуляки, освещали улицы светильники с огнём, в резные горшки заключённые, парочка Псов на углу стояла и свои дела обсуждала возбуждённым полушёпотом. Они глянули внимательно на Зика и дочь Боры, когда те мимо проходили, но быстро отвлеклись на приятеля в подпитии, который ногой распахнул дверь длинной избы. Изнутри множество голосов хлынуло, звуки целого пира. Приятель этот держал в каждой руке по деревянной кружке.

Девица дёрнула Зика за одежду, с собой увлекая в узкий переулок, который протиснулся между двумя избами, друг другу в окна заглядывающими. Такими проходами они петляли какое-то время, потом украдкой проскользнули через широкую дорогу и вышли к полям. Свежим, пахнущим наливными плодами, богатством, которым Светославль матерь Солнце одарила.

Зик и девица пробежали посадки насквозь, топтала дочь рода Быков редьку и капусту, а Зик, не отставая, старался аккуратно наступать, не портить урожай.

Вскоре они оказались у самой стены, и Зик понял, зачем она его сюда вела. Под стенами яры прорыли ход для реки, которая помогала поля орошать. Ход этот перекрыли несколькими решетками, сколоченными из крепкого деревянного бруса.

— Это чтобы хождей не пускать, — пояснила девица. — По мне так, могли и одной решёткой обойтись, тоже мне ужас.

Зик покачал головой, стянул кафтан, и узел свой им обязал. Молча спустился в запруду, подошёл к решётке и дёрнул её на себя. Она не поддалась, только жалобно хрустнуло дерево. Тут же плеск воды раздался за его спиной. Подошла к нему девица и стала один из брусков огненной ладонью подпекать.

Зик глянул на неё удивлённо, но быстро понял её задумку, со второй стороны принялся помогать.

— Мы город так без защиты оставим, — промолвил он, немного погодя.

— Заметят тут же, поутру, — ответила девица. — Не боись.

С первой решёткой они закончились быстро и двинулись дальше в ход, проложенный в стене, где темнее уже становилось. Когда они принялись снимать вторую преграду, снаружи послышались шаги.

Зик с девицей замерли где стояли, надеясь, что тень стены скроет их от яра, который к воде подошёл, оглянулся по сторонам, порты развязал и принялся нужду справлять.

— Мерзость, — прошептала девица.

Зик за плечо её ухватил, чтобы умолкла. Яр, закончив, порты обратно завязал, присмотрелся к ходу, видно, разглядел дыру, в решётке прожжённую. Но с пьяных глаз ничего необычного в этом не обнаружил, пожал плечами и удалился.

Зик с девицей переглянулись, рассмеялись от облегчения и дальше принялись прокладывать себе путь. Они уже вымокли с ног и до головы, изрядно замёрзли, когда удалось наконец пройти в толщу стены и упереться в последнюю решетку, за которой выход наружу был затаён.

Виднелась уже дорога, на которую стелила полосу света Луна, запруда, о которую река в узком русле тормозила перед стенами, не умещаясь в собственные берега.

— Совсем ничего осталось, Зик из Яровиди, — проговорила девица устало и принялась балку прожигать.

Зик за другую взялся.

— Ты моё имя знаешь, а тебя как зовут? — спросил он, к следующей деревяшке в решётке переходя.

Он уловил её смешливый взгляд в отсвете огня.

— Слишком моё имя материно напоминает, — сказала она негромко. — Зови меня Ара.

Так же просто, как оторвала Ара букву родовую от своего имени, она дёрнула решётку, и разом от неё несколько брусков отвалилось. Они бултыхнулись в воду, и в этот же миг Зик услышал всего в паре шагов надсадный хрип.

Он резко выставил ладонь вперёд. Из неё вырвался огненный ком размером с качан капусты и махнул стоящего на берегу хождя по плечу. Его локоть повис на горелом куске кожи и сгнившей кости. Хождь глянул на руку, завопил, будто мог боль ощущать, и в два стремительных прыжка оказался возле Ары.

Зик метнул ещё два огненных кома, но они вышли куда меньше первого и с намокшей кожи хождя стекали, что масло. Зик пытался сообразить, что же делать: лук за его спиной вымок, стрелять, как следует, пока они стояли в воде по пояс, не мог, а забраться здесь получилось бы разве что на деревянные зубья, от решётки оставшиеся.

Зик старался оглядеться в почти полной тьме, мерцающей только огнём, который набирала в ладонь Ара, отпугивая хождя. В одном из всполохов света он наконец разглядел целые перекладины, которые могли бы его вес выдержать, и запрыгнул на них. Уцепился локтём и коленом, натянул струну лука, уже приготовился услышать его ответную песню, как захрустел лёд вокруг хождя, в одно мгновение оболочкой его покрыл, и тот замер, издавая режущий уши визг. В ответ ему Ара завизжала, беспорядочно рукой размахивая и огонь с пальцев сбрасывая.

Зик прицелился, выпустил из дрожащих рук стрелу, и угодила она хождю прямо в голову. И тут, там же, где наконечник вошёл, пронзило хлипкое тело лезвие меча. Оно быстро, одним движением на две части разрубило хождя, и потекла по рунам на стали, хорошо Зику знакомым, чёрная густая кровь.

Хождь рухнул в воду, и из-за его спины появилась Лиса.

— Ты… — вырвалось у Зика, и он с перекладины обратно в воду спрыгнул, намокшие волосы назад откинул. — Ты вовремя.

А в голове лишь мысль мелькнула, что так он в баню и не сходил.

Глава 11. Если решишься, зови

Аре в первой и последней её схватке с хождем досталось крепко. Пока Зик держался от него подальше, выдумывал, как бы над водой подняться, чтобы выстрелить, она ухватила балку и той пыталась от мертвеца отмахнуться. Визжала, беспорядочно швырялась огнём, ни во что, кроме стен, не попадая, а когда прибыла Лиса, от вида череполицей и вовсе лишилась чувств, рухнула прямо в воду.

Зик вытащил девицу, поспешно вытряхнул всё содержимое её сумы в поисках чего-то полезного, но не разобрался в горшочках, из дома Боры украдкой вытащенных. Тогда-то его Лиса и окликнула.

Она Ару перевернула, чтобы дышалось той легче да вода из нутра выходила, и увидела, как пересекает грудь девицы длинный, уродливый надрез. От него по и так чёрному вымокшему платью расходилось тёмное пятно.

Поздно было Ару спасать.

Жива она или уже нет — не имело значения. Если её не убила вода, это сделает трупный яд, который хожди на телах носят. Который кровь заражает и гнилью тело заполняет за считанные дни.

Если Ара захлебнулась, она получила лучшую, лёгкую смерть.

Её завернули в полог, ничего с ней не делая. Времени не оставалось, а на шум вскоре явился из хода с десяток Псов. Увидали они лежащую на земле Ару, переглянулись растерянно, прошел между ними шепоток её имени. Один тут же рогатину покрепче перехватил и бросился назад, в город.

Остальные ощетинились, озираясь с опаской, только другой среди них, невысокий, но крепкий, вперёд выступил. Зик всё слов каких-то от него ждал, но тот лишь глядел то на Ару, то на Лису, и рот то открывал, то снова захлопывал.

— Я слушаю, — выдавил Зик.

Он сидел над вывернутой сумой Ары, а в паре локтей от него Лиса возвышалась над её телом, полунакрытым пологом. Представлял Зик, как со стороны это выглядело.

— Верни, трупокрад, по-хорошему, — наконец нашелся Пёс.

— Она сама со мной пошла, — ответил Зик. — Сама прочь рвалась, меня не слушала.

Не хотел Зик её уступать. Казалось ему отчего-то, что она бы пусть хождем обернулась, но не дала бы себя так просто к Боре возвратить.

— Верни, — упрямо Пёс повторил.

— Мы её сразу матери Луне отправим, — сказала Лиса гулким голосом, и Псы все, как один, так и не решившиеся из хода выйти, стоявшие по пояс в воде, назад отшагнули.

— Её семье надо показать, подготовить к прощанию, — заскулил в ответку Пёс. Пугала его лунь, он, может, вообще её впервые видел. Зик уже и позабыл, что некоторые так обычных костей боятся.

— Будет лучше, если она уже через пять дней в Скельде окажется.

Зик оглянулся на Лису. Она стояла, как и всегда, голову подняв, всем телом к собеседнику повернувшись. Рука её костяная не лежала на рукояти меча, а утопала в длинном рукаве когда-то белой, а теперь вымокшей и измазанной тиной накидки.

Не мог понять Зик, почему Лиса его упрямству стала потакать, ни слова прежде не спросив. Но ещё больше изумляли слова, ею сказанные.

Почему — лучше? Неужели, есть всё-таки способ…

Зик нахмурился, почти заставил себя обратно к Псам повернуться: не то он сейчас не только додумает то, что сказано не было, но ещё и убедит себя, что уже слышал об этом в самом деле.

— Кому лучше? — попытался тем временем возмутиться Пёс, но быстро поймал себя на том, что всё ещё с лунью говорит, поумерил пыл. — И с чем семье прикажете прощаться? Отдавайте девчонку, мы уж потом её передадим.

— Сказали же, — процедил Зик, — мы добра хотим, и так, как она сама бы просила.

Пёс снова на Зика взглянул, поморщился почти брезгливо:

— Ты когда, утром сегодня пришёл? Тебе по чём знать, чего бы девчонка хотела? А ты, череполицый, разве можешь сам решения принимать, без своего командира?

Лиса только выше подняла морду, глядя теперь на яра свысока. Но не молвила ни слова.

А вот Зику это надоело.

— Она сама себе командир, и в сотню раз твоего лучше будет. Как вы вообще допустили, что девчонка и чужак смогли без вашего ведома стены покинуть?! Так вы родовую работу выполняете?!

— Молчать, чужак, — огрызнулся Пёс. — Не тебе…

— Он прав, — гавкнул кто-то позади.

Зашумела вода: из черноты прохода появился здоровяк с глазами, поблескивающими в бледном свете Луны.

Бакар быстрой, но ломаной походкой дошагал до Пса и вышел вперёд него, плечом заслоняя.

— Ты прав, Зик из Яровиди, — повторил Бакар. — Но дочь мою ты мне вернёшь.

— Не видел я тут твоей дочери, — отозвался Зик.

Бакар кивнул медленно и сначала потупил взгляд, потом наклонил голову, а затем и сам всем туловищем, как будто в воду стекая, на колени прямо посреди запруды опустился. Вода теперь почти касалась его подбородка, который он склонил перед Зиком, вымаливая у него возможность попрощаться с падчерицей да матери её волевой такую возможность дать.

— Прошу, — выдавил Бакар.

Зик опешил. Хотел было сам к Бакару броситься, силой его на ноги вернуть: так уж неправильно выглядело, что великан перед ним рухнул, молил о чём-то, что сам при желании силой мог забрать. Будто Зик — одна из богинь или отец Небо, которые вольны решать судьбы, и выбору их противиться невозможно. Будто он, уведя с собой Ару, что-то ещё наружу из Светославля ненароком утащил, зацепился рукавом за паутину, и теперь тонкая прозрачная нить за ним тянулась, расплетались паучьи кружева.

— Я на что угодно пойти готов, но верни мне Бару, — сдавленно проговорил Бакар.

Псы, которые стояли вокруг него, застыли на местах, глядели на бывшего командира ошарашенно.

Зик почувствовал, как Лиса дотронулась до его плеча. Она подошла к нему беззвучно, только вода, которая стекала с её накидки, гулкими ударами отбивала капель, и разносился этот звук по ночи.

— Решай, — тихо сказала Лиса. — И поехали.

Она остановилась позади него, и он продолжал слышать воду. Ещё раз взглянул на Бакара, который поднял лицо от запруды и смотрел на него теперь маленькими печальными глазами, и увидел в их глубине знакомые чувства.

Страх. Ненависть. Решимость.

Если Зик не отдаст ему труп падчерицы сейчас, Бакар пойдёт за ними следом и нагонит на ночлеге, заберёт тело Ары и, может, оставит ещё одно позади.

Зик не знал, почему того, кто стал Аре отцом всего несколько дней назад, обуревали такие чувства, но хорошо их понимал.

Он развернулся, откинул полог, взял лёгкую Ару на руки и пошёл к запруде. Кто-то из Псов хотел метнуться Зику навстречу, но Бакар жестом остановил его, поднялся на ноги сам.

— Её зовут Ара, — отметил Зик, передавая девицу Бакару. — Хоть в этом желании уважьте её.

Бакар болезненно нахмурился, перехватил невесомое тело, и руки его тут же залила чёрная кровь.

Отпустили чужаков мирно и тихо.

4 день голодня

Узкий воз крутил колёса, поскрипывал, подпрыгивал на каждой кочке, и Зик на каждой головой о перекладину бился. И вдруг особо высоко подскочили, Зик со злостью откинул полог, в который вообще мертвецов заворачивали по задумке, да всё отгибался он, по лицу яра хлестал.

Зик уселся, ухватившись за боковины воза, уставился на высокую фигуру, которая сидела на облучке так прямо, будто жердь проглотила, и держала вожжи. У Лисы явно опыт в этом имелся, а вот Зик, впервые увидев гнедого коня, могучего и высокого, который стоял, лениво помахивая хвостом, позабыл обо всём на свете. О девице, за ним потащившейся, о хождях, о Псах, самой Лисе, на помощь ему пришедшей, чуть даже о Вите не позабыл. Грыз бы потом себя, но сразу в глаза бросилось, что гнедой запряжён в воз, на котором уже тела лежали.

— Откуда?...

— Это наш, — негромко ответила Лиса. — Мы их за стенами держим, потому что яры нас в города не пускают. — Лиса промолчала, глядя на лицо Зика, продолжила насмешливо, — И на повозки нас свои не сажают, разговоры не ведут. Могли бы, на одно Солнце с нами не смотрели.

Зик осторожно рукой по морде гнедого провёл. Дёрнулся, когда тот воздух из ноздрей резко выпустил, но потом улыбнулся вдруг тепло, проговорил:

— Я бы смотрел.

Лиса ближе подошла, тоже тонкими пальцами лошадиный нос погладила. Гнедой мазнул головой Лисе в плечо, прикусил губами накидку.

— Пора нам, — произнесла она, кивая на воз.

Зик тогда проследил за её взглядом и опять нахмурился, опустился в тёмные глубины. Отлила от щёк кровь.

И теперь, когда он перебрался на облучок к Лисе, лицо его сделалось таким же смурным. Поводов для радости и правда не хватало, грело лишь то, что дорога их потихоньку кончалась.

По самым грубым подсчётам до моста через реку Падших оставалось три дня пути. Спокойных, тихих, наконец-то не на своих двоих.

Матерь Солнце гладила спину, подпекала макушку. Они ехали по зелёным лугам с подсохшей травой, и по левую руку вилась ленточка пролеска, то наступая ближе, то завитками кружась, в сторону отходила. Сквозь плотную листву не получалось разглядеть, что скрыто за живой оградой, ходят ли там бури, воют ли злые ветра и бьёт ли из земли пламя, как рассказывали детям в Яровиди. Доносился только иногда гнусный запах, от которого недавно съеденное подступало к горлу, и Зику приходилось затыкать себе нос рукой.

— Ты не виноват, — вдруг сказала Лиса.

Зик ещё пуще нахмурился, вглядываясь в горизонт. Лиса истолковала это по-своему, наклонила голову к нему, повернулась:

— Можно представить, что ей двигало, если ты с её семьёй один вечер пообщался, а всё равно решил среди ночи сбежать.

Вот теперь Зик правда по этому поводу разозлился, тут нечего было и гадать.

— Обычная у нее семья, как у всех, — ответил он сдавленно.

— Обычная и хорошая — разные вещи.

— Что ты вообще о семьях знаешь?! — спросил Зик резко.

Прокричала в Небе чёрная птица. Высоко летела, крылья расправив, кружила над возом. Запах мертвецов чуяла.

— Извини, — выдохнул Зик, глядя на носки сапогов. Облучок был узкий, как будто и не под лунь стругался, и он ёрзал на нём, пытаясь сесть поудобнее, но Лисы не касаться. — Но разве это теперь значение имеет?

— Извиняю, — сухо ответила Лиса.

Помолчала, а потом повернулась к Зику, повторила:

— В этом нет твоей вины.

— Нет, ты не понимаешь. Теперь неважно всё. Потому что она умерла. И умерла Вита. И…

Зик оборвал слова, уронил голову на руки.

Воз наскочил на камень, и так Зик себе чуть в глаз не заехал. Отнял ладони от лица, рассмотрел их. Все в мелких царапинах и порезах, на пальцах желтели синяки, ладонь пересекала мозоль от тетивы, под ногти забилась грязь.

— Знаешь, почему я с тобой вызвался идти?

— Могу угадать.

— Нечего гадать. Я хочу у вашей богини попросить вернуть её.

Голос его сорвался, Зик сглотнул ком, продолжил:

— Может она такое?

Лиса гнедого подстегнула ещё раз, голову вперёд куда-то направила. Молчала несколько ударов сердца, в горле Зика заходящегося, а потом ответила сдавленным, тихим голосом, так, что Зик сквозь грохот в ушах едва расслышал:

— Я не знаю.

Зик разжёг костёр взмахом ладони, собрав довольно хвороста, и думал, откуда бы достать воды. Лиса опустилась рядом, протянула кожаные меха. Зик принял их, и внутри булькнуло. Отвинтил крышку — вода.

Зик кивнул Лисе благодарно, принялся сыпать в котёл травы для взвара.

— Я тебе своего имени не говорила, — напомнила Лиса. — Не потому, что не хотела.

Зик подсыпал новых трав в котёл, принялся перемешивать всё, лишь бы на Лису не смотреть.

— Нет у меня его.

— И как же к тебе дротт обращался? — спросил он, хмурясь, но от дела не отрываясь.

— Дротт — Колмэ называл, «третья». Потому что меня третьей к его отряду приставили. А остальные кто как.

Зик медленно покачал головой. Не понял он, что Лису заставило с ним так откровенничать. Деланным казался, даже пугал немного этот напор.

— Понимаешь… Я честной хочу с тобой быть. Чтобы не думал ты, что я таю́ что-то от тебя.

— Даже если таишь, — Зик нахмурился, взмахнул пальцами, чтобы огонь жарче запылал, быстрее воду кипятил. — На здоровье, не со мной тебе секретами делиться.

Лиса мотнула головой, отвернулась. Пару раз приподнимала череп, приоткрывала пасть, чтобы говорить начать. Решилась лишь на третий, резко снова к Зику оборотилась и выпалила:

— Нас богиня создаёт из разных частей. Из разных яров.

Зик медленно моргнул.

— Я знал... Ну, то есть, догадывался, конечно, что не просто так вы наших мертвецов увозите. Выгода и у вас есть.

Договорил, почти выдержал, чтобы не выдать волнения, но под конец голос всё же сорвался, взлетел, а затем рухнул на землю, как подстреленная птица.

Прокашлялся, пытаясь скрыть волнение, и зачерпнул в ковш горячий взвар.

— Есть, — согласилась Лиса, словно не обращая на это внимания. — Но чтобы мы делами чужого посмертия не занимались, матерь Луна забирает память у наших костей. Помним мы часто лишь отрывки какие-то. Кто-то — имена. Я — ничего.

Смотрел Зик на гнедого, в стороне к дереву привязанного, на воз, на далёкие стены Светославля, позади оставленные, на огоньки на Небе, в созвездие сестер складывающиеся.

— Я не хотел её отдавать, — начал вдруг Зик. — Сначала упрямился просто, а потом ты сказала, что будет лучше, если мы быстрее её в вашу крепость доставим. И я тебе поверил.

Лиса молчала, не двигалась, только плясали под складками белой ткани тревожно костяные пальцы.

— А потом я увидал в этом верзиле себя.

— Я не понимаю, — проговорила Лиса.

Зик снова глянул на воз и теперь почувствовал, что стоит в воздухе не только вонь, похожая на запах залежалых яиц, которую ветер из-за лесной преграды приносит, но и смрад трупный, гнилое мясо, которое не удержала размытая речной водой смола.

— Ты не знаешь, можно ли вернуть её. Я не знал тем более. И вот, я здесь.

Зик отхлебнул взвар. Он почему-то горчил, а рука, которой он держал ковш, затряслась.

— Ты думаешь, что всё это зря? — спросила Лиса тихо.

Зик чуть было не ответил, что зря. Но удержался, призадумался.

— Я всё это время тебя Лисой про себя звал, — молвил он, погодя. — Чтобы имя хоть какое дать. Ты уж извини, но тебе ярские имена не к лицу.

Лиса качнула головой, к Зику повернулась. На лице его обнаружила замешательство, пояснила спешно:

— Согласна, не к лицу.

Оба затряслись легонько, будто снова по кочкам не возе скакали, только фырканье сдавленное выдало, что они отчаянно развеселились, но горьким таким, грустным вышел этот смех.

Договорились, как прежде, сменить друг друга на карауле ближе к рассвету. Зик лёг прямо на траву, которая за день нагрелась, тонкими пальчиками щекотала ему щёки и ладони. Тулуп свернул в клубок под голову и лежал, размышлял о том, замёрзнет ли, если костёр на ночь погасит.

Прервала эти думы волчица с рыжими ушами, уже им хорошо знакомая, глянула она на Зика, а потом устроилась рядом, горячим боком яра касаясь.

Зик поднял ладонь, несмело её к волчице протянул, а она глянула на него и глаза прикрыла, мол делай. Если хочешь.

Шерсть оказалась твердой, как длинная щетина. Зик гладил бок волчицы, а над ним скользило небо, и мысли всё дальше от этих земель вслед за ним двигались, ближе к дому родному, светёлке его, в которой по утрам из окна бил свет.

К памяти, там оставленной, жизни счастливой и простой, что клином сходилась только на том, что поссорился он как-то с Ваном, и всё размириться они не могли. Тогда это была самая страшная тягость для Зика, а днями он не мог придумать, как подступиться к другу, как с ним снова разговор сладить. Думал каждый день так, до того самого дня, не рухнула вся его жизнь к хождям.

Тогда то и явил Ван истинный лик.

Не нашлось у яров спасения от заразы, которую хожди в себе носят. Любой порез или укус для яра последними становились потому что портилась от этого кровь, и сгорал в лихорадке что стар что млад за три дня. Сгорал, чтобы через сорок дней вернуться жутким чудищем.

— Думаю, что всё же не зря, — Зик внезапно продолжил разговор, оконченный уже давно, и Лиса, которая неподалёку мертвецов попрочнее к возу привязывала, замерла. Навострила уши и волчица. — Я хотел бы… Всех хождей до единого истребить. Не должна такая погань по земле ходить.

Он лежал, продолжая смотреть на звёзды и отправляться мыслями всё дальше. Туда, где это когда-то началось, когда Зик впервые увидел восставшего предка, гниющего, зловонного, с мутными глазами. В том хожде были все горести разменявшего пятнадцатое лето мальчишки одновременно, собранные в одно тело. И оно напугало его так, как не пугало ничто.

— Сначала мы должны в Яровидь вернуться и моего дротта освободить. Но если решишься когда-нибудь, — сказала Лиса, незаметно появившись совсем рядом. — Зови.

Зик отнял голову от тулупа, с удивлением уставился на лунь. Её череп сиял в свете рождающейся Луны, в этот миг она сама выглядела как жуткое и опасное божество, которое по своему желанию может повернуть смерть вспять.

— Обязательно, — отозвался он.

— Это обязательно? — спросил Зик, хмурясь.

Она тащила его, ухватив за локоть, вперёд, сквозь поднятую ногами пыль и жару, сделавшую воздух вязким, похожим на застоявшуюся кашу.

— Обязательно, — гаркнула Вита, последний раз за руку его дёрнула и остановилась перед запертыми воротами. Поднял на них осоловелый взгляд молодой Пёс, которого сюда навсегда вместо старого посадили, оторвал спину от частокола, не боясь теперь, что тот без него рухнет.

— Вам чего надо, детишки? — спросил он.

— Сам ты детишка, — оборвала Вита. — Я тебя всего на два лета младше. А он — на одно. Выпусти нас.

— Почему это? — спросил Пёс, с гаденькой улыбочкой на губах к Вите наклонился.

Зик уже хотел вперёд выступить, может и не спиной широкой её заслонить, так во весь рост перед ним показаться. Зик был хоть и младше, но выше его на голову точно. Но Вита руку в сторону выставила, не позволила Зику шагнуть, глянула строго: «Сама разберусь».

— Потому что я так сказала, — ответила она Псу тем временем.

— Вита…

— Не мешай, Зик. А ты держи, — Вита достала из узелка, который всё это время на локте у неё болтался, крепко запечатанный горшок. — Так договоримся?

— Что это? — спросил Пёс, на горшок поглядывая.

— Квас свежий.

Пёс вздохнул, по истыканному веснушками лицу ладонью провёл:

— Нет, ребята, не договоримся. А если там с вами случится что? Мне потом твой род, — он качнул головой на Виту, — голову открутит. А твой, — указал подбородком на Зика, — обратно прикрутит и снова отвернёт. Вы чего удумали?

— Не твоего ума дело, — огрызнулась Вита. — Забирай свой квас по-хорошему и открывай ворота.

Пёс закатил глаза, дёрнул горшок на себя и отправился открывать створку. Спорить с этими двоими у него больше не осталось сил.

— Он же всё разболтает, — заметил Зик, когда они уже оказались снаружи, и ветер, пахнущий морской солью, принялся играть с его отросшими волосами. Матерь Солнце висела высоко в Небе, щедро дарила тепло, а день выдался светлый и тёплый.

Зику нравилось бывать за частоколом: ни минуты здесь со скукой не проходило, но противился он тому, чтобы у всех на виду выходить. Старики и так часто у него за спиной перешёптывались, Вороны и так норовили лишний раз его клюнуть: ещё бы, только у матери рода ремесло перенял, а уже в женихи будущей Старейшине пообещался.

Не знали те, кто так говорил, что Зет, мать его и ещё троих зайчат, после смерти мужа всё сильнее сдавала, сил у неё не хватало иной раз, чтобы встать, и уж тем более на двоих младших её теперь не хватало. Что Зику приходилось под присмотром деда учить, чему знает, а чего не знает, накануне ночью вызубривать, чтобы младшим преподать.

Не хватало ему ещё сверх этого сложностей.

— И плевать, — отмахнулась Вита и обернулась на Зика, улыбаясь широко. — Мы разве что плохое делаем? За что нас наказывать?

— А Ван искать нас не будет? — спросил Зик, всё же улыбаясь, поддаваясь Вите, шагая за ней следом.

— Брату моему себе зазнобу пора искать, а не к нам лезть без спроса. А то так в девках и засидится.

Зик прыснул, широко улыбнулся и на бег за Витой перешёл. Знал он, какая молва ходит, зачем они за стены сбегают. Знал он и о том, что Вита об этом слышала. И о том, что куда интереснее они время проводили.

— Идём скорее, тут недалеко.

Ещё с утра Вита постучалась в окно его светёлки, и, когда оттуда сонная голова с белыми, как первый снег, вихрами высунулась, она радостно объявила, что нашла кое-что любопытное за частоколом и теперь намерена Зика туда сводить. Уже позже, после её смерти, начал Зик понимать, что как бы часто для обычных яров они не выбирались наружу вместе, ещё чаще будущая Старейшина ходила туда одна.

И это было опаснее, чем два недоростка думали.

Вита бодро скакала по склону вниз, Зик следом больше скатывался на подошве сапог, чем бежал. Потом свернули они и пошли по берегу вперёд. Прошли ещё около половины версты. Яровидь, на пригорке раскинувшаяся, тень на них широкую отбрасывала, и, может, из неё даже увидали две чёрных точки издалека дозорные, приняли будущую Старейшину и её жениха за хождей, собрали на эту сторону стен Псов побольше.

Хихикнул, думая об этом, Зик. И тут же Вита ухватила его за руку, сжала её, призывая быть тихим, кивнула вперёд.

Ещё не вырубили до последнего деревца в те времена лесок, на котором позже яры новые семена посадят. Вытоптали они среди корней несколько узелков тропинок, лежали рядками срубленные деревья, вырванные из земли корни тянулись к Небу кривыми пальцами.

И среди них, затаившись в тени, лежал волк.

Зик прищурился. Серая шерсть была покрыта пылью и песком. Свернувшись в клубок, лежал зверь, тянулся носом к животу, у которого тявкали слепые волчата, стремились к материному молоку.

— Четверо, — прошептала Вита, — я уже дней десять как их нашла, они за это время глазки открыли. Скоро будут на охоту выходить.

Зик смотрел на малышню, неуклюжую и ворчливую, да думал о том, что не место им здесь. Как просохнут с последнего дождя дороги, Псы и Зайцы вместе придут сюда рубить лес для частокола и новых домов, чтобы ширить Яровидь в стороны и ввысь, греть печки, чтобы просушивать горницы и готовить еду, лишат волчицу укрытия.

— Её бы отсюда увести, — тихо проговорил он.

Вита радостно закивала, заглянула ему в лицо. Ликовала, что понял её Зик, прежде всего о зверях подумал.

— Но как бы это сделать? — нас она к себе ни за что не подпустит, будет волчат до последнего защищать. А словами мы ей не объясним.

Задумался Зик, нашёл глазами корягу, которая издалека ему волка, на Луну воющего, напоминала.

— Я уже голову сломала, — изрекла Вита, усевшись на землю так, чтобы толстое бревно её от волчицы прятало. — Но только грубостью придумала: поджечь посадку заставить её волчат унести…

— Нет, — отрезал Зик, глянул на Виту и смягчился. — Мы придумаем ещё что-нибудь, вместе.

И тут, как в ответ на их терзания, раздался визг. Волчица резко подняла голову, уши её устремились вперёд. От кустов в паре сотен локтей на север отделилось тело. Неуклюжее, с вывернутой рукой и сочащимися гноем глазами, перемазанное землёй, оно неповоротливо засеменило в сторону вырубки.

Зик сильнее сжал ладонь Виты, горячую и мокрую. И троекратно пожалел, что поленился лук с собой взять.

Хождь остановился на месте, медленно повернул голову в их сторону, приглядываясь будто, и вдруг быстрой точёной походной устремился уже к ярам. Зик тут же вскочил, потянул за собой Виту, но та, словно заворожённая, не могла от уродливого трупа глаз оторвать.

Зик упрямо тащил её вперёд, уже не скрываясь, кричал, потому что хождь всё приближался. Очнулась Вита десяток шагов спустя и сама бросила Зику какие-то слова, взмахнула рукой, прочерчивая на земле перед собой огненную линию, и рванула вперёд.

— Через главные ворота? — спросил между вдохами Зик.

— Они там открывать будут дольше, — бросила Вита и свернула ближе к берегу.

По склону взбираться с трудом получалось даже у их молодых и юрких тел, слышались уже позади надсадные хрипы мертвеца. Зик хотел было обернуться, чтобы оценить расстояние до него, но запутался в собственных ногах и рухнул вперёд, пропахав носом землю. Оглянулась от его вскрика и Вита, тут же обратно рванула, Зику на подмогу.

Хождь, в котором с трудом угадывались черты длиннокосой молодухи, бросился вперёд, утробно зарычал, но тоже рухнул на землю. Рык сменился визгом, и теперь Вита с Зиком увидели, что недавняя их знакомица, волчица, вцепилась чудовищу в ногу, прокусила её острыми клыками чуть ниже колена.

Хождь беспорядочно размахивал руками, волчица продолжала рвать плоть, а потом вдруг застыла, взглянула на Зика с Витой слишком умными глазами, и прозвучал в их головах приказ: «Бегите».

Так случилась их первая встреча с хождями. В неё матерь Солнце улыбнулась своим детям, но больше таких глупостей она прощать не станет.

5 день голодня

Зик проснулся от того, что всё тело его болело. Он открыл глаза, и тут же хлестнул по лицу ветер, занёс песка. Прикрываясь ладонью, Зик поднялся с тулупа. Огляделся по сторонам, а затем вдруг замер, не веря сонным глазам.

Впереди раскрывалась гигантская пасть темноты. Она могучим вдохом затягивала внутрь, цеплялась за одежду, хваталась за волосы.

Зика подняли за ворот рубахи. Лиса резко развернула его на себя, что-то крикнула, но слова унеслись прочь. Вдвоём они быстро подхватили котёл и тулуп, Лиса ловко запрыгнула на облучок, Зик махнул в кузов. В рёве потонуло ржание коня, и воз сорвался с места.

Только теперь Зик увидел, как на окоёме закручивалась серая воронка.

Осерчал отец Небо.

Начиналась буря.

Глава 12. Буря

█ день голодня

Они не знали, сколько прошло времени, потому что Небо замотало чёрными нитями ветра. Он, остервенелый, хлестал по лицу, стоило только Зику выглянуть из-под полога, набивался в глаза и горло, заставлял надрывно кашлять и кормился этим звуком, проглатывал его вместе с голосами.

И продолжалось это так долго, что казалось, будто не было никогда никакой Яровиди, не было Кругограда и Светославля, не было у пути начала и конца, всегда только мгла и буря. Они Зика с Лисой выточили. В них они и вернутся, когда оправятся от черноты холодные объятия Неба.

Лиса сидела на облучке и пыталась не терять направления, не дать коню сбиться с пути, закружить за собственным хвостом. Вот только что матерь Солнце, что тётушку Луну сожрала воющая тьма, злая и грубая, и оставалось только ехать хоть куда-то, надеясь, что рано или поздно они смогут вырваться из бури.

Зик, изо всех сил держась за боковины воза, мыслями всё не мог выбраться из разговора с Бакаром, забыть его склонённую голову и лёгкость, с которой Лиса решения Зика приняла, что первое, что второе.

С какой лёгкостью он сам пожелал, даже пусть только словами, покинуть Яровидь, занять жизнь свою не тем, чтобы ложки да корыта во благо острога стругать, а другому делу её отдать, не побояться утратить за частоколом.

Но, если уж вдуматься, а так ли сильно решение это изменило жизнь, которую сейчас влачил Зик? Что, если вопреки всем неуверенным ответам Лисы и тихим усмешкам от тех, кто ещё дома понял, почему Зик вызвался на это дело, всё же получится самое дерзкое желание его исполнить? Что, если способна богиня, рождающая на свет живых скелетов, вернуть его Виту, что, если она правда имеет над смертью власть?

Что он делать будет, если Вита к нему вернётся?

— Ы… ак? — донеслось до Зика.

— Что?!

— Ты там как? — повторила Лиса на пределе своего голоса.

— Живой, — заорал в ответ Зик.

Воз подпрыгнул на кочке, и трупы, сложенные один на другой сбоку от Зика, завалились на него. Если тот, что полегче, труда не составило отодвинуть, то второй, грузный и припухлый, Зик толкал в сторону и руками, и ногами. В местах, где он на тело надавил, тут же взмокла внешняя ткань, и разлилась по укрытию под пологом невыносимая вонь, такая, что Зик чуть нутро не выплюнул.

Дёрнулся, забарахтался, в пологе запутался, пытаясь только наружу выскочить, наконец справился и тут же получил пощёчину от ветра. Лиса обернулась на него коротко, рукой худ придержала и подстегнула коня.

Зик перебрался к Лисе, уселся рядом, пытаясь глаз не открывать и ладонью лицо заслонять от встречного ветра.

— Часто тут такое? — крикнул он куда-то в челюсть Лисе. Она дёрнула головой:

— Я вижу впервые, хотя этот путь дюжину раз проходила в обе стороны.

До Зика добрались лишь обрывки слов, но с их помощью он смог восстановить сказанное. Думал ответить, но тут ветер так сильно по лицу ударил, что Зика развернуло назад, к возу с мертвецами. Случайно ли?

Вспыхнула молния, треснуло Небо, разорвалось на две части, загрохотало так, что Зик перестал слышать что-либо, кроме писка в собственных ушах. Зато в свете белого проблеска он увидел: полог, которым тела были укрыты, зашевелился сам собой, вздыбился горой, и совсем не от ветра.

Зик только и успел дёрнуть Лису за локоть, чтобы она тоже обернулась, как появилась из-под ткани сначала рука с кривыми, почерневшими пальцами и обломанными ногтями, а потом и уродливая голова с лицом, словно перемолотым в ступе и собранным заново по чьей-то дырявой памяти: смотрели на Зика два лишённых всякого разума глаза, один из которых опух, будто по нему вмазали кулаком, и стёк по маслянистому лицу вниз; кривой нос с широкими крыльями исторгал из ноздрей чёрную патоку, уродливо скалился перекошенный рот.

Хождь, который раньше звался дедом Былей — ворчливым и склочным, но излишки мёда и ягод нет-нет, но отдающим вечноголодной детворе — ловко вскочил на ноги и пригнулся, точно собрался вперёд броситься. И не мешали ему ни тряска воза, всё ещё мчащегося куда-то в самом сердце бури, ни ветер-силач, ни Зик, на него вытаращившийся.

Он пытался сообразить, что делать, а вслух крыл хождя и себя заодно самыми грязными словами: как могли они так долго плутать, что уже сорочины его настали? Что за буря такая, которая не только планы и путь их в Бескрайнее море пустила, но и проглотила сразу несколько закатов с рассветами?

Хождь кинулся на Зика. И тот не успел бы вскинуть руку или метнуться в сторону, но именно в этот миг Лиса натянула поводья, и лошадь резко затормозила. Воз проехал ещё пару локтей и упёрся в круп, а хождь от сильного толчка всё же не устоял, раньше времени метнулся вперёд, перемахнул через сидящих на облучке и грохнулся на землю.

Быстро налилось под ним тёмное пятно из смолы и крови, хождь полежал так с несколько мгновений, а потом медленно поднял голову, скошенную вбок из-за свёрнутой шеи, осоловело огляделся залитыми молоком глазами. И только теперь увидел Лису, которая уже мчалась навстречу с обнажённым мечом.

Она налетела на мертвеца белой бурей, принялась кромсать его чёткими быстрыми движениями, и Зик смотрел на это через полочку лука, не решаясь отпустить стрелу: не жалел он старика, но и не знал, как мог подхватить и куда отправить выстрел шальной ветер. Вот теперь пригодились бы ему загадочные силы Азора, как никогда.

Зик подумал об этом и только теперь заметил, что буря отступила, утихла и от боя отошла подальше, не смея ни мешать, ни помогать. Как будто воля у неё своя имелась, и сила, её дающая, если чего-то и хотела, то только не вмешиваться.

Хождь бился свирепо. Изгибался, от меча уклонялся и перехватывал ладонями лезвие, не давал ему глубоко в свою плоть войти, лишить возможности биться. Одежда, в которой Былю в путь отправили, «мёртвая одежда», как её называли, превратилась в драные обноски, залитые чёрной смолой. Он размахивал руками, чтобы свисающими с локтей лоскутами запутать Лису в своих движениях. И пока Зик размышлял, пускать ли стрелу или нет и куда, хождь ударил Лису по руке.

На миг всё замерло. Зик увидел, как несколько мелких косточек рассыпались по земле белым жемчугом прямо под ноги коню, и тот лишь теперь испугался, попятился, чуть на кости не наступив. Только воз ему помешал.

Меч упал к ногам Лисы, она ухватилась за лишённую ладони и пальцев руку, всем телом к ней склонилась, баюкая. Так, неуверенный, что он хотел это знать, Зик понял: и лунь испытывает боль.

Но не осталось у него времени об этом размышлять: заметил он по замаху, ноге, назад отставленной, весу, на неё перенесённому, и смоле, ещё гуще по ней стекающей, что готовился хождь к новому удару. Прежде чем мысль эта его головы достигла, Зик бросился вперёд с луком в одной руке и стрелой, так и не выпущенной, в другой.

Удар, который летел по длинной дуге, должен был рассечь рёбра застывшей Лисы и прийтись на мошну с яркой вышивкой, сердце её, принял на себя лук. Хождь остервенело завизжал, замахал руками беспорядочно, но даже через крики и грохот ветра Зик отчётливо услышал, как треснуло деревянное плечо. Верного, крепкого лука, над которым он сидел вечерами в маленькой мастерской, пока сказывала ему былички Вита, болтала ногами или старательно вязь на бересту укладывала. И такая Зика неизбывная злость захватила, что голой рукой он прямо в ухо мертвеца стрелу вогнал.

Хождь мотнул головой бестолково, закатились его зрачки назад. Тут же подоспела Лиса, целой рукой меч с земли ухватила и наконец разрубила хождя пополам.

Чёрная смердящая жижа брызнула Зику на лицо. С его ладони упала на землю капля крови. Зик посмотрел на эту алую точку на поблекшей траве. Маленькую, яркую. Больше крови бывало, когда упрямилось в руках долото. Это была всего лишь капля. Но этого было достаточно.

— Я не жилец, — равнодушно проговорил Зик, отводя взгляд от лежащего в стороне тела.

Лиса стояла, опираясь на воз, прятала правую руку в складках накидки.

Зик опустился на корточки, сжал в кулак волосы, упавшие на лицо, и всхлипнул.

Буря утихла, отошла ещё дальше и теперь висела на Небе чёрным покровом, разбухала вспышками молний, ворчала громом. Она не ушла совсем, а стояла неподалёку, заглядывала путникам в лица, словно пытаясь понять: сунутся они к ней снова или струсят?

— Ещё нет, — выдавила Лиса.

— Через три дня я сдохну, потому что вся моя кровь заразой этой загадится, — тихо проговорил Зик.

— Покажи.

Лиса присела возле него, повернула безвольно лежащую на коленях ладонь. Тонкий, как ниточка, разрез, который, видно, хождь нечаянно краешком ногтя оставил.

Не так должны выглядеть раны, которые смерть сулят. Они должны быть уродливыми и страшными, с рваными краями и нагим красным мясом, пульсирующим внутри.

Взглянула на это Лиса, а потом на напряжённое лицо Зика, на стиснутые зубы и подалась вдруг вперёд. Уложила длинные руки на его спину, лицо его к костям на груди прислонила. Обняла, почувствовала, как он сам вперёд подался, уткнулся в неё лбом и обмяк так, слегка подрагивая.

Она была холодной, конечно, — нечего и ожидать от скелета, от дочери Луны, тепла. Она была холодной и твёрдой. Деревом, стоящим среди бури. Непоколебимым, в землю вцепившимся мощными корнями. И в этой её непоколебимости сейчас для Зика нашлось утешения больше, чем в любом ярском тепле.

Зик соврал бы, если бы сказал, что ни разу не думал о том, что так получится. О том, что если выйти за частокол и достаточно долго там хвостом перед смертью вертеть, рано или поздно она разозлится и цапнет его. О том, что не увидит он больше никогда не только Виту, но и мать свою, Зарю, Зесу, мальчишек и Вана.

Он пришёл к этой мысли и остановился на ней, потоптался немного, попробовал её на вкус. Сжимала она грудь, делалось терпко на языке и щипало в носу, но резко ушло от Зика ощущение, что сам он на этом закончится.

— Есть у меня задумка, — проговорил Зик не своим голосом. Отнял лицо от белой ткани, взглянул на Лису:

— Но тебе она не понравится.

— Мне и смерть твоя не по сердцу придётся, — ответила Лиса, поднимаясь. — Рассказывай.

Она к чему угодно готовилась.

Зик встал вслед за ней, залез в воз, открыл узел. Достал оттуда маленький закупоренный горшочек, сорвал с него крышку и жадно глотнул. Поморщился, закатал рубаху на раненой руке. Примерился сначала к кисти, потом дрожащими пальцами поднялся выше, к локтю, и вылил на него остатки горького травяного настоя.

Закончил, медленно вздохнул.

— Режь, — велел Зик Лисе и зубами впился в тулуп, откинулся спиной на борт воза, руку вперёд раненую протянул, глаза закрыл.

Лиса помедлила.

— Режь, — неразборчиво, не разжимая зубов, повторил он.

Она всё поняла. Набрала воздуха в лёгкие, которых у неё не было давным давно, занесла меч с покрасневшим от ярского огня лезвием, и увидела, как вперёд боли по щеке Зика покатилась крупная слеза.

Он зажмурился. Больше всего он жалел, что теперь не получится из лука стрелять.

А потом его захлестнула боль такая, что он вмиг об этом позабыл.

После рёва бури тишина звенела в ушах. Он открыл глаза и обнаружил себя в мутной, расплывающейся темноте среди чертящих линии белых крапинок и одной чуть побольше. Они кружили вокруг него, путали верх с низом и покалывали кожу, стучали по вискам.

Зик сморгнул стоящую в глазах воду, и от этого руку снова пронзила боль. Он облизал засохшие губы и только теперь понял, что крапинки вокруг него — звёзды, высыпавшие на ночное небо.

Воз натужно поскрипывал, хрипела лошадь. Сил у Зика не было ни на что. Он просто лежал, слушал мир вокруг и смотрел на звёзды замершим взглядом.

Попытался что-то сказать, но у него не вышло. Он снова провалился в темноту.

11 день голодня

Лиса надеялась, что буря больше не вернётся.

Она всё ещё смотрела за ними с горизонта, провожала порывами ветра, подгоняла раскатами грома перепуганную лошадь. Та опасливо прихрамывала после стычки с хождем, и это последнее, о чём вообще сейчас могла думать Лиса.

Она обернулась через плечо.

Зик лежал в возе недвижимо, покрытый потом, как росой. Его рубаха пропиталась багровой кровью, и всё вокруг было в ней. Только недавно она наконец остановилась, и от тихого умирания Зик перешёл в тревожному бреду. Говорил бессвязно, ворочался и сам же стонал от боли, мок и горел одновременно, но хоть уже не так сильно походил на мертвеца.

— Проследи уж за своим сыном, тётушка Солнце, — тихо проговорила Лиса и взглянула на свою уцелевшую руку.

Косточки от разлетевшейся кисти она собрала, и теперь они у неё в суме лежали, да только сама она восстановить руку не умела. Нужна для этого помощь матери или хотя бы чародея не такого паршивого, как Лиса. Пока приходилось управляться с одной рукой, но не больно её то волновало: ту хоть получится вернуть.

В отличие от руки лучника и плотника.

Буря вытолкнула их из выгоревшей прошлогодней травы, растущей вокруг незамерзающего Светославля, к золотым пескам и редким сухим кустарникам. В воздухе стояла уже знакомая Лисе по прежним походам вонь, вдалеке временами протяжно шипело, будто пытался вырваться из пут змей-великан, толкался мощным телом, оплетал кольцами саму плоть земли и сжимал.

Лисе доводилось видеть зловонные потоки горячей воды, рвущейся из земли, когда в первый поход её к ним поближе сам дротт отводил. Он долго говорил о том, что они опасны так же, как и красивы, и соединяют в себе силу всех трёх богов разом: и воду от Луны, и огонь от Солнца, и ветер от Неба. Лиса слушала его, слушала внимательно, но не потому, что было это правдой о мире, а потому, что позже дротт и проверить мог. И за недостаток ответа — наказать.

— Где мы? — шершавым шёпотом спросил Зик.

Лиса обернулась к нему. Он приподнялся на здоровом локте, а культю на живот умостил, бережно покачивал её.

— В четырёх днях от реки Падших. Заставила нас буря покружить.

Зик простонал какое-то ругательство и снова утих.

Лиса ехала на облучке, смотрела долго вперёд, на Луну, по ней дорогу и определяя, и что-то подтачивало её изнутри. Начала она к себе прислушиваться, понять пыталась, что же это быть могло. Неужто не хватало того, что Зик жив остался, что в хождя не оборачивается и пока не собирается? Не искупит её вины то, что она за него у богини попросит, раз уж та хотела его видеть, раз уж по её желанию яра, что к ней везут, измучило?

И тут, как молнией, Лису пронзило.

А по желанию богини ли?

Ей о том лишь дротт говорил, одной признался в ночи после нападения на Яровидь, клятву взял, что никому она не расскажет. Говорил, тайна это, которая лишь избранным доступна, личное матери Луны поручение. И что не стоит ей и задумываться о том, верное ли она делает, роптать и вопрошать о чём-то, пока она во служение богине трудится, по её велению.

Сказал он это — и сам в Яровиди остался заложником.

Заложником ли?

Лиса только голову к Луне подняла, чтобы обратиться к ней, вопрос задать, если не ответ, то хоть намёк на него получить, как заволокло небо чернотой.

Тихо, как хищник умелый, буря к ним подобралась и снова заключила в себе.

Лиса трижды прокляла отца Небо и полезла в воз, чтобы Зика с его женой покойной накрыть пологом, от накрапывающего дождя спрятать.

Внезапно взбрыкнула лошадь, заржала протяжно, будто молния очередная её жёстко подстегнула, и понесла вперёд. Лиса еле за борт ухватилась целой рукой и поползла вперёд, к поводьям.

С трудом залезла на облучок, попыталась коня угомонить, но тот метался по темноте, голосил, напуганный грохотом. Лиса думала его хоть повернуть в сторону, в которой Луну в последний раз видела, но быстро поняла, что и не уверена уже точно, где она показывалась. Могли они уже очертить круг или так и остались на верном пути? Знала бы она, если бы с пологом не возилась.

Тихо, на себя скорее, зашипела Лиса досадливо, только решила, что главное теперь — наконец из бури этой выбраться, а там уже думать, как и куда следовать, и замерла на месте, словно дух её покинул.

Мелькнул в белой вспышке волос огненный, улыбка острая, хитрая. Взмахнул знакомец рукой, глядя прямо на Лису, путь указывая, не оставляя возможности в другую сторону повернуть.

Отступила тьма, уплотнилась, стены собой создавая, проход длинный, вперёд ведущий открыла. Лиса отправила воз туда.

Могла ли она Азору отказать?

Скорее всего, нет.

Могло ли быть хуже?

Пожалуй, что тоже нет.

Глава 13. Оторванное плечо

Следующие несколько дней Зик помнил вспышками.

12 день голодня

Была шумная тьма, и только она. Перекликалась с ней гудящая боль в отрубленной руке.

Позже открыли глаза звёзды, тряслись над ним, пока тело прошибало резью, словно его медленно насаживали на рогатину.

13 день голодня

Слышал он тихую молитву:

— Мать Луна, отец Небо, тётушка Солнце... Прошу, спасите его, хоть его! Больше вас ни о чем не попрошу!

Один раз через дребезжание воза он услышал, что голоса стало два, и они между собой шептались. Слова тихие звучали, неразборчивые, как будто шуршала трава на ветру, и он решил, что ему это почудилось.

14 день голодня

Иногда его утягивало из зыбкой яви на ту сторону, в которой сны вяжутся с памятью в узел. Ему много снилась Вита, их побеги за стену, баловство с Ваном и дни, когда матерь Солнце улыбалась каждое утро.

А потом среди вязких видений кто-то нашарил его руку. Правую, ту, которой и не было у него уже. Схватил этот кто-то Зика за неё и потянул на себя, вытащил из кудлатых видений в какое-то ещё одно «между». Вытащил и улыбнулся с привычной хитринкой:

— Вот я тебя и нашёл.

— А ты меня терял? — спросил Зик с сомнением. Огляделся по сторонам, но не увидел ничего. Кругом стояли густая тьма и тишина, которую раскалывал голос знахаря.

— Дурак ты, Зик. Ты там почти умер.

— «Почти» звучит уже лучше, чем просто «умер».

Азор ухмыльнулся, выступил из-за плеча Зика, точно там и появился, заглянул ему в лицо.

— Правильный подход. Тебе он ещё понадобится.

— Что это значит? — Зик нахмурился. Он снова Азора из поля зрения потерял, как только тот за спину шагнул, и теперь отыскать его в черноте не мог. Оставалось надеяться, что Азор хмурость и в голосе прочитать способен. — Ты снишься мне или в самом деле пришёл?

— А если — ни то и ни другое?

Азор выдержал паузу, хмыкнул, и звук этот раскатами промчался по воздуху, будто они находились в сводчатой пещере.

— Не бойся, зайчик, я тебя проведать явился, живым ты мне нужен. — Азор снова возник перед ним. Теперь на нём не было того множества цветастых тряпок, в которых Зик видел его в последний раз. Нашлась только белая рубаха, распахнутая на груди, и порты, отороченные мехом. В разгар голодня стоял босым, и совсем его то не смущало.

— Пришлось даже бурю угомонить, представляешь? — продолжал Азор. — Мало для кого я на такие жертвы шел.

Вот теперь-то Зик и испугался. Он по-прежнему толком тела не чувствовал, лишь услышал, как загрохотало в ушах что-то похожее на барабаны, в которые стучали при прощании с мертвецами. Не сразу Зик понял, что то стучало его сердце.

— Кто ты такой? — дрожащим голосом спросил Зик.

— Обычно об этом узнают до того, как в путь вместе пускаются, не думаешь?

— А с тобой вечно всё наперекосяк, — выдавил Зик. Не знал он, слышит ли Азор стук его сердца. Храбрился, пытался страха не показывать: не стоит этого делать перед тем, кто сильнее.

Азор наклонил голову, посмотрел на яра внимательно. Застыл так надолго, потом воздел очи горе показательно, а в конце вовсе взгляд перевёл куда-то ему за спину, словно стоял там кто-то.

— За руку не бойся, ещё постреляешь, — проговорил Азор, так и не глядя на Зика. — А вот времени у вас теперь мало, зайчик. Поторопиться бы, а то кто знает, на что богини способны…

— Кто ты такой?! — повторил Зик громче, злее.

— Знаешь, я наконец начало песни вспомнил. Послушаешь? — Азор снова на Зика посмотрел, улыбнулся лукаво.

Попробовал Зик рот раскрыть, чтобы ответить ему, да не смог, будто рот ему нитями грубыми зашили.

Азор запел:

Если есть у Неба страх,

Не приснится он во снах.

А случится наяву:

Это ж надо дураку

Сразу Солнцу и Луне

Боли причинить вдвойне.

Он, наказанный Луной,

В путь отправится земной.

Крепко Солнце обними,

Голову пред ней склони.

Поклоненья просит мать,

Сможешь стать ты ей под стать?

Пробуй лезть ты хоть из кожи,

Только сёстры не похожи:

Всё равно любви не хватит,

Поклонений ищет матерь.

А скорбит в ночи одна

Её мягкая сестра.

Горе ты её послушай:

Дети — кости лишь да души.

Только разве виноватый

Бог ветров в её утратах?

Но его и не винит,

Ладна Лунушка молчит.

Или всё наоборот:

Матерь Солнце лишь живёт,

А сестра её молчок,

Прячет за спиной клинок?

Сёстрам воли ты не дай,

Глаз с красавиц не спускай.

Потому как даже в ссоре,

Кто уронит Небо в море,

Две богини хороши,

Пустят жизни на гроши.

Высокий голос того, кто когда-то представился Зику знахарем, к середине перетёк в трескучий женский, стал стихать. Под конец слова обратились мурлыканьем, в котором всё ещё можно было, припоминая слова, уловить смысл. Но слишком быстро Зику не до того стало: прошила его резкая боль, он дёрнулся и застонал. Песня утихла, кто-то рядом с ним коротко ойкнул, вскочил с земли и бросился прочь.

Он остался наедине с телом, которое разрывало на части, надолго. Или так ему казалось. Над головой шумела листва, спина опиралась на твёрдое — он сидел, видимо, под кроной дерева, и левый бок ему грело большое и тёплое.

Он запустил пальцы в шерсть, и волчица тихонько рыкнула: не зло, а, может, чтобы голос подать, показать, что это именно она.

— Не спишь уже? — спросил кто-то.

Зик раскрыл глаза и увидел, что стоит над ним женщина в простом белом сарафане, с огненными, как у Азора, локонами, которые сухой ветер игриво подбрасывал. Она посмотрела на Зика уставшими глазами: их синеву оттеняла отразившаяся на лице нехватка сна. Она спросила снова:

— Болит что-нибудь?

— Всё, — признался Зик. — Кто ты? И где я?

— В безопасности, — сказала она. Приложила руку к груди и коротко поклонилась. — Я — Áули. Спутница твоя тоже здесь, отдыхает. На все твои вопросы я ответила, избранник Ветра?

— Какого, к хождям, ветра? — нахмурился Зик, вперёд от такого неожиданного имени подался и тут же зашипел от боли.

Волчица подняла на него голову, посмотрела внимательно на того, кто сон её нарушил, а потом снова улеглась.

Аули на волчицу тоже глянула, потемнели её глаза.

— Даже если ты саму Солнце на узде водишь, то будь добр, нашему богу уважение выказывать. Это он твою жизнь спас, тебя к нам вывел.

— Но он же… умер? — спросил Зик и тут же понял, что Аули такого говорить не стоило. — И как же это? Мы в буре плутали…

— Много ты видел мёртвых богов? — холодно спросила Аули, не дав Зику ответить, что он и живых богов встречал — чуть. — Пока мы в него верим, он жив. Он этой бурей и правит, как всеми ветрами и грозами. Он — Небо. Подумай только, зачем ты ему пригодился. Суровый наш бог, не добрый, но и не злой, свои у него поводы, и под чужую дудку он плясать не станет.

У Зика немного времени ушло на то, чтобы два и два сложить. Не попытался он даже улизнуть от очевидного: об Азоре-знахаре речь. Выходит, не совсем уж и знахаре, и не так уж Азоре.

— Точно, свою достанет, — проговорил Зик, усмехаясь, и сурово зыркнула на него спасительница.

Пока ещё не понял Зик, как ему к этому отнестись. Не понял даже, только сейчас ли он до этого дошёл или получал раньше довольно подсказок, которые позволили загадку эту разгадать.

— Если ты думаешь, что в его помыслах хоть немного понимаешь, то ошибаешься ты, — Аули руки на груди сложила и глянула на Зика свысока.

— Да, да, — кивнул Зик. А про себя подумал, что если она жрица азорова, то из того же её древа, что и бога, выточили.

Аули ещё раз посмотрела на волчицу с сомнением, а затем на колени опустилась, склонилась к правой руке Зика. Он, чувствуя накатывающую, как волны на морской берег, боль, зажмурился.

Не хотел на культю смотреть. Не хотел верить, что не приснилось ему это всё.

Всё, начиная с того самого дня, за три дня до свадьбы с Витой.

Жрица потянулась к его руке, дотронулась до неё легко, совсем боли не причиняя, а потом вдруг замерла. Зик на неё взгляд перевёл и увидел, что Аули, пальцы причудливо в замок сцепив, к губам их поднесла и с глазами закрытыми зашептала слова незнакомые. Закончила свою тихую хвалу, глянула коротко наверх, кивнула и на ноги поднялась. Зик вслед её взгляду голову задрал, на бок привалившись, и увидел, что над ним раскинулись мощные, горящие малахитом ветви.

Зиг опирался на ствол громадного ясеня, и корни его, расползаясь от ног яра, зарывались не в землю или прошлогоднюю траву, а в золотой песок. Зик сначала даже не поверил своим глазам, пошевелил ногой, оставил подошвой длинную борозду. Провёл в другую сторону — новая черта на песке осталась.

И тут на черту эту наступил чей-то сапог.

— Мне сказали, что ты очнулся.

Зик поднял на Лису взгляд, и ему захотелось вскочить на ноги, рассмотреть, цела ли она. Но боль не позволила даже пошевелиться, и он только вымученно улыбнулся.

Лиса присела рядом и протянула ему деревянную плошку с парой ломтей прожаренного мяса. Зик принял еду, воззрился на неё с удивлением.

— Ты не ел несколько дней, — заметила она. — Я, конечно, слышала, что яры могут до двух лун не есть и жить, но давай не будем проверять.

Зик сдавленно хихикнул и отправил в рот кусочек мяса. Он немного горчил, и Зик не оказался против, почему-то это наоборот уверило его в том, что он уже не спит, глянул на Лису ещё раз.

— Спасибо.

Жрица рядом с ним прокашлялась:

— В самый тёмный час вы прибыли, из сердца бури. Мы поначалу решили, что вы — сами боги, потом уже мне Ветер рассказал, куда вы путь держите.

— И куда же? — холодно спросила Лиса.

— Ясно куда, в земли Луны. Ветер этому благоволит.

— Какое ему дело? — выдавил Зик.

— А об этом уже не вам помышлять. Мы чем сможем, вам с руками поможем. Но Дитя Солнца, вот, не только с рукой проблем нагрёб, а и головой где-то сильно приложился.

— О чём это ты? — начал распаляться Зик.

— Не гневись, огонёк, я не чтобы обидеть говорю. Шишка у тебя на затылке размером с ладонь. И давно, с месяц. Голова, наверное, кружилась, видения перед глазам вставали, звуки ненастоящие мерещились?

Зик удивлённо смотрел на Аули, хмурясь.

Жрица спросила:

— И как тебя таким выпустили вообще за вашу околицу несчастную?

Зик придержал замечание о том, что отпускать больше было некого. Но вспомнил, какое лицо состроил яровидский знахарь, и как необычно строго он ему наставлял лишний раз с постели не вставать.

— Кстати об околице, — решил отмазаться Зик. — Вы-то как без неё тут живёте?

Аули нахмурилась, будто отвечать не хотела. Пожевала губу, всё же промолвила:

— Потому что нас всемогущий Ветер охраняет, а не две склочные дуры.

Зику пришлось приложить недюжие усилия, чтобы проглотить своё мнение о её словах — всё же Аули его почти с того света вытащила, добром приняла да ещё как-то помочь собиралась. Не время было с ней ссориться. По тому, как резко мотнула головой Лиса, он понял, что пришёл к этим мыслям не один.

— И как вы нам с руками поможете? — спросил Зик, пытаясь пальцами отрезанной правой пошевелить, проверить ещё разок. Но тело отвечало только резью по глазам, не слушалось. Взгляд Зика невольно зацепился за то, что Лиса руку с потерянной ладонью баюкала в складках накидки.

— А для этого, — негромко ответила жрица, — дождемся ночи.

Только теперь Зик посмотрел в Небо. Матерь Солнце зависла над самым окоёмом.

15 день голодня

Луна смотрела на землю распахнутым глазом. От её холодного взора светлые пески, среди которых в беспорядке рассыпались домишки с тканевыми стенами и крышами, становились похожими на заснеженные горы.

Лиса, сама напоминающая ночную богиню, стояла, высоко задрав морду в Небо, шептала тётушке заветные слова. Зик, хоть и устроился всего в десятке локтей позади Лисы, не мог разобрать, что она говорила.

Лиса закончила и повернула голову боком, наклонилась к Зику, будто что-то сказать хотела. Но не стала, умолчала, потом и вовсе отвернулась.

— Сегодня Солнцеворот, — запоздало вспомнил Зик.

— И теперь настало Полнолуние, — добавила появившаяся за его плечом Аули. — День, когда обе богини в полных силах. Если они не смогут вам помочь сегодня, не смогут никогда.

Зик резко обернулся:

— Но… Луна ведь… — хотел сказать, да поймал себя вовремя, умолчал о том, что тётушка-богиня своими руками собирает каждого из народа луни. Мало ли, Лиса ему разболтала больше, чем должна была и чем посторонним знать стоило.

— Да, — подтвердила жрица, словно поняла, о чём Зик заикнулся. Но нет, не поняла. — Только так далеко от своих земель она это вряд ли делала. Так что вам двоим стоит надеяться, что сёстры хоть разок ради вас сговорятся.

— Двоим? — переспросил Зик и невольно повёл культёй, на которой багровела вновь прорвавшаяся сквозь повязки кровь.

Вместо ответа Аули двинулась вперёд. В руках она держала свёрток, несла его на раскрытых ладонях, точно не хотела касаться ноши этой больше нужного. Стоило ей дойти до ствола дерева, вежливо поклониться ему и оставить свёрток у корней, как Зик понял, что это — его отрезанная рука.

Аули повернулась к нему и жестом велела подойти. Зик послушался и только теперь увидел лики богинь, вырезанные прямо на обнажённой плоти дерева. И сверху над ними нависало лицо суровое, но хохочущее, собранное из чешуек коры.

— Поклонись, — велела Аули, и Зик поклонился, завороженно глядя на лик Солнца, один в один похожий на тот, что остался в Яровиди.

— Ложись.

И Зик лёг там, где стоял, прямо на землю, изрытую корнями ясеня.

— Закрой глаза.

Он закрыл.

— Выпей, — сказала Аули.

Она поднесла к его губам глиняный горшочек, пахнущий чем-то сладким, и Зик, немного помедлив, отпил.

— А теперь жди.

Зик ждал, но недолго. Прошло всего несколько мгновений до того, как он перестал ощущать узлы корней под спиной, ноющую боль в руке, перестал слышать подвывание ветра и шорох листвы, даже собственное дыхание утихло.

Вокруг стояла такая же тьма непроглядная, как во время его недавней встречи с Азором, только не было на этот раз рядом никого. Зик успел лишь оглянуться, как резко подкосила его боль. Он рухнул вниз, и, вместо того, чтобы приземлиться на ноги, стал падать всё ниже и ниже, словно летел с самой высокой скалы в мире, и рычал в его ушах воздух.

Наконец он упал, но не почувствовал боли, словно приземлился в тёплую воду, и она обволокла всё его тело, согрела замёрзшие пальцы и нос, погладила по волосам. Он будто бы снова сидел дома, в своей светёлке, и над головой коптил светец, а за окошком металась вьюга. Только он отдался власти этой неги, позволил себе представить, как сейчас закричит дурной соседский петух, и он проснётся, позавтракает с братьями и сестрой, а потом пойдёт в мастерскую, ладить к лету плуги и мотыги. А позже, к вечеру, закончит с учёбой Вита, постучится к нему.

Только Зик представил, как открывает ей дверь, так же, как делал это множество дней, и тут правая его рука запылала огнём, который жечь Зика не дожен, да жёг. И вспомнил он, как велел отрезать её, чтобы не оборотиться хождем.

К самым глазам Зик поднёс свою правую руку. Из золотого пламени была соткана та рука, и горела она огнём.

И зашептала на ухо любимая мать:

— Делай, что должно, а я тебе помогу как смогу.

И только Зик к боли привык, ощутил, что не жжётся больше огонь, потому что он — часть его самого, как загорелась рука серебром холодным, налилась светом Луны.

Сказала тётушка-богиня:

— Помогаю я тебе, дитя Солнца, но заклинаю: не смей берега реки Падших пересекать, тебя там только смерть ждёт.

Стало страшно Зику, страшно и холодно. Но не осталось от него теперь ничего, кроме руки уничтоженной, потому не мог он ни от страха, ни от холода задрожать, только внимал словам богини и верил.

Перебил Луну могучий ветер, запахнул появившееся над головой Небо облаками.

Заговорил отец голосом трескучим, грозным:

— Не слушай их, а слушай меня. Иди туда, куда шёл, и до самой Луны дошагай. Это мой тебе наказ.

И со словом этим, из воздуха после произнесения исчезнувшим, пропало из руки Зика всякое свечение. Остались только кости белые, жуткие мёртвые кости, которые на нём печатью смерти сохранятся навсегда.

Зик вынырнул из сна и резко сел. Вытянул вперёд новую руку, которая его старой была, но без плоти и крови, нахмурился. Чувствовал: не станут боги делать так, как он захочет, а по-своему мольбу вывернут, но всё же поклонился всем идолам по очереди.

Теперь не так уж сильно он от луни отличался.

Внизу его уже ждала Лиса, тоже прошедшая через обряд.

16 день голодня

Управиться с новой рукой оказалось не сложнее, чем со старой: сразу она как родная начала ощущаться, все прикосновения и даже тепло передавала, хоть и выглядела чужеродно, немного пугающе. Чем больше Зик всматривался в маленькие косточки пальцев, сочленения, которыми, как нитями, прошита была ладонь, в то, как жутко выглядело соединение этой мёртвой руки с живой плотью, тем сильнее ему хотелось занять эту руку делом.

Спать у него не получалось, поэтому он вышел к костру и, спугнув своим появлением девицу с такой же костяной ногой, торчащей из-под подола, устроился в свете огня. Принялся смотреть, подлежит ли починке треснутый лук.

Думал-думал, собственные слова в голове прокручивал и решил в конце, что он по крайней мере лучше попытается сломанное плечо починить, чем останется в опасном пути безоружным.

— Руку тебе уже вернули. Сердце на месте? — насмешливо спросила Лиса. Она подошла вскоре неслышно и остановилась возле костра, вытянула вперёд ладони, как будто хотела согреться.

Зик хохотнул над шуткой, помешал в котле размокающую плитку клея, прихваченного с собой на всякий случай, и ненароком задержал взгляд на костяных пальцах.

— Как теперь мне в Яровидь возвращаться с таким? — спросил он. — От меня всякий шарахаться будет, им же не объяснишь, что за стенами такие чары… есть.

— А ты разве хотел там задержаться? — Лиса опустилась на бревно рядом с Зиком. — Я думала, ты собрался хождей уничтожать со мной…

Зик проморгался, нахмурился, уставился на Лису:

— А ты это… всерьёз?

— Я обещания просто так не раздаю.

Зик сначала захихикал, потом затрясся всем телом, и в конце ему пришлось рот ладонями затыкать, чтобы не рассмеяться на весь этот спящий под луной лагерь.

— Извини, — серьёзно сказал он, утирая выступившие слёзы костяным пальцем. — Спасибо за твоё обещание. Я правду тогда говорил, но хотя бы на день нам вернуться придётся.

— Если доживём, — неожиданно глухо ответила Лиса.

Они сидели, смотрели, как языки огня облизывают котёл и подкипает в нём мутная жидкость.

— Когда умерла твоя жена? — спросила Лиса.

— В день нашей свадьбы, — рассеянно ответил Зик.

— В какой день? — повторила Лиса.

— Десятого колуна.

Лиса задумалась, принялась загибать по очереди костяные пальцы. Закончила, повернулась к Зику, проговорила негромко:

— Зик… Мы можем не успеть за семь дней доехать до Скельда. До моста ещё пять дней ходу, а потом по нашим землям…

Он ждал этого разговора. Ждал, потому что сам уже всё давно посчитал, сам знал, что только ближе становился тот рассвет, когда надеяться на то, во что так хотелось верить, станет бесполезно.

Но он не мог.

— Успеем, — возразил Зик. — Донесём, добежим, доплывём. Я хоть полететь готов, должна она жить, понимаешь, должна…

— Она тебе уже ничего не должна, а вот ты ей обязан прожить ещё.

Зик поджал губы, бросил взгляд сначала в одну сторону, потом в другую, не желая встречаться им с Лисой, а затем вспомнил про своё занятие, вскочил с места и поспешно снял котелок с огня.

Его в себя вернуть могло только занятие, знакомое с детства, и он хватался за него, потому что даже если надежды нет, он должен был попытаться.

Достал из-за спины лук, провёл живой рукой по одному из его плечей и споро обнаружил в нём трещину. Надломил дерево, чтобы обнажить рану в древесине, щедро залил туда клея, а потом заглаживать его тряпицей принялся, чтобы стесать лишнее и дать луку напитаться, просохнуть.

— Я ведь тоже в тот день под Яровидью своих потеряла, — молвила Лиса вдруг. — Они теперь грудой костей на сожжённом поле лежат. Не водилось у меня среди них друзей, но я знала каждого всю свою жизнь.

Лиса оборвала рассказ, будто заставила себя замолчать, склонила голову вниз. Зик немного подождал, заговорит ли она дальше, а потом начал сам:

— Знаешь, что я однажды сказал своему… брату жены?

Лиса молча качнула головой, мол, не знаю, конечно, рассказывай.

— Что лук со сломанным плечом ни на что не годен… Или как-то так. И вот мы с тобой сидим вдвоём, а всё же на что-то да годны.

— Годны, — подтвердила Лиса и заглянула Зику в лицо. — И мы сделаем всё, чтобы успеть. И я своё обещание сдержу. Только ты сам не раскисай, ладно?

Зик ухмыльнулся. Мало у кого, верно, приходилось Лисе это просить. И точно — мало у кого, облачённого в некогда белую одежду. Одежду, в которой встречают смерть.

— Иди поспи, — добавила Лиса. — Мы выйдем к утру.

От того, что Зик долго смотрел на пламя, у него заслезились глаза. Он давно не чувствовал такого участия, давно не сидел так с кем-то, кому, кажется, мог рассказать что угодно. Как он радовался, что Лиса не оказалась тем, кем представилась поначалу!

— Плечо всё же надо дочинить, — заметил он, удерживая лук так, чтобы клей получше схватился.

Лиса кивнула и осталась сидеть рядом с ним.

На прощание с Зиком и Лисой вышел весь народец этого скромного тряпичного села. Рыжеволосые сыновья и дочери Ветра казались неопрятными, растрёпанными и уставшими. Они стояли за спиной Зика и большими светлыми глазами смотрели, как он собирает узел, как проверяет натяжение починенного лука новой рукой. Как Лиса оглядывает обглоданный бурей воз.

Виту народ Ветра перевязал. Зик, только заметив это, напрягся, вгляделся внимательно в фигуру и черты и жену в них опознал. Аули рассказала, что они лишь сменили пропитавшиеся гноем кожи и ткани, обернули новыми, спрятали в складках душистые травы, растущие под их священным ясенем. Не смердело теперь, вызывая слёзы, тело покойной жены, если только не сильно его тревожить. И благодарен был за это им Зик, и так слишком много для них здесь сделали.

Но всё равно неуютно под этими внимательными взглядами делалось, и ещё пуще, когда удавалось вычленить из волны перешёптываний отдельные слова: «господин», «поручение», «река», «сёстры».

Хотел бы Зик не обращать на них внимания, пропускать мимо ушей и делать вид, что занят больно, да не вышло бы такого провернуть со словами, что сама Луна ему сказала: за рекой его ждёт смерть.

Его ли? Виты? Или…

Лиса поймала взгляд Зика и пожала плечами, мол, тоже не знает, отчего их всем селом решили проводить. Зик нахмурился и принялся дальше ворочать в голове недобрые мысли.

Когда со сборами покончили и готовились уезжать, вперёд из толпы выступила Аули. Она коротко глянула на Зика, протянула ему меха с чистой водой и сушёного мяса в дорогу, провела по его лбу двумя пальцами и тут же рухнула на колени, сцепив руки в замок. За ней повторил весь народ, человек сто в костяными руками и ногами припали к земле в одном порыве, будто их обронил Ветер. Они принялись шептаться со своим богом.

Зик подхватил узел и пошёл прочь, на юг, не оборачиваясь. Воздух звенел как металл, подрагивал перед глазами, ветер настойчиво толкал в спину.

Заговорили Зик и Лиса уже только когда их скрыла от застывшего в хвале народа Ветра, тканевых домишек и древа, растущего посреди пустоши, песчаная гора. Зик только смог расслабиться, перестать оборачиваться каждую сотню локтей, точно ожидая, что сейчас их догонят и отберут новообретённые конечности.

— Я все думала, какого хождя он так назвался, — заговорила Лиса, и Зик уставился на неё с невысказанным вопросом.

— Имя его с древнего языка значит «господин». Он, получается, и не сильно скрывался.

— Но исчез, как только у нас повод появился его заподозрить, — нахмурился Зик.

Несмотря на всю показную неприязнь, ему нравился лёгкий на подъём Азор, который мог снимать боль прикосновением пальцев. И Зик предпочёл бы, чтобы их временный попутчик всё же оказался обычным яром, при рождении лишённым огня, а не отцом Небом, самым непредсказуемым из богов.

— Вот так живёшь-живёшь, а потом оказывается, что тебе приготовили местечко в божественном замысле, — добавил Зик, погодя.

— Главное, в этом замысле не стать божественным орудием, — отметила Лиса. Увидев, что Зик нахмурился и отвернулся, как делал всегда, если не желал продолжать разговор, замолчала и подняла голову.

На синем Небе загорались первые лучи рассвета.

Глава 14. Долина пара

17 день голодня

Они не успевали. Совершенно точно, без предположений и «но».

Закат сменял рассвет быстрее, чем Зик и Лиса продвигались по, теперь казалось, бесконечным песчаным пустошам. В свете Солнца они казались океаном золота, бурлящим и волнующимся, а под Луной волны его замирали, успокаивались, холодясь серебром.

Теперь Зик непостижимым ему образом ощущал связь с Луной, когда она появлялась на небе. Раньше, стоило взглянуть на солнце, дух его согревался, хотелось прищуриться и улыбнуться: как ласкова с ним была богиня, дотрагиваясь до лба, так и осталась. Луна же чувствовалась другой: как строго она говорила с ним во время обряда, так же грозно смотрела теперь на него по ночам, в те редкие мгновения, когда Лисе всё же удавалось уговорить Зика остановиться и отдохнуть. Пробегала тогда по его костяной руке мелкая дрожь, покалывание холодило пальцы. Словно не хотела Луна с ним говорить, но о себе позабыть не давала.

Чтобы не замёрзнуть от прикосновения тётушки-богини, ночью Зику приходилось ложиться ближе к огню, накрываться тулупом, будто они всё ещё блуждали среди снегов. И тогда в уши завывал ему далёкой тягучей песней отец Небо.

И теперь, посреди дня, когда Солнце грело так, что глаза заливал пот, Зика передёрнуло от холода.

— Мы не успеем, — повторила Лиса то, что говорила уже не раз. — Ещё два дня до реки Падших, а потом до Скельда…

— Я понял, — отрезал Зик, упираясь глазами в горизонт и впиваясь ногтями в деревянную боковину воза. — Значит, сегодня без ночлега.

Лиса отложила спор на эту тему до сумерек и натянула вожжи, чтобы поддать ходу лошади. Если Зик мог и несколько дней без сна продержаться на собственном упрямстве, а самой Лисе до поры хватит и лунного света, то животному, которое и так всё в мыле тянуло вязнущий в песке воз вперёд, нужен был настоящий отдых.

Да разве Зику это сейчас объяснишь?

Хотел Зик или нет, а к вечеру уставшая лошадь начала подбрыкивать. Завиляла головой, замедлила шаг, стала пропускать указы поводьев, а потом и вовсе принялась прихрамывать на одну ногу.

Лиса спрыгнула с облучка, погладила строптивую по морде, отвязала от неё воз. Зик смотрел за этим молча несколько мгновений, потом слез на землю и принялся собирать хворост — редкие тонкие веточки, которые доносил до этих мест услужливый ветер.

Вскоре он взмахом руки зажёг костёр, всё ещё тайно радуясь тому, что не покинули его силы огня.

— Скажи, насколько ты сильная? — начал он осторожно, когда Лиса устроилась рядом, а под руку с другой стороны улеглась вновь нагнавшая их волчица.

Лиса повернула на Зика голову, но не ответила, видно, ожидая продолжения.

— Ты сможешь утянуть тело и ещё вес, скажем, трети воза в придачу? — спросил он, запуская пальцы в жёсткую шерсть, от жары пошедшую клочьями, вслушиваясь в тихое ворчание животного.

Лиса неопределённо промычала:

— По песку — не знаю. Здесь же просто волокуши не сойдут.

— Об этом не думай. А сможем мы лошадь отпустить? Что с ней станется?

— Она научена, давно по этому пути ходит, разве что западнее… Должна сама дорогу в Светославль найти.

— Славно, — отозвался Зик. — Тогда распрягай.

Сам он встал, потянулся, будто засиделся давно, полез в свой узел за ножом. Походил, подбрасывая его в костяной руке, примеряясь к возу, пораздумывал, а потом воткнул в песок, ухватился за одну из перекладин и рванул на себя.

Затрещало дерево, полетели в стороны скобы, которые доски в воз объединяли. Их Зик спешно подобрал, пока они под ногами в песке не затерялись, взял две большие доски и на землю постелил.

Потом подхватил тело жены, не без усилий, опустил на перекладины. Они по длине как раз пришлись. Хмыкнул Зик чему-то своему, и закипела работа.

Лиса сидела в стороне и не вмешивалась, хотя и смотрела очень внимательно. Зик видел, что пару раз ей хотелось встать и помочь, но не делала она этого, сама как-то почувствовав, что с этим он в одиночку должен справиться.

За это он благодарно кивнул Лисе и с головой ушёл в то, что умел очень хорошо.

18 день голодня

Почти всю ночь Зик с задумкой провозился, затупил нож, переломал ногти на живой руке и явно отбил бы пару пальцев на костяной, если бы та ещё могла повреждаться.

Он так увлёкся, что не вспомнил ни о еде, ни о воде, пока Лиса Зику их под самый нос не поставила. Только тогда отложил работу ненадолго, укусил засохший шмат мяса, продолжая на поделку неотрывно глядеть и части в голове к ней прилаживать.

Лишь к утру он вымотался так, что заснул прямо на досках. Лиса накрыла его тулупом и устроилась в стороне, чтобы не тревожить сон.

В свете дня низкая волокуша с широкими жердями, служившими полозьями, и длинным ящиком оказалась ещё уродливее, чем выглядела в темноте. Сочленения её были сделаны наскоро, грубо, но прочно, пусть и в щели не подогнанных друг под дружку досок получилось бы просунуть несколько пальцев разом, да ещё впридачу и любоваться тем, кто внутри покоится.

— Ну, зато она поедет, — сказала Лиса.

— Надеюсь, — с сомнением ответил Зик.

Он переложил Виту внутрь, посмотрел на проступившие через свежие ткани черты её лица и грохнул крышкой. Закрыл её на щеколду и, не имея сил противиться порыву, коснулся досок, из воза ставших ей гробом.

— Если мы не успеем, сильно этот ящик её не остановит. Но хотя бы чуть времени у нас будет, — пояснил он, отворачиваясь от Лисы.

У них оставалось три дня, и теперь только чудо могло помочь им оказаться в Скельде вовремя. Чудо, которое, как теперь стало понятно, боги вряд ли подарят им.

Лиса легонько дотронулась до плеча Зика и прошла дальше. Подхватила верёвку, которая лежала на земле, потянула гроб на себя. Он неохотно, бороздя светлый песок, двинулся вперёд. Тогда Лиса дёрнула верёвку ещё разок, сильнее, и гроб поехал резвее. Лиса остановилась.

— Если бы мы те волокуши в буре не потеряли, глядишь, и эти получше вышли, — зачем-то начал оправдываться Зик, а потом добавил мрачно, — И времени бы это меньше заняло.

Зик смотрел на то, как Лиса оглядывает ящик, обходит его кругом, пытается толкать сзади. Ему казалось, что вот-вот она встанет, повернёт на него свою безглазую морду и скажет: «Дурак ты, Зик, раз ещё на что-то надеешься».

Он понимал, что теперь везти Виту дальше не нужно было. Что Луна, к которой он за помощью хотел обратиться, посулила ему на том берегу смерть. Угрожала ли она или предсказывала, он не знал, но точно Зик понимал, что после таких слов она вряд ли согласится жену его возвращать. Что на милость других богов тоже рассчитывать не приходится: лишь Луна имеет дела со смертью. Что если они теперь отправят лошадь к Светославлю, и Лиса потащит тело сама по неподаливому песку, даже если не будут останавливаться на ночлег, больше дня они не выиграют. Сколько ещё Зик спать не сможет? День? Когда свалится с ног, Лисе ещё и его придется тащить?

— Тяжеловато будет, но справлюсь.

— Правда? — вырвалось у Зика.

— Не оставим же мы её здесь.

Дрогнуло сердце Зика от этих слов. Защипало в носу, но он сдержался.

— Лиса, — начал он вдруг очень строго, глядя на неё. — Я тебе буду по гроб жизни должен.

— Ты такого луни не говори, брось, — ответила она, поправила накидку, натянула на голову худ и вперёд гроб потащила.

Зик отпустил лошадь, проводил её взглядом около ста локтей и, удостоверившись, что она знает путь, поторопился за Лисой следом.

Песок казался Зику странным: раньше ему не приходилось видеть его разом повсюду, во весь путь Солнца с востока на запад. Помнил он возле Яровиди яму, откуда песок для строительства возили уже несколько поколений. Но, даже когда стоял на самом её дне, виднелись оттуда любопытные верхушки деревьев, трава, растущая по краям, кусты, цепляющиеся за пронизывающие землю корни. А теперь, когда песок возвышался горой перед Зиком, он казался цельным, одним большим валуном, который пожирал землю. Но стоило наступить на него, как он рассыпался в пыль, принимался глодать ноги, удерживая их в тисках.

Зику только с узлом за плечами и то идти было трудно. Он уже давно разделся до нижней рубахи и, весь взмокший от пота, едва поспевал за быстрым шагом Лисы. Зик видел, как под тяжестью опустились её плечи и потянулась к земле голова-череп, каким грузным, хоть и скорым, становился каждый следующий шаг. В один миг, сам едва переводя дух, он принялся подталкивать ящик сзади. Лиса обернулась, коротко кивнула, и они пошли дальше, разделяя эту тяжесть на двоих.

Следом трусила, обжигая лапы о песок, волчица.

Временами их нагонял незнакомый Зику резкий запах, и горло будто перехватывало, дышать становилось трудно. Чем дальше они шли, тем ярче он проявлялся, заставляя хватать воздух ртом и вдыхать через рукав.

И вот, когда путники поднялись на вершину очередного песчаного гребня, они увидели перед собой долину с иссохшей, потрескавшейся землёй, из щелей которой валил густой пар.

— Что это? — спросил Зик, но его вопрос поглотил грохот. Прямо из земли локтях в ста впереди от Лисы выстрелил вверх столб воды. Их обдало горячим паром, густым, белым, как молоко, дышать в котором стало ещё тяжелее.

Зик пытался звать Лису, чувствовал, как к ноге боком прислонилась волчица, как, подталкивая его хвостом, она повела его куда-то в сторону. Наконец он наткнулся на Лису, которую из-за белых одежд смог рассмотреть только с полушага, ухватился за её рукав и понял, что та сама замерла, поражённая.

— Что это?! — повторил Зик громче.

Вода рухнула вниз, пророкотала в чёрном жерле. Земля задрожала под ногами, и в кипящей расщелине, от которой в разные стороны расползались трещины, затаилась зыбкая тишина.

— Гейзер, — ответила Лиса. Помотала головой, приходя в себя, — Я о них только слышала, мы всегда ходили другой дорогой… Неужели…

Лиса и Зик посмотрели вдаль. Перед ними стелилась огромная долина, израненная плоть земли: в ранах на ней нетерпеливо бурлила «кровь», тут и там взлетали к Небу стволы горящей зловонной воды.

— Здесь Луна и Солнце с Небом повздорили, — договорил Зик.

И тут же, будто в ответ на их слова, на поле, в которое сеяли только вражду, взошли огненные цветы с белыми лепестками: столбы воды. Их с грохотом выбрасывало из земли, они выглядели одновременно как то, что богини могли создать только вдвоём, и то, что при большей силе разрушило бы мир. Так казалось Зику, который ступал осторожно, в каждой трещине подозревая новую кипящую расщелину, но при этом стараясь слишком сильно уж не замедляться: Вита не будет их дожидаться.

Лиса шла за ним следом, тащила ящик то по цветным камням, то по мягкой глинистой почве, пропаренной огненной водой, и глядела по сторонам.

Долина перед ними лежала широкая, длинная. Не представлялось, что они могли таким шагом выйти из неё до заката. О том, чтобы обходить по краю или вовсе возвращаться на обычный путь луни, тоже не могло быть и речи: этим они бы больше времени потратили, чем выиграли.

Когда к запаху уже почти удалось привыкнуть, а Зик научился различать щели, которые норовили извергнуться от тех, что лишь пугали, источая густой пар, начало смеркаться. И новая напасть их нагнала.

Зик толком не спал уже две ночи, и его начало вести по сторонам. Лиса быстро подставила ему плечо, предложила вовсе сесть сверху на её поклажу, но яр наотрез отказался и медленно, пошатываясь, иногда повисая на плече Лисы, продолжил идти сам.

Перед глазами его стали появляться образы тех, кто точно не мог здесь оказаться. Перво-наперво сбоку от него возникла Ара из Светославля, закружилась, распуская чёрный цветок подола, засмеялась, погнала вперёд. Ухватила за руку Зарю, и та, почему-то теперь оказавшаяся для Зика старше, мудрее, погладила незнакомую девицу по голове с той нежностью, которую могут разделить только подруги.

По вторую руку от Зари вырос прямо из земли Ван. Поглядывал он на сестру зикову нежно, улыбался, слушая её голос, а потом вперёд глянул и прибавил шага, обогнал девиц.

Потому что впереди, на самом краю долины, на том расстоянии, на котором уже и не долетела бы стрела, стояла Вита. Она повернулась лицом к Зику, раскрывая руки как для объятий, словно сама матерь Солнце, что-то ему говорила, но слова её терялись в рокоте бурлящей воды. Зик не мог рассмотреть её лица, не понимал, чего она у него просит, но шёл навстречу, потому что другого пути у него не было.

— Что она говорит? — спросил Зик вслух не своим голосом, а каким-то сухим, надтреснутым. — Ты слышишь?

— Кто? — спросила Лиса тихо, почти ласково.

Зик моргнул, и все — Ара, Заря, Ван, даже Вита — исчезли.

— Мне надо передохнуть, — медленно проговорил Зик и почувствовал, как ноги его отказали. Он не успел достигнуть земли: Лиса подхватила его прежде. Ударившись об острые кости, Зик тут же пришёл в себя и поднялся на ноги.

— Спасибо, — сказал он. — Нам нужно найти ночлег.

Лиса оглядела простирающееся перед ними поле, хмыкнула, ухватилась за верёвку ящика и потащила его за собой.

Перед тем, как найти место для ночлега, им пришлось порядочно покружить по долине, выглядывая землю, которая не желала исторгаться им на головы кипятком. Возле одного из гейзеров они обнаружили половину хождя, полусваренного, со слезающими с него лоскутами кожи. Он лежал, похрипывая и пытаясь тянуть руки вперёд.

Зик оторвался от руки Лисы, натянул тетиву и закончил его страдания: выпустил стрелу прямо в мягкий череп, который треснул как скорлупа. Так ладно выходило и просто получалось стрелять у него костяной рукой, что Зик даже подивился.

А потом они постарались уйти оттуда так быстро, как только мог шагать обессилевший Зик. И вскоре им повезло: нашлось местечко вдали от гейзеров. Оно укрывалось от ветра и жара песчаным пригорком, под которым и оставили ящик с Витой. Зик привалился рядом, спиной опираясь на тёплый песок.

Над их головами кружила, расправив широкие крылья, хищная птица.

— Объяснить не могу, каким дураком себя чувствую, — выпалил Зик, жадно допив уже вторую порцию воды из мехов. Протянул их Лисе, и та привычным движением приложила к горлышку ладонь. Булькнула в сосуде новая, горьковатая на вкус вода.

— Тогда и не объясняй, — Лиса отдала меха обратно Зику. — Лучше выспись, и пойдём завтра с новыми силами. А то двоих вас я точно из долины не выволоку.

Зик кивнул, уставившись в темноту горлышка меха.

Костёр развести не удалось: даже собрать хворостины было негде. А потому по лицу яра и черепу луни скользили багряные лучи уходящего за пригорок Солнца.

— Я постараюсь, но не знаю, смогу ли. Меня последние дни… — Зику трудно давались эти слова, и он, вычерчивая пальцем на мягкой земле узор, медлил. — Постоянно она преследует, стоит глаза закрыть. А если я её не вижу, то лежу, и меня всего колотит. Я…

Зик подтянул ноги к подбородку, спрятал в них лицо. Светлые, как гусиный пух, волосы выскользнули из косы и отделили Зика от Лисы и всей этой хождевой земли.

— Никогда бы не подумал, что такое скажу. Но я жду уже, когда этот проклятый день наступит. И хоть что-нибудь наконец случится.

Они сидели в тишине, и Зик чувствовал во рту горечь. Такие гадкие слова он сейчас произнес, что самому от себя стало тошно.

— Я убью её.

Зик поднял голову, не веря услышанному. Лиса произнесла это обычным голосом, слегка напоминающим мальчишеский, но теперь сделавшийся глубоким и нежным.

— Я убью её, если мы не успеем. Ты не должен этого делать.

— Нет, — он замотал головой. — Это моя жена, и это должен сделать я. Не ты.

— И ты сможешь? — спросила Лиса прямо, повернув к нему голову.

— А ты? — только и смог выдавить он.

— А что я?...

— Ты, мне показалось, боишься хождей.

Лиса отвернулась от Зика, ухватилась пальцами за ткань накидки. Это лучше всего подтверждало его правоту.

— Я не… — начала она и замолкла.

— Тогда, на мосту через Смородину, — припомнил Зик. — Ты застыла, пока я на тебя не крикнул. И потом, когда мы в фаеринге сражались…

— Я справлюсь, — отрезала Лиса. — Это было тогда. Теперь я справлюсь. Со стариком же сдюжила. А тебе нечего свою любимую убивать. Это неправильно.

— Не так уж много правильного в мире осталось, — хохотнул Зик и стал расправлять тулуп, чтобы улечься на него.

— Не парься ты так, — выдавила Лиса, немного погодя.

До Зика не сразу дошло. Он окинул взглядом источники с огненной водой, от которой в воздух поднимались столбы дыма, прыснул:

— Смешно.

Выбраться из долины с горящей землёй, стороной обходя редких хождей и столбы жгучего пара, они смогли лишь к следующему закату. До сорочин Виты оставалось два дня.

Глава 15. Сорочины

20 день голодня

С первыми лучами Солнца удалось разглядеть как впереди, на самом окоёме, тонкой блестящей полоской вытянулось Бескрайнее море. Когда Зик увидел его, даже подскочил на месте, ускорил шаг, пока не перехватило дыхание, пока не услышал из-за спины негромкий окрик Лисы, волочущей ящик. Зик вернулся назад и стал помогать ей, подталкивать сзади, чтобы ускориться и хоть куда-то потратить бьющуюся в нём, проснувшуюся силу.

Он не мог объяснить сам себе, откуда, зачем в нём загорелся этот огонь. Сорочины наступали уже завтра. За день Зик и Лиса точно не успели бы перейти через реку Падших и дошагать до самого Скельда: Лиса показывала ему бересту, на которой крепость тонула в повороте полумесяца острова луни. Расстояние до неё было не сильно меньшим, чем от той же реки до Светославля, а этот отрез пути у них занял целых шестнадцать дней.

Солнце поигрывало с песчинками, они переливались в лучах, как драгоценные камни. Ветер поддувал в спину, подгоняя. Волчица бежала впереди, иногда останавливалась, дожидаясь путников. Чёрная птица продолжала кружить над головами.

— Как думаешь, это падальщик? — спросила Лиса, кивая головой в сторону широко раскрытых крыльев.

Зик нахмурился в недоумении, потом только голову поднял и понял, о чём она заговорила.

— Или падаль, — буркнул он.

Сложил ладони у рта, чтобы его голос дальше разносился, закричал:

— Слышишь?! Если это ты, Азор, то спускайся и помоги, чтоб хожди тебя утащили!

— Зик! — воскликнула Лиса. — Он же… бог!

Но Зик уже разошёлся. Помахал Небу кулаком, и то в ответ усмехнулось далёким раскатом грома.

— Бог-не бог, а мог бы и помочь, нет?!

Лиса покачала головой и зашагала дальше. Птица в Небе тоже на крики Зика внимания не обратила, даже если их услышала.

Они шли дальше. И если Зику будто с каждым шагом становилось всё проще и проще идти, он почти готов был оттолкнуться и полететь вперёд, то Лиса порядком вымоталась. Даже с помощью Зика она шла всё медленее, всё чаще застревали в песке полозья ящика, всё хуже они двигались вперёд. В конце концов пришлось даже остановиться, чтобы дать Лисе передохнуть.

— Сколько ты уже не ела? С тех пор, как мы вышли от воздушного народа? — спросил Зик.

— Где-то так, — неохотно отозвалась Лиса. — Мы выходили с ними на охоту, но нашли только что-то вроде крысы.

Лиса сказала это и откинулась спиной на бок ящика. Зик невольно прислушался, не слышно ли оттуда чего. Потом поглядел по сторонам, но не увидел ничего, за что можно получилось бы уцепиться: вокруг них на сотни локтей во все стороны расстилался горячий песок. Лишь вдалеке серебрилась тонкая полоска воды.

Зик вытянул живую руку так, чтобы она оказалась прямо перед мордой Лисы.

—Ешь, — велел он.

— Дурной совсем? — возмутилась она. — Я продержусь, а вот ты такой вздор не городи.

— Ешь, — повторил Зик громче. — Чем я тебе не дичь? Да и не надобно меня жрать, только чуть надкусить, а то потом сама меня дальше потащишь.

— Нет, — твёрдо ответила Лиса и поднялась на ноги. Подхватила верёвку, потянула дальше свой груз.

Зик встал с земли вслед за ней, ухватился за другой край, чтобы облегчить ей ношу.

— Подумай, что может из-за твоего упрямства случиться. Мы оба умрём в этой пустоши, — проговорил Зик мягко, пытаясь не наседать.

— А из-за твоего? — спросила Лиса резко.

Зик промолчал. Тут крыть было нечем.

— Мы не те чудовища, о которых вам перед сном рассказывают, — пояснила Лиса чуть погодя. — И я не буду тебя жрать.

То, как она это промолвила, не оставляло возможности выяснять, кто прав, дальше.

— Тебя что мёртвого переспорить, — буркнул Зик, посмеиваясь.

— Кто бы говорил, — ответила Лиса.

Зик точно знал, что, если бы она могла, она бы сейчас улыбалась.

21 день голодня

— Неужели добрались? — спросил Зик, словно море, раскинувшееся перед ним, могло в миг обратиться очередной горой из золотого песка.

Но нет, не оборачивалось. Сияло в тёплых вечерних лучах Солнца, поглаживало волнами берег.

Лиса развернула бересту, сначала всмотрелась в неё, а потом завертела головой по сторонам, пытаясь что-то отыскать.

— Где-то здесь должен быть мост, — проговорила она. Свернула бересту и снова ухватилась за верёвку.

— Пойдём по берегу, надо войти в русло реки Падших. Мост в самом узком месте, где видно землю на той стороне.

Зик молча качнул головой и пошёл за ней. Он шагал, совсем не смотря под ноги, будучи не в силах оторвать глаз от водяного окоёма, не в силах разглядеть в белоснежной пенке облаков, стелящейся вдоль самой воды, хоть что-нибудь похожее на земли Луны.

Но вскоре он увидел не землю, не группу услужливо ожидающих луней, снаряжённых возом и пятёркой лошадей, а раскрытую пасть с деревянными обломанными зубьями, торчащую из воды: остатки моста, по которому они собирались на тот берег отправиться.

Брёвна, из которых мост когда-то сладили, или чьей-то мощной рукой были воткнуты в речное дно, или выброшены прочь из воды, раскиданы по песку, перемолоты в щепки.

— Да чтоб тебя! — в сердцах воскликнул Зик. Пнул воздух, прокрутился от остаточной силы на песке и чуть не поскользнулся на месте.

— Хоть бы один мост под ногами не развалился! Как вы вообще по ним ходите? — Зик рухнул на песок, будто последние силы враз его покинули.

— Мешает, что ли, нам твоя богиня? — устало спросил он в ладони.

Лиса бросила верёвку, опустилась рядом с Зиком. Молчала, раздумывая о путях, которые теперь у них остались.

— Мы же не будем посреди ночи пытаться переплыть море? — осторожно спросила она.

Зик помолчал какое-то время, упрямо глядя на воду. Потом, к счастью Лисы, ответил:

— Нет.

И, цепляясь пальцами за последнюю надежду, спросил:

— А там, за рекой, у вас же вежа стоит?

Лиса кивнула.

— А на ней ждёт вас кто-то? Или хотя бы лошади, воз какой, есть?

— Зик.

— А то вдруг, если мы сможем засветло реку переплыть на чём-нибудь, да хоть на гробу витином, там нас встретят и лошадей дадут, мы поспеем в срок? Если побежкой, побыстрее, к самому закату, я-то не знаю, когда именно она оборачиваться станет, вот с хождем мы вообще к вечеру повстречались, так и она, может…

— Зик! — прервала его Лиса. — Я не знаю. Может, есть лошади, может, нет. Я бы не стала на нашу удачу надеяться.

Зик замолк. Внешне он выглядел спокойным, но Лиса видела, как он сжимает кулаки, как ходит из стороны в сторону его челюсть. Хотела что-то сказать, но тут её отвлекла волчица: она в ноги к Лисе устроилась, потёрлась головой о голень, точно она мягкой или тёплой была, а не костью обнажённой.

— А, может, ты заморозишь воду? Как ты тогда с хождем под Светославлем сделала. И мы по мосту ледяному пройдём?

Лиса склонила голову, погладила волчицу между ушей.

— Не смогу. Я чародействую не очень, у меня просто сил на это не хватит.

— Предложение с пожрать всё ещё в силе, — ввернул Зик. Лиса повернулась к нему, пытаясь понять, что же выражает его лицо. Растерянность? Злость? Может, вовсе шутит он? Или всё вместе?

— Мы переплывём, — сказала Лиса. — Но не сейчас. Слышишь, да? Потому что ты можешь захлебнуться и замёрзнуть. А значит, мне за вами двоими придётся по очереди возвращаться.

— И мы, получается, её одну на берегу оставим? — Зик ухватил Лису за плечо, правда испугался.

— Придётся, — ответила она спокойно.

Зик отпустил её руку, покачал головой, снова посмотрел на пылающие в закатном свете волны, на то, как они припадают на песчаный берег, а потом быстро возвращаются в большую воду.

— Тогда я попробую поспать, — бросил он, зная, что не сомкнёт этой ночью глаз.

22 день голодня

Зик точно знал — это случится сегодня. Он чувствовал. И ему оставалось только ждать. Когда Луна поднялась высоко, ухмыльнулась узеющей улыбкой и убаюкала его. Он провалился в беспокойный сон, из которого, как из холодной морской воды, выныривал несколько раз, распахивал глаза, резко садился и смотрел в синее небо, на созвездие Сестёр, которое здесь казалось ближе к земле: вот-вот, и две девицы спрыгнут с Неба и зашагают по песку. В Яровиди оно пылало высоко над головой.

Пытался Зик себя уговорить, будто его решение могло этот день отсрочить. Спрашивал про себя, точно ли он уверен, что сорок дней должно пройти с мига заражения, или может эта дрянь ещё в теле потомиться полдня или больше? Обычно тех, кто получал раны от хождей, быстро забирала лунь. Те обычно справлялись с походом быстрее, а если и нет, то на сложные решения всегда у них имелся дротт.

Зик лежал и смотрел в Небо долго-долго, то ворочая мысли одну за другой, то цепляясь краем ума за то, что можно было бы и подумать, почему хожди вообще принялись из могил вставать, и ради чего его с Лисой боги сюда погнали, и как вообще так вышло, что он сейчас на другом конце земель Солнца лежит, так далеко от родных яров и мест?

Долго он думал, а потом всё же заснул.

Лиса обещалась Зику, что ему не придётся проливать кровь жены, и когда она говорила об этом, то верила, что так и случится.Когда в ящике забьётся смерть, когда сорвётся замок и поднимется опухшее тело с чёрным гноем, льющимся изо рта, она будет готова. Она не позволит себе застыть так же, как тогда, на мосту через Смородину.

Но она ошиблась.

Всё началось рано утром, лишь только забрезжил рассвет. Сначала Лиса перепутала этот звук с далёким рокотом ветра. Он затерялся в шуршании волн и том, как ворочался, словно пытаясь собой на песке искру выжечь, Зик. Гул медленно нарастал, распалялся, пока не стал хрипением надсадным, а затем криком громким, пронзительным, злым.

Забилось в ящике, заметалось. Хлипкая застёжка, прилаженная Зиком, скрипнула и сдалась под напором почти сразу. Дерево крышки будто лопнуло, как пузырь, полетела в стороны щепа.

Только Вита вышибла створку ящика, в котором была упокоена последние дни, как Лиса тут же получила ответ на вопрос, что бился у неё в голове с самого села народа Неба: если пригоршня косточек, на которые рассыпалась её собственная рука, так и осталась у неё в узелке лежать, тканью обёрнутая, то откуда в том обряде Аули новую руку для неё взяла, у кого умыкнула?

И теперь, глядя, как Вита, попытавшись на отсутствующую руку опереться, завалилась на бок и завизжала оглушающе, Лиса всё поняла.

В этот миг с места, на котором крутился, подскочил Зик. Он в безупречно быстром движении, по памяти тела, схватил в руки лук и осоловело огляделся. Сон мгновенно соскользнул с его лица, когда он понял, что произошло.

Вита тем временем, обходя Лиса и Зика по большому кругу, беспорядочно закидывала вверх голову, точно от нестерпимой боли, хрипела и повизгивала.

— Ты меня не спасёшь, — пророкотало то ли внутри неё, то ли в голове Лисы надорванной гортанью, голосом, срывающимся от птичьего щебета в железный скрежет. Вита вдобавок наклонилась вперёд, будто могла она ещё мир понимать и мужу в глаза смотреть:

— Ты меня убить решил.

Зик, ещё раз на Лису растерянно обернувшись, понял, что та замерла в ужасе и даже кричать ей сейчас смысла не имело. Дрожащей рукой он выудил из колчана стрелу.

Лиса видела, как ему тетива не давалась, сопротивлялась натяжению, пальцы, покрытые потом, соскальзывали, соскакивала с полочки стрела.

Волчица, которая так и не покинула их, лежала в стороне, лениво приоткрыв глаз и даже не собираясь вставать.

А Зик уверял себя, почти уговаривал, что давно к этому готов. Что готов с того самого дня, как она зашла необычно смурная в его мастерскую и, не терпя возражений, поволокла наружу. С тех пор, как целый день пряталась от него где-то, хотя прежде на все обычаи, и уж тем более такой глупый, как запрет на то, чтобы за день до свадьбы с мужем будущим видеться, было наплевать. С того мига, как она под истуканом матери Солнца, в гомоне, радости и криках о том, что их одной семьёй назвали, Зика к роду Воронов причислили и собрались имянаречение в Вика тремя днями позже проводить, наклонилась к самому его лицу, подарила поцелуй почти невинный, нежный, в самый уголок рта, и сказала: «Это я всё разрушила».

И сгорела спустя несколько часов.

Но он не готов. И всё же он должен был, потому что если Лиса теперь очнётся от своего сна, если сделает то, что пообещала, он не сможет простить никого из них.

Это длилось всего мгновение.

И как только оно пронеслось мимо, он вскинул лук вперёд, глянул мельком на подклеенную трещину, натянул тетиву и отпустил стрелу. Она вылетела из рук, как живая, просвистела в воздухе и попала Вите в самое сердце.

Она провизжала совсем не своим голосом. Голосом чудовища.

И Зик выпустил ещё одну стрелу. Она вылетела легче, быстрее, вошла в мягкую прогнившую плоть, как в масло. Вита повалилась навзничь, захрипела, стала тянуть целую руку вверх, размахивать культёй, будто кто-то наседал, лютовал над ней.

Зик медленно подошёл к ней. Достал нож с белой костяной рукоятью, которым резал по дереву и потрошил дичь. Опустился на корточки.

На него смотрели не её глаза. Не голубые, как Небо в ясный солнечный день, как чистая вода в ручье, который бежал совсем недалеко от Яровиди.

Эти глаза — грязные, чёрные, с потемневшими белками и оплывшим, будто подтекающим зрачком, не узнавали его. Это была уже не она. Давным-давно, перестала быть ей куда раньше, чем он смог это понять.

Зик резко взмахнул ножом. Из горла хождя толчками, будто где-то внутри ещё могло биться сердце, рванула чёрная отравленная кровь. Она брызнула на Зика, на его одежду, на руки и на нож, может, и попала куда-то глубже, в самую его суть.

Хождь тихо захрипел, пытаясь сказать что-то ещё, но не мог, стал извиваться на земле, как располовиненный червь, как отрубленный хвост улизнувшего ящера.

Наконец существо вдохнуло громко, надсадно, в самый последний раз, и обмякло.

Вита умерла.

Зик, не в силах смотреть на её падающие на песок руки, на оседающее тело, отвернулся. Набрёл глазами на Лису, так и замершую с мечом в руках, не нашедшую сил даже пошевелиться. На лезвии её меча искрился иней.

— Ты не убила её, — проговорил он, и голос дал петуха. — Ты струсила.

— Да, — покорно согласилась Лиса, опуская меч.

— Ты струсила, — на выдохе повторил Зик, и капля чёрной крови стекла по его лбу.

— Да.

Лиса отвернулась от него, стала глядеть на беспокойное море. Она чувствовала вину и ждала теперь от Зика пусть удар прямо в сердце — не вообразить было, что он пережил из-за неё.

— Я не смогла, потому что не по своей воле ограбила её.

Лиса, так и стоя к Зику спиной, подняла на уровень морды руку. Пошевелила костяными пальцами, заставляя посмотреть на них. Застыла, ожидая хоть какого-то ответа от Зика.

Из-за спины послышались надрывные всхлипы. Лиса решила не поворачиваться, дать ему время. Но всхлипы сменились частым, быстрым дыханием, а затем — ... хохотом.

Лиса всё же повернулась. Зик стоял, запрокинув голову назад, закрыв ладонью глаза. Он ещё раз всхлипнул, дёрнулся назад, и по щеке его прямо в изогнутый хохотом рот закатилась слеза. Солнечный луч, прикосновение родной ему богини, скользнул меж облаков по его лицу, но Зик и не заметил этого.

— Ты когда-нибудь любила, как жена любит мужа? — спросил Зик тихим, надорванным голосом и наконец убрал руку от глаз. Ветер хватал его за отросшие локоны, выбившиеся из косы, и они липли к лицу.

— Нет, — тихо ответила Лиса.

Зик смотрел перед собой бессмысленно, будто не было теперь вокруг него ничего, ни за что не цеплялся взгляд.

— Значит, нам повезло, — произнёс он. — Хорошо, что это я её убил. Иначе я бы винил тебя до конца своих дней.

Лиса кивнула, глядя на воду. Понимала ли она, о чём говорит Зик, не имело значения. Важнее, чтобы он наконец произнёс слова, которые сдавливали горло.

— Знаешь, я видел, как сдала матушка после смерти моего отца. Думал, что ничего горше уже не увижу. Мне тогда исполнилось одиннадцать лет. В восемнадцать умер её второй муж, отец моих братьев. И я увидел, что может быть горше.

Зик всё-таки смог оглянуться назад, на тело покойной жены.

— Надо её похоронить, — сказала Лиса.

Зик обессиленно вздохнул. Тянуть за собой труп дальше они просто не могли, а значит, настала пора прощаться.

Лопатой послужила доска от искорёженного ящика, второй помогал раскапывать песок руками. Потом менялись. Вместе удалось вырыть неглубокую яму, в которую Зик бережно опустил останки Виты. На грудь её Зик положил две стрелы и нож.

Потом принялись закапывать.

Когда с работой покончили, Лиса и Зик, не договариваясь, зашли в воду, чтобы ополоснуться от грязи и крови. После из нескольких развороченных досок сложили костёр, а остальную часть ящика приберегли для завтрашней переправы.

Зик сел на берегу, оставив ступни в тёплой воде. Лиса сидела рядом, упорно смотрела вперёд, пыталась разглядеть через облака и утреннюю дымку землю Луны. Но она пряталась, будто не желала показываться.

— Время не лечит, это враньё, — зачем-то вслух молвил Зик. — Оно не лечит, просто нужно научиться жить с дырой в груди. Я, кажется, наконец начал учиться.

Он говорил это, ощущая соль на губах, мягкий песок под ногами и тёплые, почти ласковые прикосновения волн. После холода и уродств, которые он только и знал эти месяцы, Солнце, опускающееся в тёмно-сизые воды, казалось ему самым прекрасным, что он видел в жизни.

Наконец Зик спросил то, что уже несколько ночей ему среди десятков прочих вопросов мысли изъедало:

— Почему тогда, под Яровидью, ты нас так уверенно в то сожжённое село повела?

Лиса не ждала от него этого вопроса сейчас, но причин таить от него это не нашла. Призналась, как есть:

— Я его ещё по дороге к вам заметила: мы на отдых останавливались, и я, пока за тетеревом охотилась, вышла из леса. Но дротт строго запретил туда даже смотреть и уж тем более — ходить.

Зик расплылся в широкой, но кривоватой улыбке:

— Так ты у нас приказы дротта нарушаешь, оказывается?

Лиса покачала головой. Когда она повела Зика туда, то жутко злилась на дротта. За то, что он не смог их отряд сохранить. За то, что сам не схоронился. За то, что переложил на неё заботы о наказе богини: нужен ей в Скельде яр, и хоть ты тресни, а его надобно привести именно ей, да никому о том не рассказывать.

― А у нас не позволяли ходить к морю, — проговорил Зик, глядя на воду, пытаясь в дымке, нависшей над ней, разглядеть очертания острова луни.

― Но ты ходил.

― Ходил.

― Почему?

― Там живут чудовища.

Лиса помотала головой.

― Почему ходил?

Зик молча смотрел на горизонт, расковыривал ступнями яму в песке.

― Мы тоже чудовища, и я, и ты. Каждый ― по-своему.

— И в чём же ты чудовище, Зик из Яровиди? — спросила Лиса.

— Я, между прочим, только что жену свою убил, — напомнил Зик сухо.

Лиса склонила голову, почувствовала, что воздух вокруг как будто стал тяжелее.

— Брось ты, я же шучу, — вдруг добавил Зик, ухмыляясь, залихватски стукнул Лису по спине и заржал.

Лисе смеяться не хотелось, потому что только одно название носило это немного жуткое веселье Зика. Она медленно повернула к нему лисий череп. Длинный, слишком крупный для обычных лис, которые водились в лесах под Яровидью. В пустых глазницах Лисы отражались яркие блики — отсветы реки Падших, впадающей в Бескрайнее море.

— А я вижу, что даже несмотря на это, ты отличный яр, Зик.

Он прекратил смеяться, уставился на неё удивлённо:

— Ты чего это? — потом совладал с собой, подобрался. — Как ты видеть-то можешь, раз у тебя глаз нет?

На этот раз засмеялись оба. Устало, совсем тихо.

— Знаешь, как у нас говорят? Зорко одно лишь сердце.

— И у меня его, похоже, нет, — ввернул Зик, всё никак не имея сил выкинуть из головы то, что произошло.

Он напоминал об этом себе, но каждый раз Лиса резь чувствовала, словно была у неё плоть мягкая, и наконечник стрелы в неё вонзался.

— Но твоего хватит на двоих, — добавил Зик и заставил Лису от удивления пасть проткрыть.

А он сам, виновник её замешательства, продолжил как ни в чём ни бывало:

— Ладно, пойдём отсюда. У меня уже этот проклятый песок… там, куда Солнце не светит.

Зик тяжело поднялся с земли, попытался смахнуть с одежды чёрные капли крови и гнили, но только сильнее размазал их по белой ткани. С досадой поморщился, утёр руку о порты и протянул её Лисе.

— Нам же боги наказали до Скельда дойти. А потом пойдём твоего дротта вызволять.

Лиса взялась за руку Зика.

Глава 16. Река Падших

23 день голодня

Берег реки Падших, несмотря на хмурое название и мрачную быль, казался местом тихим и спокойным, даже чарующим: хотелось дать покой уставшим ногам и навсегда остаться сидеть на песчаной кромке, слушая баюканье волн. Но Лису и Зика ещё ждали дела. Путники решили выдвинуться утром.

Всю ночь до этого Зик спал как убитый. Он не видел снов, не просыпался и ни разу не шевельнулся: Лиса даже пару раз замирала, вслушивалась в воющий в песках одинокий ветер и шёпот моря, чтобы расслышать дыхание яра.

Она сама во сне не нуждалась. Лунь никогда не умела спать так, как яры, только замирала, продолжая всё видеть и слышать, не знакомы Лисе были дрёма и сновидения, морочащие головы детям Солнца с её заходом. И потому Лиса сидела всю ночь и только разглядывала руку, которую неволей украла у жены Зика. Думала о том, почему же всё именно так сложилось, почему народ ветра решил сам, ни у кого не спросил. Так запросто они мёртвую обобрали, будто и не было в том ничего из ряда вон.

Были косточки Виты светлее, словно бы новее, изящнее, словно их вырезал искусный мастер, внимательный и доточный. В остальном отличий Лиса не ощущала: рука исправно работала, крепко держала меч и чужие ни боль, ни память не насаждала. А того Лиса стала бояться прежде всего, как поняла, чью конечность ей в обряде вернула матерь Луна.

Уже во вторую череду ей пришла мысль и о том, что за услугу, оказанную богами, им с Зиком, верно, придётся дорого заплатить. И, может, цена эта окажется непомерна. Вот только сама богиня, явившаяся в обряде, о том не говорила с Лисой, нашла для обсуждения тему поважнее. Стала выспрашивать, зачем Лиса так упорно тащит за собой яра через полмира, хотя и Живица, и Смородина своими водами, и стужа злая ясно дали понять: не ждёт Луна никого в гости.

Лиса, услышав это, в самом деле растерялась. Когда дротт говорил никому не рассказывать о переданном им задании, имел ли он в виду и саму богиню? Был ли яр для дротта чем-то вроде дара, может, жертвой или чем-то ещё? Выяснить это сейчас возможности не имелось, но Лиса ни на каком из этих положений не согласилась бы отдавать Зика. А потому там, в обряде на поклоне у Луны, она решила всё выяснить, раз уж богиня сама на неё взор обратила.

Но только Лиса начала говорить, как растаял лик наполовину светлой девы, наполовину скелета. И вместо него Лиса увидела ветвистые рога, давно выученные до последнего изгиба. Предстал перед ней дротт, строгий и холодный, неясно как власть такую заполучивший.

— Только меня слушай, — приказал он. — Иди дальше, иди вперёд во что бы то ни стало и приведи яра к Луне. Только тогда он жить будет.

Оказалось тогда, что ей страсть как не хватало этого голоса. Она услышала его, и враз сомнений в том, что же они творят, поубавилось. Дротт не был над ней всевластен, сила его указа ослабевала на таких расстояниях, а помыслы его для Лисы так тайной и оставались, но именно теперь он произнёс слова, в которые хотелось верить, в которые поверить получалось проще всего: надо лишь продолжить уже начатый путь, и тогда, только тогда, всё будет хорошо.

Проснулся, заворочался Зик, вернув Лису из прошлого к настоящему.

Вскоре он встал, отошёл к берегу, умыл лицо. Выудил из узла меха с водой, жадно выпил всё до последней капли, откусил шмат мяса и наскоро прожевал. Глотнул, объявил громогласно:

— Я готов. Идём?

Была бы Лиса так готова. Но выбора у неё не оставалось, а поэтому она кивнула и поднялась с песка.

Пересекать реку решили на днище от ящика, в котором везли Виту. Крышку она разворотила, когда выбиралась наружу, а борта решили отсоединить, чтобы хоть как-то поместиться вдвоём.

Закончив работу, Зик отпустил плот шириной в три локтя на воду, у самого берега. Примерился, всем весом на него насел, чтобы проверить, не развалится ли, выждал несколько мгновений и наконец указал Лисе рукой.

— Ваш фаеринг подан, — ухмыльнулся Зик.

Лиса с самого пробуждения его едва узнавала. В нём вдруг взялось столько прыти, словно это Зик две луны тащил на горбу непосильную тяжесть, а теперь после её потери так облегчился, точно готовился не просто бежать без оглядки, взлететь. И виделось Лисе в этой его потехе нечто зловещее, будто в приподнятых уголках его рта мерцали слова, сказанные Луной.

Но она решила виду не показывать, благодарно наклонила голову, взялась за доски по краям и велела Зику запрыгивать: она оттолкнёт их от берега.

Прошла несколько локтей по мягкому песчаному дну, продвигая плот с щурящимся от Солнца яром вперёд, потом подпрыгнула и ловко подтянулась, села на доски. Плот закачался, но Зик стал наклоняться ему в противовес, и вскоре они выровнялись.

С берега послышался вой. Лиса и Зик обернулись: то волчица с белой шёрсткой и рыжими ушами металась по берегу в нерешительности, боялась намочить лапы, но за ними не пойти не могла. Вильнула она в одну сторону, в другую, тявкнула ещё разок и застыла, глядя на путников.

— Спасибо тебе, что с нами этот путь прошла, — прокричал Зик, сложив ладони у рта.

Услышала она его или нет, так и осталось для них загадкой: больше волчица не двинулась с места, пока не оборотилась чёрной точкой на удаляющемся берегу.

Лиса взяла в руки доску, которая теперь веслом служила, и плот поплыл вперёд. Зик тоже принялся грести.

— Ты только теперь назад не оборачивайся, — сказала Лиса в полушутку.

— Почему? — спросил Зик, и голос его отчего-то дрогнул.

— Примета такая, — ответила Лиса и сама себе головой покачала. Над лунью, которые в первый раз на земли Солнца отправлялись, старожилы также подтрунивали.

Вот только Зик всерьёз её слова воспринял. Сидел теперь напряжённый, с прямой спиной, точно рогатину проглотил, и головой старался даже не шевелить, пока орудовал доской.

Поначалу всё шло гладко. Вода спокойно покачивалась, не нахлёстывала на их плот, только легонько касалась пол длинных одежд. Но только Лиса разглядела впереди высокую белокаменную вежу, что стояла у самого разрушенного моста на берегу луни, только успела увидеть огонёк в верхнем оконце, как башню вновь забрала тьма.

За считанные мгновения набежали тучи, будто созванные к обеду псы, забрехали молниями.

Вновь осерчал отец Небо, или то часть задумки его — путников, может, не со свету свести, так потрепать хорошенько? А может, в бой прямо тут Луна с Небом вступила, а плот Лисы с Зиком — лишь щепка в водах морских?

Лиса помнила, что у Зика опыта в плаванье было — всего несколько дней на фаеринге. Он того не скрывал, и поэтому сразу, как заметил погоду переменившуюся, к Лисе повернулся с немым вопросом «что делать?» и твёрдой решимостью делать, что скажут, в глазах.

— Держись, — указала Лиса. — Сейчас развернёмся и обратно на берег воротимся.

Только произнесла она это, и тут же прошибло воду в двух сотнях локтей позади сияющей ветвью молнии. Загрохотало так, что даже Лиса потеряла слух, зазвенел осколками мир вокруг, заухала глубиной вода, заглушила голос Зика, у которого от ушей по светлым, похожим на заячью шубку волосам, и по шее потекли вниз две струйки крови. И тут Зик резко дёрнулся, скрутило его, вывернуло руки и пальцы скрючило. Он широко открыл рот, неслышно крича, и грохнулся на мокрые доски. Сапоги его принялись облизывать, стягивать жадные волны.

Лиса хотела броситься к нему, но плот опасно накренился от пошедшего по воде вала, захлестал полами накидки ветер. Загудел воздух, и вторая молния ударила ещё ближе.

От этого грохота Зик встрепенулся, подскочил, словно успел забыть, что находится на шатком плоту, и тут же чуть не рухнул в воду. Лиса поддержала его доской, за которую он ухватился, встал крепче на ноги и кивнул ей.

Ни он, ни Лиса ещё толком ничего не могли слышать, кроме воя нагоняющей их бури, но не нуждались они в разговорах, чтобы согласиться: назад им путь отрезан, и теперь они только дальше могут плыть, в темноту.

Загребли хором так быстро, как хватало сил, но трудно было разобрать, куда двигаться, не успевали они вперёд неистового ветра. Он напустил чёрных туч, которые стелились теперь над самой водой и застилали глаза, лишь изредка вспыхивали вблизи белыми отсветами молний.

И вот, в очередной раз свет померк, и темнота, казалось, застыла надолго. В рокочущем треске Неба Лиса быстро достала из узла посох с черепом на конце. Глазницы его вспыхнули зелёным светом, яркий луч припал к беспокойным волнам. Лиса поводила им из стороны в сторону, попыталась высмотреть хоть звезду путеводную, хоть огонёк вежи, понять, куда грести дальше.

Но тут в свет попал Зик, стоящий на другом конце плота. Он в исступлении молотил доской по волнам, будто сражаясь с ними. Не сразу Лиса разобрала, что бился он совсем не с водой.

Сначала из моря появилась рука. Она гнилыми когтями ухватилась за плот, попыталась подтянуться выше. Когда следом за рукой вылезла и голова когда-то совсем молодого яра, может, лет на десять младше Зика, тот так резко шарахнулся назад, что чуть не угодил в воду. В зелёном свете Лиса ясно увидела: этого хождя Зик знал. Но не помешало ему это тут же потянуться к луку, попытаться, не отрывая от мертвеца взгляда, нашарить ладонью стрелы. Тут строптивые волны мотнули плот, вырвали оружие из его пальцев, не дали за него ухватиться. Зик попятился, оглянулся растерянно.

Лиса думала кинуть ему меч, но боялась только его самого поранить. Пока она мешкала, Зик сообразил сам: снова подхватил доску, которой грёб, и с размаху вмазал ею хождю по голове.

Того мотнуло в сторону, но он ловко уцепился за край плота второй рукой. А потом подтянулся и, опередив юркнувшего вбок Зика, сомкнул пальцы на его щиколотке. Зик попытался вырвать ногу, схватился за доску и стал бить ею хождя по голове, но тот лишь пуще завизжал, поднял ноги, чтобы ступнями оттолкнуться от плота, затащить яра в воду.

Зик продолжал упираться, всем весом откидывался назад, но хождь оказался сильнее. Лиса не успела совсем чуть-чуть: перерубила мертвецу локоть тогда, когда Зик уже летел прямо в распахнувшее чёрный зев море.

Лиса бросилась вперёд и сунула руку в воду, туда, где только что исчезла макушка Зика. Но так она его нащупать не смогла. Стала суетливо водить светильником по кругу, искать белые проблески: волосы, одежду, хоть что-то. Волны вокруг плота смыкались и размыкались, пенили воду, и Лиса всё сильнее боялась, что теперь не сможет его отыскать.

Она кричала, наверное, громко: сквозь глухоту ей даже удалось разобрать обрывки собственных слов. Но ответа она не слышала.

Неужели, всё закончится здесь? Их одного за другим проглотит вода, и никто, кроме вздорящих богов, так и не узнает, что они почти дошли до цели? Зик, столь далеко ушедший от дома и в конце получивший только боль, а не возможность хоть попрощаться с любимой женой, сгинет здесь, под волнами, в буре, которую распаляет древняя дрязга? А сама Лиса опять останется совсем одна, не поможет ему, потому что мало сделать способен оживлённый скелет против тех, кто создал народы, а возможно, и миры?

Лиса потерянно смотрела по сторонам, пыталась звать Зика именем, а вокруг неё грохотала буря. Она уже готова была пасть на колени прямо тут, на хлипком плоту, взмолиться сразу и обеим богиням, и богу, но, похоже, они услышали её и без того.

В локтях двадцати от плота появилась из воды ладонь с горящим на ней огоньком. Тут же в рыжем отсвете Лиса разглядела и потемневшую от воды макушку, и белую рубаху. Зик размахивал руками, пытался всплыть, но море тянуло его вниз, лезло в рот и глаза, тянуло ко дну.

Лиса тут же направилась к нему. Волны бросали плот в стороны, пытались закрутить его, мешали. Один раз Лиса даже подумала, что потеряла Зика из виду, но снова показался во тьме огонёк, макушка появилась над волнами.

Лиса протянула ему руку, и он ухватился за неё такой же костяной ладонью, дал затащить себя на плот. Вылез и так и остался стоять на четвереньках, не в силах подняться на ноги, откашливая воду, ругаясь под нос.

Наконец он пришёл в себя, поднял на Лису голову, сказал что-то ей. Она по-прежнему не могла разобрать слов, полупрочитала, полудогадалась, что он её поблагодарил. Кивнула, стала дальше грести.

Но тут Зик резко метнулся к её ногам, дёрнул Лису за рукав. Она посмотрела на него, всё не находящего сил встать, на то, как он продолжал говорить беззвучные слова, помотала головой, мол, не слышит она. И посмотрела в его глаза. В них, затопленных ужасом, отражалась чёрная, закрывающая небо волна.

Лиса даже не успела оглянуться, прежде чем вал обрушился на них.

Лису ударило о ледяную воду, потащило ко дну, но она упрямо пыталась всплыть на поверхность. Мошна её размокла, билась медленнее, будто мать Луна хотела зачем-то жизнь её себе вернуть. В мыслях Лисы мелькнуло, что, наверное, слабость, тяжесть движений и нега, которые пытались занять её тело, чем-то напоминали ярский сон. Длинный, может, бесконечный.

Такой, каким засыпать сейчас никак было нельзя.

И она боролась. Выгребать из-под толщи воды получалось с трудом, но всё же получалось. Несколько толчков, на которые ушли остатки сил, и она наконец вынырнула из воды. И, к счастью, увидела Зика совсем рядом.

Он еле удерживал лицо над водой, пытался откинуться назад, на спину, но вода пыталась перевернуть его. Широко раскрытые глаза Зика бездумно глядели вперёд, он быстрыми короткими вздохами хватал воздух. Лиса подплыла к нему ближе, но стоило ей коснуться его, как Зик взбеленился, стал размахивать руками, отталкивать Лису и вместе с тем же цепляться за накидку.

Она попыталась кричать его имя, но он не слушал, лишь бился в её руках, утопая всё сильнее, глотая солёную воду. Тогда Лиса резко нырнула, надеясь, что не потеряет его за эти короткие мгновения. Сработало: Зик отпустил её, попытался вынырнуть, пока Лиса, перебарывая волны, обплывала его по кругу, чтобы схватить за челюсть сзади. От неожиданности Зик снова заметался в её руках, но успокоился, когда понял, что его рот и нос крепко удерживают над водой, даже несмотря на продолжающийся шторм.

Оставалось только выплыть из этой бездны.

Море брезгливо выплюнуло их на песчаный берег. Луна холодно смотрела на них с Неба, и Лиса чувствовала, что провинилась перед своей богиней.

Но то прямо сейчас было дело десятое. Лиса положила обмякшего яра на бок и застыла, не зная, что делать дальше.

Он лежал несколько мгновений недвижимо, даже живот его еле вздымался от дыхания: Лисе удалось рассмотреть это не сразу. Ей в голову уже начали приходить самые мрачные мысли, когда Зик сам резко перевернулся на живот, поднялся на колени и локти и стал надрывно, раздирая горло, кашлять, выплёвывая на песок воду и хожди знают что ещё.

— Помылся хоть наконец, — прохрипел он, откидывая волосы с лица.

— Дурак ты, Зик из Яровиди, — с облегчением припечатала Лиса и сама почувствовала, как подводят её ноги. Грузно рухнула на песок рядом с Зиком, уронила голову на руки.

Зик дотронулся до её плеча, улыбнулся подрагивающими губами, и в глазах его серых, как вода после бури, блеснул озорной огонёк. Он подтянул непослушные ноги к себе, попробовал встать, но лишь завалился набок.

Лиса подхватила его, и Зик обмяк в её руках.

— Горбатого могила исправит, — заметил он с усмешкой, заставив Лису на миг понадеяться, что он сейчас немного отдохнёт, а потом встанет и зашагает дальше. — Только, — добавил он слабеющим голосом, разрушая все надежды, — я, похоже, сам не дойду.

Молвил — и в ничто пал.

26 день голодня

Было тихо, так тихо, что Лиса уже начала бояться худшего.

Шла она в темноте, доверяя лишь свету Луны: все вещи, узлы и светильник проглотило жадное море.

Зик безвольным мешком висел у неё на закорках, иногда сползая вниз. Тогда, чтобы перехватить его ноги удобнее, Лисе приходилось останавливаться и слегка подпрыгивать, выслушивать недовольное ворчание, которое, несмотря ни на что, успокаивало.

Хоть в чём-то им повезло: море над ними будто сжалилось и впрямь выбросило их на берег земель Луны. Лиса поняла это вскоре, когда, пройдя вдоль воды, увидела вежу каменную, которая раньше мост через реку Падших сторожила. Но свет наверху теперь не горел, Лиса не знала, есть ли там кто-то в такой час да ещё после бури, а потому сразу свернула в сторону Скельда: дорога и так предстояла долгая.

Лиса не знала, зачем так упорно тащит Зика в крепость Луны. Потому что она не ведает, куда ещё может вернуться?

Что же она должна сказать своей богине, когда предстанет перед ней? Не нужно быть ни дроттом, ни сейдконой, чтобы понять, что Луна Зика на этих землях видеть не хотела. Что она и мешала им реку Падших переплыть, отдала их на съедение Бескрайнему морю. И что теперь, ослушавшись её прямого приказа то ли ради собственного дротта, то ли ради нового друга, то ли ради них обоих вместе, милости Лиса точно не сыщет.

— Оставь меня, другого яра к богине приведёте… — пробормотал Зик хриплым голосом.

Лиса только слегка подпрыгнула, чтобы удобнее перехватить его ноги. Зик тихо простонал.

— Молчи, не трать силы на болтовню, — проговорила Лиса. — Я тебя обещала домой вернуть, значит, верну.

Он не ответил. Она шла дальше, тащила на себе Зика, который с каждым шагом становился на пуд тяжелее. Но Лиса продолжала упорно переставлять ноги, потом почти волочить их по земле, не поднимая, оставляя за собой на песке две глубокие борозды.

Идти предстояло долго. Когда они ещё с дроттом уходили в земли Солнца, путь только от Скельда до сюда, налегке, занял у них два заката.

Но Лиса шла, потому что уже не могла не идти, потому что теперь, после этих месяцев упорного шагания вперёд, что с целью, что без неё, что со своим дроттом, что со строптивым и печальным яром, что с лукавым божком, она уже не знала, как можно не идти вперёд.

Особенно — когда она дала обещание.

27 день голодня

Луна и Солнце прокатились по Небу один раз, может, два. Песок под ногами обняла влажная живая почва с зелёной травой и белыми цветами. Впереди из скалы и белёсой дымки выступила тянущаяся к облакам громада крепости Скельд — дома матери Луны.

Высокие серые стены с зубцами и блестящими в свете луны угловатыми крышами внутренних зданий, выглядывающих наружу, ещё никогда не казались Лисе настолько зловещими.

Начал накрапывать дождь. Лиса поёжилась, продолжила идти вперёд.

— Зик, мы почти пришли, слышишь?! — спросила она на радостях и не узнала собственный голос. А потом поняла, что изменилось что-то ещё. Прислушалась и поняла, что не слышит среди робкого стука дождя его дыхания.

На миг мир стал одной лишь тишиной: пропали шёпот травы под ногами, шелест листьев, тихая песня ветра. Застыли в воздухе капли. Была только неподвижная тяжесть и молчание, звучащее страшнее любых слов.

Она ускорила шаг, почти побежала, и уже с первыми лучами Солнца оказалась у самого рва крепости. Сверху, выглянув между зубьями стены, на неё посмотрел незнакомый лунь. Он не задал ни одного вопроса.

Со скрежетом начал опускаться мост.

Глава 17. Три дня Виты

7 день колуна

Она постучала в его мастерскую три раза, как и всегда. Через слюдяное оконце получалилось бы рассмотреть только невысокую тень, но уже перед тем, как впустить холодный воздух, Зик знал, кого он увидит на пороге.

Обычно Вита впархивала внутрь, кружась, плясом поднимая с пола стружки и опилки, напевая, радуясь тому, что ей удалось оторваться от учений, бересты и вязи на ней, выкроить время, чтобы просто побыть вдвоём.

Раньше для них всё было куда проще: учился работе с деревом у деда и матери Зик обычно только до хвалы, а дальше у взрослых появлялись свои дела, и подростка отправляли на волю. Виту и вовсе долго росла сорняком, под присмотром братца: Старейшина уже вступила в осень своей жизни, а потому сил на внучку, даже преемницу, у неё с самого утра уже не хватало. С тем же, как Вите стукнуло шестнадцать, с тем же, как начала стремительно хиреть её бабушка, Старейшина Воля, а всякому стало очевидно, что Зик вскоре войдёт в род Ворона, Виту всем семейством принялись готовить к тому, чтобы занять место во главе Яровиди.

Учиться Вите нравилось: ей рассказывали не только о том, когда жать зерно да как добиваться порядка на пирах, но и о том, как жили предки, о других ярских селениях, настоящих городах, в которых она даже однажды могла бы побывать. А потому приходила она с уроков обычно радостной, светлой, освещала гулкую, пахнущую древесной стружкой тишину, в которой трудился Зик, заполняла воздух звонким голосом, грела щёки хитрым взглядом.

Но сегодня Вита вернулась с учёбы мрачной. Она переступила через порог, глянула на Зика исподлобья, мотнула головой в сторону выхода. Зик протяжным гладким движением проскользил по плечу почти готового лука, последней его работы как Зайца, и отложил струг. Повернулся к Вите спиной, стянул рубаху, заляпанную пятнами клея и масел, и надел свежую, утеплённую, накинул сверху, не протаскивая руки через рукава, чёрный тулуп.

Потянулся к луку со стрелами, но Вита в нетерпении перехватила руку, поволокла его наружу.

Они молча вышли во двор, где Виты дожидался приставленный к ней щенок. Зику не нравилось, что Старейшина к Вите назначила Пса, вдвойне злило, что он оказался бы бестолковым в случае чего, а пока этот случай не наступил, только развешивал уши да обо всех разговорах их докладывался.

Зик понимал, почему он тут: и девицу стоило до свадьбы уберечь (смешно), и безопасность обеспечить (а Зик ей на что?), и по положению полагалось (ладно, это он готов был понять).

— Д-да озарит тебя матерь Солнце, — промямлил щенок.

Зик глянул на него, холодно ответил сухим приветствием и обратился к Вите:

— Куда пойдём?

— Наружу, — бросила Вита и направилась в сторону главных ворот.

Он послушно шагал за ней, приглядывался к каждому движению: не знал Зик, что он мог ей сказать, как утешить или вызнать причину её настроения. Она как каменная была в его руках, холодная, твёрдая, шла вперёд упрямо, никого не видя, не разбирая дороги и не таясь. Благо, теперь они в том и не нуждались.

Много восходов и закатов прошло со времён, когда им приходилось подкупать Пса на воротах, ещё больше — с того, как в тайне ото всех они лазили через щель в заборе. Теперь им не нужно было просить ни у кого дозволения, открывались перед ними главные ворота.

Стоящие рядом Псы, как всегда, проводили их настороженными взглядами, но не произнесли ни слова. Зик услышал недовольные шепотки только когда уже оказался снаружи, и створки ворот начертили на снегу два полумесяца. Он хотел развернуться, бросить Псам в ответ словцо колкое или грубое, тогда ещё не решил, как Вита взяла его за руку и не оглядываясь пошла вперёд.

Они пересекли поле с озимой пшеницей, забрались на земляной вал, который полукургом отгораживал Яровидь от леса, и пошли по его гребню. Вита шагала впереди так быстро, что Зик едва за ней поспевал, а Пёс и вовсе сдался, съехал на заднице по скату и ступал низом, локтях в ста позади.

Не мог Зик понять, что такое сегодня стряслось с его Витой, а потому всё же догнал, ухватил за руку, развернул к себе и замер, увидев её лицо.

— Вита… Что случилось? — спросил он.

И вместо ответа слёзы — крупные, горькие, побежали по щекам, свернули на челюсти и одним ручьём хлынули с подбородка на чёрный платок, в который она куталась. Зик сначала замер, потом нахмурился, раскинул в стороны руки и шагнул Вите навстречу.

Она глянула на него коротко, всего мгновение, а потом не выдержала своего молчаливого горя, бросилась ему в объятия.

— Ну-ну, — проговорил Зик успокаивающе, поглаживая её по плечам. — Не так уж дурно женой моей становиться.

— Не дурно, совсем не дурно! — воскликнула Вита, ухватив его за руки, в глаза заглянув. — Это моим мужем дурно становиться! Ты со мной столько горя хлебнёшь, передумай, прошу, передумай!

Договорила — и теперь лишь в глазах будущего мужа смешинки разглядела озорные, улыбку кривоватую.

— Ну и что ты плачешь тогда, дурында? — спросил он мягко. — Хлебну, да не подавлюсь. Большая ли разница, если мы с тобой оба непутёвые?

— Эй! — крикнул Пёс снизу. Вертелся там у насыпи, как дворняга, и вроде службу нёс, а вроде смущался к молодым подниматься, их разговоры слушать. — У вас всё в порядке?

Зик рот раскрыл, чтобы чем-то колким ему ответить, но передумал, кратко крикнул:

— Да!

И отвернулся вместе с Витой.

Та вроде только успокоилась, слёзы перестала глотать, как снова начала:

— Ты с Ваном из-за меня поссорился. Словно братья вы были, а теперь и не смотрите один на другого. И всё потому, что я женою твоею стану!

— Так, Вита, — Зик ухватил её за плечи, назад отшагнул. — Не из-за тебя это, а из-за него, ясно?

Вита глянула на Зика, осторожно кивнула.

Зик присмотрелся к ней внимательно, голову её в одну сторону рукой повернул, в другую. С напускной твёрдостью спросил:

— А ты точно моя Вита? А то я не узнаю тебя, дéвица!

Вита шутливо шлёпнула его по руке, тускло улыбнулась.

— Ну-ка, ну-ка? — спросил Зик, наклоняясь к ней. — Есть, может, в защиту у тебя что-то?

Вита только головой покачала.

— Или расскажешь мне, случилось-то что? — продолжал наседать Зик. — Откуда эти слёзы идут?

Тут-то Вита и нахмурилась вдруг, холодно глянула так, будто под тулуп пролез, до самых костей дотянулся промозглый ветер. Сказала:

— Слёзы из глаз идут, Зик. А ты — за мной.

Развернулась на каблучках меховых сапог и снова по валу не зашагала, побежала почти вперёд, в сторону моря.

Зик растерянно посмотрел на её спину, потом перевёл взгляд на Пса, внизу тоже застывшего истуканом, и бросил ему:

— Догоняй!

Но сам вслед за Витой потрусил.

Она остановилась впереди скоро, у самого края земляного вала, там, где он склоном на море беспокойное, серое, холодное смотрел. Опустилась на снег, в окоём уставилась твёрдым взглядом и так застыла, пока Зик её не нагнал, рядом не опустился.

Сидели молча, долго. Зик услышал за спиной скрип снега, торопливые шаги Пса, который, видя, что разговор между Витой и Зиком завязался тяжёлый, пытался сделаться невидимым и неслышимым. Ему ни то, ни другое не удавалось.

— Скажи, Зик, — начала вдруг Вита, глядя вперёд, будто ничего, кроме моря, не осталось для неё во всём мире, — а что бы ты делал, если бы выяснил, что близкий тебе яр, которого ты всю жизнь знал, оказался не тем, за кого себя выдавал?

Зик наклонился, попытался в лицо её заглянуть. Но она головой мотнула и вовсе спиной к нему повернулась.

Он нахмурился, хотел бы возмутиться, вызнать, что её в такой дух привело да может ли он ей в этом разобраться помочь, но рот его совсем другое выдал, ласковое, почти смешливое:

— И что же, ты череполицая на самом деле? Долго хотела от меня это скрывать?

Вита вздохнула:

— Я, вообще-то, правду услышать хочу.

Зик оглянулся на Пса, который теперь в паре десятков локтей стоял на самом валу и глаз с них не спускал, даже не моргал.

— А какую я тебе правду скажу, если сам не знаю? — спросил Зик, пытаясь в голос равнодушия напустить. — Сделал-то что этот яр тебе?

— Не только мне, — поправила Вита, немного погодя. И снова замолчала, ответа на вопрос ожидая.

— Ну, тогда от размаха бы рассуждал. Коли он зло задумал, по заслугам постарался бы его наказать. Если обманул он кого по мелочи, пожурил бы просто, а если кто пострадал от его рук, равно бы ответить заставил.

Вита слушала его слова, не двигаясь, только плечами быстро дёрнула, будто зябко ей вдруг стало.

— А если все до единого от него пострадать могут? — спросила, не дыша. Повернулась к Зику, заглянула в лицо. — Что бы ты сделал?

И в глазах, в которых бились ещё два Бескрайних моря, он прочитал по барашкам волн, по железным переливам солнца, что именно сейчас должен сказать правду, какой бы жестокой она не была. Потому что Вита не из праздного интереса спрашивала, а словно советовалась с ним, решалась перед чем-то непоправимым.

— Всё, что от меня зависело бы, чтобы его остановить.

Прозвучало твёрдо, почти кровожадно: Зик сам не ожидал, что его голос зазвенит лезвием меча, зарокочет натянутой тетивой.

— Всё, значит… — произнесла она, и плечи её опустились.

— Вита! Мы о чём говорим? — Зик ловко проскользнул под её рукой, чтобы лицом к лицу с ней оказаться. — Мы же так, об истории какой-то с твоей бересты? Не о правде?!

— О правде мы говорим, Зик, о правде. Но я больше тебе сказать не могу, и не проси. Мне ещё нужно время.

Она говорила, но нарочно ему в лицо не смотрела, глаза в сторону отводила, поверх его плеча глядела.

Зик схватил её руку, переплёл пальцы. Он сам слыл тем ещё упрямцем, но знал давно, что Вита его в этом обставить могла десяток раз. Понимал, что если решила она не делиться с ним до поры, то не станет, хоть на коленях перед ней ползай.

— Я тебе всё время мира отдать готов, — выдавил Зик, пытаясь сохранить тепло в голосе, не дать прорваться досаде. — Только слишком много на себя не взваливай, ладно?

Вита всё-таки посмотрела на него, уголки её губ задрожали и приподнялись. Она ладонь протянула к его щеке, и он припал, поластился к руке, как кот.

— Как ты мне отдашь то, что тебе не принадлежит, пустомеля?

Зик только рот раскрыл, чтобы ответить, но понял: что-то в том, как светит на них Солнце, изменилось.

Надо бежать.

Он не успел ещё услышать торопливых путаных шагов, хрипа, во взбухшем горле застрявшего, не успел увидеть того, кто так истово пытался их настичь, но уже всё понял.

Зик вскочил на ноги, потянул за собой обмякшую Виту и вместе с ней рванул вниз по валу, ближе к стенам. На ходу крикнул зазевавшемуся Псу, чтобы он за ними торопился, и тут-то сплоховал. Сапог проскользил по обледенелому склону, и Зик, потеряв равновесие, рухнул вниз и за собой Виту потянул. Кубарем они скатились с вала и угодили в вязкий, как разваренная каша, сугроб. Попытался Зик из него выбраться, найти вокруг себя снег потвёрже, коркой ледяной занявшийся, и тут с вала раздался громкий визгливый крик.

А за ним появилась на вале и фигура согбенная, будто наизнанку вывернутая, с чёрными разводами на посеревшей коже. Хождь завопил в Небо, и слились с его криком ещё два или три уродливых ора.

— Бежим! — Пёс подскочил к ним, за руку Виту из снежной каши выдернул, Зику вторую протянул. Но тот качнул головой и подхватил Виту под плечо.

Втроём они и побежали вперёд, к стенам Яровиди.

По заваленному снегом полю, которое отделяло вал от частокола, и пешком-то проходить было трудно. А нестись, сломя голову, вперёд, бороздя собой снег и не забывая следить, чтобы ещё двое не отставали, становилось вдвойне сложнее.

Зик пытался оглянуться, хоть понять, сколько хождей за ними бежит, стоит ли пробовать отбиться, но Вита с такой силой всякий раз дёргала его вперёд, подгоняла словами, что он быстро эту мысль оставил.

— Хожди! ХОЖДИ! — Завопил Пёс, когда они оказались уже в тени частокола. Зик и Вита принялись вторить ему, и втроём им удалось докричаться до Пса, стоящего на дозоре.

Он тут же исчез за деревянными зубьями, весть дальше, в Яровидь, понеся.

И стоило бы ему поторопиться. Потому что быстрее, чем они сами ожидали, трое упёрлись в запертые ворота. Пёс принялся колотить по ним кулаком, пищать и орать, выдавливая слёзы.

Зик тем временем выхватил с его пояса меч, выставил лезвие вперёд. Слишком тяжёлым, непривычным для лучника оказалось оружие, непослушно болталось в руке, но лучше защититься хоть так, чем отдавать жизнь на откуп дрожащему юнцу.

Перехватывая меч покрепче, Зик хмыкнул. Он когда-то тоже таким был. Много лет тому назад он тоже перепугался первого встреченного им хождя до полусмерти, не только слова все, умения и тело чуть не растерял, но и с жизнью едва не попрощался.

Хожди нагоняли, их тоже было трое. В первом ещё получалось разглядеть яра, сохранилась на нём мёртвая одежда, не сошли с кожей волосы на голове, не вспухли гноем руки и ноги. Но от того он менее жутким не становился, меньшей угрозы не нёс.

Сверху послышалась возня: звон железа, топот, короткие указы.

— Открывайте ворота! — крикнул знакомый голос.

Кто-то начал с Ваном спорить, скорее всего, старший из Псов. Зик слушал их краем уха, не отрывая взгляда от хождей, несущихся к частоколу, голосящих на всю округу не меньше спорщиков.

Зик шагнул вперёд. Заметил, что Вита встала с ним плечом к плечу, протянула руку:

— Давай, — сказала она, глядя на меч.

Зик нахмурился, сделал вид, будто её не услышал. А про себя пожалел, что всё-таки не взял с собой лук.

Вита шагнула ещё раз, загородила Зика спиной. От такого у Зика аж рот распахнулся. Хотел он закричать, спросить у неё, не сдурела ли она вдруг, но времени уже не оставалось: хожди разом, точно могли между собой договориться, а не один лишь зов крови слышали, рванули вперёд. Каждый из них когтистой рукой замахнулся, взревел ещё круче. Зик только и успел, что оттолкнуть Виту в сторону, в сугроб, да выставить вперёд меч, как наперерез мертвецам бросился щенок. Он отпихнул локтём одного хождя и тут же получил удар от другого, того, что был ещё посвежее. И в этот же миг прямо в прогнившее лицо угодила стрела. За спинами яров начали открываться ворота.

Второго хождя тоже споро пристрелили, а третьего, самого юркого и быстрого, Зик пытался прирезать мечом, но наперёд ему успели Псы. Они пригвоздили тело рогатинами к снегу, пока Зика, Виту и щенка под руки утаскивали обратно за частокол. Псы спешно отступили, и так же скоро, как отворились, захлопнулись ворота острога.

Зик бросил меч под ноги, кинулся к Вите: хватать за ладони, в лицо заглядывать и шею проверять.

— Цела я, цела, — повторила Вита торопливо. Но лицо её исказил страх, и верилось в её слова Зику с трудом.

— Клянись, — тихо потребовал он, хмурясь.

Вита клясться не стала, только обернулась на щенка, который, потеряв краски в лице, лежал на белом снегу, смотрел вверх равнодушно и ладонью закрывал рытвину на коже. Из неё кровь сочилась, в ней смерть его притаилась.

С другой стороны, среди моря стремящихся к ним яров, яростно шагал Ван. Зику не нужно было и смотреть на него, чтобы знать, с чем он к нему сейчас пристанет.

— Ты! — воскликнул Ван, грубо ухватил Зика за грудки. Зик зло оттолкнул Вана, треснула по шву чёрная рубаха.

— Ты! — повторил Ван громче, одёргивая руку, указывая ею на щенка, которого уже обнимала, рыдая ему в плечо, мать. — Доволен?!

— Доволен, — рявкнул Зик. — Где ваш дозор? Почему на частоколе никого не было?!

Уши Вана покраснели, глаза налились кровью:

— А ты шляйся больше за стеной! — прогремел он.

— И буду!

— Вообще-то… — прервал их голос Виты, и Зик с Ваном, как по команде, к ней обернулись. — Это я нас туда повела.

Зик закатил глаза, но зло на лице не унял. Ван же напротив, обратившись к сестре, будто бы яром другим стал.

— Идём домой, Вита. У тебя ещё полно дел, — сказал и за плечи её ухватил, попытался увести из толпы.

Но Вита тоже из рук его вывернулась, куда проще, чем Зик, зыркнула на него холодно и сама вперёд ушла.

Больше Зик её в тот день не видел.

8 день колуна

С ночи и до самого вечера мело.

Зик сидел у окна, дотачивая свой Вите подарок — деревянный гребень с длинными ровными зубцами и тонкой, почти кружевной резьбой. Поверх плетёного узора сидел, расправив крылья, ворон с янтарным глазом.

Лучина, в свете которой работал Зик, закоптила, а потом и вовсе погасла. Сама собою открылась наружняя ставня, грохнула о стенку дома, и слюда задрожала звоном. Зик отвлёкся от гребня и подошёл к окну.

В мутных льдинках разглядеть получалось только одинокое тощее деревце, клонящееся к земле. Всё остальное: двор, околицу, соседский сенник и дорогу — засыпало белым снегом. Зику пришла мысль о том, что мир и вовсе исчез. Украла свет хитрая тётушка Луна, не придумав, чем ещё могла бы насолить матушке Солнцу. Сегодня он был готов поверить во что угодно, но только не в то, что уже завтра Вита станет его женой.

Не давало ему это покоя, и спать, и трудиться мешало. Говорить ни с кем не хотелось, даже с ней; но он бы прямо сейчас желал оказаться в горнице, где она всегда училась. Сесть там в уголке на полатях тихо, как мышь, и молча смотреть на то, как трепещут её ресницы, падают на лицо отсветы неверные.

Он шагал по маленькой светёлке, точно пытаясь вытесать на полу ногами тропу, издышать весь воздух и разогнать по углам всё тепло. Чтобы согреться, но только чтобы согреться, не за тем, чтобы отправиться Виту искать, он надел тулуп, застегнул медленно пуговицы одну за другой. Потоптался так на пороге, уже потянул руку к двери, как в светлицу влетел вихрь с цветными лентами в волосах.

Вихрем оказалась Заря, и Зик не сразу смог с лицом справиться, проскользнуло всё-таки на нём разочарование. Но сестрица это на себя не приняла, захохотала звонко, спросила его о чём-то да позвала на снегопад смотреть, а не киснуть тут, «как простокваша».

В ответ он ухмыльнулся, обнял сестру и вместе с ней наружу пошёл.

А смотреть там и впрямь было на что. С Неба валили крупные стружки снега, сверкали в тусклом свете окутанного тучами Солнца, ложились на чёрный плат Зари белыми заплатками. Особенно крупная, размером с ноготь на мизинце, упала Заре на волосы, у самой щеки, но Заря взмахнула головой, оборачиваясь к Зику, и льдинка истаяла на алых щеках.

Он плохо запомнил, о чем они тогда говорили, стоя на крыльце, среди вырезанных в дереве предков, но надолго сохранил в сердце её тихий голос. Он успокаивал его, как колыбельная, и даже сердце, которое с самого утра будто билось без передышки, начиная новый удар ещё до окончания старого, стремилось выскочить наружу, вырваться из-за стен и понеслись вскачь по невытоптанным тропам и неперейдённым рекам, на несколько мгновений утихло.

Но быстро Зик её слова потерял, размышлять принялся. Он войдёт в другой род уже завтра, и, казалось, это мог быть их последний вот такой разговор с сестрой. И это, и то, что говорила вчера в сердцах Вита, гложило его, всё же заставляло сжимать кулаки и проваливаться в думы, а не быть прямо здесь с Зарёй.

Вскоре она заметила настроение Зика, провела рукой по его плечу, пытливо заглянула в глаза, но не сказала ни слова, лишь скрылась за дверью избы.

До самого вечера он бродил по Яровиди, не находя себе места ни среди хохочущего по горницам молодняка, ни среди визжащей в сугробах ребятни, ни среди стариков, тихо греющих кости и души крепкими настойками.

Все, у кого он только ни спрашивал про Виту, или в самом деле не знали, где её найти, или лукаво улыбались: не ответим, мол, сам же обычаи помнишь. Зик проверил и Общинный дом, и несколько дворов её подружек, постоял под окнами избы Вана, даже глянул с частокола на вал, где они вчера сидели, но так и не смог её отыскать.

Вернулся домой он поздно ночью, когда снегопад утих, а пальцы от холода почти отнялись.

За столом сидел Зеса, грел пахучий травяной взвар, и кроме огонька под донышком котла не горело в горнице больше ни лучинки. Зеса поднял на внука глаза, в которых сверкнула сила матери Солнца, рукой указал на лавку, плеснул взвара в чарку и стукнул её глиняным донышком о столешницу перед Зиком.

— Что, небось, искал её весь день? — ухмыльнулся Зеса в бороду, и Зик чуть не подавился.

Откашлялся, посмотрел на Зесу. Тот улыбался хитро, пропускал между пальцами кудри.

— Дело молодое, — добавил он. — Я также скакал за день до того, как на твоей бабке жениться.

Зик поморщился. Не хотелось старику объяснять, что не такой уж он юный, чтобы от одного предвкушения трястись: видел он, что не то с Витой творится, будто кусок из неё вырвали, будто взвалила она на себя неподъёмную ношу, и теперь не хотела о том Зику рассказывать. Если бы дело только в свадьбе было, он бы и просидел весь день за гребешком для жены будущей, а к вечеру лёг бы спать и уснул за считанные мгновения. Но явно же большее таилось между словами.

Только не стал об это Зик вслух говорить.

— Да уж припозднился я с этим, — вместо этого заметил. — Ты-то когда, в шестнадцать Зайцем стал?

Зеса улыбнулся мечтательно, отхлебнул из чарки с громким сюрпом.

— Семнадцать, вроде. Ну, около того.

Потом снова глазами на Зика наткнулся, спохватился:

— Ну так и ты не за обычную бабу выходишь, потому и тянули. На свой счёт-то не принимай. Старейшиной она станет, как деток родит или как бабка Воля окончательно сдуреет.

Зик вскинул брови, глядя на Зесу, но промолчал.

— А что ты зыркаешь так? — возмутился Зеса. — Я ещё в самом соку был, она уже облезла, как бабкины поршни. Не удивлюсь, если она ссору богинь своими глазами видала.

— Ты только никому, кроме меня, того не говори, — бросил Зик, отпивая отвар. Он оказался кисловатым, пах хвоёй и мятой.

Зеса захохотал больно громко, оттого же и поперхнулся, закашлялся, пока Зик его по спине пару раз не стукнул.

На шум из светлиц прибежали Замир и Загода, выглянула из светёлки Заря, вскоре с мороза вернулась и Зет. Они пили взвар, болтали о том, как прошёл день и о завтрашней свадьбе. И то, что с утра металось в сердце Зика, наконец унялось.

9 день колуна

Сегодня Вита выглядела свежее, чем в последнюю с ней встречу. Ещё бы: её волосы походили на солнечное кружево, которое с раннего утра плели в несколько рук её старшие родственницы, алый косоклинный сарафан с вышивкой и мехом оттенял бледную полупрозрачную кожу, а в ярко-голубые глаза заглядывала сама матерь Солнце.

Зик не мог не смотреть только на неё, но и сжирать её глазами посреди праздника не смел. Поэтому, пока к нему, одетому в белое в знак смерти для рода Зайца и рождения для рода Ворона, подходили матроны родов с напутствиями и мужи с игривыми советами, он лишь изредка бросал на Виту короткие взгляды. И ни разу не получил ответного.

Так было до поры, пока Солнце не поднялось на вершину Неба, середину дневного пути, и не пришло время для хвалы. Под ногами у матери Солнца Зет взмахом руки развела огонь невысокий, но жаркий. Вся Яровидь собралась перед истуканом богини-матери, припала ладонями к земле, лица подняв ввысь.

Только трое на ногах остались: Вита, которую под руку вела к истукану Старейшина, и Зик, который в знак смены семьи тоже за ними шагал, но медленно, спиной вперёд.

Поймал он так взгляд Вана, на него скошенный, поймал светлые глаза Зари, встретился с красными вспухшими глазами матери щенка, увидал короткий кивок от Зет и ещё несколько дорогих сердцу лиц. Наконец, спиной в выставленную вперёд ладонь матери Солнца упёрся и остановился.

Гул хвалы стих, сменившись нетерпеливой, ползущей шепотками тишиной. Зик чувствовал, как тонкие, искусно выточенные из дерева пальцы давят между лопатками. Прикосновение казалось ласковым, как будто богиня делилась с ним теплом летнего вечера здесь, посреди мёрзлого колуна.

Старейшина, не выпуская руки Виты, встала напротив Зика, заговорила с ним, глаз от богини не отрывая:

— Кто пришёл к нашему очагу? — спросила она скрипучим негромким голосом, силы которого хватало, чтобы объять всю округу. — Живой или мёртвый?

Ему только нужно было говорить давно заученные слова, но руки его дрожали. Голос тоже сорвался: шутка ли, перед богиней обещания давать?

— Для рода Зайца мёртвым стану, — выдавил Зик. — Для Ворона ожить готов.

Старейшина кивнула. Вита стояла, не поднимая глаз, её солнечные волосы казались теперь не кружевом, а погребальным покровом из света.

— Матерь Солнце! — воззвала Старейшина. — Простри ладонь свою! Прими или отвергни! Дай знак!

И тогда Зик почувствовал, как стали медленно раскаляться пальцы богини. Тепло проходило сквозь белую рубаху, через кожу, куда-то глубоко внутрь, разлилось по телу горячим мёдом, пока наконец не начало обжигать. Он услышал сдавленный вдох — Вита впервые взглянула на него. В её глазах заплясали солнечные отсветы: ладонь истукана засветилась изнутри, как раскалённая головёшка в костре.

Жар стал нестерпимым, запахло палёной тканью. Старейшина взяла Зика за плечо, и он вскрикнул, вырвался из рук и ринулся вперёд, оторвавшись от деревянных пальцев, и разом, без разгона и помощи, перемахнул через обрядовый костёр. Огонь лизнул носки его сапог, потянулся вслед за Зиком и, когда он оказался на земле, взмылся ввысь яркими языками.

Рябью по рядам яров пошёл шёпот.

— Огнём прогрет, как мёртвый, из огня рождён, как живой. Теперь ты муж, Зик из рода Ворона, и Вита из рода Ворона — жена твоя.

Старейшина медленно, торжественно вложила руку Зика в ладони Виты. Её пальцы оказались холодными, как снег. Она сделала к нему шаг и впервые заглянула ему в глаза. Вот только не нашлось в них того, что он весь день пытался увидеть. Нашлась только тяжёлая, как деревянный истукан, вина.

Вита наклонилась к нему, подарила поцелуй почти невинный, нежный, в самый уголок рта и сказала тихо, чтобы он только мог услышать: «Это я всё разрушила».

— Не то ты должна говорить, — сварливо, но тихо напомнила Старейшина, наклонившись к молодым.

Вита ощерилась, но быстро вернулась в себя, вздохнула, подняла плечи и произнесла громко, так, чтобы голос её во все уголки острога донёсся:

— Принимаю тебя в род, Зик, да скрепит мать Солнце наш союз первым Восходом, позовёт тебя в новый дом со вторым и дарует новое имя с третьим.

Вита говорила эти слова, которые звучали с этого места часто, всякий раз, как двое одной семьёй становились. Собирали всякий раз праздник на всю Яровидь, и слова эти произносили снова и снова. Слышал не раз и не два их Зик, но отчего-то именно сейчас, когда их Вита, глядя из-под приподнятых бровей, сжимая почти до боли пальцы, говорила, делалось ему страшно.

— Пóлно, — между ними встряла Старейшина, расцепила их руки и во всеуслышание воззвала:

— Да озарит их матерь Солнце!

— Да озарит их матерь Солнце! — отозвалась в один голос Яровидь.

Заверещали трещотки, запели кугиклы, воздух разразился смехом и громкими поздравлениями. Пока он смотрел на ликующий острог, на лице Зика сама собой родилась улыбка. Он вновь обернулся, чтобы на жену свою прекрасную глянуть, и тут же поймал её тяжёлый взгляд.

Хотел он подойти, узнать у неё, отчего она так печальна и что с тем яром, о котором она говорила, но не успел дойти пары шагов, ухватила их по обе руки Зет, повела к пышному, ещё не успевшему остыть караваю. Его зажаристое пузо искусно украсили тонкими завитками, а в центре самом уложили круг теста более светлого, не до конца пропечённого, матерь Солнце изображающего.

— Давайте, дети, делите, а то иные с вечера не ели, ещё чуть, и за мясом хождей за ворота пойдут, — ухмыльнулась Зет, и Зика по голове лёгким, нежным движением погладила. Потом и к Вите повернулась, её приласкала, и скорбь с лица Виты вмиг слетела берестяным листом, опала к ногам.

Зет того будто и не заметила, подняла каравай, уложенный на деревянное блюдо, поднесла его к Зику с Витой. Они ухватились за края, потянули корки в стороны. Зик уже не мог смотреть больше ни на что, кроме Виты, а потому не сразу понял, что случилось дальше.

Вместо того, чтобы ровно посередине на две половины разломиться, поровну в руках мужа и жены оказаться, он вдруг развалился на части, местами сырые совсем, местами — зажаренные до черноты. Куски рухнули на утоптанный снег с грохотом металла. Оборвалась озорная песня кугиклов, кто-то ахнул, и всё затихло.

И в этой тишине Зик увидел по лицу Виты, как надорвалась внутри нить, услышал, как вырвался из её рта тяжёлый дух, как не осталось мочи у неё даже на месте стоять. Бросилась она прочь, куда-то в закоулки меж избами. Быстро её в тенях потерял Зик, а по следам найти не смог: затоптали снег ещё с утра.

Он вернулся на праздник, растерянно отвечал на поздравления, пытаясь хоть глазами Виту отыскать, и вскоре увидел, как стояла над ней Старейшина и увещевала злостно, но шёпотом, за кисти рук внучку схватив. Она же глотала слёзы, утирала их подолом красного сарафана, отвечала редко, грубо. А потом встала и, точно не случилось ничего, к Зику подошла, под руку взяла, принялась учтиво отвечать на тёплые слова и улыбаться сухо, через силу.

Но вскоре праздник зачах. Утихли голоса, поредели подарки и пожелания, а с закатом Виту с Зиком и вовсе отвели в светлицу их новой, ещё пахнущей свежим деревом избы.

Заперли за ними дверь, у неё Пса приставили для порядку и разошлись по домам.

Они не зажигали лучину в светце, лишь сидели на лавке у тёплой печи и молчали. Долго Зик собирался спросить её о том, что жгло сердце, но она заговорила первой.

— Прости меня.

Зик молчал, слушал.

— Я так не потому, что женою твоей стать не хотела.

Зик почувствовал, как его щеки коснулись холодные пальцы.

— Ты же знаешь об этом?

— Матерь Солнце, Вита… Знаю, — ответил он тихо. — И что ты от меня что-то страшное таишь, тоже знаю.

Она выдохнула. И решила увильнуть от ответа настойчивым, дёрганым поцелуем.

Позже Вита лежала, смотрела на него шальными, совсем чужими глазами неотрывно, вцепившись в его ладонь. Смотрела долго, так, что ему под её взглядом впервые в жизни стало жутко, и он принялся разглядывать стены, блуждать по ним, пытаясь успокоиться, сосредоточиться хоть на чём-то.

— Зик, я умираю, — произнесла она ровным голосом.

Через слюдяное оконце в светлицу заглядывала Луна. Зик взглянул на жену: в глазах её серых, подёрнутых пеленой, отражались ещё две крошечные Луны.

— Я знаю, Вита.

Хотелось спросить, почему она скрывала это от него. Хотелось обнять её и заплакать, закричать на неё и вместе с тем — погладить по головушке, пожалеть.

Но она бы ему уже не ответила.

Глава 18. Земля Луны

28 день голодня

Он приходил в себя медленно, выныривал из черной вязкой смолы, которая твердела, лишь касаясь кожи. Подниматься становилось всё тяжелее, ноги и руки уже ломило болью, а в груди жгло от того, что он не мог вдохнуть. Он думал сдаться, повиснуть в этом мраке и остаться здесь, набраться сил, попытаться ещё раз позже, как черноту перед ним разомкнул яркий огненный всполох.

Он потянулся на свет правой рукой, подгребая левой, но тут же замер, увидев, как яркие лучи проходят сквозь голые кости.

И тут он вспомнил.

Вспомнил, что покинул острог в обществе череполицей, встретил по пути вертлявого знахаря, потерял руку, жену, а потом чуть не сгинул сам. Вспомнил, как Лиса тащила его по незнакомым, залитым холодным светом землям, и уступали им дорогу горы, а под белым подолом накидки распускались такие же белые цветы.

Потом — чернота.

Зик попробовал пошевелиться. Тело отозвалось болью, но по крайней мере отозвалось. Он почувствовал, что его спина соприкасается с холодным камнем, он лежит на нём во весь рост, и кожу стягивает высохшая морская вода.

Он открыл глаза.

Его, как мертвеца перед прогревом, уложили на каменный стол, над которым нависал тяжёлый свод. Он оглянулся. Клеть казалась холодной, нежилой: сложенная из громоздких булыжников, она дышала сквозняками, а в стене напротив горело одно маленькое оконце.

Зик тяжело поднялся, медленно обшарил себя руками, но нашёл лишь несколько ушибов и синяков. Ни единого пореза, раны или язвы не нашлось на нём, не болели кости и слушались все члены. Только подводило дыхание: вырывались из горла свисты и хрипы, тяжелее давался каждый следующий вдох.

Но Зик порешил, что жить с этим можно. Встал на ноги, с осторожностью глянул на зев каменного свода, глотка которого была набита тенью. И в ней разглядеть получалось с трудом, как разделяется переход в две стороны. Зик пересёк клеть, выглянул из оконца. И тут же чуть землю под ногами не потерял.

Грубые стены стиснули его на высоте, на какой, может, и птицы уже не летали. Внизу покровом лежал белёсый туман, а из-под него росли, как великанские деревья, высокие серые вежи. Никогда прежде Зик не видел, чтобы построенное смертными так дерзко тянулось к богам, кололось острыми маковками в самую плоть Неба.

Но раз это земля Луны, значится, может и нарочно богиня наладила себе такие покои, чтобы предателя уязвлять одним их видом? Зик хмыкнул этой мысли и тут же замер, услышав в переходе тихие шаги. Бросился к самому своду, пытаясь остаться неслышимым, припал к холодному камню стены, осторожно выглянул. Но заметил лишь, как юркнул за поворот чей-то длинный подол.

Зик огляделся в клети, увидел на стене светоч, воткнутый в металлическую подставку. Взмахнул рукой, погасив огонь, выхватил зачадившую деревяшку и осторожно, стараясь не измазаться в горючем янтаре, поспешил вслед за незнакомцем.

Всё вокруг было сложено из камня, и каждый звук отражался от него холодным гулом, каждый шорох разносился на десяток шагов вперёд, и благодаря этому Зик затаился сразу, как услышал голос.

— Что же ты, Небушко, бушуешь уже месяц? — спросила дева насмешливо, судя по стуку сапожек, прохаживаясь из стороны в сторону. — Терпения не хватило, не смог силы сдержать?

— А как же, — легко согласился знакомый голос. — Ты от меня пряталась, к землям своим не пускала, вот и пришлось побуйствовать.

Зик осторожно, лишь убедившись, что его полностью укрывает тень, выглянул через свод. В тускло освещённой клети стояли двое — дева в белом сарафане с одновременно чудным и чудовищным лицом — наполовину живым, наполовину — костяным, с чёрною косой, стелящейся до самого каменного пола и сверкающими каменьями на рукавах. Даже если бы Зик не знал, как она выглядит, тут же бы догадался, что она здесь хозяйка — по её манере говорить величавой, походке резкой, но осторожной: бродила она беспокойно, но спиной к собеседнику своему поворачиваться не смела.

А тот, знакомый и неизвестный одновременно, стоял в простой дорожной одежде, с пятнами от еды и сажи, рыжей щетиной и растрёпанной косой, но взгляд его чуть насмешливый светился томлением, надменностью.

— Поняла я твоё лукавство, не такой ты мудрый, как хочешь думать. Все твои уловки я и так знаю.

— Да и твои мне известны, — хмыкнул Азор. — Порушила мосты почём зря, море Падших подняла тогда, когда смысла у этого уже не было: на пороге земель твоих я стоял, и с Солнышком на хвосте.

Дева в белом нахмурилась живой половиной лица, шагнула к Азору, пальцем ему в грудь ткнула:

— Я однажды уже убила тебя. Что мне помешает сделать это теперь?

Он лишь усмехнулся в ответ, руки на груди узлом завязал и подошёл к узкому оконцу, выложенному в каменной стене. Выглянул оттуда, не страшась спиной к деве поворачиваться, и говорить продолжил, но Зик уже не слышал его: видел только, что у самой стены на таком же каменном столе, на котором очнулся Зик, лежит, не шевелясь, Лиса.

Это мог бы быть любой из череполицых — разве мало среди них ходит тех, кто лисьи черепа носит? Мог бы, но даже издалека, выглядывая из тени каменного свода, Зик в точности знал: это она. По такому же рваному, давно уже не белому одеянию, в котором и огонь, и воду она прошла; по руке белой с мелкими косточками, по выщербинам на черепе.

Хотел Зик в клеть ворваться, и будь за тем что будет, но услышал:

— Охолонись.

И за руку его схватили пальцы горячие, почти обжигающие. Зик обернулся. Дева в черном сарафане, расшитом блестящими камнями, стояла позади него.

— Проснулся всё-таки, — улыбнулась она Зику.

Зик медленно кивнул, стараясь от того, что в горнице за сводом вершилось, надолго взгляда не отводить. Но посмотрел вновь на деву — и обомлел. Грела её улыбка нежнее Солнышка в середине месяца злака, а лик её мягкий, прекрасный, но суровый, был Зиком до трещинки последней заучен.

Он открыл рот и, так и не придумав, что сказать, глупо захлопнул его обратно.

А дева склонилась, подалась вперёд, чтобы чётче слышать разговор, который вели в горнице Небо с Луной, но сделала это так величественно, что Зику даже стало не по себе.

Она оторвалась от разговора, заглянула в лицо Зика и словно бересту его прочитала. Улыбнулась, как улыбаются глупым проделкам детей. А потом вскинула голову, похолодела и снова к Зику обратилась:

— Слушай, Зик из Яровиди. Твой дружок наломал дров, и я их собираюсь зажечь, раз уж за тобой пришла. Я пойду туда, и это будет разговор не для смертных. Слышишь меня? — она глянула на него строго, Зик растерянно качнул головой в ответ. — Не суйся, если тебе жизнь дорога. Сиди здесь, и только в крайнем, слышишь меня? В крайнем случае это взаместо палки своей используй.

Зик отложил светоч и принял из рук девы лёгкий клинок с длинным лезвием, совсем не похожий на тяжелые мечи, которыми сражалась лунь.

— Но только чтобы защитить себя, слышишь? — на прекрасном лице с яркими щеками и янтарными глазами возникло неподходящее ему, почти уродливое выражение лица. — Понял меня?

— Да, матерь Солнце, — тихо отозвался Зик.

Она удовлетворённо улыбнулась, перекинула на спину толстую светлую косу и выступила в свет, падающий из клети.

Тут же оттуда послышалось девичье:

— Сестра…

А потом усмешка, голос Азора:

— Правду говорят, ни на Солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор. Хороша ты сегодня, голубушка.

Солнце коротко на Зика глянула и шагнула в клеть, в разговор, без неё начатый, свои слова вплетая. Зик слушал их, затаив дыхание, вжавшись в самую стену, почти частью кладки каменной сделавшись.

Вспоминали боги старые обиды. Старые настолько, что должны они были бы уже истаять, водою топлёной в родник влиться и каплей в море Бескрайнем стать. Но вторглись они глубоко в обеих сестёр, частями их существ стали. И они теперь Азора пытались вдвоем поддеть, не забывая и друг дружку укалывать.

И так разговор их шёл, что быстро Зику стало ясно: правда не в то яры верили, кривду какую-то то ли нарочно, то ли по случаю сложили. Не от разрыва сердца Небо погиб, не случайно выплел кружева обмана, обеих сестёр в них запутав.

Правда у Луни схоронена все эти годы была, потому что с ними говорила богиня, среди них ходила. И произошло на самом деле всё так, как Лиса сказывала и Азор напевал: за предательство поплатился ненасытный Небо, и разрубила его Луна в гневе. Сгинул бог ветров на долгие годы, не одно поколение успело за то время родиться, жениться и в земли Луны отправиться, как он наконец объявился сызнова, один в один как прежде.

— Так вот каков ты, Азор.

Зик услышал этот подрагивающий охрипший голос и тут же снова выглянул из свода.

Лиса медленно, удерживаясь за каменную кромку, усаживалась на столе. Её повело, и она чудом не рухнула на пол, чтобы рассыпаться на мелкие косточки, ухватилась за череп, словно у неё болела голова, и замерла.

— Не ты ли мне сказала, птичка, не извиняться за то, кто я таков? — спросил Азор, широко улыбаясь, к ней лицом поворачиваясь. — Так вот он я, вся суть моя порченая.

Он руки развёл, погасил улыбку, снова к богиням повернулся, не желая больше время отмеренное на смертных растрачивать. Но не собиралась ему Лиса давать такую возможность.

— Прибился к нам, врал, а сам свою игру вёл, — заговорила она. — Подлец ты, Небо. Правильно моя богиня тебя убила.

Азор, эти слова услышав, ветром метнулся через клеть. Оказался возле самой Лисы, прошипел:

— Не бросай слова на ветер, он может и ответить.

Улыбка его сделалась зловещей. Он вскинул руку, будто чары хотел призвать, но в этот миг влетел в клеть Зик с мечом наперевес, даже на миг не задумавшись о том, что три бога перед ним стоят, а он сам еле живой и себя едва ли смог бы защитить, не то что Лису выгородить.

Азор отпрыгнул в сторону, чтобы на пути у яра не оказаться, оскалился:

— Рад, что ты выжил, Зик из Яровиди.

— Как же, — с ядом отозвался Зик.

Лиса за спиной тоже тихо имя его произнесла, он кивнул, не оборачиваясь: я. Живой.

— Больше в тебе наглости, чем мне казалось. Даже зная, кто я, будешь меч на меня наставлять?

— Буду.

Хотела Луна что-то сказать, но Азор руку резко вскинул, одним лишь жестом заставил её умолкнуть.

— Я говорю, — отрезал он.

Луна застыла, а Солнце нахмурилась, но сама ни слова не произнесла. Зик смотрел на затихших богинь и гадал про себя: почему? Почему они, имея по три города за спинами, сил больше, чем у восставшего бога кратно, его послушались? Почему стоят теперь и ждут чего-то?

— Ох, я же вас и не представил! — деланно спохватился Азор. — Зик, это Луна-сестрица, которую вы клянёте на чём свет стоит. А это — матушка твоя Солнце, ну, ты, думаю, и сам понял. Больно вы похоже её режете из дерева. О, в землю покланяться не забудь!

Зик стоял, слушал его представление, молчал.

— Ну а я — Небо, когда-то убитый, ныне из смерти вышедший. Отец божественный всем вам, по земле ходящим.

— Есть у меня уже отец, — выдавил Зик.

— Он же мёртв. А я жив, ещё как жив! Даже если не люб теперь тебе — родителей не выбирают.

Зик смотрел на Азора, на богинь по очереди, на то, как глядят они на него, как робеют, подолы в ладонях жмут, брови на лицах хмурят, и тут понял, что же с ними такое. Что сковало их, и, пусть помнил ещё воздух клети их раздор, не перечили велеречивому мерзавцу. И вовсе будто готовились простить ему всё. Неужто, по их мерам он уже за обман довольно отплатил?

— Из одного теста вы слеплены, — проговорил Зик тихо, медленно, но от души, слов особенно не выбирая. — Гады вы с чарами мощными, не больше и не меньше.

Азор захохотал:

— Ты прав! Она меня убила за свои собственные обиды, — Азор на Луну указал.— Она — сожгла дотла селения моего народа, — теперь и на Солнце рукой указал. — И что, кому из нас ты кару свою этим кинжальчиком принесёшь?

— А ты дитяте жаловаться уже привык? — всё же взъелась Солнце. — Что же, он, думаешь, на свою богиню ради тебя пойдёт?

— А пойдёшь? — встрепенулся Азор, всё больше веселея.

Зик перехватил меч поудобнее.

— Пойду на любого, кто мне подругу забрать не даст.

— А что же я вам сделаю? — спросил Азор участливо. — Вы мне уже послужили. Молодцы вы, такой далёкий путь прошли, хотя мешала вам Луна, как могла, чуть не утопли.

Зик хмурился, следил за снующим по клети Азором внимательно, но и слова его пытался осмыслять. Пока каждое из них скверно звучало.

— Но главное вы сделали — с собой Солнышко утянули, — Азор к Солнцу подошёл, по её щеке пальцами провёл. Она нахмурилась, попятилась от него. — Не смогла она одного яра так далеко отпустить: и куда? В земли сестрицы заклятой! И так я двух зайцев, прости Зик, убил: и Солнце выманил, и где Луна засела, узнал. Разом.

— И зачем ты нам это рассказываешь? — спросила Лиса.

Азор глянул на неё, наклонив голову, словно совсем не понял вопроса. Поджал губы, глаза закатил, проговорил нехотя:

— Потому что интересно мне, что вы делать будете?

Зик обмер. Азор нарывался, что ли? Как мальчишка? Или испытывал его?

— Как ты узнал, что яр с лунью отправится? — спросил Зик.

— А я не узнал, я вас отправил.

В его словах такое удовольствие неприкрытое слышалось, что сразу и у Зика, и Лисы всё складываться в голове начало. Как будто до этого наточил Зик деревянных врезок и отверстий для них, свалил все бруски в кучу и до сих пор одно к другому подобрать не мог. А теперь получаться стало вдруг.

— Старейшина.

— Дротт.

Проговорили это Зик и Лиса одновременно. Зик оглянулся на Лису, нахмурился пуще прежнего.

А Азор тем временем, судя по всему, заскучал. Заговорил снова, у оконца остановившись.

— А знаешь, зайчик, почему мертвецы ваши чудищами оборачиваются? Что гонит их из могил?

Зик смотрел на него пристально, и дух его метался. Кто же стоял перед ним: бессердечный бог Небо, которому в удовольствие судьбами крутить, игривый Азор, или двое сразу, в одном лице и с одной парой на двоих холодных, печальных, синих глаз?

А Небо продолжал говорить, явно наслаждаясь звуком собственного голоса:

— Моя работа. Я проклял детей и Солнца, которые теперь в смерти покоя не найдут, и Луны, которые будут вынуждены с трупами чужими всю свою недожизнь таскаться, чтобы народ их не вымер.

Договорил — и замолчал многозначительно. А слова медленно в ум Зика проникали, точно мешало им что-то, сопротивлялся разум.

И вот — понял наконец.

Зику как под дых дали: он заполошно попытался вдохнуть несколько раз, но всё не выходило. Клинок в руках сделался тяжёлым, на спине проступил пот. Он услышал, как за спиной дёрнулась и Лиса.

Богини смотрели на Азора и только качали головами.

А Небо усмехался, обнажив белые зубы.

— Что, солнечный зайчик, всё ещё меня пощадить думаешь? Такой ты добрый и светлый? Или боишься, что, как я дух испущу, тут же Небо само на ваши головы рухнет?

Азор храбрился, продолжал болтать, но Зик даже через собственное окостенение видел, как на его лбу выступила испарина. Была ли это очередная увёртка, чтобы заставить Зика думать, будто Азор совершенно такой же, как он, или правда сам Небо перед ним да перед собственным языком длинным оробел?

— Так не рухнет, не бойся. И больше скажу — умру я, и хожди перестанут рождаться. Потому что сил у меня осталось и так — чуть. Ну как? Убьёшь меня?

Сердце Зика замерло.

В руке он ощутил горячую рукоять меча. Она была твердой, как лёд, но жгла ладонь, клинок требовал крови, а Азор продолжал шагать на него.

«О чём с тобой говорить, когда ты злой на весь мир?» — спросил его Азор как-то.

Зик у него тогда потребовал назвать хоть одну причину не злиться. И теперь, пожалуй, он её обрёл. И за неё он готовился биться: за то, чтобы не отдать мир, в котором друга повстречал, в котором его сестра жить осталась и который ему ненадолго, но Виту подарил, на растерзание такому гаду, как Азор.

Зик занёс меч, чуть менее ловко, чем ему хотелось бы, но всё же замахнулся, смог одним твёрдым движением вонзить его в Азора. И на пути к сердцу клинок поразил ладонь Азора, которой он собирался, но не успел остановить удар.

Азор ухмыльнулся, пронзённый, нанизанный на короткий клинок, как кусок мяса перед верчением. Из уголка его острого рта потекла капля крови.

Красной, как у любого яра. Стало быть, всё же не так уж он отличается?

Успел только Зик об этом подумать, как Азор сделал шаг ему навстречу, сокращая расстояние, распарывая дальше ладонь, глубже насаживаясь животом на горящий клинок.

Тишина такая стояла при этом в клети, что слышал Зик, как входит глубже в плоть железо, чавкает нутро, стучит кровь.

— Мой народ не знает от хождей бед, живёт вольно, и я ему помогаю, как могу, — продолжал говорить Азор как ни в чём ни бывало. — К народу я добр, к жрице — ласков, и всё время только к тому прилагаю, чтобы снова в силу войти, и зажили они лучше прежнего. А когда я чары у любимых сестёр заберу, так всем вам единым богом стану, всесильным и единым.

Вдохнул рвано кто-то из сестёр. Зик сам чуть как дышать не позабыл.

Вот, зачем Азор богинь вместе собрал. Чтобы двоих одним махом… Чтобы одна не заартачилась, а вторая прятаться после не стала. Чтобы… да, «двоих зайцев» разом.

Он думал об этом, так и замерев, а Азор тем временем подошёл совсем близко, наклонился к уху Зика, спросил вкрадчиво:

— Что же скажешь, яр, разве плохой я бог?

— Бог может и неплохой, — ответил Зик через силу и почувствовал, как режет его самого по животу, как горячая кровь рвётся из живота потоком и сбегает по ногам. — Только яр ты — дерьмо!

Зик вскрикнул, прокрутил клинок в брюхе Азора да силу всю, которую сберёг, приложил. Клинок раскалился в руках, вспыхнул пламенем в самом нутре бога, и тот дёрнулся от боли, а в глазах его начал тускнеть огонёк. До последнего мига удерживал Азор ухмылку на лице и так с ней и погас. Согнул ноги в коленях, осел на пол медленно и испустил последний вздох. И с этим вздохом из его тела вырвался порыв ледяного ветра, который сорвал пламя со светцов и пошатнул каменные стены. Богини вздрогнули, будто сорвали с них невидимые путы.

А Зик тут же чуть сверху на тело мёртвого Неба не повалился, его еле успела подхватить ринувшаяся с места Лиса.

Из живота Зика тоже торчал короткий клинок, который Азор так быстро в руки взял и так стремительно применил, что и не заметил никто.

Не хотел бог даваться даром, выдумал, как даже напоследок нагадить.

— Спасите его, — прорычала Лиса, глядя на богинь. — Он живот ради вас рвал, чуть не умер, в ваших кознях увязнув. Вы ему больше того должны вернуть.

Богини стояли, поначалу на Азора мёртвого смотрели с невысказанной грустью, а потом и к яру с лунью повернулись. Молчали долго, Лиса видела, как бледнеет Зик, как растекается под их ногами озеро багровой крови — крови бога и того, кто бога убил.

— Чего вы ждёте?! Или ты, Солнце, хочешь, чтобы сорняки, которые Небо в Яровиди посеял, взошли?! И не одна полоумная старейшина с глупым дроттом к нему примкнули? Чтобы встал он снова, вернулся, но с силой новой — вашими народами?!

Лиса кричала, и что-то, чего у неё быть не могло, собиралось в комок в горле, которого у неё, сколько она себя помнила, не имелось. Боль дробила все кости до последней, но она и проясняла сознание: очень хорошо Лиса понимала, что и кому говорит, подбирала каждое слово до единого, и неважно, грубое оно было или богохульное; главное, чтобы сработало, чтобы словами удалось с богинями сговориться, потому что сил, которыми они владели, ни у кого в мире не нашлось бы.

Только они могли смерть жизнью обернуть.

Лиса смотрела на их нерешительность, и горько становилось от каждого вздоха, который Зик всё тише делал. Видела она, как бледнело его и так светлое лицо, как налегли на него тени, и всё больше похожим на свежего мертвеца он становился.

Прижала Зика к себе, готовая теперь, если понадобится, и силу свою крошечную против богинь применить. Вскинула голову, глянула на них и увидела, как Солнце ухватила Луну за руку.

Та посмотрела на сестру. Они молча кивнули друг другу.

Глава 19. Земля Солнца

15 день хлада

Если слишком сильно скорбеть, это покойника вернёт с того света. И вернёт не с мыслью, что заявится он на порог живой и здоровый, с румянцем на щеках и горящими глазами. Оборотится он смердящим мертвецом, который в посмертии своём способен только на то, чтобы убивать. Об этом знал каждый яр, с младых ногтей вдалбливали это в головы ребятни, которая так часто видела смерть, что давно перестала ей верить.

Это знал Ван, и это совершенно точно знал Зик, но с козлиным упорством продолжал носить белое и делать вид, что не замечает взглядов, которыми его провожали жители Яровиди. А сплести наговор им находилось о чём: завидная невеста и богатая свадьба во мгновение ока пеплом обернулись. В ту же самую ночь, как справили праздник, как Вита испустила последний вздох.

Ван вдохнул горячего воздуха в сложенные для хвалы ладони, открыл глаза и загляделся на лик матери яров, богини, которая возвышалась над ним, стояла прямо, гордо, всесильно.

Ван смотрел на неё долго, и всё больше черт знакомых с детства находил, только не божественных, а ярских. Лицо родное угадывал и всё глубже понимал, что ему и самому ужасно не хватало сестры.

Рядом с Ваном опустилась на колени Заря. Чем-то походило и её юное напряжённое лицо на то, на лик, вырезанный её предком для матери Солнца. Заря открыла один глаз и на Вана озорно посмотрела.

— Заря, твой брат... — только и смог выдавить он.

— Против был, чтобы виделись мы, — смело подхватила она. — Ну так мы не видимся, мы у матери Солнца за его судьбину просим.

Ван снова закрыл глаза и стал про себя проговаривать слова заветные, с детства заученные. Только именно сейчас, когда от Зика никакой вести не приходило уже два месяца, когда новый отряд черепов, который должен был их в пути поствречать, молчал, не говорил ничего про яра, с родичем встреченного, слова эти почему-то гулко постукивали, не желали в песню складываться.

— Знаешь, как говорят... Умерли двое, попрощались с одним, — вдруг сказала Заря. Слишком спокойно для таких слов.

— Не знаю, — прошептал Ван. — Ты о таком и не говори.

Он оторвался от лика богини и всмотрелся в лицо Зари, которая, будто того не замечая, продолжала мысли к Солнцу посылать. Теперь, когда он не видел её долго, старался избегать разговора после того, как Зик покинул Яровидь, он особенно чётко увидел, насколько сестра на брата похожа. Как складка между норовистых бровей, светлых, напоминающих дорожки пепла, искажала её нежное лицо, как изгиб тонких губ выражал больше, чем слетающие с них слова.

— Как думаешь… — начал Ван не своим голосом, каким-то высоким, совсем чужим. Но сам себя оборвал, намеренно споткнулся, словно разогнался через меру. Ну да, это он чуть и не сделал.

— Что? — спросила Заря, обратив на него два холодных слюдяных блюдца, таких же, какие были у её брата.

— Забудь, — отвернулся Ван и тут же услышал позади торопливые шаги.

Со стороны главных ворот к ним бежала взмыленная Пари, которая сегодня следила за порядком на частоколе.

— Ван! — крикнула она, когда между ними ещё оставалась добрая сотня локтей. — Надо… Надо Старейшине сказать…

Она остановилась, опёрлась ладонями о колени, пытаясь отдышаться. Ван и Заря вскочили на ноги, бросились к ней.

Ван уже перебирал в голове, что же такое могло случиться.

— Там… — Продолжила Пари, сама себя прерывая. — Там у ворот…

— Что?! — гаркнул Ван, не выдержав.

— Зик с Витой вернулись. Живые.

Он сперва не поверил своим глазам. Двое выглядели уставшими, потрёпанными, схуднувшими, но и впрямь живыми. Потом, когда ворота за ними закрылись, и оба заговорили тихими, похрипывающими от простуды голосами, он не поверил своим ушам. И наконец, когда забыв обо всех раздорах, смог загрести их обоих в объятия, он не поверил самому себе.

Зик обнял его в ответ крепко, холодными дрожащими руками. Вита ухватилась за Вана, сжала его руку сильно, как никогда раньше, и неловко улыбнулась.

— Мы вернулись, — промолвил Зик. Помолчал немного, не решаясь продолжить, взглянул на Виту и добавил:

— Но ненадолго. У нас дело неотложное.

— Где дротт? — спросила Вита, сурово глянула на Вана. — Нам потолковать с ним нужно.

— И со Старейшиной, — добавил Зик.

Ван смотрел на них с изумлением и видел в глазах трепещущую силу, но не тёплую и яркую, а текучую, холодную. Подивился он: что же сделали с двумя земли за частоколом?

Тут Зик замер, вгляделся куда-то за спину Вану. Несколько мгновений стоял так, а потом рванул вперёд, ухватил летящую ему в объятия Зарю. Она заплакала на его плече навзрыд, оставляя капли слёз на белой рубахе. Ван только теперь заметил, что и Вита одета была в белое.

Она же потерянно бродила взглядом по двору, по лицам, которые собирались вокруг них, кивала, улыбалась сдержанно, точно никого не узнавала. Ван подошёл ближе к сестре, спросил:

— Ты как?

Вита только одними глазами ответила. Её пальцы сжимали ткань платья.

— Могло быть и хуже, — уклончиво молвила она.

Ван облегчённо прыснул. О да, с ней точно могло бы быть и хуже.

— Пойдем домой, — велел он. Отдохнёте, а потом пойдёте к Старейшине. Её тоже надо подготовить, она в последние дни сдала…

— Нет, — вмешался Зик. — Нет. Мы пойдем говорить с ней сейчас. Дело есть.

Вернуться не успел, а уже принялся за своё. Ван покачал головой, посмотрел на друга.

Выражение его лица и до этого всего часто читалось безразличным и безучастным. Тем, кто знал Зика похуже, казалось, что он вообще не слушает, что происходит вокруг, а занят только своими внутренними измышлениями. Только те, кто разумел его лучше, понимали, что Зик ловит вокруг себя каждое слово и внимательно его изучает, обдумывает ответ и готовится в любой миг разразиться им, ответить коротко, может даже грубо, или засмеяться от удачной шутки.

Так было всегда, именно таким Ван его и запомнил. Но что-то в виде того, кого он прежде смело называл другом, теперь переменилось.

— Сейчас, — повторил Зик холоднее, жутче. И понял Ван, что не переупрямит его один.

Не время сейчас к Старейшине наведываться: ничего хорошего и уж тем паче толкового они от неё не услышали бы. Ван обернулся к сестре за помощью и увидел, что Вита и вовсе выглядела… перепуганной.

— Такое важное дело? — спросил Ван устало.

— Важнее, чем ты себе представить можешь, — кивнул Зик, глядя на него сурово.

А разве у Вана оставался выбор после таких слов?

Старейшина, которую ещё два месяца назад Зик видел пусть и подсушенной годами, но бойкой старушкой с ярко пылающим внутри огнём, будто бы потухла. Теперь в ней едва теплилась жизнь, остались дышать слабые угольки, которые разве что в полном мраке и получилось бы разглядеть.

Зик подумал, что было в этом нечто правильное, пусть и жалость кольнула: всё-таки бабушкой Вите Воля являлась, вырастила её вместо матери почившей.

Они зашли в светлицу Старейшины, с уговорами выпроводили за дверь знахаря Беля и Вана там же только увещеваниями оставили. Сказали: дело от самих богинь у них к Воле есть. И не соврали даже почти.

— Ты предала матерь Солнце, — холодно произнесла Вита, подойдя к тонкой старушке, спрятанной под меховым покрывалом. Зик глянул на Виту коротко, положил руку на плечо. Та головой мотнула, чтобы руку эту скинуть, но Зик только сильнее вцепился: ему эта рука пуще оказалась нужна.

Старейшина мазнула по ним невидящим взглядом, спросила, словно бы у самой себя:

— Предала? А она не предала сестру, когда возлегла с Небом?

— Все было не так, — прошипела Вита.

— Ну ты же лучше всех, внучка, знаешь, как, что и у кого было, — проворчала Старейшина. — Вечно тебе бы нос только свой острый сунуть куда, а потом всё истолковать не так, как полагается.

Старейшина закашлялась долго, громко. Зик с Витой ждали. А та продолжила уже шёпотом:

— Не лезла бы не в своё дело, сейчас бы свадьбу свою догуливала.

— Что это значит?! — вырвалось у Зика.

— Что сказала, то и значит. Пора бы в свои лета знать, что правда не одна бывает, а разная, и у каждого — своя.

— Я узнала, что ты не матери Солнцу, а отцу Небу служишь, — холодно произнесла Вита, каждое слово отдельно выговаривая, как бусину на нить нанизывая. — И ты, чтобы это скрыть, погубила меня.

Зик ещё сильнее руку на её плече сжал. Вита на то глянула, но быстро взгляд к Старейшине вернула:

— Ты думала, что никто не выяснит, что ты козни с ним плетёшь, готовая любого из острога на смерть послать, лишь бы его к Луне привести, и Солнце за ней утянуть.

Молчала, не говорила на это Старейшина ничего, пуще прежнего Виту с Зиком в их правоте убеждая.

— И чтобы ты знала, и сдохла с этой мыслью, не вышло у вас ничего, — холодно добавила Вита.

Старейшина молчала.

— Мёртв теперь твой сучий бог! — рявкнул Зик. — Довольна?!

— Зик, — попросила Вита.

Он выпустил руку Виты, шагнул от тюфяка, отворачиваясь.

Старейшина повернула голову, всмотрелась в лицо Виты и засмеялась слабым голосом:

— А ты подделка.

Вита стояла недвижимо, только щёлкнули в тишине косточки пальцев, которые она в кулаки сжимала.

— Только глупец не знает, что никого с того света не вернуть, — продолжала Старейшина. — Что из земель Луны дороги обратно нет никому.

Зик рванул к Старейшине, ухватил её за рубаху, и она, лёгкая и безвольная, как тряпичная кукла, оторвалась от тюфяка, сползло на пол покрывало.

— Что ты с ней сделала?! — крикнул он.

— Что заслужила, то и сделала, — ответила старуха, прокашливаясь. — Она сдать меня хотела, услышала, как я с Ветром шепчусь… Выдать меня хотела. Кому?! Я здесь Старейшина, я и буду решать, кому и за что помирать.

— И за что она померла? — холодно спросила Вита, словно и не о себе говоря.

— Она вот померла за слишком длинный нос. За глупость. Она настрочила там всё, что вызнала, я всё и сожгла.

Старуха вдохнула коротко, точно досада вдруг её взяла.

— Но она уже слишком много знала. Я и веретено ей проклятое, с ядом дала. Внученька и укололась…

— Каким веретеном?! — воскликнул Зик и ещё раз старуху тряхнул. Она только засмеялась хрипло надтреснутым голосом. А потом резко дёрнулась, вдруг глаза широко раскрыла, будто бы в сознание вернувшись, на Зика уставилась и закричала тонким голосом:

— Смерть за мной пришла! В двух ликах!

Крик её к окончанию обернулся визгом, оглушительным, страшным. А потом он резко оборвался, забулькало в горле Старейшины, она согнулась в руках Зика в приступе боли. И он её обратно на тюфяк опустил.

В светелку тут же влетел знахарь Бель, бедром отпихнул в сторону Зика с Витой, из складок накидки выудил отвар и принялся вливать его в открытый, пытающийся кричать рот.

От его вкуса бедная старуха заметалась ещё сильнее, замахала руками.

— Зик, помоги, — пропыхтел знахарь, пытаясь удержать её.

Зик легко унял ослабевшую старуху, прижал к тюфяку. Бель долил до конца отвар, захлопнул её рот, под челюстью нажал на сустав ловко, чтобы она сглотнула. Старейшина выгнулась, закатила глаза и громко выдохнула.

Несколько мгновений тишина гремела в ушах. Подействует отвар или нет? Хорошим Бель был знахарем, многих на ноги ставил, но от смерти лечить всё же не умел.

— Умерла, — проговорил Бель вскоре.

Обернулся к Вите и слегка склонил голову:

— Видно, ты теперь Старейшина.

Вита нахмурилась, беспомощно взглянула на Зика. Он молчал, опустив голову.

Кто-то уже стоял за самой дверью, звучали указы, которые коротко бросал Ван, но ни один яр не решался зайти внутрь.

— Зик, — тихо позвала его Вита. — Надо и на череп глянуть.

Зик холодно кивнул и, даже не взглянув больше ни на Старейшину, ни на Вана, уже появившегося в дверях, вышел вон.

Рогатый дротт лежал в подполе Общинного дома, на тонком простиле из соломы. Руки его лежали на голых рёбрах, череп — запрокинут назад. Белая накидка грудой тряпья лежала в ногах.

Вита подошла к нему медленно, дотронулась до костяной руки. Заглянула в рёбра.

— Он мёртв, — на выдохе проговорила она. — Иди сюда.

Зик подошёл ближе, наклонился над череполицым.

— Гляди, — Вита указала рукой на мошну, застывшую, мёртвую, теперь ничем сердце не напоминающую. И из серёдки кропотливой вышивки, яркого соцветия, торчало веретено. Тонкое, с резьбой на тёмном волокнистом дереве. Такие часто от скуки нарезала Зет.

Зик вздохнул.

— Ясно, значит, что случилось.

Вита коротко качнула головой, печально глядя на дротта, а потом развернулась и вверх по лестнице заспешила.

Нечего им больше тут делать было. Раз и записи сгинули, и старуха, и скелет уже ничего не скажут, придётся на плечи Вана поиски сложить.

Этим Вита и занялась. Остерегалась она поначалу с глазу на глаз с братом говорить, без Зика-то, когда не уверена ни в одном шаге своём, ни в движении. Но теперь, поняв, что случилось на самом деле в Яровиди, что случил длинными руками коварный отец Небо, воспылала с ним говорить.

Поднялась наверх, увидала его и тут же за собой поволокла в горницу. А Зик, растолкав вспухнувшую на крылечке Общинного дома толпу, наконец побрёл домой.

— Ты опять?! — возмутилась Заря, когда увидела, что Зик сызнова узел собирает.

Отговариваться толку не было: выходить стоило до дневной хвалы, чтобы от Яровиди довольно к закату отойти. Не оставалось уже на споры времени, а потому он повернулся к Заре, кивнул:

— Верно.

Она, к его удивлению, не начала снова капризы, которые услышал бы от неё ещё пару лун назад. Напротив, улыбнулась слабо, под ноги себе посмотрела.

— Как призраки вы пришли, всё кверху дном перевернулии теперь снова уйдёте?

Зик невольно поправил меховую перчатку на правой руке.

— Не принадлежу я больше Яровиди, понимаешь? Нет мне здесь места.

— Так призраки обычно и говорят, — невесело ухмыльнулась Заря.

Зик сложил в узел несколько мотков жил, брусок клея и гребень, который так Вите и не смог подарить. Обернулся через плечо и увидел, что сестра так и стоит на пороге, смотрит на него неотрывно, запомнить его пытается.

— Ты уйдёшь и её с собой уведёшь, — сказала она. — А нам без Старейшины что делать?

— Что и так собирались, когда Вита померла, — ответил Зик. Задумался, глядя на ножик с белой костяной рукоятью, продолжил. — А воспитать воронёнка ты можешь помочь, заодно Вана в узде удержишь, чтобы он не бушевал больше положенного.

— О чём ты?

Зик повернулся к Заре. В глазах её стояли слёзы, но она их пыталась удержать, закусывая губу. И оттого неясно становилось: рада она была от него такие слова услышать или наоборот только опечалилась ещё пуще.

Тяжко Зику удалось разлепить пересохшие в миг губы, произнести:

— Я уйду, и мы с Витой не будем боле частью рода Воронов. А значит, ничего тебе не мешает за Вана выйти, как вы и хотели.

— Зик… — только вымолвила Заря, и слёзы всё-таки побежали по её глазам. — Лучше бы вы здесь остались, хоть призраками, хоть чем…

Голос её оборвался, когда скрипнула открывающаяся дверь, задела её плечо. В светлице появилась Зет. На её воротнике и волосах таяли снежинки, а щёки горели румянцем даже в полумраке одинокой лучины.

— Что вы тут? — спросила она, но быстро глазами упёрлась в узел, который собирал её сын.

Шагнула в светлицу, Зарю в объятия сгребла, к горячей груди прижала, по голове погладила. Кивнула поверх её головы Зику, беззвучно, одним взглядом его на путь наставляя.

Он кивнул в ответ, накинул узел на плечо и торопливо застегнул пуговицы на кафтане. Прошмыгнул мимо Зет, всё удерживающей Зарю, и быстро, пока на братьев или деда не наткнулся, выскочил на улицу.

Там-то его и ждал Ван.

Он стоял, привалившись к столбу околицы, рассеянно глядя по сторонам. Видно, после рассказа Виты всё в голове пытался поладнее уложить. Вот только знал уже Зик, что, как ты эту правду ни крути, ладной она так и не станет, смысла не нарастит. Глупостей боги наделали, а смертные платились теперь за то. Но знал Зик, что с Вана станется, если в Яровиди ещё хоть кто-то из засланцев Неба в остроге остался, он его из-под земли выроет. А потом отправится в Кругоград да Светославль, и там с Воронами вестями поделится.

Ван поднял голову на Зика. Тот, по-прежнему в белом, с новым узлом на плече, выглядел почти также, как раньше. Но была между этими двумя Зиками пропасть в два с лишком месяца.

Ван нахмурился, отлип от опоры и сделал Зику навстречу несколько быстрых яростных шагов. Чем ближе он подходил, тем скорее его злость стыла, под конец и вовсе у Вана силы остались только Зика по плечу похлопать.

— Зарю на тебя оставляю, — промолвил Зик и друга в ответ по плечу стукнул. Но сил так и не нашёл ему в лицо посмотреть. — И за младшей своей приглядите. Помогите на ноги встать, чтобы как с Волей не вышло. А если обижать их будешь, знай, что я хоть с того света вернусь и тебе наподдам.

Зик сказал это и сам деланно засмеялся. Ван попытался поддержать его веселье, растягивая рот в ломаной линии, которая от улыбки оказалась очень далека.

Но того уже Зик не увидел. Опустил руку, открыл калитку и вышел со двора, силой себя заставляя не оборачиваться. Услышал, как за спиной хлопнула дверь избы.

И только теперь ощутил, как морозит взмокшие от слёз щёки.

Двое отошли от Яровиди. Довольно далеко, чтобы утихла суматоха, которую устроил там Ван, довольно, чтобы уже не получалось разглядеть их с частокола.

Лес отдалился от острога дальше, чем Зик помнил в последний раз: на новый частокол ушло много дерева, острог брал своё.

Двое шли, держась за руки всё это время, и только теперь ладонь Виты выскользнула из ладони Зика. Они переглянулись.

— Прости... Можно? Напоследок?— спросил он.

Вита наклонила голову, улыбнулась тёпло, слегка печально. И раскрыла руки для объятий. Зик одним движением растворил навстречу свои и сделал к ней шаг. Вдохнул запах её волос, заключил в плотное кольцо, почувствовал тепло её тела в последний раз.

— Эти чары... Я сейчас ум потеряю... — пробормотал он, в сладком забытьи носом касаясь её шеи. Вита дёрнулась на месте, резко отступила.

Зик сделал шаг назад, выставил вперёд раскрытые ладони:

— Извини. Прости, я... Забылся.

Он извинялся от всей души, если только она у него ещё осталась. Не хотелось ему запутать и смутить её, дотронуться неверно, сломать доверие между ними.

Мог бы, он бы сейчас покраснел.

Но чары уже начали рассеиваться. Двоих окружил холодный свет, и два яра потеряли краски, вытянулись вверх.

Один череполицый сказал другому уже знакомые слова:

— Не извиняйся за то, кто ты такой.

Лиса качнула головой и двинулась вперёд. Лунь с черепом волка сравнялся с ней почти сразу, поправил лук, висящий на спине.

— Куда пойдём? — спросил он.

— Куда захотим, — ответила она. — Хождей всюду полно.

Он поднял голову на небо. Луна с Солнцем вновь встретились на синей скатерти. Обернулся на Яровидь, которая теперь, раскинувшись на пригорке, спрятавшись за земляным валом, казалась только пятном, тянущимся вверх, к богине, дымком из печных труб.

А Лиса вдруг добавила:

— Только не делай так больше.

Тот, кого звали Зиком, ещё не привык, что не может ухмыльнуться. Поэтому он повёл в сторону головой, соглашаясь и не уточняя, с чем: с тем, что он больше не будет глупо умирать или пытаться её обнять.

И с тем, и с другим он сживётся.

А впереди их ждал мир.

Из сожжённой бересты

Любимый муж!

Хотела бы я написать тебе другие слова, но есть у меня только эти. Я знаю, что разменяю ещё лишь один рассвет, а дальше чары на моих костях, наложенные Небом, меня в утро не пустят.

Воля во всём виновата, и знаю я, как это звучит. Она в сговор вступила и всех нас подвести к черте хотела.

Только не руби с плеча, как ты любишь, надо потихоньку к этому подойти. Расскажи Вану, Заре, вместе подумайте, кому ещё можно довериться, разыщите всякого в Яровиди, кто матерь Солнце предал. И гоните прочь, в пустоши, молиться их мёртвому богу, истекающему ядом хождей.

Потому что звери это в ярской личине, потому что не жалеют они и свою кровь от крови ядом этим потчуют, как вот меня.

Лучше бы она в меня меч вонзила. Но нет у старухи уже на то сил. Она сама скоро сгинет вслед за мной.

И заклинаю, Зик, береги себя. Не кидайся в полымя, подумай о тех, кто жив остался и любит тебя.

А я буду ждать.

Вита