Брандмейстер.Москва не сгорит

Глава 1. Протокол осмотра

Акт по бане я начал сочинять ещё в машине, на светофоре у Старой Купавны. До компьютера было часа полтора, торопиться некуда, но привычка есть привычка.

Баня на сорок втором участке в СНТ «Берёзка» выгорела до сруба. Хозяин затопил её с обеда, ушёл в дом и благополучно уснул под футбол. Печь у него стояла в ладони от деревянной стены, и стену от жара ничем не закрыли, даже железного листа не прибили. Зато над топкой красовалась полка для веников. Сам сделал, гордился!

— Так был лист! — клялся он мне, дыша вчерашним перегаром. — Был, чтоб я сдох! Украли, сволочи.

— Кто украл?

— Да мало ли кто! Соседи вон…

Кому понадобился лист с чужой бани, он объяснить так и не смог. В акте я, конечно, напишу что-нибудь казённое про нарушение правил эксплуатации печного отопления. А про себя подумал короче: причина пожара — человеческий фактор. Начальство такие формулировки не любит. Ну и ладно, думать мне пока никто не запрещал.

Шестнадцать лет в пожарной охране. Одиннадцать на машине, в карауле, потом сорвал спину, полгода по больницам, и мне предложили дознание. Месяц ходил злой как чёрт, думал, всё, списали в писари. Потом ничего, привык. Ребята из караула так меня до сих пор и зовут, писарем. Не обижаюсь. Ну, почти.

В субботу обещал Варе Коломну. Дочке двенадцать, за руку со мной уже не ходит, стесняется. В машине сидит в наушниках и делает вид, что меня нет. Зато пастилу любит по-прежнему, так что Коломна у нас вроде переговоров: я везу, она терпит. Бывшая говорит, что я дочь подкупаю. Может, и так. А как ещё, если видимся по выходным, да и то через раз?

Дым увидел за поворотом на Электроугли. Сначала решил, что листву жгут. Потом присмотрелся и выругался. Листва так не дымит! Этот был тяжёлый, сизо-чёрный, лежал низко над крышами, а снизу его подсвечивало жёлтым. Так горит жильё, когда огонь добрался до старых диванов и линолеума.

В навигаторе до самого переезда краснела пробка. Я крутанул руль и свернул на грунтовку между заборами.

Дом стоял третьим от края. Старый, ещё брежневский: брус, мансарда под шифером, веранда с мелкой расстекловкой. Веранда горела вся, огонь уже вылез на карниз и пробовал мансарду. У калитки толпились соседи. Мужик в трениках поливал из садового шланга забор, старательно так, сверху вниз. Забор гореть, между прочим, не собирался.

Женщина в халате вцепилась мне в рукав, едва я вылез из машины.

— Там дети! Наверху! Бабка в магазин ушла, а они спали!

— Сколько детей?

— Двое! Митька и Соня… Ой, господи, господи…

— В сто двенадцать звонили?

— Звонили! Сказали, едут!

Едут, ага. Ближайшая часть в Электроуглях, по вечерней дороге минут семь, и то если на переезде не встанут. А мансарду над такой верандой затянет дымом минуты за три. Это я по своим же актам знаю, с фотографиями в приложении.

Так, Савин, думай быстро. У забора стояла бочка с дождевой водой, в ней плавали комары. Скинул куртку, окунул целиком и натянул на голову.

— Ты чего удумал? — вытаращился на меня мужик в трениках. Шланг у него в руке так и лил на забор.

— Лестница есть?

— Стремянка… садовая.

— Тащи к окну мансарды. С той стороны, где не горит. Бегом!

— Да ты сгоришь там, дурак!

— Бегом, я сказал!

Он бросил шланг и побежал. Вот и молодец.

Через веранду соваться было бессмысленно. Обошёл дом сзади, по крапиве, спотыкаясь о какие-то вёдра. Задняя дверь на кухню оказалась не заперта. На дачах вообще ничего не запирают, кроме сарая с газонокосилкой.

Внутри дым стоял уже по пояс. Серый, тёплый, со сладковатой химической вонью, от которой потом неделю першит в горле. Пошёл согнувшись, потом опустился на четвереньки, держась левой рукой за стену. Так учили. Правда, учили давно, и половина нашего курса этот приём забыла за ненадобностью: у нас же аппараты, маски, все дела. Маски у меня сейчас не было. Была мокрая куртка, которая уже нагрелась и воняла резиной.

Лестница наверх нашлась за печкой. Ступени горячие, но пока целые. Полез, считая их зачем-то вслух. Одиннадцать.

— Митя! Соня! Пожарные!

Тишина. Я и не ждал, что ответят. За шестнадцать лет ни разу не видел, чтобы ребёнок в дыму сам вышел к окну и позвал на помощь. Это только в кино так бывает. Дети прячутся: в шкаф, под кровать, в ящик для белья. Один раз мы нашли мальчишку в стиральной машине. Он её как-то закрыл за собой изнутри, до сих пор не понимаю, как.

Под кроватью было пусто. Шкаф нашёлся у дальней стены, полированный, тяжёлый. Ключ выпал из дверцы и больно стукнул меня по колену. Внутри кто-то пискнул.

Есть! Их было двое, мальчишка лет семи и девочка поменьше. Сидели в обнимку на куче старых пальто. Мальчишка тут же ткнул меня кулаком в лицо. Больно, между прочим! И правильно сделал. Чужой мокрый дядька хрипит из темноты, я бы на его месте тоже врезал.

— Свои, — прохрипел я. — Пожарный. Сейчас к окну пойдём. Держись за меня и не отпускай, понял?

— Понял, — шмыгнул он носом. — А Соню?

— И Соню возьмём.

Окно было старое, крашеное в три слоя, рамы прикипели намертво. Нащупал табуретку и высадил стекло вместе с переплётом. Воздух рванул внутрь, и внизу сразу загудело громче. Под окном качалась стремянка, на ней уже стоял мужик в трениках. Бледный, губы прыгают, но стоит!

— Держи девочку!

Он принял её неловко, под мышки, как котёнка, и полез вниз. Мальчишка вцепился мне в шею обеими руками, еле его отцепил.

— Жди тут. Сейчас дядя вернётся.

— А ты?

— А я за тобой.

Мужик вернулся, сгрёб мальчишку и пошёл вниз медленно, ступенька за ступенькой. Ну давай же, давай!

Я обернулся и глянул на потолок. Дым там ворочался тяжело, кругами, и сквозь него бежали тонкие жёлтые нитки.

Плохо дело, очень плохо! Такое я видел дважды. Первый раз на складе в Люберцах, мы оттуда успели выйти. Второй раз на учебном видео, и там человек не успел.

Надо прыгать. Но мужик с мальчишкой были ещё на середине стремянки, и та под ними ходуном ходила. Прыгну сейчас, снесу обоих.

Я ждал, вцепившись в горячую раму. Секунда, другая.

Про Варю успел подумать одной картинкой: шапка с помпоном, губы надуты, потому что папа опять опоздал к школе. Прости, малая.

Потом стало бело.

Первым вернулся запах. Какой-то неправильный запах. Пахло сеном, навозом и гарью, только гарь была чистая, деревянная, без пластика и резины. Глаза я ещё не открыл, но уже удивился.

Потом услышал лошадей. Они кричали где-то внизу, под полом. Не ржали, а именно кричали, тонко, на одной ноте, и от этого звука у меня свело затылок.

Это ещё что за новости?! Открыл глаза. Лежал я лицом в сухой траве, трава лезла в рот. Над головой между досками кровли что-то рыжело и потрескивало. Сеновал! Самый настоящий, со стропилами из цельных брёвен и с полом, на котором сена по колено. Откуда в Подмосковье такое чудо? В музей деревянного зодчества меня, что ли, вынесли?

Голова раскалывалась. Во рту будто кошки ночевали, причём больные. Всего трясло мелкой противной дрожью, какая бывает после недели запоя. Вот только я три года как в завязке!

Поднёс к глазам руку и обмер. Рука была не моя. Здоровенная лапища, пальцы толстые, под ногтями чёрная кайма. Мизинец на левой когда-то сломали, и он сросся криво, крючком. Провёл ладонью по лицу и наткнулся на бороду, густую, свалявшуюся. У меня отродясь не было бороды! Варя всё смеялась, что я колючий даже бритый.

Так. Отставить панику. Сначала выбраться, потом разбираться, чья это рука.

Дым под кровлей лежал слоем в полметра и полз к дальнему торцу, туда, где было темнее. Значит, там щели, туда тянет. А жаром било с другой стороны, от светлого пятна. Пополз к этому пятну, носом в сено, и нащупал доски двери, горячие. Толкнул плечом. Потом ударил всем телом.

Дверь даже не шелохнулась. Стояла как влитая, ровно по всей высоте. Так держит засов, причём задвинутый с той стороны. Интересно девки пляшут…

Дышать было уже почти нечем. Эх, сейчас бы мокрую тряпку! Только воды тут нет. Есть рубаха на мне, длинная, холщовая, до колен, и есть я сам. Ну что ж, жить захочешь, и не так раскорячишься. Задрал подол и сделал, что смог. Подол оказался длинный, хватило на два слоя. Воняло жутко, но через эту вонь хоть как-то дышалось.

Лошади внизу, значит, подо мной конюшня. А сено над конюшней держат не просто так, его сверху в ясли сбрасывают. Через дыру в полу! Пополз обратно, в глубину, разгребая сено руками. Схватился за что-то железное и раскалённое, зашипел сквозь зубы. Снизу из щелей потянуло прохладой и конским потом. Метра через два, по-здешнему, наверное, сажень, хотя какая к чёрту разница, руки провалились в пустоту.

Спустил ноги в дыру и прыгнул, не думая, что там внизу.

Внизу было темно, тесно и дымно. Лошади бились в стойлах. Одна встала на дыбы прямо передо мной и саданула копытом в перегородку, доска треснула. Едва увернулся! Про лошадей я помнил одно: сами из горящей конюшни они не выйдут, будут рваться обратно в стойло. Это Пашка из нашего караула рассказывал, у него дед конюхом был.

Рубаху стянул через голову. Поймал ближнюю храпящую морду за недоуздок и замотал лошади глаза мокрой холстиной.

— Тихо, тихо, хорошая… Пошли.

Она задрожала всем телом, но стихла. Задвижку на стойле нашёл на ощупь, распахнул воротца и потянул лошадь за собой, к светлому прямоугольнику впереди. Ворота конюшни открылись от одного толчка. Их-то изнутри никто не запирал.

Двор был полон народу и бестолочи. Мужики, кто в рубахах, кто в одних портах, носились с вёдрами и плескали воду вверх, на горящий сеновал. До огня вода не долетала, шипела на брёвнах. На высокой деревянной башне в углу двора кто-то колотил в колокол, часто и без ладу.

Каланча, сообразил я. Так это что же, пожарный двор горит?! Ну и номер. Пожарные, у которых горит сеновал, как у пьяного дачника!

Посреди этого бедлама стоял лысый старик в исподнем, с седыми усами, и орал так, что перекрывал колокол:

— Воду! Воду лей, черти! Ванька, куда с пустым попёр?!

Повод я сунул первому, кто подвернулся, молодому, вихрастому.

— Держи. Рубаху с глаз не снимай, пока за ворота не выведешь.

— Фомка?.. — вытаращился он.

— Держи, говорю!

Взял. Уже хорошо.

— Кафтаны! — рявкнул я на весь двор. — Лошадям глаза закрыть и выводить! Там ещё шесть!

Двое мужиков переглянулись. Один сплюнул под ноги.

— Фомка, ты чего, белены объелся? Иди проспись!

— Потом просплюсь! Глаза закрыть и выводить, живо!

Голос у этого тела оказался подходящий, низкий, с хрипотцой, на крик ставился сам. Мужики похватали с забора армяки и мешки и побежали в конюшню. А я повернулся к сеновалу и прикинул.

Сеновал уже не жилец. Кровля тёсовая, сено сухое, минут через пять рухнет внутрь. Тушить его вёдрами всё равно что плевать в печь. Хуже другое. К сеновалу торцом примыкал низкий навес, под навесом стоял длинный сарай с широкими воротами. А сразу за сараем поднималась каланча. Займётся навес, от него сарай, и всё, пиши пропало.

Подбежал к старику.

— Дед, что в сарае?

Он глянул на меня так, будто я спросил, как его зовут.

— Какой я тебе дед? Трубы там, вестимо! Ты что, Фомка, совсем допился?

Трубами здесь, выходит, звали насосы. Дошло до меня не сразу. А когда дошло, стало совсем нехорошо: вся техника части стояла в шести метрах от огня!

— Сеновал не тушить, — сказал я. — Пусть горит, его уже не спасти. Навес рубить, сейчас, пока не занялся. Трубы выкатить, поставить у пруда. Воду лить на стену сарая и на каланчу. На огонь не лить!

Старик открыл было рот, закрыл его и посмотрел на навес. Я прямо видел, как он прикидывает: старый солдат, глаз намётанный. Огонь уже лизал край навеса, доски темнели и начинали курчавиться.

— А ну! — заорал он вдруг. — Топорники, на навес! Рубить к едрене матери! Трубников ко мне!

Дальше пошло веселее. Двое полезли на навес с топорами и баграми, рубили стойки, рвали тёс и швыряли вниз, подальше. Из сарая выкатили две трубы. Каждая оказалась большой деревянной бочкой на колёсах, с медным насосом внутри и двумя длинными рычагами по бокам. К рычагам встали по двое и начали качать. Кожаный рукав сочился на каждом шве, вода била из него во все стороны, но до стены всё же доставала.

— Стену! Мочи стену сарая, сверху вниз, ровно! Эй, Сенька, или как тебя там!

— Я! — отозвался вихрастый, уже вернувшийся от ворот.

— Лезь на крышу сарая с ведром! Искры сбивать будешь!

— Это я мигом!

Полез по углу, цепляясь за брёвна, лестницы ждать не стал. Ловкий, чертёнок! Снизу ему подавали вёдра.

Навес рухнул, так толком и не загоревшись. Между сеновалом и сараем открылась полоса метра в три, засыпанная битым тёсом. Велел растащить тёс баграми подальше. А минут через пять провалилась кровля сеновала. Вверх ушёл столб искр, они посыпались на мокрую крышу сарая, и Сенька сбивал их рогожей, приплясывая на коньке.

— Ах ты ж, зараза! Куда?! Я тебе покажу, куда!

Это он искрам. Я даже улыбнулся.

Одна из труб посреди всего этого захлебнулась: рычаги ходят, а вода не идёт. Рябой трубник с серьгой в ухе сунул руку в бочку и выругался.

— Рябой, чего встал?! — гаркнул старик.

— Кожа отскочила, Пахомыч! Клапан!

— Держи рукой, коли так! Качай, братцы!

Рябой так и держал, по локоть в воде, пока двое других качали. Технику этого двора надо будет перебрать до последнего винта, подумал я. Если мне, конечно, дадут к ней прикоснуться. И если я здесь вообще задержусь.

Сарай устоял, каланча тоже. Колокол наконец смолк. Лошадей вывели всех, семь голов. Стояли за воротами с замотанными мордами и мелко переступали. Я пересчитал их дважды и только тогда позволил себе сесть на перевёрнутое ведро.

Руки ходили ходуном. Теперь уже по-настоящему, от тела. Под рёбрами сидело что-то сосущее и ныло, просило. Я прекрасно знал, чего оно просит. Ну уж нет, дружок. Отпили своё.

Рядом стояло ведро с водой, я в него заглянул. Оттуда на меня смотрел мужик лет тридцати, обросший, с перебитым носом и опухшими веками. Волосы русые, в саже, борода клочьями. Я подвигал бровями. Мужик в ведре подвигал тоже.

Ну здравствуй, Фомка. Будем знакомы.

Плеснул себе этой водой в лицо и долго сидел, не вытираясь.

Светало. Небо над крышами посерело, потом порозовело. Сеновал догорал, сложившись внутрь, и дымил уже лениво. Из конюшни ещё тянуло дымом, но огня там не было. Видно, потолок у неё был обмазан глиной.

Пахомыч подошёл и встал надо мной, руки за спину. Долго молчал. Лицо красное, усы с одной стороны опалены, глаза слезятся от дыма.

— Фомка, — сказал он наконец. — Ты ли?

— Я.

— Хм. — Он пожевал ус. — Где ж ты так навострился, а? Навес-то рубить. Я, старый дурак, и то не сразу сообразил.

— Сам не знаю, — честно сказал я. — Само как-то.

— Само, — повторил он. — Ну-ну.

Достал из-за пазухи рожок, заложил в нос табак и всё смотрел на меня, не мигая.

Ждать, пока остынет, я не стал. Остывать сеновалу часа три, а у меня, судя по тому, как на меня косились, столько времени не было.

Взял у кого-то багор и пошёл к пожарищу. Под ногами чавкала грязь пополам с золой. Наружная лестница на сеновал прогорела наполовину, нижние ступени уцелели. Дверь лежала у подножья, сорванная с петель, когда обвалилась кровля. Чёрная, но целая, дубовая. Поддел её багром и перевернул.

С внешней стороны на двери был железный пробой. Засов валялся рядом, в золе: толстый брус в железной оковке. Поднял его, примерил к пробою. Сходится! По кромке засова шла светлая полоса, куда огонь не достал, потому что эта часть сидела в пробое. Выходит, засов был задвинут, пока дверь горела.

Дальше голова пошла сама, как всегда на осмотре, и я ей не мешал. Сильнее всего прогорело у двери, снаружи, у верхней площадки лестницы. Доски там прогорели почти насквозь и пошли крупной шашкой. Это раз. Потом обошёл пожарище и с торца нашёл второе такое же место, у самой земли. Между ними брёвна обгорели куда слабее, только поверху. Значит, огонь пришёл туда позже. А начинался он внизу, в двух местах сразу. Обошёл ещё раз, проверить, не почудилось ли. Не почудилось.

У нижней ступени присел и понюхал. Мокрая гарь, дёготь и что-то ещё, резкое, смолистое, аж в носу защипало. Скипидар! В золе блестели осколки склянки толстого зелёного стекла, донышко уцелело целиком. На дне ещё маслянисто переливалось.

Ах ты ж, сволочь… Кто-то поднялся по лестнице, плеснул скипидаром под дверь и в щель и поджёг. Засов задвинул до этого или после, пока не скажешь. С торца плеснул тоже, чтобы горело с двух сторон. А внутри спал пьяный трубник Фомка и ничего бы не услышал. Меня, выходит, хотели сжечь. Его то есть. Того, в чьём теле я сейчас сидел на корточках в золе и держал в пальцах донышко склянки.

За воротами застучали колёса. Донышко я сунул за гашник портов, поглубже, и только потом обернулся.

Во двор вкатились лёгкие дрожки. С них, не дожидаясь, пока кучер остановит, соскочил плотный человек в мундире нараспашку. Лет сорока пяти, с бакенбардами, с брюшком, которое мундир уже не держал. От него на три шага несло вином и чем-то сладким, вроде помады. Всю ночь его на дворе не было, это точно.

Двор замер. Мужики стянули шапки, у кого были шапки. Пахомыч выпрямился.

— Ваше благородие…

Человек в мундире прошёл мимо него, даже головы не повернув. Он смотрел на пепелище, потом на лошадей за воротами, потом на меня. На мне взгляд задержался. Я этого лица не знал, но оно меня знало. И знало что-то такое, отчего у него дёрнулась щека. Дёрнулась и тут же успокоилась.

— Живой, значит, — протянул он. — Ну, Фомка.

Голос у него был сытый, ленивый, только под конец треснул.

— Опять с трубкой на сено полез, пьянь? — Он повернулся ко двору и повысил голос. — Все видели? Казённый сеновал! Сено казённое, на всю осень! Под суд пойдёшь, Крюков. Сквозь строй тебя прогонят, и ещё мало будет!

Значит, Фома Крюков. Хорошо хоть, фамилию узнал без расспросов.

— Ваше благородие, — сказал я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Дверь сеновала была заперта снаружи. На засов. Вот он. И скипидаром…

Протянул ему засов. Он не взял. Шагнул ко мне и коротко, снизу, ударил по руке. Засов упал, и он спихнул его носком сапога в кучу горячей золы, даже не посмотрев вниз. Сапог был хороший, с подковкой на каблуке.

— Ты мне ещё тут поговори, — процедил он тихо, только для меня. — Ты мне ещё поговори, Фомка.

И отвернулся.

Засов ушёл в золу целиком, только край оковки торчал. У нижней ступени в грязи было полно следов, наверняка и подковы там были. Только их уже затоптали все, кому не лень, и я в первую очередь. Дознаватель называется! Шлялся по месту происшествия, как баран.

Пахомыч стоял рядом. Когда подошёл, я не заметил. Смотрел туда же, куда и я, в золу.

— Какое нынче число? — спросил я вполголоса.

Он покосился.

— Ты и числа забыл? Восьмое, Фома. Августа восьмое, четверг. — Он помолчал и добавил уже другим голосом: — Давеча купцы на Пресне сказывали, что Смоленск отдали. Не знаю, брешут или нет.

Август. Смоленск отдали, каланча, трубы на колёсах… Тысяча восемьсот двенадцатый! Другого года я не придумал, сколько ни крутил. Вот это я попал!

В музее на Пречистенке я водил экскурсии для школьников, раз в месяц по субботам, нас туда от управления отправляли. Зал про двенадцатый год был у меня самый любимый. Там висит литография: Москва в огне, на переднем плане бегут люди с узлами, а у одного в руках зачем-то клетка с птицей. Я всегда рассказывал, что город подожгли свои, когда пришли французы. А пожарные трубы перед этим вывезли из города по приказу генерал-губернатора, все до единой. Дети не верили.

— А зачем же свои? — спросил как-то один мальчик.

Я тогда сказал, что так было надо для войны. И сам себе не очень поверил.

Французы вошли в Москву второго сентября. По старому стилю второго, по-нашему четырнадцатого. Той же ночью начался пожар, и выгорело почти всё. Посчитал на пальцах чужой руки, загибая кривой мизинец последним. Вышло двадцать пять дней.

— Крюков! — крикнул от дрожек человек в мундире. — Чего встал? Иди сюда.

Я пошёл. Он стоял, расставив ноги, и поигрывал перчатками.

— Пахомыч, — бросил он через моё плечо. — В холодную его. До пристава. Сенька, верёвку.

Сенька, всё ещё чумазый после крыши, принёс из сарая моток пеньковой верёвки, подошёл ко мне и остановился. Посмотрел на верёвку, потом на меня, потом на Пахомыча. Сенька не торопился.

Я протянул руки вперёд, ладонями вниз.

— Вяжи, — сказал я ему. — Не бойся, Сеня. Вяжи.

Пахомыч ничего не сказал. Он стоял у лестницы и всё смотрел в золу, туда, где торчал край оковки.