Бракованный княжич. Питомник имперских химер

Глава 1. Бракованный княжич

Артём понял, что умер, когда тьма вокруг него перестала быть тьмой.

Она стала тесной, тяжёлой, пахнущей воском, старым деревом и чужим страхом. Где-то рядом скрипнула дверь. По каменному полу прошли сапоги. Кто-то коротко, почти с отвращением, произнёс:

— Дышит.

Артём хотел открыть глаза, но веки слушались плохо, словно принадлежали другому человеку. В груди было пусто и холодно. Он не помнил удара, не помнил боли, не помнил, как падал. Последним из прежней жизни осталось белое пятно света, скрежет металла и собственная мысль, резкая до смешного: только бы успеть.

Успел ли он — Артём не знал.

Теперь над ним был высокий потолок с трещинами, похожими на сухие молнии. Вместо ночного неба — лепнина. Вместо мокрого асфальта — жёсткая скамья. Вместо привычного тела — чужие руки: тонкие, бледные, с длинными пальцами и серебристой родовой вязью на запястье.

Он резко сел.

Мир качнулся. Перед глазами на миг потемнело. Артём ухватился за край скамьи и понял вторую вещь, гораздо хуже первой.

Его тело было не его.

Слишком лёгкое. Слишком слабое. Плечи уже, чем должны быть. Волосы, упавшие на глаза, — тёмно-русые, почти пепельные. На ладони — тонкий шрам в форме разомкнутого кольца, которого у него никогда не было.

— Очнулся, ваше сиятельство? — спросил мужчина у двери.

В голосе не было ни почтения, ни тревоги. Только усталое раздражение человека, которому поручили вынести на мороз сломанный стул.

Артём повернул голову.

У двери стояли двое. Первый — сухой, жилистый, в сером мундире с чёрным кантом. Второй — шире в плечах, моложе, с круглым лицом и выражением скучающей собаки. Оба смотрели на него так, как смотрят на неудачную вещь, которую всё равно придётся предъявить хозяевам.

— Где я? — спросил Артём.

Голос тоже был чужой. Ниже, чем он ожидал, но сорванный, хриплый.

Сухой мужчина усмехнулся уголком губ.

— В малой ожидальне Западного крыла, княжич. Через семь минут ваша очередь на испытание дара. Князь велел привести вас в чувство и не задерживать церемонию.

Княжич.

Слово ударило не смыслом, а памятью.

Она пришла не сразу. Не лавиной, как любят описывать в дурных историях, а рваными кусками: холодные коридоры, голоса за дверью, смех старшего брата, тяжёлый взгляд отца, мать на портрете, которую здесь уже давно не называли вслух. Имя — Мирослав Громов. Семнадцать лет. Младший сын княжеского рода, которому с детства пророчили тихую, удобную бесполезность.

Бракованный княжич.

Так его называли не в лицо, если рядом был кто-то из старших. В лицо говорили мягче: «поздний», «слабый», «непробудившийся», «с особенностями родовой искры». А за спиной — проще и честнее.

Бракованный.

Артём закрыл глаза на секунду.

Семь минут назад он, кажется, умер в своём мире. Сейчас ему предлагали выйти к каким-то дворянам и доказать, что чужое тело не является семейным позором.

Прекрасное начало.

— Мне нужно понять, что происходит, — медленно сказал он.

Сухой мужчина шагнул ближе. На его груди блеснул маленький знак: чёрный каменный столбик в серебряном кольце.

В памяти Мирослава нашлось имя.

Савелий Костров. Управляющий. Человек, который улыбался князю Гордею Громову, кланялся старшему наследнику Ростиславу и смотрел на младшего княжича так, будто уже мысленно списал его со всех счетов.

— Происходит ровно то, что должно было произойти ещё год назад, — сказал Костров. — Сегодня вы выходите к родовому обелиску. Кладёте ладонь. Если искра рода отвечает — вы признаётесь полноценным Громовым. Если нет… — Он развёл руками. — Имперский реестр зафиксирует отсутствие боевой пригодности. Князь, наконец, сможет решить, куда вас определить без лишних разговоров.

— Куда определить? — спросил Артём.

Костров позволил себе почти ласковую улыбку.

— Туда, где вы не будете мешать делам рода.

Молодой стражник за его спиной фыркнул.

Артём посмотрел на него. Тот сразу отвёл глаза, но улыбку спрятать не успел.

Внутри поднялась злость. Не вспышкой, а ровным теплом. Чужая память Мирослава была полна таких взглядов. Слишком полна. Мальчик, которому годами объясняли, что он лишний, в какой-то момент почти поверил. Он привык опускать голову. Привык молчать. Привык ждать, пока за него решат.

Артём к этому не привык.

Он медленно спустил ноги на пол. Камень под босыми ступнями оказался ледяным. На нём были только белая рубаха с серебряной вышивкой и тёмный церемониальный кафтан, расстёгнутый на груди. Рядом, на спинке стула, висел широкий пояс с родовым знаком: молния, сжимающая звериный клык.

Громовы.

Старый княжеский род. Когда-то — пограничные стражи империи. Сейчас — долги, пустые залы, проданные земли и последнее испытание младшего сына, которое должно окончательно подтвердить, что род гниёт изнутри.

— Вы ведь понимаете, что задержка будет расценена как неповиновение? — напомнил Костров.

— Понимаю, — сказал Артём.

Он встал. Мир снова качнулся, но на этот раз он удержался. Слабость тела раздражала. Каждое движение давалось будто через мокрую ткань. Память подсказывала: Мирослав с детства плохо переносил родовые тренировки, быстро уставал, не мог удержать простейшую боевую вязь, а при попытке работать с обелиском терял сознание.

Отлично.

Значит, сейчас он пойдёт на публичную казнь репутации почти без оружия.

Костров кивнул второму стражнику.

— Помогите его сиятельству привести себя в порядок.

— Не надо, — сказал Артём.

Управляющий поднял бровь.

— Ваш вид…

— Мой вид достаточно хорош для людей, которые пришли посмотреть, как я провалюсь.

Молодой стражник перестал улыбаться.

Костров чуть прищурился. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то внимательное. Не испуг, нет. Скорее раздражённое любопытство: старая, давно изученная вещь вдруг скрипнула не так, как обычно.

— Смелость перед испытанием похвальна, княжич, — произнёс он. — Жаль, что она не заменяет дара.

Артём взял пояс и застегнул его сам. Пальцы не сразу справились с тяжёлой пряжкой, но он заставил их слушаться. Затем посмотрел на Кострова.

— Ведите.

Коридор за дверью оказался длинным и холодным. Узкие окна пропускали бледный утренний свет, в котором пыль казалась серебряной. По стенам висели портреты Громовых: широкоплечие мужчины в боевых кафтанах, женщины с прямыми спинами и звериными силуэтами у ног. У каждого на портрете рядом был фамильяр — химера, связанная с родовой искрой. У одного князя за плечом стоял рогатый волк с каменной гривой. У другой княгини на руке сидела птица с металлическими перьями. У мальчика лет десяти, написанного почти два века назад, вокруг ног вился белый лис с двумя хвостами.

На последнем портрете, самом новом, был изображён князь Гордей Громов — отец Мирослава. Седина в чёрных волосах, тяжёлый подбородок, глаза человека, который привык приказывать, но устал проигрывать. Рядом с ним стоял крупный серо-синий зверь, похожий на пса и рысь одновременно. В памяти всплыло имя: Барс. Последняя сильная химера рода. Умерла пять лет назад.

После этого дела Громовых посыпались быстрее.

Артём шёл мимо портретов и чувствовал странное. Не уважение к древности. Не трепет перед чужими предками. Скорее — давление. Как будто десятки нарисованных глаз спрашивали, что он вообще делает в теле их потомка.

Он сам хотел бы знать.

За поворотом коридор расширился. Оттуда доносились голоса. Много голосов. Мужские, женские, уверенные, ленивые, насмешливые. Запах воска усилился, к нему добавились духи, холодный металл и что-то ещё — сухое, колкое, похожее на запах грозы перед ударом молнии.

Магия, подсказала память.

Артём едва не усмехнулся. Ещё вчера он счёл бы такое слово поводом закрыть книгу. Сегодня слово было частью воздуха.

У двустворчатых дверей стояли двое имперских служителей в белых мундирах. Один окинул Мирослава равнодушным взглядом, второй поставил отметку в раскрытой книге.

— Мирослав Гордеевич Громов, младший княжич рода Громовых, — произнёс он. — Явился.

Из-за дверей послышался чей-то смешок.

Костров наклонился к Артёму и тихо сказал:

— Советую не спорить, не умничать и не пытаться устроить представление. Положите ладонь на обелиск, дождитесь результата и отойдите. Чем быстрее закончите, тем меньше будет разговоров.

— Вы так заботитесь о моей репутации, Савелий Павлович?

Управляющий застыл.

В памяти Мирослава отчество Кострова было где-то на дне, среди мелочей, которые прежний хозяин тела почти не использовал. Артём вытащил его нарочно.

— Я забочусь о порядке, княжич.

— Тогда смотрите внимательно. Вдруг сегодня порядок изменится.

Костров ничего не ответил.

Двери открылись.

Зал испытаний оказался бывшей пиршественной палатой. Высокие своды, витражи с молниями и звериными силуэтами, три ряда скамей для приглашённых родов. В центре — чёрный обелиск высотой в человеческий рост, исчерченный тонкими серебряными линиями. У его основания лежал круглый камень с выемкой для ладони.

В зале было не меньше пятидесяти человек.

Громовы сидели слева, на возвышении под потемневшим родовым знаменем. Князь Гордей не встал, когда вошёл младший сын. Только сжал пальцы на подлокотнике кресла. Лицо его осталось каменным. Рядом расположился Ростислав — старший брат Мирослава, высокий, красивый, с уверенной осанкой наследника, который с детства знал своё место. Он смотрел на младшего брата почти весело.

Почти.

В его веселье было облегчение. Сегодня, после провала Мирослава, у Ростислава не останется даже формального соперника внутри рода. Пусть слабого, пусть никому не нужного, но всё же княжича с правом крови.

Напротив Громовых сидели гости. Несколько мелких дворянских семей, два представителя губернской канцелярии, офицер в тёмно-зелёном мундире и худой седой мужчина с цепью имперского инспектора на груди. Он сидел ближе всех к обелиску и не разговаривал ни с кем. Его глаза, светлые и неприятно внимательные, сразу остановились на Мирославе.

Память подсказала: старший инспектор Авдей Маркович Корсаков. Человек из столицы. Тот, кто имел право заверить результат испытания, внести его в реестр и поставить точку, которую не отменит даже князь.

У правой стены стоял ещё один гость, которого Артём узнал по вспыхнувшей в чужой памяти неприязни.

Кир Змеев.

Сын князя Ратибора Змеева. Чёрные волосы, белая кожа, узкие губы, кафтан цвета старой бронзы. На его плече сидела маленькая крылатая тварь с гладкой чешуёй и янтарными глазами. Фамильяр. Живое доказательство того, что род Змеевых был богат, силён и не собирался уступать место ослабевшим Громовым.

Кир улыбнулся.

— А мы уже думали, княжич передумал позориться лично.

По залу прошёл лёгкий шорох смеха.

Князь Гордей не повернул головы. Только произнёс глухо:

— Мирослав. К обелиску.

Ни «сын». Ни «не бойся». Ни хотя бы «держись».

Артём почувствовал, как в теле отзывается старая обида Мирослава. Не его собственная, но такая плотная, что от неё свело пальцы. Прежний Мирослав, наверное, сейчас опустил бы глаза. Может быть, споткнулся бы. Может быть, попытался улыбнуться отцу и не получил бы ничего в ответ.

Артём посмотрел на князя Гордея прямо.

— Да, отец.

В зале стало тише.

Ростислав слегка нахмурился.

Мелочь. Одно слово, сказанное без дрожи. Но иногда люди, привыкшие к покорности, замечают даже то, как жертва меняет дыхание.

Артём пошёл к обелиску.

С каждым шагом сухой запах грозы становился сильнее. Серебряные линии на чёрном камне едва заметно мерцали. Обелиск был красивым, древним и абсолютно равнодушным. От него шла сила, но не живая. Сила стены, закона, замка на двери.

У основания стоял церемониймейстер — круглолицый мужчина с тонкими усами. Он поднял свиток.

— Мирослав Гордеевич Громов, младший княжич рода Громовых, рождённый от законной крови и внесённый в родовую книгу, выходит на испытание первичной искры. Цель испытания — определить соответствие дара родовому направлению, силу отклика, устойчивость канала и пригодность к дальнейшему обучению.

Артём слушал и одновременно ловил чужие воспоминания.

Мирослав уже пробовал это раньше. Неофициально. Тайно. Отец приводил его ночью, когда в зале не было гостей. Ладонь на камень. Команда открыть внутреннюю искру. Пустота. Потом боль, слабость, стыд и голос Ростислава из-за колонны: «Не мучьте его, отец. Не всем рождаться Громовыми».

Артём остановился перед обелиском.

— Положите правую ладонь в выемку, — сказал церемониймейстер.

Артём положил.

Камень был тёплым. Неожиданно тёплым, почти как кожа живого существа.

Серебряные линии вспыхнули.

По залу прокатился шёпот.

На миг Артёму показалось, что всё получится легко. Сейчас обелиск примет его, вспыхнет молния, дворяне подавятся смешками, отец встанет, брат побледнеет, а он получит хотя бы несколько часов, чтобы разобраться, в какой безумный мир попал.

Но тепло под ладонью стало уходить.

Серебро на камне дрогнуло и погасло.

Тишина стала острой.

Церемониймейстер кашлянул.

— Повторите попытку. Медленно. Через дыхание.

Артём не знал, как открывать «искру». Не было внутри кнопки с нужной надписью. Но тело Мирослава помнило попытки. Нужно было будто потянуться к чему-то за грудиной, найти тонкий горячий узел и подтолкнуть его к ладони.

Он потянулся.

Внутри ответила пустота.

Нет, не пустота. Хуже. Там было что-то, но не там, где ожидал обелиск. Не в груди. Не в руке. Не в крови, если это слово вообще подходило. Где-то глубже и в стороне, будто за стеной, послышался слабый, едва различимый звук.

Царапанье.

Артём открыл глаза.

— Продолжайте, княжич, — сказал церемониймейстер уже суше.

Он снова попытался направить силу в обелиск.

Царапанье повторилось. Теперь к нему добавился тонкий, сдавленный писк. Не человеческий. Звериный. Больной от страха, но злой. Такой звук издаёт маленькое существо, которое загнали в угол и уже подняли над ним сапог.

Артём медленно повернул голову.

Звук шёл не из зала.

Он шёл откуда-то за правой стеной. Там, где находились старые хозяйственные переходы, закрытое звериное крыло и бывшие помещения для фамильяров. В памяти Мирослава это место всплыло сразу: туда не пускали почти никого. После смерти Барса звериное крыло опустело. Официально — из-за нехватки средств на содержание. Неофициально — потому что Громовы больше не могли удерживать сильных химер.

— Результат отсутствует, — произнёс церемониймейстер. — Фиксирую первый нулевой отклик.

Смешок Кира Змеева прозвучал почти ласково.

— Не расстраивайтесь, княжич. Зато вы стабильны.

Несколько человек засмеялись громче.

Князь Гордей закрыл глаза.

И в тот же миг царапанье превратилось в крик.

Никто в зале, кроме Артёма, его не услышал.

Это было ясно по лицам. Люди смотрели на обелиск, на него, друг на друга. Инспектор Корсаков что-то записывал. Ростислав чуть склонился к отцу. Кир Змеев поглаживал своего чешуйчатого фамильяра. Никто не повернулся к стене.

Артём убрал ладонь с камня.

— Испытание не закончено, — резко сказал церемониймейстер.

— Да, — ответил Артём. — Именно поэтому я ухожу.

Он сделал шаг в сторону.

Шум поднялся мгновенно.

— Мирослав! — голос отца ударил по залу. — Вернись к обелиску.

— Там кто-то кричит.

— Что? — церемониймейстер даже растерялся.

Артём указал на правую стену.

— В зверином крыле.

Теперь смех стал другим. Более уверенным, почти радостным. Людям дали не просто провал, а представление.

Кир Змеев поднял брови.

— Бракованный княжич слышит стены? Какая редкая способность.

Ростислав встал.

— Довольно. Мирослав, не усугубляй.

— Я слышу живое существо, — сказал Артём. — Ему страшно.

В зале кто-то прыснул.

Князь Гордей медленно поднялся. Он был крупным человеком, и даже усталость не лишала его тяжёлой силы. Когда он говорил, голоса вокруг стихали.

— Вернись. К. Обелиску.

Артём посмотрел на него.

В этот момент чужая память снова попыталась согнуть ему спину. Мирослав боялся отца. Не потому, что тот был жесток каждую минуту. Нет, хуже. Князь Гордей годами был холоден. Его разочарование не било, оно давило. Мирославу всё детство казалось, что он должен однажды заслужить простой взгляд без стыда.

Артём не собирался заслуживать право дышать.

— После того как проверю звериное крыло, — сказал он.

Ростислав обошёл кресло.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно. День такой.

Эта фраза вырвалась раньше, чем он успел её остановить.

Инспектор Корсаков поднял голову от записей. В его светлых глазах мелькнул интерес.

Костров быстро выступил из тени у двери.

— Ваше сиятельство, разрешите мне вывести княжича. У него нервное потрясение перед испытанием. Сейчас мы…

— Стоять, — сказал инспектор.

Одно слово. Негромкое. Но зал подчинился сразу.

Корсаков положил перо на стол и посмотрел на Артёма.

— Вы утверждаете, что слышите существо в закрытом крыле?

— Да.

— Какое?

Артём прислушался.

Крик стал тише. Теперь это было не просто царапанье. Внутри звука появились образы: тёмная клетка, железный запах, чужие руки, яркий свет под потолком, боль в вывернутом крыле. Не слова. Нечто ближе к сжатой, бешеной мысли.

Маленький. Угловатый. Серый.

И очень злой.

— Я не знаю, — честно сказал Артём. — Маленькое. Испуганное. Его держат в клетке.

Костров побледнел не сильно, но достаточно, чтобы Артём заметил.

— В зверином крыле нет ничего, что заслуживает внимания старшего инспектора, — сказал управляющий. — Только списанные твари из старых партий. Их должны были вывести ещё утром.

Артём повернулся к нему.

— Списанные?

Костров понял ошибку слишком поздно.

Инспектор Корсаков встал.

Цепь на его груди тихо звякнула.

— Откройте звериное крыло.

— Авдей Маркович, — начал князь Гордей, — при всём уважении, это хозяйственная часть поместья. Испытание дара моего сына…

— Именно испытание дара вашего сына, князь, — перебил Корсаков. — Если претендент на родовую регистрацию во время нулевого отклика заявляет о восприятии существа за тремя стенами, я обязан проверить природу явления. Или зафиксировать симуляцию.

Последнее слово он произнёс без нажима, но в зале оно повисло как нож.

Симуляция.

Если Мирослава признают не просто слабым, а ещё и пытавшимся сорвать испытание ложью, конец будет хуже обычного провала.

Князь Гордей понял это тоже. Его лицо стало жёстче.

— Савелий Павлович, — сказал он, не глядя на управляющего. — Ключи.

Костров склонил голову.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Они пошли не всей толпой. Корсаков велел остальным оставаться в зале, но дворяне всё равно вытянули шеи, а некоторые поднялись со скамей. Слишком редкое развлечение, чтобы упускать.

В звериное крыло отправились Артём, князь Гордей, Ростислав, инспектор Корсаков, Костров, церемониймейстер и Кир Змеев, которому почему-то разрешили присоединиться. Его фамильяр тихо шипел на плече, и этот звук неприятно цеплял слух.

Чем дальше они уходили от зала, тем сильнее становился зов.

Теперь Артём различал не только страх. Там была ярость. Упрямая, жгучая, почти человеческая. Существо не просило о помощи. Оно обещало вцепиться в первого, кто откроет клетку.

Переход к звериному крылу оказался заперт двумя решётками. На первой серебряные пластины были потускневшими. На второй висели новые замки. Костров доставал ключи слишком долго.

— Странно, — сказал Артём.

Управляющий не повернулся.

— Что именно, княжич?

— Вы сказали, там ничего важного. Но замки новые.

Ростислав раздражённо выдохнул.

— Мирослав, хватит.

Кир Змеев негромко рассмеялся.

— Нет, пусть продолжает. Впервые вижу, как человек проваливает испытание с таким размахом.

Артём не ответил. Он смотрел на Кострова.

Тот наконец открыл решётку.

За ней воздух стал другим. Тяжёлым, застоявшимся. Длинный коридор уходил в полумрак. По обеим сторонам тянулись старые стойла и клетки, многие пустые, некоторые заваленные ржавыми цепями, треснувшими кормушками и поломанными рамами для удерживающих печатей. На стенах ещё виднелись знаки Громовых, но почти все были исцарапаны или потемнели.

Когда-то здесь было сердце рода.

Теперь — склад позора.

Артём вдруг понял, почему прежний Мирослав боялся этого места. Не из-за химер. Из-за ощущения конца. Будто род не умер окончательно только потому, что никто не нашёл времени вынести тело.

Зов ударил справа.

— Туда, — сказал Артём.

— Там убойная секция, — резко бросил Костров и сразу осёкся.

В коридоре стало тихо.

Корсаков повернул к нему голову.

— Убойная?

— Старая терминология, — быстро сказал управляющий. — Для списанных опасных особей.

— Открывайте.

— Авдей Маркович, там может быть небезопасно.

— Тем более открывайте.

Костров подчинился.

Последняя дверь была низкой, окованной железом. За ней пахло мокрой шерстью, пеплом и страхом. Артём вошёл первым, сам не понимая почему. Наверное, потому что зов теперь был так близко, что отдавался в костях.

Внутри горели три настенных светильника. Свет дрожал. Вдоль стен стояли клетки. Большинство пустые. В дальней, самой маленькой, сидело существо размером с крупного кота.

На первый взгляд оно действительно выглядело жалко.

Серая клочковатая шерсть. Тонкие лапы. Слишком большая голова. Одно ухо стояло торчком, второе было надорвано. На спине виднелись зачатки крыльев — неровные, перепончатые, будто природа начала собирать летучую мышь, потом передумала и добавила лисью морду, когти барсука и хвост с костяной кисточкой.

Существо прижалось к дальнему углу клетки и оскалилось.

Его глаза были жёлтыми.

Не мутными. Не звериными в обычном смысле. Умными. Обжигающе злыми.

— Вот и весь ваш великий зов? — спросил Кир Змеев. — Поздравляю, княжич. Вы нашли помойного недофамильяра.

Фамильяр на его плече расправил крылышки и противно щёлкнул зубами.

Маленькая химера в клетке бросилась на решётку.

Удар был слабым. Клетка даже не дрогнула. Существо отлетело назад, но снова поднялось, припадая на переднюю лапу.

Артём сделал шаг ближе.

— Не подходи, — сказал Ростислав. — Оно может быть заразным.

Слово резануло, но Артём пропустил его мимо. В его голове вдруг появились обрывки не мыслей — ощущений.

Холодный пол.

Запах чужого фамильяра.

Боль в лапе.

Голод.

Ярость.

Нет. Не голод.

Унижение.

Артём медленно присел перед клеткой.

— Привет, — тихо сказал он.

Химера замерла.

За спиной кто-то фыркнул.

— Он разговаривает с браком, — прошептал Кир. — Как трогательно.

Артём не смотрел на него.

— Ты меня слышишь? — спросил он.

Химера оскалилась сильнее.

Внутри головы Артёма вспыхнул образ: зубы, горло, кровь на сером камне. Не его образ. Её. Она показывала, что сделает, если он протянет руку.

— Верю, — сказал он. — Но я не он.

Князь Гордей резко вдохнул.

— Мирослав?

Артём не ответил.

Он понял одну важную вещь. Существо не слышало слов так, как люди. Оно ловило намерение. Тон. Движение силы. Когда Кир говорил «помойный», химера не понимала слово, но понимала презрение. Когда Костров подходил к клетке, она чувствовала ожидание боли. Когда Артём говорил с ней, она искала ложь.

И пока не находила.

— Кто должен был это сделать? — спросил инспектор Корсаков.

Костров замялся.

— По хозяйственному распоряжению старые опасные особи подлежали…

— Я спрашиваю, кто подписал распоряжение.

— Я, — сказал князь Гордей.

Артём всё-таки оглянулся.

Отец Мирослава стоял у входа в секцию. Его лицо казалось серым. Он смотрел не на химеру, а на стены, клетки, потухшие родовые знаки. Может быть, вспоминал времена, когда здесь ревели сильные звери, а слуги боялись войти без разрешения князя.

— Питомник не содержится уже несколько лет, — произнёс Гордей. — Всё, что осталось, признано непригодным.

— Кем признано? — спросил Артём.

Князь посмотрел на него тяжело.

— Специалистами.

Костров снова отвёл глаза.

Артём медленно поднялся.

— Откройте клетку.

Сразу заговорили все.

— Нет, — сказал Ростислав.

— Неразумно, — произнёс церемониймейстер.

— Опасно, — добавил Костров.

Кир Змеев усмехнулся:

— Откройте. Очень прошу. Я готов посмотреть, как княжич подтвердит семейную легенду о храбрости Громовых.

Инспектор Корсаков молчал. И именно его молчание оказалось главным.

Артём повернулся к нему.

— Вы хотели проверить природу явления. Я тоже.

— Мирослав, — голос отца стал ниже. — Ты не умеешь удерживать фамильяра.

— Я и не собираюсь его удерживать.

— Тогда что ты собираешься делать?

Артём посмотрел на маленькую химеру. Та следила за ним, не моргая.

— Договориться.

Кир тихо хлопнул в ладони.

— Великолепно.

Ростислав шагнул к брату и схватил его за плечо.

— Хватит. Ты уже опозорился. Не заставляй отца вытаскивать тебя отсюда силой.

Артём посмотрел на его руку.

Воспоминания Мирослава дали десятки таких прикосновений. Ростислав вроде бы никогда не бил младшего брата на людях. Он просто сжимал плечо чуть сильнее, чем нужно. Говорил чуть тише, чем слышали остальные. Улыбался так, чтобы всем казалось: старший заботится о младшем.

— Убери руку, — сказал Артём.

Ростислав застыл.

— Что?

— Руку убери.

Лицо старшего брата потемнело.

— Ты забылся.

— Возможно. Я многое сегодня забыл.

На миг между ними повисло что-то острое и почти настоящее. Не придворная насмешка, не семейное раздражение, а первая трещина в привычном порядке. Ростислав привык, что Мирослав уступает ещё до начала спора. Сейчас перед ним стоял тот же худой младший брат, но смотрел иначе.

Ростислав отпустил плечо.

Не потому, что испугался. Потому что рядом был инспектор.

Артём это понял и запомнил.

— Открывайте, — сказал Корсаков.

Костров не двинулся.

— Старший инспектор…

— Я сказал: открывайте.

Управляющий достал связку ключей. Металл звякнул слишком громко. Он подошёл к клетке осторожно, держась сбоку, и вставил ключ в замок.

Химера прижалась к полу.

Артём снова присел. На этот раз не перед самой решёткой, а в двух шагах. Он опустил ладони на колени, чтобы существо видело: он не тянется к нему.

Замок щёлкнул.

Костров резко отступил.

Дверца клетки приоткрылась на палец.

Ничего не произошло.

Только воздух стал плотнее.

Артём услышал дыхание всех за спиной. Ростислав стоял напряжённо, готовый в любой момент закрыть собой отца. Кир Змеев улыбался, но его фамильяр уже расправил крылья. Корсаков смотрел так внимательно, будто перед ним не жалкий зверёк, а важнейший документ в жизни.

— Ну? — тихо спросил Кир. — Договаривайтесь.

Артём не торопился.

Он смотрел на химеру и пробовал делать то, что не сделал у обелиска: тянуться не в камень, а туда, где слышал живое. Не давить. Не приказывать. Не искать рычаг. Просто открыть в себе место, через которое проходил её страх.

Мир вокруг изменился.

Не исчез, нет. Но стал дальше. Голоса за спиной притихли, светильники потускнели, а маленькая химера вдруг перестала быть набором уродливых частей.

Артём увидел линии.

Тонкие, рваные, тёплые. Они тянулись под её серой шерстью, вдоль лап, через спину к крыльям, вокруг жёлтых глаз. Некоторые линии были оборваны. Некоторые спутаны грубыми узлами. В центре груди мерцал крошечный тёмный огонь — не слабый, а сжатый до невозможности.

Её не создали бракованной.

Её сломали неправильным обращением.

Нет. Даже не сломали.

Попытались сделать удобной.

И не смогли.

Артём медленно выдохнул.

— Ты не мусор, — сказал он. — Я тоже.

Химера шевельнула надорванным ухом.

Образ ударил в ответ: клетка, рука с перстнем, голос Кострова, чужой смех, закрытая дверь. Потом — лес. Ночь. Бег. Свобода такая яркая, что у Артёма перехватило дыхание.

— Хочешь уйти? — спросил он.

Химера оскалилась.

Конечно, хочет.

— Я открою дверь. Не эту. Настоящую. Но если ты бросишься на людей, тебя убьют. И меня вместе с тобой, скорее всего.

Позади Кир Змеев тихо сказал:

— Он действительно верит, что зверь его понимает.

Инспектор Корсаков ответил неожиданно:

— Молчите.

Кир замолчал.

Артём протянул руку.

Не к химере. К полу перед собой. Ладонью вверх.

Химера смотрела на пальцы.

В её жёлтых глазах отражался светильник. Маленькое тело дрожало, но не от слабости. От сдерживаемого рывка. Она хотела вцепиться. Хотела наказать хоть кого-то. Любого, кто окажется ближе.

Артём не убрал руку.

— Выбор за тобой, — сказал он.

Это было безумно. Даже он сам понимал. Он ничего не знал об этом мире, о химерах, о правилах дара, о том, что будет, если существо сейчас разорвёт ему ладонь. Но всё внутри сопротивлялось одному: приказу. Мирославу всю жизнь приказывали быть удобным. Эту тварь тоже хотели списать, закрыть, убрать, потому что она не вписалась в чужую мерку.

Артём не собирался начинать новую жизнь с того, что повторит чужую жестокость.

Химера вышла из клетки.

Медленно.

Сначала одна лапа. Потом вторая. Она припадала на бок, но двигалась сама. У самой дверцы остановилась и принюхалась. Костров стоял у стены бледный, как бумага. Химера повернула к нему голову и тихо зарычала.

— Нет, — сказал Артём.

Рык стал ниже.

— Я сказал: нет.

Существо резко повернулось к нему.

В этот миг Артём почувствовал, как между ними натянулась невидимая нить. Не цепь. Цепь была бы проще. Это было взаимное внимание, тонкое и опасное. Если он дёрнет — порвётся. Если испугается — она почувствует. Если солжёт — бросится.

— Он тебе не достанется, — тихо сказал Артём. — Пока нет.

«Пока» химере понравилось больше.

Она сделала ещё шаг. Потом второй. Подошла к его руке, опустила морду и вдохнула запах ладони.

Артём не двигался.

Жёлтые глаза поднялись к его лицу.

На одно мгновение он увидел в них себя: чужое лицо, бледные губы, упрямый взгляд и весь зал за спиной, готовый объявить его ошибкой.

Химера ткнулась носом в его пальцы.

По звериному крылу прокатился удар.

Не звук. Сила.

Родовые знаки на стенах вспыхнули синим. Один за другим. Потухшие молнии ожили, пробежали по камню, по железным креплениям клеток, по полу под ногами. Светильники вздрогнули. Где-то в глубине крыла ответил низкий гул, будто проснулся огромный механизм, забытый под поместьем.

Кир Змеев отшатнулся. Его фамильяр зашипел и спрятал голову под крыло.

Ростислав выругался сквозь зубы.

Костров упал на колено, когда пол под ним дрогнул.

Князь Гордей смотрел на стены так, словно видел призрак.

— Невозможно, — произнёс он.

Химера подняла голову.

Её клочковатая шерсть легла ровнее. Надорванное ухо осталось надорванным, лапа — слабой, крылья — нелепыми. Она не превратилась в величественного зверя из легенд. Не выросла в три раза. Не стала красивой.

Но теперь вокруг неё дрожал воздух.

И каждый в комнате понял: маленькая серая тварь больше не была мусором.

Артём почувствовал резкую слабость. Виски сдавило. Невидимая нить между ним и химерой стала горячей, почти болезненной. Он едва не завалился набок, но существо вдруг упёрлось плечом ему в ладонь, будто удерживая.

Смешно. Оно было размером с кота.

И всё же он удержался.

— Как тебя зовут? — прошептал Артём.

Химера не ответила словом. В голове вспыхнул образ: пепельный след на камне после удара молнии. Серое небо перед грозой. Маленький зверь на вершине стены.

— Серый, значит, — сказал он.

Химера фыркнула.

Кажется, согласилась. Или решила не спорить с глупым человеком.

Инспектор Корсаков подошёл ближе. Очень медленно. Впервые за всё утро его лицо потеряло равнодушие.

— Княжич Громов, — сказал он. — Отойдите от существа на три шага.

— Нет.

Слово вышло само.

Корсаков остановился.

— Это приказ старшего инспектора.

— Если я отойду, он решит, что я его бросил. И тогда у нас у всех будет плохое утро.

Серый оскалился, подтверждая.

Несколько секунд Корсаков смотрел то на Артёма, то на химеру. Потом медленно кивнул.

— Разумное замечание.

Кир Змеев нервно рассмеялся.

— Разумное? Авдей Маркович, вы серьёзно? Это дешёвый фокус. В старых питомниках полно остаточных печатей. Зверёк просто задел одну из них.

Корсаков не повернулся.

— Вы видели, чтобы остаточная печать отвечала на добровольный первичный контакт?

— Я видел, как Громовы много лет пытаются казаться важнее, чем они есть.

Князь Гордей медленно посмотрел на него.

Впервые за утро в лице отца Мирослава появилась не усталость. Гнев.

Кир понял, что сказал лишнее, но отступать не стал. Его род был слишком силён, а Громовы слишком слабы, чтобы он привык бояться их взгляда.

— Прошу прощения, князь, — сказал он с лёгким поклоном. — Я лишь указываю на очевидное: ваш младший сын не смог пробудить обелиск. А затем устроил представление со списанной тварью. Для регистрации дара этого недостаточно.

— Достаточно, — сказал Корсаков.

Слово снова разрезало спор.

Инспектор снял с пояса узкую пластину из белого металла. Провёл пальцем по её поверхности. На пластине проступили строки света.

— Мирослав Гордеевич Громов, — произнёс он официальным тоном, — в ходе первичного испытания продемонстрировал нулевой отклик на стандартный родовой обелиск и внестандартный живой отклик на химерическое существо неопределённого класса. Контакт установлен без подавления, без удерживающей вязи, без внешнего принуждения.

Церемониймейстер выглядел так, будто хотел возразить, но не смел.

Костров поднялся с пола. Его взгляд метнулся к Серому, потом к Артёму, потом к князю Гордею.

Артём заметил это.

Управляющий боялся не химеры.

Он боялся того, что химера ответила.

— Авдей Маркович, — сказал князь Гордей глухо, — что это значит?

Корсаков убрал пластину и посмотрел на Артёма.

— Это значит, князь, что ваш младший сын не бракованный.

Тишина стала почти полной.

Серый тихо щёлкнул зубами.

Инспектор продолжил:

— Это значит, что его дар не подходит под обычный родовой обелиск, потому что направлен не на прямой выброс силы. Он слышит химерические ядра. Возможно, чувствует повреждённые связи. Возможно, способен устанавливать контакт без насильственной печати. Я не берусь утверждать больше до проверки.

Кир Змеев побледнел.

Совсем немного. На полтона. Но Артём увидел.

— Таких даров не бывает у Громовых, — сказал Ростислав.

Корсаков повернулся к нему.

— Угасшие роды часто забывают, какие дары у них бывали.

Это был удар. Вежливый, спокойный, но удар.

Ростислав замолчал.

Князь Гордей медленно перевёл взгляд на младшего сына. В этом взгляде смешались недоверие, надежда и страх перед надеждой. Самая опасная смесь для человека, который слишком долго проигрывал.

— Мирослав, — сказал он уже не приказом. — Ты понимаешь, что сделал?

Артём посмотрел на Серого, потом на светящиеся родовые знаки на стенах.

— Пока нет, — честно ответил он.

И это была правда.

Он не понимал почти ничего. Не понимал, почему умер и оказался здесь. Не понимал, как работает этот дар. Не понимал, почему маленькая химера вызвала гул в старом крыле. Не понимал, кто уже сейчас начнёт считать его угрозой.

Но кое-что было ясно.

Сегодня его должны были списать.

Не получилось.

Инспектор Корсаков сделал шаг назад и произнёс так, чтобы услышали все:

— Дар Мирослава Громова должен быть немедленно зарегистрирован в особом порядке. До завершения проверки запрещаю отчуждать, уничтожать или передавать третьим лицам любых существ, содержащихся в зверином крыле рода Громовых. Также запрещаю изменять состояние родовых помещений питомника без моего разрешения.

Костров дёрнулся.

Кир Змеев больше не улыбался.

— Вы превышаете полномочия, Авдей Маркович, — холодно сказал он.

Корсаков наконец посмотрел на него.

— Передайте вашему отцу, что я умею читать имперский устав.

— Я непременно передам.

— Дословно.

Кир сжал губы.

Серый вдруг повернул голову к дальней стене.

Артём почувствовал это раньше, чем услышал: новый звук. Не крик. Не царапанье. Глубокий, медленный отклик из темноты за клетками. Будто под полом кто-то огромный проснулся, открыл глаза и теперь прислушивался к голосу крови, которую считал давно исчезнувшей.

Синие знаки на стенах мигнули.

Раз.

Другой.

Третий.

В самой дальней части звериного крыла, где каменная кладка казалась сплошной, проступила тонкая вертикальная линия света.

Дверь.

Её не было секунду назад.

Серый прижался к ноге Артёма и зарычал.

На этот раз в его рыке не было злости.

Только предупреждение.

Князь Гордей побледнел так, будто перед ним открылась не стена, а старая могила рода.

— Все назад, — хрипло сказал он.

Но инспектор Корсаков уже смотрел на светящуюся линию с выражением человека, который понял: утреннее испытание закончилось, а настоящее дело только началось.

Из-за скрытой двери донёсся низкий металлический стук.

Один раз.

Потом второй.

И наконец в тишине звериного крыла прозвучал чужой, древний, скрипучий голос:

— Кровь Громовых распознана. Первый смотритель вернулся.

Серый поднял морду к Артёму.

Артём медленно выдохнул и понял, что теперь его точно не отпустят обратно к прежней жизни.

Да и прежней жизни у него больше не было.

Глава 2. Наследство с клыками

Скрытая дверь молчала недолго.

Светящаяся линия в дальней стене дрожала, как тонкий разрез в ночи. От неё тянуло сухим холодом, старым камнем и чем-то тяжёлым, от чего у Мирослава заныло в висках. Не болью даже — давлением. Будто где-то под поместьем проснулся огромный зверь, ещё не поднявшийся на лапы, но уже открывший глаза.

Серый стоял у его ноги, выгнув спину. Маленькая химера больше не казалась жалкой. Клочковатая шерсть топорщилась, костяная кисточка на хвосте била по камню, а жёлтые глаза не отрывались от двери. Он рычал почти беззвучно, но Мирослав слышал в этом рыке не угрозу.

Предупреждение.

Не иди.

Иди.

Оба ощущения одновременно. Химера сама не знала, чего хочет сильнее: убежать или вцепиться в тайну зубами.

— Первый смотритель вернулся, — повторил древний голос за стеной.

На этот раз он прозвучал слабее, будто не говорил, а прокатывался по старым трубам в толще камня. Слова вышли с металлическим скрипом, но смысл бил точно. Не приветствие. Не вопрос.

Признание.

Князь Гордей шагнул к Мирославу и впервые за утро схватил его не приказом, не взглядом, а рукой за плечо. Пальцы отца оказались тяжёлыми, горячими. Не заботливыми — Гордей Громов будто удерживал не сына, а последнюю доску над пропастью.

— Назад, — сказал он хрипло. — Немедленно.

Мирослав не двинулся.

В нём до сих пор жили две памяти. Одна — обрывочная, чужая, с холодными коридорами, стыдом перед родовым обелиском и тяжёлым ожиданием отцовского разочарования. Вторая — собственная, упрямая, привыкшая не верить первому объяснению и не отдавать управление тем, кто говорит громче. Эти две памяти столкнулись сейчас так резко, что на миг он почти потерял равновесие.

Тело Мирослава хотело повиноваться отцу.

Артём — нет.

— Вы знаете, что это? — спросил он.

Гордей не ответил сразу.

Ответил за него Ростислав:

— Это то, к чему тебе нельзя прикасаться.

Старший брат стоял чуть позади князя. Его лицо сохраняло привычную высокомерную собранность, но глаза выдавали куда больше. Он не понимал происходящего. И злился именно на это. Ростислав привык быть тем, кто знает родовые правила лучше младшего брата, двигается увереннее младшего брата, говорит от имени рода там, где Мирославу позволено только молчать.

Сейчас правила рассыпались у него на глазах.

— Интересная формулировка, — сказал Мирослав. — Значит, это всё-таки существует.

Костров, который до этого держался у стены, поспешно выпрямился.

— В старых поместьях много забытых механизмов, ваше сиятельство. Часть из них давно потеряла хозяйственное значение. Я бы не советовал придавать этому…

Серый повернул голову к управляющему.

Рык стал слышнее.

Костров замолчал.

Инспектор Корсаков поднял руку, и даже Гордей, не выпуская плечо сына, посмотрел на него.

— Никто не подходит к двери, — произнёс Авдей Маркович. — Никто не покидает звериное крыло. Все присутствующие остаются свидетелями до фиксации явления.

Кир Змеев тихо усмехнулся.

— Вы собираетесь держать здесь сына князя Змеева как мальчишку на провинциальном осмотре?

— Если сын князя Змеева оказался свидетелем незарегистрированного родового отклика, — спокойно сказал Корсаков, — он будет стоять там, где ему указано, и дышать так тихо, как позволяет воспитание.

Кир открыл рот, но не нашёл достаточно безопасного ответа. Его маленький крылатый фамильяр на плече жалобно повёл головой и прижался к воротнику хозяина. После пробуждения знаков Громовых чужая химера выглядела так, словно жалела, что вообще вошла в это крыло.

Мирослав отметил это краем сознания.

Серый не испугался Змеева. Зато фамильяр Змеева испугался стен.

Значит, стены были не просто стенами.

— Мирослав, — сказал Гордей тише. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Тогда сделай шаг назад.

— После того как вы ответите.

Пальцы на его плече сжались сильнее.

— Не время упрямиться.

— Отец, я пришёл в себя меньше часа назад, вышел на испытание, провалил обелиск, услышал химеру, освободил её, запустил старые знаки в заброшенном крыле, а теперь стена называет меня первым смотрителем. По-моему, время для спокойных ответов вы пропустили.

Ростислав резко выдохнул.

— Ты забыл, с кем разговариваешь?

— Нет. Я как раз пытаюсь понять, с кем разговариваю. С князем рода Громовых или с человеком, который сам не знает, что хранится у него под домом.

В тишине эти слова прозвучали слишком громко.

Князь Гордей медленно убрал руку с плеча сына.

Лицо его стало жёстким. На мгновение Мирослав решил, что отец ударит его или прикажет вывести. Но Гордей только смотрел. Долго. Внимательно. Будто впервые за много лет пытался рассмотреть в младшем сыне не проблему, а человека.

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: некоторые двери не открывают из любопытства, — сказал он.

— А из страха?

Гордей побледнел под седой щетиной.

Попал.

Мирослав не собирался добивать. Сейчас ему нужно было не отцовское унижение, а информация. Но слово уже сорвалось, и отступать было поздно.

За скрытой дверью снова раздался металлический стук.

Серый вздрогнул всем телом.

Светящаяся линия расширилась на палец. Внутри показалась тьма, плотная, как закрытая вода. Из неё потянуло силой — не яркой, не вспышкой, а старой, терпеливой и очень чужой.

— Право смотрителя не подтверждено, — произнёс голос. — Назовите себя.

Корсаков резко повернулся к Мирославу.

— Ничего не говорите, пока…

— Мирослав Гордеевич Громов, — сказал Мирослав.

Он и сам не понял, почему ответил так быстро. Возможно, потому что дверь спрашивала не у инспектора. Возможно, потому что Серый ткнулся плечом в его ногу. А может, потому что чужая память в теле неожиданно отозвалась на эти слова болью и упрямой гордостью.

Громов.

Не ошибка рода.

Не брак.

Имя.

В стенах что-то щёлкнуло.

— Кровь принята, — сказал голос. — Искра нестандартна. Связь повреждена. Статус рода: критическое истощение. Смотрительский доступ ограничен до восстановления первой печати.

Кир Змеев вдруг перестал изображать скуку.

Костров посерел.

Гордей закрыл глаза всего на миг, но Мирослав заметил.

Корсаков тоже заметил. Инспектор шагнул ближе к скрытой двери, не пересекая невидимую границу, и спросил:

— Объект, назовите назначение помещения.

Голос не ответил.

Серый тихо фыркнул.

Мирослав понял раньше остальных и почти усмехнулся.

— Он не с вами говорит, Авдей Маркович.

Инспектор посмотрел на него без обиды. Скорее с сухим профессиональным интересом.

— Тогда спросите вы.

Мирослав перевёл взгляд на тёмную щель.

— Что за помещение за дверью?

Молчание длилось несколько секунд. Потом в глубине стены проснулся слабый гул.

— Первый нижний контур. Архив смотрителя. Узел учёта. Спящие ячеи. Неполный доступ. Опасность пробуждения при нарушении порядка.

— Какие спящие ячеи? — спросил Мирослав.

— Нет допуска.

— Как получить допуск?

— Восстановить первую печать питомника. Подтвердить право смотрителя. Вернуть трёх живых хранителей в родовой круг.

Слова звучали вроде бы понятно, но смысл ускользал. Три живых хранителя. Родовой круг. Первая печать. Для Мирослава это было как инструкция к машине, которой он никогда не видел, на языке, где половина слов похожа на знакомые, но значит другое.

Зато отец понял больше.

И Костров тоже.

Управляющий сделал маленький шаг назад — почти незаметный. Почти. Серый снова повернул к нему голову.

— Савелий Павлович, — сказал Мирослав.

Костров замер.

— Да, ваше сиятельство?

— Вы куда?

— Я? Никуда.

— Хорошо. Тогда стойте ближе. Вдруг дверь назовёт ещё что-нибудь из хозяйственных мелочей.

Костров сжал губы.

Кир Змеев посмотрел на него быстро, коротко, как на сообщника, который слишком рано начал нервничать. Этот взгляд был мгновенным, но Мирослав поймал его и запомнил.

Связь между ними есть.

Насколько глубокая — вопрос.

Гордей шагнул к скрытой двери, но Корсаков поднял руку.

— Князь, прошу не пересекать линию отклика. Мы не знаем, что именно признал объект.

— Это мой дом, — сказал Гордей.

— Несомненно. Но сейчас ваш дом сам сообщил о критическом истощении рода и ограниченном доступе. В присутствии имперского инспектора.

— Вы собираетесь поставить мой дом под надзор?

— Пока я собираюсь не дать никому умереть по глупости.

Гордей посмотрел на него тяжело.

— Осторожнее, Авдей Маркович.

— С удовольствием. Как только все присутствующие начнут вести себя осторожнее.

Мирослав невольно испытал к инспектору что-то похожее на уважение. Корсаков говорил без лишнего нажима, но так, что даже князь Гордей не мог просто отмахнуться. В этом мире должность, похоже, значила многое. А человек, который умел пользоваться должностью без крика, значил ещё больше.

Скрытая дверь вдруг начала закрываться.

Светящаяся щель сузилась.

— Эй, — сказал Мирослав. — Подожди.

Серый дёрнул ухом.

Дверь остановилась.

— Доступ ограничен, — повторил голос. — Восстановить первую печать. Вернуть трёх живых хранителей. Срок до распада внешнего контура: семь дней.

— Что случится через семь дней?

Молчание.

Потом:

— Питомник будет признан мёртвым.

Свет погас.

Стена снова стала стеной.

Только родовые знаки ещё мерцали слабым синим светом, будто старые глаза не спешили закрываться.

Несколько секунд никто не говорил. Даже Кир Змеев молчал. Его фамильяр спрятался за воротник почти полностью, наружу торчал только кончик чешуйчатого хвоста.

Первым опомнился Костров.

— Ваше сиятельство, — обратился он к князю, старательно не глядя на Мирослава, — необходимо немедленно оцепить крыло и вызвать столичных мастеров. Самовольное вмешательство младшего княжича может окончательно повредить помещения. У нас нет средств на восстановление, нет людей и нет…

— У нас есть семь дней, — перебил Мирослав.

Ростислав усмехнулся.

— У нас? Ты за час успел стать хозяином питомника?

— Нет. Но за этот час питомник хотя бы со мной заговорил.

Старший брат шагнул ближе.

— Не путай случайность с правом.

Серый оскалился.

Мирослав опустил ладонь ему на загривок. Шерсть под пальцами была жёсткой и тёплой. Невидимая нить между ними отозвалась слабым покалыванием. Он всё ещё не понимал, как это работает, но уже чувствовал: если сейчас позволить Серому броситься, последствия будут не в его пользу.

— Тихо, — сказал он химере.

Серый нехотя закрыл пасть, но взгляд с Ростислава не убрал.

— Видишь? — Мирослав посмотрел на брата. — Не право. Договорённость.

— С помойной тварью?

— Ростислав, — произнёс Гордей.

Одного имени хватило, чтобы старший брат замолчал. Но не отступил. На его лице осталось то же выражение: презрение, за которым уже пряталось беспокойство.

Корсаков тем временем достал свою белую пластину и провёл по ней пальцем.

— Фиксирую второе явление: родовое помещение откликнулось на Мирослава Гордеевича Громова, назвало его смотрителем и обозначило срок распада внешнего контура. До окончания первичной проверки запрещаю любые сделки, распоряжения и хозяйственные действия, связанные со звериным крылом, питомником и содержащимися в них существами.

Костров резко поднял голову.

— Авдей Маркович, с уважением, вы не можете заморозить управление имуществом рода целиком.

— Не целиком. Только часть, которая только что заговорила древним голосом из стены.

— Это может сорвать уже согласованные обязательства.

— Какие именно?

Костров замолчал.

Гордей медленно повернулся к нему.

— Савелий Павлович?

Управляющий собрался быстро. Слишком быстро.

— Я говорил о долгах, ваше сиятельство. Некоторые кредиторы ожидают решения сегодня. Мы планировали обсудить это после церемонии.

— После моего провала, — сказал Мирослав.

Костров поклонился.

— Я бы выразился иначе.

— Конечно. Вы всегда выражаетесь иначе.

Кир Змеев вдруг улыбнулся. Холодно, тонко, почти без участия глаз.

— Раз уж речь зашла о долгах, князь Гордей, возможно, нам стоит вернуться в зал и закончить неприятную, но необходимую часть дня. Мой отец сделал вашему роду щедрое предложение. После сегодняшнего представления оно, боюсь, может измениться.

Вот теперь всё встало на место.

Не полностью, но достаточно.

Испытание Мирослава было не просто семейной церемонией. Оно было удобным моментом. Провал младшего княжича, публичное подтверждение слабости рода, затем хозяйственный разговор о долгах — и предложение Змеевых выглядело бы почти спасением. Забрать заброшенный питомник, списать часть обязательств, оставить Громовым красивое знамя и пустые стены.

А если питомник вдруг оказался живым?

Тогда сделка становилась слишком выгодной для Змеевых и слишком подозрительной для всех остальных.

— Отец, — сказал Мирослав, — я хочу увидеть документы.

Гордей посмотрел на него так, будто услышал от Серого просьбу прочитать лекцию о придворном этикете.

— Какие документы?

— Все, что касаются питомника. Долги. Оценка имущества. Распоряжения о списании химер. Бумаги по предложению Змеевых.

Ростислав коротко рассмеялся.

— Ты не имеешь права требовать родовые документы.

— А право быть списанным вместе с питомником у меня было?

— Не дерзи.

— Я спрашиваю.

— Ты ничего не понимаешь в делах рода.

— Верно, — сказал Мирослав. — Поэтому хочу начать понимать до того, как вы продадите единственное место, которое сегодня признало во мне Громова.

Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.

Гордей отвёл взгляд.

На мгновение перед Мирославом был не князь, а усталый старик, слишком рано ставший стариком. Человек, который когда-то командовал хищными фамильярами, держал границу и, наверное, верил, что передаст сыновьям силу. А передал долги, пустые клетки и испытание, на котором младшего должны были окончательно унизить.

Но жалость была опасной роскошью.

— В кабинет, — сказал Гордей наконец. — Все разговоры там.

— И я присутствую, — сказал Корсаков.

Князь сжал челюсть, но кивнул.

— Присутствуйте.

— Я тоже, — произнёс Кир.

Корсаков повернулся к нему.

— Вы присутствовали достаточно.

— Я представляю интересы рода Змеевых в уже подготовленной сделке.

— Значит, будете приглашены, когда князь Громов сочтёт нужным говорить с другой стороной сделки.

Кир улыбнулся шире.

— Вы очень уверены, Авдей Маркович.

— Не очень. Достаточно.

Кир посмотрел на Мирослава. Теперь в его взгляде не было насмешки. Только холодный расчёт.

— Наслаждайтесь своим зверьком, княжич. Иногда то, что нас выбирает, приносит больше бед, чем враги.

Серый показал ему зубы.

— Осторожнее, — сказал Мирослав. — Он понимает презрение лучше слов.

— А ты уже говоришь за него? Быстро растёшь.

— Нет. Просто рядом с вами даже звери становятся выразительнее.

Улыбка Кира застыла.

Ростислав бросил на Мирослава злой взгляд, но промолчал. Гордей развернулся и первым вышел из звериного крыла.

Когда они шли назад, Мирослав заметил, что коридор изменился. Не внешне — те же старые клетки, те же потемневшие знаки, те же сколы на камне. Но теперь в пустоте было ожидание. Будто место, которое годами считали мёртвым, тихо прислушивалось к шагам.

И к нему.

Серый шёл рядом без поводка, без цепи, без приказа. Иногда он отставал, принюхивался к стенам, скрёб когтем по камню, потом догонял Мирослава и касался его ноги боком. Каждый такой толчок отдавался в сознании короткой вспышкой образов: пыль, тьма, дверь, три тёплых огня где-то далеко.

Три живых хранителя.

Похоже, Серый слышал больше, чем мог объяснить.

Кабинет князя Гордея находился в восточной башне. Мирослав помнил это место чужой памятью плохо: младшего сына сюда звали редко, обычно затем, чтобы сообщить решение, уже принятое без него. Кабинет оказался просторным, но запущенным. На стене висела карта земель Громовых, вся в старых отметках и новых пустых пятнах. На полках стояли родовые книги, часть мест была пуста. У окна — массивный стол, покрытый бумагами, печатями и тяжёлыми папками.

И всё здесь пахло поражением.

Не бедностью, нет. Бедность можно было бы скрыть. Здесь пахло именно поражением: дорогая мебель с трещинами, серебряные накладки, потемневшие от времени, ковёр, перевёрнутый выцветшей стороной к окну, чтобы не так бросались в глаза пятна. Род Громовых ещё держал осанку, но уже экономил на собственном достоинстве.

Гордей сел за стол. Не пригласил остальных садиться.

Корсаков встал у книжного шкафа. Ростислав занял место справа от отца, как наследник. Костров быстро разложил несколько папок, стараясь вернуть себе вид незаменимого человека. Кир Змеев всё-таки вошёл, но остался у двери, будто случайный наблюдатель. Изгнать его Гордей не решился.

Мирослав это тоже отметил.

Змеевых здесь боялись.

Серый запрыгнул на низкий сундук у стены, обнюхал бронзовую ручку, чихнул и уселся, обернув хвост вокруг лап. Для существа, которое час назад сидело в клетке, он выглядел удивительно по-хозяйски.

— Начнём с простого, — сказал Мирослав. — Что именно вы хотели продать?

Костров открыл первую папку.

— Не продать, ваше сиятельство. Передать в долговое управление с правом последующего выкупа.

— На человеческом языке.

— Род Змеевых берёт на себя часть долговых обязательств Громовых, а взамен получает хозяйственный контроль над старым питомником, прилегающими строениями, звериным крылом и нижними кладовыми.

— Нижними кладовыми? — переспросил Корсаков.

Костров чуть сбился.

— Так они обозначены в старом кадастре.

— В том самом кадастре, где за стеной есть говорящая дверь?

— Кадастры старые, Авдей Маркович. Там много устаревших обозначений.

Мирослав взял одну из бумаг.

Текст плясал перед глазами. Буквы были знакомы и незнакомы одновременно. Память Мирослава умела читать, но Артёму приходилось продираться через витиеватые обороты, титулы, имперские формулы и юридические петли. Он понял не всё, но главное ухватил.

— Срок выкупа — шесть месяцев, — сказал он. — Сумма выкупа втрое выше суммы долга.

Костров моргнул.

— Вы разбираетесь в договорных формулах?

— Я умею считать.

Ростислав фыркнул.

— Какая редкая способность для княжича.

— В нашем положении — похоже, редкая.

Гордей ударил ладонью по столу.

— Довольно.

Бумаги подпрыгнули. Серый поднял голову и недовольно щёлкнул зубами.

Гордей посмотрел на младшего сына.

— Ты понятия не имеешь, в каком положении род. Питомник не приносит дохода. Земли за Восточной речкой заложены. Два вассальных дома отказались выставлять людей без оплаты. Южные мельницы сгорели прошлой зимой. Западный тракт больше не наш — его взяли под охрану Ланские, потому что мы не смогли удержать караванный сбор. У нас осталось имя, дом и долги. Имя нельзя пустить на жалованье слугам. Дом нельзя раздать егерям. Долги нельзя закрыть гордостью.

Он говорил ровно, но каждое слово будто вытаскивал из себя клещами.

Мирослав слушал и молчал.

Вот оно. Наследство.

Не залы. Не титул. Не портреты. Не красивая легенда о пограничных стражах.

Пепел после силы.

— Сколько? — спросил он.

— Что? — Гордей нахмурился.

— Общая сумма долгов.

Костров быстро вмешался:

— Эти цифры требуют пояснений.

— Тогда поясняйте.

— Ваше сиятельство, финансовые вопросы рода не входят…

— В круг интересов бракованного княжича? — Мирослав посмотрел на него. — Эта фраза сегодня устарела.

Корсаков едва заметно опустил взгляд, будто пряча усмешку.

Костров сжал пальцы на папке.

— Текущие обязательства составляют около двухсот сорока тысяч имперских рублей.

Цифра ничего не сказала Артёму напрямую. Но память Мирослава отреагировала холодом в животе.

Много.

Очень много.

— Стоимость питомника по вашей оценке?

— В текущем состоянии — не выше тридцати тысяч.

— А род Змеевых готов закрыть какую сумму?

— Семьдесят пять тысяч немедленно и ещё часть после передачи хозяйственного контроля.

— Щедро, — сказал Мирослав.

Кир Змеев у двери слегка поклонился.

— Мой отец умеет ценить старые связи.

— Особенно когда покупает за семьдесят пять тысяч то, что за стеной называет себя живым контуром.

— Вы приписываете слишком много значения скрипу старых камней.

— Тогда зачем вам эти камни?

Кир не ответил сразу.

И это было лучшим ответом.

Гордей устало провёл рукой по лицу.

— Мирослав, сделка готовилась не один день. Без неё к концу месяца мы потеряем не только питомник. Люди начнут уходить. Вассалы уже шепчутся. Если Змеевы потребуют возврата старых долгов через суд, мы не удержим даже западные склады.

— Старые долги у Змеевых?

— У разных домов, — быстро сказал Костров.

— Покажите список.

— Сейчас это несущественно.

— Покажите.

— Мирослав, — сказал Ростислав угрожающе.

Мирослав повернулся к нему.

— Тебя устраивает, что управляющий решает, какие долги существенные, а какие нет?

— Меня не устраивает, что ты, едва не сорвав испытание, ведёшь себя как глава рода.

— Кто-то должен начать задавать вопросы.

Ростислав подался вперёд.

— Я наследник.

— Тогда задай их ты.

Повисла пауза.

Короткая.

Неприятная.

Ростислав мог бы сейчас потребовать список. Мог бы показать, что контролирует дела. Но он не сделал этого. И Мирослав понял почему: старший брат не знал деталей. Возможно, не хотел знать. Возможно, ему давали красивую картину, где он будущий князь, а грязные бумаги разбирают люди вроде Кострова.

Удобно.

До первого провала.

Гордей медленно сказал:

— Савелий Павлович. Список.

Управляющий поклонился, открыл другую папку и положил лист на стол. Мирослав взял его первым, раньше Ростислава. Брат заметил и вспыхнул, но при отце сдержался.

Читать было трудно. Имена домов, суммы, сроки, пометки. Змеевы встречались напрямую только в двух строках, зато рядом мелькали торговые фамилии и конторы, которые ничего не говорили Мирославу.

Корсаков подошёл и заглянул через плечо.

— Любопытно.

Костров напрягся.

— Что именно?

— Три кредитора из пяти зарегистрированы в Змеевском уезде.

Кир Змеев лениво пожал плечом.

— У нас развитая деловая среда.

— Несомненно, — сказал Корсаков. — Особенно когда все дороги ведут в один герб.

Мирослав положил список на стол.

Картина становилась яснее. Не вся. Но уже достаточно грязная. Род Громовых не просто беднел. Его подталкивали к определённому решению. Медленно, расчётливо. Долгами, оценками, хозяйственными советами, страхом перед судом и удобным испытанием слабого княжича.

— Мне нужно три дня, — сказал он.

Гордей поднял взгляд.

— На что?

— Проверить питомник. Найти первую печать. Понять, что такое три живых хранителя. Посмотреть хозяйство. Разобраться, кто и почему так хочет получить старые клетки за бесценок.

Костров почти сразу покачал головой.

— Невозможно. Через три дня истекает срок ответа по предложению князя Змеева.

— Прекрасно. Значит, я успею до срока.

— Вы не имеете опыта.

— Зато имею доступ, которого нет у вас.

Костров замолчал.

Кир Змеев оттолкнулся от двери.

— Князь Гордей, вы ведь не станете рисковать родом из-за внезапных фантазий младшего сына? Мой отец проявил уважение. Он мог действовать жёстче, но выбрал путь соглашения.

— Передайте вашему отцу мою благодарность, — сказал Мирослав.

Кир медленно повернул голову к нему.

— Я говорил не с вами.

— А я отвечаю не за отца. Я отвечаю за питомник, который сегодня назвал меня смотрителем.

— Смешное слово не делает вас хозяином.

— Верно. Но приказ старшего инспектора уже не даёт вам стать им сегодня.

Лицо Кира стало неподвижным.

Корсаков слегка поднял пластину.

— Подтверждаю. До завершения проверки любые действия с питомником юридически оспоримы. А после второго явления — ещё и крайне неразумны.

Кир посмотрел на Гордея.

— Ваше сиятельство?

Гордей молчал долго.

В кабинете было слышно, как ветер давит в старые оконные рамы. Где-то под полом, очень далеко, будто отвечая ветру, низко гудело звериное крыло. Или Мирославу только казалось.

Наконец князь сказал:

— Три дня.

Ростислав резко повернулся к нему.

— Отец!

— Три дня, — повторил Гордей, не глядя на старшего сына. — Мирослав получает право осмотреть питомник, поднять хозяйственные книги, поговорить с оставшимися служителями и представить мне выводы. Без самовольных сделок. Без вскрытия нижних помещений. Без риска для людей рода.

— А если первая печать в нижних помещениях? — спросил Мирослав.

— Тогда сначала ты придёшь ко мне.

Мирослав кивнул.

Это было ограничение. Но не запрет.

Кир Змеев поклонился. Очень медленно.

— Я передам отцу, что Громовы выбрали задержку.

— Передайте, что Громовы выбрали проверку, — сказал Мирослав.

— Для вашего же блага надеюсь, княжич, что за три дня вы найдёте больше, чем грязные клетки и говорящую стену.

— Я уже нашёл больше, чем вы хотели.

Кир улыбнулся.

— Вот теперь вы начинаете говорить как Громов. Жаль, что ваш род вспомнил об этом так поздно.

Он вышел, не дожидаясь разрешения.

Его фамильяр выглянул из-за воротника, бросил быстрый испуганный взгляд на Серого и снова спрятался.

Костров тоже попытался отступить к двери, но Гордей остановил его:

— Савелий Павлович. Вы останетесь. Мы ещё обсудим, почему я узнаю о новых замках в зверином крыле при имперском инспекторе.

Управляющий склонил голову.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Голос у него был ровный. Слишком ровный.

Мирослав вышел из кабинета вместе с Корсаковым и Ростиславом. Брат нагнал его уже в коридоре.

— Ты доволен? — спросил он тихо.

— Нет.

— А выглядишь довольным.

— Значит, плохо выгляжу.

Ростислав остановился у окна, где холодный свет разрезал его лицо на две половины.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Змеевы не простят публичного унижения. Отец цепляется за любую надежду, потому что устал. Корсаков уедет, как только оформит бумаги. А ты останешься здесь. С питомником, который не работает, с долгами, которых ты не умеешь считать, и со зверьком, который при первом удобном случае откусит тебе пальцы.

Серый, шедший у ноги Мирослава, поднял морду.

— Не откусит, — сказал Мирослав.

— Ты уверен?

— Нет. Поэтому стараюсь не давать ему повода.

Ростислав раздражённо усмехнулся.

— Это не игра.

— Я заметил.

— Тогда перестань вести себя так, будто вчера командовал армиями.

Мирослав посмотрел на него внимательнее.

В словах брата была злость. Но под злостью — страх. Не за Мирослава, нет. Во всяком случае, не только. Ростислав боялся, что привычный порядок рухнет. Что младший брат, которого всю жизнь можно было не учитывать, вдруг станет центром событий. Что отец посмотрит на него иначе. Что родовая сила, если она правда просыпается, выбрала не наследника.

И этот страх делал его опасным.

— Я не командовал армиями, — сказал Мирослав. — Я просто не хочу, чтобы за меня всё решили люди, которым выгодно моё молчание.

Ростислав шагнул ближе.

— Следи за словами.

— Следил бы ты за бумагами, мы, может быть, не стояли бы сейчас у края.

Старший брат побледнел от ярости.

На мгновение Мирослав подумал, что сейчас всё-таки получит удар. Тело у него было слабым, реакция чужая, а Серый мог сорваться раньше, чем он успеет приказать. Это закончилось бы плохо. Очень плохо.

Но из кабинета вышел Корсаков.

— Княжичи, — сказал он сухо. — Семейные выяснения лучше проводить не в коридоре, где их слышат слуги.

Ростислав резко выпрямился.

— Разумеется.

Он ушёл первым.

Корсаков проводил его взглядом, потом посмотрел на Мирослава.

— Вы наживаете врагов быстрее, чем регистрируете дар.

— Это плохо?

— Это обычно. Плохо, что вы делаете это без охраны, знаний и сил.

Мирослав устало прислонился плечом к стене. После звериного крыла слабость вернулась с удвоенной силой. Ноги казались ватными, в голове шумело, а связь с Серым тянула изнутри тонкой горячей нитью. Он держался в основном на злости и понимании, что стоит сесть — и кто-нибудь тут же решит, что он снова стал прежним Мирославом.

— Что вы посоветуете? — спросил он.

Корсаков посмотрел на Серого.

— Во-первых, не отпускать его далеко. Сейчас он ваше главное доказательство.

Серый фыркнул.

— Ему не понравилось слово «доказательство».

— Пусть привыкает. В империи всё, что нельзя записать, сначала считают опасностью, потом собственностью и только потом — чудом.

— А во-вторых?

— Найдите человека, который помнит питомник до падения. Не Кострова. Не вашего отца. Служителя. Егеря. Конюха. Того, кто руками закрывал клетки и ногами ходил по нижним переходам.

— Таких ещё не выгнали?

— Если Костров не глуп, почти всех. Если он очень не глуп, одного-двух оставил, чтобы было на кого свалить грязную работу.

Мирослав кивнул.

— Федот Рысь.

Имя всплыло само. Угрюмый бородатый мужик с хромотой, который когда-то работал в зверином крыле. Прежний Мирослав помнил его смутно: запах дыма от старой куртки, грубый голос, ладонь, незаметно сунувшая мальчишке кусок тёплой лепёшки после неудачной тренировки. Потом Федот исчез. Кажется, его перевели на дальний двор. Или выгнали. В памяти было мутно.

Корсаков заметил паузу.

— Вспомнили?

— Возможно.

— Тогда начните с него. И ещё, княжич.

— Да?

— Не открывайте то, что просит кровь, пока не поймёте, почему оно было закрыто.

Мирослав посмотрел в сторону звериного крыла.

Совет был разумным.

А значит, скорее всего, выполнить его полностью не получится.

Федота Рыся нашли не сразу.

Костров, когда Мирослав потребовал список оставшихся работников питомника, попытался отправить вместо себя писаря. Писарь принёс старую ведомость, где половина имён была зачёркнута, а напротив остальных стояли пометки: «переведён», «уволен», «непригоден», «покинул службу». Федот значился сторожем дальних сараев при старом зверином дворе. Жалованье ему, судя по ведомости, задерживали три месяца.

— Тоже оптимизация? — спросил Мирослав.

Писарь побледнел и сказал, что ничего не знает.

До старого звериного двора пришлось идти через заднюю галерею, потом по заросшей дорожке вдоль северной стены. День успел разгореться, но солнце не делало поместье веселее. Чем дальше Мирослав отходил от главного дома, тем отчётливее видел: Громовы жили среди следов собственной прежней силы. Каменные арки, по которым когда-то, наверное, проходили караваны с кормом для химер. Пустые караульные будки. Обвалившийся навес. Ржавые ворота с гербом, где молния ещё сжимала клык, но металл вокруг давно пошёл пятнами.

Серый шёл впереди, то и дело останавливаясь и втягивая носом воздух. Мирослав чувствовал через связь его настороженность. Здесь всё пахло старым страхом, чужими следами и пылью. Но под этим, глубже, тянулся другой запах — грозовой, родовой, знакомый по обелиску, только живее.

Питомник не был мёртв.

Он спал.

Старые сараи стояли у самого оврага. Один почти развалился, второй перекосился, третий держался на упрямстве. У двери третьего сидел человек в потёртой овчинной безрукавке и чинил ременную упряжь. Широкие плечи, серая борода, нос перебит, левая нога вытянута чуть в сторону. Он поднял глаза раньше, чем Мирослав успел окликнуть.

— Вот те раз, — сказал человек. — Малый княжич.

Голос был именно таким, как в памяти: грубым, с хрипотцой, будто каждое слово сначала обкатывалось о камни.

Серый остановился.

Федот посмотрел на него. Долго. Внимательно. Без презрения.

— А это кто ж тебя из утиля вытащил, серошкурый?

Серый оскалился, но не зарычал.

Мирослав присел рядом с ним, чтобы не смотреть на Федота сверху вниз. Ноги тут же напомнили, что тело всё ещё слабое, но он сделал вид, что так и задумано.

— Ты его знаешь?

— Видал пару раз. Живучий. Злой. Костров велел не кормить сверх нормы, чтоб не привыкал.

Федот сказал это спокойно, но в голосе его что-то скрипнуло.

Мирослав погладил Серого по загривку. Тот не отстранился.

— Почему ты ещё здесь?

Федот хмыкнул.

— Хороший вопрос, ваше сиятельство. Сам порой думаю. Наверно, потому что идти некуда, а смотреть, как чужие люди разбирают Громовский питомник по камушку, противно.

— Чужие люди — это кто?

— А вы будто не знаете.

— Представь, что не знаю.

Федот прищурился.

— Говорят, вы сегодня чудили на испытании. Я думал, врут. А теперь смотрю — может, и не врут.

— Не врут. Я действительно мало что понимаю.

— Редкое признание для господина.

— Пользуйся, пока свежее.

Федот неожиданно усмехнулся. Потом отложил упряжь, с трудом поднялся и поклонился. Не глубоко, но по-настоящему.

— Федот Рысь, бывший старший егерь малого контура питомника. Ныне сторож сараев без права входа в звериное крыло, без людей, без зверья и почти без жалованья. Чем могу послужить младшему княжичу, которого с утра, видать, перестали считать мебелью?

Мирослав впервые за день почти улыбнулся.

— Мне нужно понять, что осталось от питомника.

— Бумаги или правда?

— Правда.

Федот посмотрел на главный дом, потом на окна восточной башни.

— Правда не понравится князю.

— Бумаги ему тоже не помогли.

— Это верно.

Федот взял со скамьи тяжёлую связку старых ключей. Серый шагнул ближе и понюхал их.

— Не трогай носом, — буркнул Федот. — Уважающий себя зверь сначала спрашивает.

Серый фыркнул так выразительно, что Мирослав почти услышал: «Сначала ты стань уважающим себя человеком».

— Кажется, он тебя понял, — сказал Мирослав.

— Пусть понимает. Мне скрывать нечего.

Федот повёл его не к сараям, а вниз по тропе вдоль оврага. Там, за зарослями колючего кустарника, обнаружилась низкая каменная стена, почти полностью скрытая землёй и травой. В стене были ворота — не парадные, а рабочие, широкие, с остатками старого серебряного узора.

— Малый контур, — сказал Федот. — Через него раньше молодых химер выводили на первый бег. Здесь они учились слышать зов рода, не бросаться на каждого встречного и возвращаться к смотрителю.

— Почему ворота закрыты?

Федот бросил на него тяжёлый взгляд.

— Потому что некому было звать.

Он вставил ключ в замок. Тот не повернулся. Федот выругался себе под нос, ударил кулаком по створке, попробовал снова. Ничего.

— Заржавел? — спросил Мирослав.

— Нет. Спит. Тут половина замков не железом закрыта.

Серый подошёл к воротам и ткнулся носом в серебряный узор. Потом повернулся к Мирославу.

Зови.

Мысль пришла не словом, а требовательным толчком.

Мирослав осторожно положил ладонь на ворота.

После обелиска он ожидал пустоты. После звериного крыла — удара силы. Не случилось ни того ни другого. Под ладонью было слабое тепло, едва живое. Как угли под толстым слоем пепла.

Он потянулся к нему так же, как к Серому: не приказом, а вниманием.

На этот раз мир не исчез. Просто линии серебра на воротах чуть посветлели.

В голове вспыхнул образ: три зверя бегут по кругу. Один серый, низкий, с хвостом-кистью. Второй — гибкий, с белым гребнем вдоль спины. Третий — большой, ещё неясный, будто закрытый туманом.

Три живых хранителя.

Мирослав резко убрал руку.

Замок щёлкнул.

Федот медленно повернулся к нему.

— Вот же клык мне в сапог.

— Это хорошая реакция или плохая?

— Это реакция человека, который десять лет слушал, что питомник мёртв. А теперь малый княжич, который вчера не мог разбудить тренировочную искру, открывает ворота малого контура ладонью.

— Я вчера много чего не мог.

— А сегодня?

Мирослав посмотрел на ворота.

— Сегодня я не уверен, что смогу повторить это второй раз.

Федот хмыкнул.

— Честно. Уже лучше, чем у большинства молодых господ.

За воротами оказался широкий двор, заросший травой по пояс. Но даже запустение не смогло скрыть его устройство. Каменные круги на земле. Низкие арки для прохода химер. Полуразрушенные навесы. По периметру — пустые ячейки с потемневшими родовыми знаками. В центре — круглая площадка, где когда-то, наверное, стоял смотритель и звал зверей.

Мирослав сделал шаг внутрь.

И остановился.

Пустые клетки были не пустыми.

Он не видел существ глазами. Но дар — если это уже можно было назвать даром — показал другое. В камне спали линии. Тонкие, погасшие, но живые. Каждая клетка хранила отпечаток того, кто в ней когда-то жил: тяжёлый след рогатого волка, лёгкое скольжение крылатой рыси, нервный бег маленьких когтистых зверей. Не призраки. Не души. Скорее память места, вплетённая в печати.

И почти в каждой памяти была одна и та же трещина.

Связь оборвали грубо.

Не закрыли по правилам. Не отпустили. Не перенастроили. Оборвали.

Мирослав пошатнулся.

Серый тут же оказался рядом.

Федот тоже заметил.

— Эй, княжич. Сядьте.

— Не надо.

— Надо. Вы белее мела.

— Я вижу печати.

Федот замер.

— Какие?

— В клетках. В полу. В воротах. Они спят. Или умирают. Не знаю.

Старый егерь медленно снял шапку.

— Значит, не врали старики.

— О чём?

— Что настоящий смотритель видит питомник не глазами. Я думал, байки. У нас после княгини Яромиры таких не рождалось.

— Кто такая Яромира?

— Ваша прабабка через три колена. Последняя, кто держал полный малый контур без железа и приказных печатей. У неё звери слушались не потому, что боялись. Потому что знали голос.

Мирослав посмотрел на Серого.

— Голос крови?

Федот поморщился.

— Кровью всякий дурак прикрыться может. Голос дела. Химера чует, кто пришёл хозяином, а кто мясником в княжьем кафтане.

Серый одобрительно щёлкнул зубами.

— Ему ты нравишься, — сказал Мирослав.

— Умный зверь.

— Не зазнавайся.

Федот впервые рассмеялся по-настоящему — коротко, хрипло, но без злобы.

Они обошли двор. Федот показывал, где раньше стояли кормовые башни, где хранились седельные рамы для крупных фамильяров, где проходили первые связки молодых химер с учениками рода. Мирослав задавал вопросы и старался запоминать всё: названия, проходы, старые должности, порядок работы. Информации было слишком много. Она не укладывалась в голове, но зато из хаоса начали проступать опоры.

Питомник был не одним зданием.

Это была система.

Звериное крыло при доме — парадная и родовая часть. Малый контур — обучение и первичная связь. Дальние загоны — рост крупных химер. Нижние помещения — никто из нынешних работников толком не знал, что там, но Федот помнил рассказы: архив, каменные ясли, спящие врата и старый круг смотрителей.

— Почему всё закрыли? — спросил Мирослав.

Федот долго молчал.

Они стояли у полуразрушенного навеса, под которым ветер шевелил сухую траву.

— После смерти Барса, — сказал егерь наконец. — Князь тогда будто камнем стал. Барс был не просто фамильяр. Они вместе с юности. Когда зверь пал, питомник ещё работал, но уже плохо. Денег меньше, людей меньше, молодняк слабее. Князь велел сократить расходы. Потом Костров начал говорить, что старые контуры опасны, что печати нестабильны, что содержать нечего. Одних зверей передали вассалам, других продали через посредников, часть ушла в имперские загоны. А что осталось… — Федот посмотрел на Серого. — То осталось.

Серый зарычал тихо.

— И ты молчал? — спросил Мирослав.

Федот не обиделся. Только кивнул.

— Молчал. Сначала спорил. Потом меня сняли. Потом двоих моих людей выгнали. Потом сказали: ещё слово — и вообще ворота закроют, а оставшихся тварей пустят под зачистку. Я остался сторожем. Думал, хоть кого-то уберегу.

Он посмотрел прямо на Мирослава.

— Не уберёг.

Мирослав не стал говорить, что тот не виноват. Слишком лёгкие слова. Федот бы не поверил, да и сам Мирослав не знал всей правды.

— Сколько живых химер осталось?

— В официальной ведомости? Одна. Ваш Серый. В неофициальной… — Федот почесал бороду. — Может, две. Может, три. Если малая белогривая ещё не ушла за овраг. И если в старом каменном гнезде что-то дышит.

— Что за белогривая?

— Шустрая тварь. Похожа на хоря, только лапы длиннее, гребень белый, глаза синие. Её не поймать силой. Костров велел считать сбежавшей. Но я видел следы у водостока.

Серый вдруг поднял голову.

Мирослав почувствовал через связь вспышку: белая тень, узкая щель, мокрый камень, чужой насмешливый запах.

— Он знает её, — сказал Мирослав.

— Ещё бы. Они через решётки ругались ночами.

— Ругались?

— А вы думали, химеры только рычат? У них свои счёты.

Серый презрительно фыркнул, будто Федот сильно упростил сложный политический конфликт.

Мирослав опустился на корточки перед одной из пустых ячеек. На полу внутри почти стёрся знак: молния, круг и три короткие линии. Он положил ладонь рядом, не касаясь самого символа.

Печать отозвалась слабым теплом.

В голове возник обрывок: маленькие когти бьют по камню, чей-то голос смеётся, над двором летят искры, и три химеры бегут по кругу вокруг человека в сером плаще. Не страх. Не боль. Работа. Живая, точная, почти радостная.

Потом образ сменился.

Костров.

Не лицом — ощущением. Сухой запах бумаги, новые замки, приказ закрыть контур. Рядом кто-то с перстнем в виде змеиной головы. Рука ложится на старую печать, линии гаснут одна за другой.

Мирослав резко отдёрнул ладонь.

— Что? — спросил Федот.

— Здесь был Змеев.

— В малом контуре?

— Не знаю кто именно. Перстень со змеиной головой.

Федот выругался, но тут же осёкся.

— При мне не было. Костров после моего снятия сам ключи держал. Говорил, что князь велел никого не пускать.

— Отец мог знать?

— Князь тогда почти не выходил к питомнику.

Почти.

Удобное слово. В него можно было спрятать и правду, и предательство, и слабость.

Мирослав поднялся.

— Мне нужно увидеть старое каменное гнездо.

Федот покачал головой.

— Сегодня вам нужно лечь и не падать лицом в траву.

— Я не упаду.

Серый посмотрел на него с явным сомнением.

— И ты туда же?

Химера ткнула носом в его колено.

Федот хмыкнул.

— Зверь умнее княжича.

— Это низкая планка, учитывая, что княжич в этом мире первый день.

Федот открыл рот, закрыл, потом прищурился.

— Что значит — в этом мире?

Мирослав понял, что сказал лишнее.

Усталость. Слишком много вопросов, слишком много чужой памяти, слишком много новых правил. В прежней жизни он умел держать язык за зубами лучше. Сейчас тело и разум ещё не совпадали, и слова иногда выскакивали раньше мысли.

— Значит, что я сегодня впервые вижу мир таким, какой он есть, — сказал он.

Федот смотрел на него ещё пару секунд, потом кивнул.

— Красиво выкрутились. Не верю, но красиво.

— Привыкай.

— С господами всегда так.

Серый вдруг сорвался с места.

Не напал. Не убежал. Просто резко рванул через двор к дальнему углу, где заросли закрывали низкую арку в стене. Мирослав почувствовал его зов как удар локтем под рёбра.

Туда.

Срочно.

— Серый!

Химера не остановилась.

Федот подхватил старый крюк, висевший у навеса.

— За ним!

Арка вывела их в узкий проход между внешней стеной питомника и оврагом. Здесь было сыро, темно и пахло корнями. Каменные плиты под ногами просели. В одном месте стена треснула, и сквозь щель пробивались тонкие корни кустарника.

Серый ждал у круглой плиты, почти полностью засыпанной землёй.

На плите виднелся тот же знак: молния, круг и три линии. Только здесь линии были не короткие, а длинные, уходящие к краям, словно следы когтей.

— Старый спуск, — сказал Федот тихо. — Его завалило лет пятнадцать назад.

— Завалило само?

— Я тогда был молодым и глупым. Верил, что само.

Серый начал скрести землю когтями.

— Подожди, — сказал Мирослав.

Химера не послушалась.

Тогда Мирослав положил ладонь ему на спину. Связь натянулась. В голове мелькнул образ: белая тень проскальзывает сюда, потом исчезает под плитой. За ней — холодный воздух, узкие ступени, тёмная дверь. И дальше, очень глубоко, три медленных удара.

Бум.

Бум.

Бум.

Не звук.

Сердце?

Нет. Слишком большое.

— Там кто-то есть, — сказал Мирослав.

Федот сглотнул.

— Внизу не должно быть живого.

— Сегодня это уже не аргумент.

Он опустился перед плитой и расчистил знак ладонью. Под землёй металл оказался не ржавым, а тёмным, почти чёрным. Стоило убрать последнюю прилипшую грязь, как линии слабо засветились.

Серый замер.

Мирослав коснулся центра круга.

На этот раз отклик был резким.

Всё вокруг исчезло.

Он стоял в темноте. Не телом — вниманием. Перед ним висели три огня. Первый — маленький, серый, колючий, уже связанный с ним тонкой нитью. Второй — быстрый, бело-синий, ускользающий, недоверчивый. Третий — огромный, закрытый камнем, спящий так давно, что сон стал похож на смерть.

А между огнями была печать.

Первая печать питомника.

Она не была разрушена. Она ждала.

Нужны трое.

Нужен смотритель.

Нужен выбор.

Мирослав очнулся оттого, что Федот тряс его за плечо.

— Княжич! Да чтоб тебя, отзовись!

— Не кричи, — выдохнул Мирослав. — Я здесь.

— Где здесь? Ты глаза закатил и чуть под плиту носом не ушёл.

Серый сидел рядом и смотрел сердито. Очень сердито. Как существо, которое только что испугалось и теперь злилось на того, за кого испугалось.

— Я видел печать, — сказал Мирослав.

— Какую?

— Первую.

Федот медленно отпустил его плечо.

— И?

— Серый — один из трёх хранителей. Второй где-то здесь, белогривая. Третий внизу.

— В старом спуске?

— Да.

Федот посмотрел на плиту так, будто та могла укусить.

— Тогда нам нужны люди, верёвки, свет, распоряжение князя и хотя бы один нормальный боец.

Плита под их ногами щёлкнула.

Федот замолчал.

Серый встал.

Мирослав очень медленно убрал руку от знака.

Но было поздно.

Чёрные линии на плите вспыхнули синим и побежали по кругу. Где-то глубоко под землёй ответил тот самый удар.

Бум.

Потом второй.

Бум.

Плита дрогнула и начала уходить вниз.

— Назад! — рявкнул Федот.

Он схватил Мирослава за ворот кафтана и дёрнул так резко, что тот едва не упал. Серый отпрыгнул сам. Земля осыпалась внутрь, открывая круглую шахту со ступенями, уходящими в темноту.

Оттуда поднялся холодный воздух.

Но не пустой.

В нём было дыхание.

Медленное, огромное, терпеливое.

Серый вдруг перестал рычать. Он опустил голову почти к земле. Не как слуга. Скорее как молодой зверь, который встретил старшего и ещё не решил, уважать его или драться.

Из глубины донёсся шорох. Что-то большое сдвинулось за старой дверью внизу. Камень скрипнул о камень. Пыль поднялась из шахты серым облаком.

Федот побледнел под загаром.

— Княжич, — прошептал он, — только не говорите с ним.

Мирослав хотел ответить, что не собирается. Правда хотел.

Но снизу уже поднимался голос.

Не тот, что в стене звериного крыла. Этот был ниже, глубже, живее. Он не скрипел металлом. Он катился по костям, по земле, по старым печатям, будто сама глубина вспомнила слово, которое ждала слишком долго.

— Громовы.

Серый прижал уши.

Голос повторил, медленно, тяжело, с такой силой, что на дальней стене малого контура одна за другой вспыхнули спящие родовые печати:

— Громовы… вернулись.

И из темноты подземного спуска на Мирослава открылся огромный янтарный глаз.

Глава 3. Питомник, который должен был умереть

Янтарный глаз смотрел из темноты неподвижно.

Он был больше ладони Мирослава. Нет, больше головы. Огромный, влажно блестящий, с узким вертикальным зрачком, вокруг которого медленно переливались золотистые кольца. В этом взгляде не было ни звериной тупости, ни простой ярости, ни голода. Там была древность. Усталость. И такая тяжёлая внимательность, что Мирослав вдруг почувствовал себя мальчишкой, который без спросу залез в чужой дом и теперь стоит перед хозяином с грязными сапогами.

Федот всё ещё держал его за ворот.

— Не двигайтесь, — прошептал егерь.

Голос у него стал сухим. Не испуганным — Федот не был человеком, который легко пугался. Но сейчас в нём слышалась та осторожность, с какой старый мастер мог бы говорить рядом с треснувшей плотиной.

Серый стоял чуть впереди. Маленькая химера не рычала, не скалилась, не пятилась. Он опустил голову, но хвост с костяной кисточкой медленно ходил из стороны в сторону. Мирослав через связь чувствовал его напряжение: не страх, а признание силы. Серый словно говорил всем телом: «Старший. Опасный. Наш. Не наш. Решай сам».

Из круглого провала тянуло холодом. Ступени уходили вниз, крутые, узкие, покрытые серой пылью. На каждой третьей ступени вспыхивал синий знак Громовых, но свет был слабым, неровным, будто старые печати держались из последних сил.

— Громовы… вернулись, — повторил голос.

Теперь он звучал не только из шахты. Он проходил по стенам малого контура, отдавался в каменных ячейках, заставлял сухую траву дрожать под ногами. Где-то далеко, в пустых загонах, хлопнула створка.

Федот выдохнул сквозь зубы:

— Камнегрив.

— Кто? — спросил Мирослав, не отрывая взгляда от янтарного глаза.

— Если это он, то я сегодня больше не удивляюсь. Хотя вру. Буду.

— Федот.

— Старший хранитель нижнего контура, ваше сиятельство. По рассказам — громадная тварь с каменной гривой, родовыми пластинами на хребте и нравом старого князя после трёх плохих новостей. Я думал, он давно стал сказкой для егерят.

Глаз моргнул.

Медленно.

От этого простого движения по спине Мирослава пробежал холодок. Существо внизу не было запертым зверем из клетки. Оно было частью питомника. Или питомник был частью его самого — сейчас трудно было понять.

— Первый смотритель, — произнёс Камнегрив. — Подтвердить право.

— Не отвечайте, — быстро сказал Федот. — Сначала князя. Сначала инспектора. Сначала хоть кого-нибудь с головой и печатью.

— Ты сам сказал: питомник слушает не печати.

— Я много чего сказал, когда из подземелья на нас не смотрел Камнегрив.

Мирослав почти усмехнулся, но тут же сжал зубы. Слабость после открытия плиты никуда не исчезла. Колени дрожали, в висках стучало, а чужое тело настойчиво требовало сесть прямо на землю и больше не геройствовать. Он не знал, сколько сил у него осталось. Минуты? Две? Один неправильный жест?

Дар не был подарком.

Дар был открытой дверью, за которой стояло нечто огромное и требовало платы вниманием, выдержкой, силой. Может, жизнью, если он ошибётся.

— Как подтвердить право? — спросил Мирослав.

Федот шумно втянул воздух.

— Княжич…

— Молчать.

Слово вышло не громко, но Федот замолчал. Не из послушания. Скорее потому, что услышал в голосе Мирослава не мальчишескую упрямость, а сосредоточенность человека, который знает: шаг назад может оказаться хуже шага вперёд.

Камнегрив не ответил сразу. В глубине шахты что-то скрипнуло. Огромное тело сдвинулось, и по ступеням осыпалась пыль.

— Три хранителя. Первый — найден. Второй — бродит вне круга. Третий — спит в нижнем узле. Смотритель без круга неполон. Круг без смотрителя мёртв.

— Ты третий? — спросил Мирослав.

Янтарный глаз сузился.

Серый тихо щёлкнул зубами, будто вопрос ему не понравился.

— Я — страж двери, — сказал Камнегрив. — Третий хранитель ниже.

Федот, кажется, забыл дышать.

— Ниже? — переспросил он. — Ниже старого спуска?

— Нижний узел ждёт.

Мирослав почувствовал, как внутри что-то неприятно проваливается.

Если за этой плитой был не третий хранитель, а всего лишь страж двери, то весь питомник оказался куда больше, чем он думал. Не двор. Не старые клетки. Не звериное крыло при доме. Под землёй лежала целая система, о которой нынешние Громовы или забыли, или предпочли забыть.

— Что такое нижний узел? — спросил он.

— Память питомника. Каменные ясли. Архив линий. Спящие формы. Имперский корень.

Последние два слова прозвучали иначе. Тяжелее.

Федот быстро перекрестил пальцами старый родовой знак у груди — не молитвенный, а скорее егерьский, на удачу.

— Имперский корень, — повторил он. — Вот теперь точно плохо.

— Объясни.

— Не при нём.

— При нём, похоже, всё и придётся объяснять.

Глаз Камнегрива не моргал.

Федот сглотнул.

— Старые рассказы. Очень старые. До того как питомники стали частным делом родов, империя собирала сильные крови, звериные линии, родовые печати и строила опорные дворы. Не для торговли. Не для парадов. Для войны на границах. Каждый такой двор получал свой корень — узел, через который род и химеры связывались в одну службу. Громовы вроде как держали один из таких дворов. Но нам всегда говорили, что от него ничего не осталось. Красивые байки для портретов.

— Байки не открывают подземные двери, — сказал Мирослав.

— Вот и я об этом.

Из шахты донёсся низкий гул. На стенах малого контура вспыхнули ещё три знака, но один сразу погас, второй задрожал, а третий почернел по краям.

Мирослав поморщился. Он не просто увидел это глазами — почувствовал. Как если бы в натянутой сети лопнула нить. Питомник был не мёртв, но повреждён. Глубоко, грубо и давно.

— Печати повреждены, — сказал он.

Федот посмотрел на него резко.

— Видите?

— Чувствую. Не знаю как. Здесь будто всё держится на последних узлах.

— Потому что старые линии рвали без закрытия, — мрачно сказал егерь. — Когда зверей выводили, продавали, переводили, надо было снимать связь правильно. С песней рода, через круг смотрителя, с подтверждением хранителей. А Кострову с его писарями было быстрее через приказные рамки и ломовые ключи.

Серый зарычал.

Мирослав увидел через связь короткий образ: клетка, синий знак на полу, боль не телесная — другая, словно из мира выдернули место, где ты должен был стоять. Потом чужой смех.

— Это делал не только Костров, — сказал Мирослав.

— Змеевы?

— Я видел перстень. Но не лицо.

— Лица у них разные, перстни похожие.

Камнегрив вдруг шумно выдохнул. Из шахты поднялся пыльный вихрь. Мирослав отступил на полшага, и Федот тут же встал между ним и провалом.

— Малый смотритель слаб, — произнёс страж.

— Малый смотритель стоит рядом и всё слышит, — сказал Мирослав.

Глаз медленно перевёлся прямо на него.

В другое время Мирослав, возможно, счёл бы эту дерзость глупостью. Сейчас она была необходимостью. Если питомник признаёт только силу и ясное намерение, нельзя сразу вести себя как испуганный наследник пустых клеток.

— Слаб, — повторил Камнегрив. — Но слышит. Редко.

— Ты можешь открыть нижний ярус?

— Нет круга.

— Можешь показать архив?

— Часть.

— Какую?

— Ту, что ещё помнит имя.

Где-то внизу что-то сдвинулось. На стене шахты загорелась узкая полоса света, уходящая по ступеням вниз. Не яркая — скорее приглашение, чем освещение.

Федот схватил Мирослава за рукав.

— Нет.

— Да.

— Ваше сиятельство, я старый дурак, но не настолько, чтобы пускать вас в нижний контур после одного обморока, с одной мелкой химерой и без людей.

— Я не собираюсь идти глубоко.

— Так все говорят перед тем, как их ищут три дня.

— Федот.

— Нет.

Слово было таким твёрдым, что Мирослав повернулся к нему уже с раздражением. Но егерь смотрел не как слуга. Он смотрел как человек, который слишком много раз видел, чем заканчивается господская самоуверенность для тех, кто потом вытаскивает тела из плохих мест.

— Если вы сейчас туда полезете, — сказал Федот, — и там что-нибудь вас прихлопнет, Громовы потеряют последнего человека, с которым питомник вообще разговаривает. Князь закроет всё окончательно. Костров скажет, что предупреждал. Змеевы заберут камни, зверей и ваши кости вместе с ними. Серый сорвётся и его добьют. А я останусь последним идиотом, который это допустил.

Серый резко фыркнул, явно возражая против пункта, где его кто-то должен был добить.

Мирослав медленно выдохнул.

Федот был прав.

Неприятно, почти оскорбительно, но прав.

— Хорошо, — сказал Мирослав. — Мы не идём глубоко. Только до первого помещения. Смотрим, что там, ничего не трогаем, возвращаемся. Если станет плохо — вытащишь меня за ворот, как уже делал.

— Я и без разрешения вытащу.

— Договорились.

Федот помолчал, потом ткнул пальцем в Серого.

— А ты, серошкурый, если там внизу что-то шевельнётся не так, хватаешь княжича за штанину и тащишь наверх.

Серый посмотрел на него с презрением.

— За штанину нельзя, — сказал Мирослав. — Кафтан и так после утра выглядит спорно.

— Тогда за гордость. Её у вас теперь много.

Мирослав хотел ответить, но из шахты донеслось глухое:

— Время внешнего контура уходит.

Смех застрял.

Они спустились.

Первые ступени оказались крепкими, хотя выглядели так, будто не видели живых ног много лет. Серый шёл впереди, низко пригнувшись, хвост держал прямо. Федот — позади Мирослава, с коротким тяжёлым крюком в руке. Свет на стене двигался вместе с ними, открывая не больше пяти ступеней разом. Всё остальное тонуло в темноте.

Через десять шагов воздух изменился.

Сверху пахло травой, сырым камнем и ржавыми воротами. Здесь — грозой, старой пылью и звериной силой, которая не имела ничего общего с обычным звериным запахом. Мирославу казалось, будто он идёт не вниз, а внутрь огромного спящего организма.

На двадцатой ступени он увидел первую запись.

Она была выбита прямо в стене: тонкие строки, переплетённые с силуэтами химер. Буквы старые, угловатые, но память Мирослава медленно подбирала к ним смысл.

«Двор Громовых. Северо-западный опорный питомник. Программа имперского сопряжения фамильяров с родовыми линиями. Первый контур — обучение. Второй — рост и боевое согласование. Третий — архив форм. Нижний узел — закрыт до приказа короны и крови».

— Имперская программа, — сказал Мирослав.

Федот шумно выдохнул у него за спиной.

— Значит, байки были правдой.

— Здесь написано: «сопряжение фамильяров с родовыми линиями».

— Говоря проще, господа и звери должны были становиться не хозяином и цепной тварью, а парой в деле. Старый порядок. Опасный, зато сильный. Потом пришли столичные умники, всё разложили по реестрам, рамкам, допускам, оценкам. Проще стало. Безопаснее. Слабее.

— Почему закрыли нижний узел?

Федот молчал.

— Не знаешь?

— Знаю только конец сказки. Один из старых князей Громовых спустился ниже дозволенного и вернулся без своего фамильяра. После этого род запретил нижний ход всем, кроме смотрителя. А потом смотрители перевелись. Или их сделали ненужными.

— Сделали?

— Когда человек с даром мешает продаже, его сначала называют странным. Потом опасным. Потом бесполезным. Вы сегодня прошли все три ступени, ваше сиятельство, просто слишком быстро.

Мирослав остановился у стены.

Слова Федота прозвучали грубовато, но попали точно. Если раньше он думал, что Мирослава списали из-за слабости, теперь картина менялась. Возможно, прежний Мирослав действительно не мог работать с обелиском. Но что, если обелиск проверял не тот дар? Что, если мальчика с детства заставляли открывать дверь не тем ключом, а потом объявили ключ сломанным?

Серый вдруг ткнулся носом в трещину на стене.

— Что там? — спросил Мирослав.

Химера скребнула когтем по камню.

Трещина прошла прямо через одну из записей. Несколько строк были выбиты, затем грубо срезаны, будто кто-то позднее стёсывал текст молотком и зубилом. Мирослав провёл пальцами рядом, не касаясь повреждённого места. Дар отозвался неприятным холодом.

Не время.

Не случайность.

Записи уничтожали намеренно.

— Федот, кто мог спускаться сюда после закрытия?

— Ключей не было ни у кого, кроме князя и управляющего. Но если через старый спуск… — Егерь замолчал. — Через старый спуск можно было пройти без главного ключа, если знать печать.

— Костров знал?

— Сам — вряд ли. Ему кто-то показал.

— Змеевы?

— Или тот, кто до них хотел прибрать питомник. У старых камней всегда много желающих хозяев.

Ниже ступени закончились.

Перед ними открылось круглое помещение с низким сводом. В центре стоял каменный столб, обвитый серебряными линиями. По стенам тянулись узкие полки, но многие были пусты. На некоторых лежали тонкие пластины из тёмного металла, похожие на книги без страниц. Пол был исписан кругами, знаками, следами когтей и человеческих шагов, отпечатанных в пыли.

Архив смотрителя.

Мирослав понял это до того, как голос Камнегрива произнёс из глубины:

— Память первого узла.

Серый вошёл первым. Он обнюхал пол, чихнул, потом направился к правой стене и сел перед пустой полкой.

Мирослав подошёл к нему.

На полке остался только прямоугольный след в пыли.

— Здесь что-то лежало.

Федот огляделся и выругался коротко, но без лишних слов.

— Тут не просто что-то лежало. Тут половину вынесли.

Мирослав медленно повернулся.

Теперь он видел. Пустые места складывались в систему. Унесли не случайные пластины, не то, что было ближе к выходу. Забрали определённые ряды. Всё, что относилось к нижнему узлу, третьему хранителю, живым ячеям и старшим формам. Остались обрывки, второстепенные записи, повреждённые схемы.

— Разграбили, — сказал он.

— Нет, — ответил Федот мрачно. — Грабят те, кто хватает серебро и камни. Здесь выбирали.

Мирослав подошёл к центральному столбу. На нём светилась одна строка:

«Смотрительский учёт: повреждён. Внешний контур: распад. Живые хранители: один подтверждён, один вне круга, один скрыт. Родовая связка: нестандартна. Допуск: малый».

— Покажи сохранившиеся записи, — сказал Мирослав.

Столб молчал.

— Пожалуйста, — добавил он после короткой паузы.

Федот хмыкнул.

— С камнями вежливо?

— С людьми не всегда помогает. Проверяю на камнях.

Серый фыркнул.

Серебряные линии на столбе дрогнули. Одна металлическая пластина на ближайшей полке чуть выдвинулась. Мирослав взял её осторожно, двумя пальцами. Она оказалась тёплой и неожиданно лёгкой.

На поверхности проступили строки.

«Порядок восстановления внешнего контура при истощении: первое — очистить малый круг от чужих удерживающих рамок; второе — вернуть живых хранителей в родовые точки; третье — подтвердить смотрителя через добровольный отклик; четвёртое — открыть первую рабочую секцию; пятое — не допускать внешней силы до завершения круга».

— Чужие удерживающие рамки, — повторил Мирослав.

Федот сплюнул в сторону, но тут же виновато посмотрел на пол, будто архив мог обидеться.

— Костров ставил их в клетках. Дешёвые, грубые, зато любой сторож мог держать зверя без дара. После таких рамок химера либо тупеет, либо звереет. Иногда и то и другое.

Серый посмотрел на него так, что Федот поднял ладонь.

— Не про тебя, серошкурый. Ты просто злой от природы.

Мирослав читал дальше.

«Первая рабочая секция: малый беговой круг. Назначение: восстановление доверия молодых форм, обучение связке, первичный учёт. Запуск возможен при наличии смотрителя, одного подтверждённого хранителя и трёх свидетелей рода или службы».

— Три свидетеля, — сказал он. — Федот, ты служба?

— Был службой.

— Будешь снова.

Федот нахмурился.

— Это вы сейчас красиво сказали или приказали?

— Приказал. Сколько егерей можно вернуть быстро?

— Моих? Двоих к вечеру, если они не послали род Громовых окончательно. Ещё трое работали у Ланских на тракте. Те без разрешения не уйдут.

— Имена.

— Тихон Сова, Демьян Кривой, братья Бурые — Яков и Матвей, и девка одна, Наста Вьюга. У неё рука лёгкая, звери её терпели. Костров её первой выгнал. Сказал, много вопросов задаёт.

— Значит, начнём с тех, кто задаёт вопросы.

Федот долго смотрел на него.

— Вы понимаете, что управляющий будет против?

— Я рассчитываю.

— На что?

— Что он ошибётся от злости.

Федот усмехнулся.

— Вот это уже по-громовски.

Мирослав хотел ответить, но в этот момент Серый резко поднялся и бросился к дальней стене. Там, за треснувшей каменной плитой, что-то мелькнуло — бело-синее, быстрое, почти невидимое. Маленькая тень с длинным телом и гребнем вдоль спины скользнула по полке, сбила пыль и исчезла в узкой щели.

Серый рванул следом.

— Стоять! — сказал Мирослав.

Химера замерла на полпути, но вся дрожала от желания броситься.

Из щели донеслось тонкое насмешливое фырканье.

Федот прищурился.

— Белогривая.

— Второй хранитель?

— Если верить вашему видению — да. Но она к рукам не пойдёт. И к словам тоже. Хитрая, как должник перед судом.

Из щели показалась узкая мордочка. Синие глаза посмотрели на Мирослава, потом на Серого. Белогривая показала крошечные острые зубы и снова скрылась.

Серый возмущённо щёлкнул пастью.

Мирослав через связь получил целый ворох образов: украденный кусок, ночная перебранка через решётку, белая тень, хвост по носу, падение с полки. Отношения между хранителями, судя по всему, были сложными.

— Не трогать, — сказал Мирослав.

Серый посмотрел на него как на предателя.

— Она нужна нам добровольно.

Слово «добровольно» маленькой серой химере явно не нравилось, но он остался на месте.

Белогривая больше не показывалась.

— Умная, — сказал Федот. — Слушает.

— Значит, знает, что мы здесь.

— Она всегда знает.

Мирослав положил пластину обратно. Силы кончались. Он чувствовал, как холод архива цепляется за мысли, как линии печатей тянут внимание, как хочется закрыть глаза хотя бы на минуту. Но времени не было. Семь дней до распада внешнего контура. Три дня до решения по сделке. Возможно, меньше, если Змеевы решат не ждать.

— Уходим, — сказал он. — Сейчас.

Федот удивлённо поднял брови.

— Не будете геройствовать?

— Буду. Но после того как выставлю охрану, верну людей и разберусь, кто ворует питомник по частям.

— Разумно.

— Не привыкай.

На обратном пути Камнегрив не показался. Только в самом конце, когда они уже поднимались к свету, его голос прошёл по ступеням:

— Внешняя сила близко.

Мирослав остановился.

— Какая сила?

Ответ пришёл не сразу.

— Чужие знаки. Змеиная связка. Ночной ход. Спящие ячеи помнят боль.

Серый зарычал.

Федот посмотрел наверх, где над круглым проёмом виднелось серое небо.

— Змеевы уже шевелятся.

— Или не прекращали.

Когда они выбрались наружу, солнце клонилось к закату. Мирославу показалось, что внизу они провели минут двадцать, но тени стали длиннее, воздух холоднее, а со стороны главного дома доносились тревожные голоса. Похоже, их уже искали.

Первым прибежал не Ростислав и не Корсаков, а Костров.

Управляющий появился у ворот малого контура в сопровождении двух охранников. Оба были крепкими парнями в серых куртках, с одинаково пустыми лицами людей, которым заранее объяснили, что думать необязательно. Один держал руку на рукояти короткой сабли. Второй нёс связку новых железных замков.

Мирослав заметил замки сразу.

Серый тоже.

— Ваше сиятельство, — Костров поклонился слишком быстро, — князь Гордей обеспокоен вашим отсутствием. Вы покинули дом без сопровождения, вскрыли закрытый участок и подвергли себя опасности.

— Как трогательно.

— Прошу вернуться в дом. По распоряжению управляющей службы малый контур будет опечатан до прибытия специалистов.

— Нет.

Костров поднял глаза.

— Простите?

— Не прощаю. Малый контур не будет опечатан.

— Вы не имеете полномочий отменять хозяйственное распоряжение.

— А у вас есть полномочия ставить замки на участок, который старший инспектор запретил изменять?

Костров улыбнулся тонко.

— Я ничего не изменяю. Я обеспечиваю безопасность.

Мирослав посмотрел на охранников.

— И давно безопасность ходит с чужими замками?

Один из охранников дёрнулся. Второй отвёл взгляд.

Федот тихо хмыкнул.

— Гришка и Лукьян. Эти двое раньше корм со склада мешками таскали. Теперь, значит, безопасность.

Костров повернул к нему голову.

— Рысь, вам было приказано не приближаться к малому контуру.

— Было, — согласился Федот. — А теперь малый княжич приказал приблизиться.

— Он не ваш начальник.

— Уже мой.

Просто. Без красивых слов.

Мирослав почувствовал, как это заявление ложится в воздух тяжелее, чем должно. Первый человек питомника — пусть бывший, пусть хромой, пусть почти списанный — вслух признал его право приказывать здесь. Не как младшему сыну князя. Как тому, кого услышал питомник.

Костров тоже это понял.

— Вы совершаете ошибку, Федот.

— Да я последние годы только тем и занимаюсь. Одной больше, одной меньше.

Мирослав сделал шаг к охранникам. Серый двинулся рядом.

— Имена?

Охранники переглянулись.

— Ваше сиятельство… — начал первый.

— Я спросил имена.

— Григорий Талый.

— Лукьян Острый, — буркнул второй.

— Вы работали в охране питомника?

— Приписаны к хозяйственной службе, — быстро сказал Костров.

— Я не вас спрашиваю.

Григорий сглотнул.

— Работали, ваше сиятельство.

— Кто приказал ставить новые замки на зверином крыле?

Оба молчали.

Серый сел. Просто сел рядом с Мирославом и посмотрел на них жёлтыми глазами.

Лукьян выдержал меньше.

— Савелий Павлович.

Костров даже не изменился в лице.

— По распоряжению князя.

— Князь распоряжался ставить замки именно утром перед испытанием? — спросил Мирослав.

Молчание.

— Кто приказал не кормить Серого сверх нормы?

Григорий бросил быстрый взгляд на Кострова.

— Отвечай, — сказал Мирослав.

— Савелий Павлович.

— Кто выносил пластины из нижнего архива?

Теперь побледнели оба.

Костров резко шагнул вперёд.

— Довольно. Ваше сиятельство, вы задаёте вопросы, не понимая их последствий.

— Нет, Савелий Павлович. Я как раз начинаю понимать.

— Эти люди ничего не знают.

— Значит, им нечего бояться.

Лукьян сжал зубы.

Григорий смотрел в землю.

Мирослав понял: сейчас они не скажут. Не при Кострове. Не без защиты. И если давить дальше, можно получить испуг, ложь или драку, а не правду.

Он сменил удар.

— Вы оба отстранены от службы в питомнике.

Костров вскинулся.

— Вы не можете…

— Могу. Мне предоставлено право осмотреть питомник и поднять хозяйство. Эти люди ставили неучтённые замки, исполняли сомнительные распоряжения и не ответили на прямой вопрос о нижнем архиве. До решения князя они не подходят к малому контуру, звериному крылу и складам ближе чем на сто шагов.

— Кто будет охранять участок? Рысь с крюком?

— Рысь. Серый. И те, кого Рысь вернёт к вечеру.

Федот почесал бороду.

— К вечеру двоих. Если не убегут, услышав, что я снова зову их в это болото.

— Не убегут, — сказал Мирослав увереннее, чем чувствовал. — Скажешь, что питомник проснулся.

Федот посмотрел на него.

— Этого мало.

— Скажешь, что жалованье будет выплачено первым из дохода питомника.

— Дохода пока нет.

— Будет.

— Смело.

— Нет. Необходимо.

Костров тихо рассмеялся.

— Доход? От чего? От пустых клеток, битых печатей и одного агрессивного зверька? Ваше сиятельство, простите прямоту, но вы сейчас строите воздушный дворец на чужих долгах.

Мирослав подошёл ближе.

Серый поднялся вместе с ним.

— Вы очень много говорите о долгах, Савелий Павлович. Но странно мало — о том, почему самые ценные записи нижнего архива исчезли именно перед сделкой со Змеевыми.

Костров замер.

На этот раз он не успел скрыть реакцию.

Всего миг. Но миг был.

— Архив… — начал он.

— Да. Тот самый, которого, по вашим словам, не существовало. Первый нижний контур. Узел учёта. Пустые полки. Следы выноса. Повреждённые записи. Очень хозяйственная картина.

Григорий испуганно посмотрел на Лукьяна.

Костров медленно выпрямился.

— Я вынужден доложить князю Гордею, что вы нарушили прямой запрет и спустились в нижние помещения.

— Доложите. Заодно объясните, почему о нижних помещениях знали вы, но не хотели, чтобы их увидел я.

— Вы играете с силой, которой не понимаете.

— А вы продавали силу, которую понимали слишком хорошо.

Слова повисли между ними.

На лице Кострова впервые за всё время исчезла вежливая маска. Под ней оказался не испуганный слуга и не мелкий вор. Под ней был холодный, злой человек, который долго считал себя единственным взрослым в доме, полном слабых князей, обиженных наследников и пустых гербов.

— Вы пожалеете, княжич, — сказал он тихо.

Федот шагнул вперёд.

— Угроза?

Костров снова надел улыбку.

— Забота.

— У вас она всегда с душком.

Управляющий повернулся и ушёл. Охранники двинулись за ним, но Мирослав остановил их:

— Замки оставьте.

— Но…

— Оставьте.

Григорий положил связку на землю. Лукьян сделал то же самое с явной неохотой. Когда они ушли, Серый подошёл к замкам, понюхал и ударил лапой. Один замок отлетел в траву.

— Не трать силы, — сказал Мирослав.

Химера фыркнула.

— Я согласен, вещь неприятная. Но сейчас нам нужны не сломанные замки, а рабочие ворота.

Федот поднял связку, повертел в руках.

— На склад их?

— Нет. На видное место. Пусть каждый, кто придёт, видит, чем здесь управляли.

— Злой вы стали, ваше сиятельство.

— Нет. Внимательный.

До вечера малый контур изменился больше, чем за последние годы.

Не чудом. Не магическим всплеском. Работой.

Федот исчез на час и вернулся с двумя людьми. Первый — Тихон Сова, длинный, костлявый, с вечно прищуренными глазами и походкой человека, привыкшего ступать бесшумно. Второй — Демьян Кривой, широколицый, с руками кузнеца и старым шрамом через бровь. Оба сначала смотрели на Мирослава настороженно. Потом увидели Серого, открытые ворота малого контура и синие знаки на полу.

Тихон снял шапку.

Демьян сказал только:

— Ну наконец-то.

И этого хватило.

Мирослав не стал произносить речей. Он быстро объяснил: питомник под запретом на продажу до проверки, первая печать повреждена, нужны люди, порядок, учёт и охрана. Жалованье задержано — признаётся долгом питомника. Любой, кто ворует, ставит чужие замки или исполняет распоряжения Кострова без подтверждения, уходит с участка.

— А кто подтверждает? — спросил Тихон.

Мирослав хотел сказать «я», но вовремя остановился.

Слишком рано.

— Я, Федот и запись в журнале малого контура. Всё в три подписи.

Федот посмотрел на него с одобрением.

Демьян хмыкнул.

— Журнал-то есть?

— Будет через десять минут.

Журнал нашли в сторожке, под слоем пыли и старых ремней. Писать пришлось Мирославу — почерк прежнего хозяина тела был неровным, но разборчивым. Первая запись вышла короткой:

«Малый контур открыт. Служба восстановлена временным приказом. Ответственные: Мирослав Гордеевич Громов, Федот Рысь, Тихон Сова, Демьян Кривой. Чужие замки сняты. До особого распоряжения доступ только по записи».

Федот прочитал, кивнул и добавил ниже корявым почерком:

«Видел сам. Питомник дышит».

Тихон написал: «Принял обход».

Демьян долго пыхтел над пером и вывел: «Ключи у Рыся. Воровать не дам».

— Лаконично, — сказал Мирослав.

— Зато понятно, — ответил Демьян.

Серый тем временем обошёл малый круг и выбрал себе место на центральной площадке. Белогривая ни разу не появилась, но Мирослав дважды чувствовал её взгляд: из водостока, потом с крыши низкого навеса. Она следила. Не доверяла. Но не уходила.

Это уже было началом.

К закату первая рабочая секция ожила.

Не полностью. Не красиво. Не как в старых рассказах. Но по-настоящему.

Тихон расчистил западную арку и нашёл под травой три целые родовые пластины. Демьян снял две грубые удерживающие рамки с пустых ячеек, и Мирослав физически почувствовал, как питомник выдохнул свободнее. Федот проверил ворота, разложил ключи, составил список того, что нужно срочно: люди, крепкие фонари, новые петли, кормовые запасы, верёвки, сухое дерево для загонов, караульный график.

Мирослав слушал, записывал и всё яснее понимал: княжеский род восстанавливается не с громких побед.

С учёта.

С ключей.

С людей, которым снова дали причину не уходить.

Когда солнце почти село, пришёл князь Гордей.

Он не объявил себя. Просто вошёл через открытые ворота малого контура и остановился у края круга. За ним держался Ростислав, мрачный, сжатый, как натянутая струна. Чуть позади — Корсаков. Инспектор выглядел так, будто не пропустил бы это зрелище даже под угрозой пожара в собственной канцелярии.

Гордей долго смотрел на расчищенную площадку, на снятые замки, на Федота, Тихона и Демьяна, на журнал у ворот, на Серого в центре круга.

— Быстро, — сказал он наконец.

— Было мало времени, — ответил Мирослав.

— Ты спускался вниз.

Не вопрос.

— Да.

Ростислав шагнул вперёд.

— Отец, он нарушил прямой запрет.

— Знаю, — сказал Гордей.

Мирослав приготовился к удару. Не физическому — распоряжению. Остановить, закрыть, отстранить. Всё было возможно.

Князь подошёл к журналу. Прочитал первую запись. Потом добавление Федота. Потом подпись Демьяна. На последней задержался чуть дольше.

— «Воровать не дам», — произнёс он.

Демьян кашлянул.

— Как написал, ваше сиятельство.

— Хорошо написал.

Демьян застыл.

Федот тоже.

Даже Ростислав растерялся.

Гордей взял перо. Мирослав заметил, что пальцы отца чуть дрожат. Князь обмакнул перо в чернила и под всеми записями вывел тяжёлым, уверенным почерком:

«Временный порядок подтверждаю. Гордей Громов».

Он положил перо.

— Три дня остаются тремя днями, Мирослав. Но с этой минуты малый контур под твоей ответственностью. Если кто-то погибнет по твоей вине, отвечать будешь не словами.

— Понимаю.

— Нет. Пока не понимаешь. Но, возможно, поймёшь быстрее, чем я думал.

Это не было похвалой.

Но от Гордея Громова, кажется, большего пока ждать было нельзя.

Ростислав посмотрел на подпись отца так, словно та перечеркнула не строку, а часть его жизни.

— Отец, это ошибка.

— Возможно.

— Тогда зачем?

Гордей устало повернулся к старшему сыну.

— Потому что сегодня питомник сделал больше, чем мы за пять лет.

Ростислав побледнел.

Мирославу почти стало его жаль.

Почти.

Корсаков подошёл к журналу и поставил рядом свою отметку — маленький знак имперского надзора.

— Теперь это официальный документ, — сказал он. — Поздравляю, княжич. Вы только что получили не право, а ответственность. Обычно люди радуются первому и замечают второе слишком поздно.

— Я уже начал замечать.

— Продолжайте.

Ночь опустилась быстро.

В главном доме зажглись окна, но малый контур не погрузился во тьму. По приказу Мирослава на воротах, у западной арки и возле старого спуска выставили огни в закрытых железных кожухах. Федот составил караул: первую смену взял Тихон, вторую — Демьян, третью обещал стоять сам. Мирослав хотел остаться на весь ночной обход, но Федот посмотрел на него так, что спорить стало неловко.

— Вы, ваше сиятельство, сейчас держитесь на упрямстве и злости, — сказал егерь. — Первое полезно. Второе бодрит. Но тело всё равно однажды вспомнит, что ему семнадцать лет и его сегодня таскали по всем кругам старого питомника.

— Я не буду спать в доме, — сказал Мирослав.

— А вас туда никто и не зовёт. Сторожка у малого контура сухая. Почти. Там лавка, стол и дверь, которая закрывается изнутри.

— Почти сухая?

— После родового пробуждения, может, и совсем сухая. Надо верить в чудо.

Сторожка действительно оказалась почти сухой. Серый сразу занял старый сундук у двери, свернулся клубком и сделал вид, что засыпает. Но Мирослав чувствовал: химера слушает.

Белогривая не показывалась.

Камнегрив молчал.

Питомник дышал — тихо, неровно, будто больной механизм, который впервые за много лет начали заводить вручную.

Мирослав сидел за столом и смотрел на список дел.

Вернуть егерей.

Проверить долги.

Найти белогривую.

Разобраться с нижним узлом.

Выяснить, кто вынес архивные пластины.

Не дать Змеевым забрать питомник.

Не дать Кострову ударить первым.

На последнем пункте он остановился.

Поздно.

Где-то за стеной хрустнула ветка.

Серый открыл глаза.

Мирослав замер.

В сторожке было темно, только щель под дверью пропускала слабый свет наружного огня. В этой тонкой полосе на полу вдруг промелькнула тень.

Не Тихон.

Не Демьян.

Слишком низкая. Осторожная. Чужая.

Серый поднялся бесшумно. Шерсть на загривке встала дыбом.

Через связь ударил образ: ткань на лицах, чужой металл, верёвки, закрытые фонари, четыре человека у западной арки, ещё двое у старого спуска.

Люди в масках.

Мирослав медленно встал, стараясь не задеть стол. За окном мелькнул огонёк — один раз, второй. Сигнал.

Снаружи раздался короткий глухой звук. Не крик. Будто человека ударили и успели подхватить, чтобы он не упал громко.

Тихон.

Серый зарычал так тихо, что звук больше походил на трещину в камне.

Мирослав взял со стола тяжёлый егерьский нож для ремней — единственное, что оказалось под рукой. Оружием он владеть не умел. Тело было слабым. Дар — непонятным. Врагов за дверью — не меньше шести.

Зато теперь у него был питомник.

И питомник проснулся.

За дверью кто-то шепнул:

— Быстро. Княжича живым. Зверя — в мешок. Печать сорвать до рассвета.

Серый оскалился.

А в глубине малого контура, под землёй, медленно и тяжело ударил Камнегрив.

Бум.

Второй удар прозвучал уже ближе.

Бум.

И все спящие знаки вокруг сторожки вспыхнули синим светом.

Глава 4. Первая стая Громова

Синие знаки вспыхнули не как светильники.

Они открылись.

В старом дереве сторожки, под щелями пола, на притолоке двери и даже на грубо сколоченном столе проступили тонкие линии, которых Мирослав не видел минутой раньше. Они были похожи на молнии, вросшие в вещи много лет назад и только сейчас вспомнившие, что должны гореть. Свет не разгонял темноту полностью, но делал её прозрачнее, опаснее. Каждый угол будто получил собственный взгляд.

За дверью кто-то тихо выругался.

— Печати пошли, — шепнул незнакомец. — Быстрее!

Мирослав держал нож так, как держат инструмент, а не оружие. Пальцы слушались плохо. В горле пересохло. Тело требовало не геройства, а лавки, тёплого угла и хотя бы часа без древних голосов, долгов, химер и людей в масках.

Но люди в масках не собирались ждать, пока он привыкнет к новому миру.

Серый стоял между ним и дверью. Маленькая химера казалась слишком маленькой для того, что сейчас должно было произойти. Клочковатая шерсть дыбилась по хребту, перепончатые зачатки крыльев приподнялись, костяная кисточка хвоста медленно била по полу. Через связь Мирослав ловил образы рывками: четверо у западной арки, один возле окна, двое у старого спуска, Тихон лежит у камней, живой, но не встаёт, Демьян далеко, Федот ещё дальше, огонь закрыт чёрными кожухами, чужие знаки на перчатках.

Чужие знаки.

Змеиная связка.

Камнегрив предупреждал не зря.

— Дверь, — прошептал Мирослав.

Серый не обернулся, но понял.

Не открывай.

— Не собираюсь.

Снаружи металл тихо скользнул по дереву. Тонкий клинок или ломик вошёл в щель у замка. Сторожка была старой, дверь — крепкой только по сравнению с занавеской. Ещё несколько секунд, и они войдут.

Мирослав быстро огляделся.

Стол. Лавка. Сундук. Старые ремни. Пустой крюк на стене. Узкое окно, через которое взрослый человек не пролезет, но арбалетный болт — вполне. Нож для ремней. Чернильница. Журнал малого контура.

Журнал.

В голове щёлкнуло.

Не оружие. Документ.

Питомник проснулся не от того, что он был сильнее всех. Он откликался на порядок, на признание, на запись, на добровольную связь. В первой рабочей секции всё подтверждалось не криком, а кругом, свидетелями, именем.

А нападатели пришли сорвать печать до рассвета.

Значит, печать уже мешала им.

— Серый, — тихо сказал Мирослав, — мне нужен круг.

Химера наконец повернула голову. В жёлтых глазах ясно читалось: «Ты сейчас?»

— Да, сейчас. Другого времени нет.

Клинок за дверью провернулся. Доска хрустнула.

Мирослав схватил журнал, распахнул на первой странице и резко провёл ножом по собственному рукаву. Не по коже — по ткани. Отрезанная полоска упала на стол. Он обмотал ею ладонь, чтобы не выронить нож, потом поставил журнал прямо на светящийся знак в центре стола.

Линии под обложкой дрогнули.

— Малый контур, — сказал он негромко, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Запись подтверждена князем Гордеем Громовым. Ответственность принята Мирославом Громовым. Служба восстановлена Федотом Рысью, Тихоном Совой и Демьяном Кривым. Чужой доступ запрещён.

За дверью кто-то зло прошипел:

— Он что-то делает.

— Ломай!

Удар сотряс дверь.

Серый бросился вперёд и всем телом врезался в нижнюю доску изнутри, будто мог удержать её собой. Мирослав почувствовал его ярость — горячую, колючую, почти радостную. Серый хотел драки. Не защиты, не стратегии, а именно драки. Вцепиться. Порвать ткань на лицах. Доказать, что его больше нельзя класть в мешок.

— Нет, — сказал Мирослав.

Серый зарычал.

— Не так. Мы не бросаемся по одному.

Слова ударили не только по химере.

По нему самому тоже.

По одному он уже пытался жить первые часы в этом мире: против отца, против Кострова, против брата, против Змеева, против самого устройства чужой жизни. Но питомник не был дуэлью. Питомник был кругом.

Бум.

Под землёй снова ударил Камнегрив.

На этот раз пол сторожки ответил. Синие линии побежали от стола к двери, от двери к порогу, от порога наружу. Мирослав вдруг увидел малый контур сверху — не глазами, а даром: арки, ячейки, старые клетки, западный проход, водосток, спуск, крыша навеса. И в этой схеме загорелись живые точки.

Серый — серый колючий огонь рядом.

Белогривая — быстрая бело-синяя искра на крыше.

Ещё две тусклые точки под старой кормовой башней.

Три маленькие в водостоке.

Одна тяжёлая, глухая — в каменной норе у стены.

Полудикие. Списанные. Опасные. Мусор, как назвал бы их Кир Змеев.

Живые.

Мирослав понял: они всё это время не уходили. Их не было в ведомостях, в клетках, в отчётах Кострова. Они прятались в щелях умирающего питомника, питались остатками, ругались по ночам, избегали людей и ждали, сами не зная чего.

Возможно, не хозяина.

Возможности выбрать.

Дверь треснула.

В сторожку ворвался первый нападавший — высокий, в тёмной куртке, с плотной тканью на лице. В руке у него был короткий кривой клинок, на запястье тускло мерцал знак, похожий на свернувшуюся змею. Он ожидал увидеть испуганного мальчишку и одну мелкую химеру.

Серый прыгнул не в горло.

Он прыгнул в руку.

Клинок звякнул о стену, нападавший вскрикнул, но тут же ударил коленом. Серый отлетел к сундуку, перекувырнулся и снова вскочил. Второй человек протиснулся следом, замахнулся мешком из плотной сетчатой ткани.

Мирослав шагнул назад, ударился бедром о стол, но не упал.

— Малый контур! — выдохнул он. — Всем, кто помнит круг Громовых: выбор за вами. Не цепь. Не клетка. Не приказ. Защитите своё место — и я признаю вас частью питомника.

Первый нападавший повернул голову.

— Бери его!

Второй бросился к Мирославу.

И тогда с крыши сторожки вниз упала белая молния.

Белогривая ударила нападавшего в лицо не когтями, а всем длинным телом, как живая плеть. Тот вскинул руки, споткнулся о порог, выругался. Бело-синяя химера оттолкнулась от его плеча, проскользнула по стене, прошмыгнула по полке и исчезла под столом, оставив после себя только насмешливый писк.

Серый замер.

Даже в бою Мирослав почувствовал его возмущение: «Она опять!»

— Потом разберётесь, — сказал Мирослав.

Третий нападавший попытался войти, но снаружи вдруг раздался короткий испуганный крик. Потом второй. Не смертельный, не долгий — крик человека, которого в темноте схватило что-то неожиданное и очень зубастое.

За стеной засуетились.

— Там ещё твари!

— Фонарь! Дай фонарь!

— Не светить! Печати сильнее станут!

Мирослав выхватил из этих слов главное.

Они знали, как работают печати.

Не случайные грабители.

Серый снова кинулся на первого. На этот раз не один. Из-под пола, из щели у печи, выскочили три маленькие химеры — похожие на крыс с длинными костяными усами и плоскими лапами. Каждая была размером с кулак, но двигались они так быстро, что глаз не успевал. Они не бросались в лицо и не пытались убить. Они делали то, что умели лучше: лезли под ноги, кусали за ремни, рвали завязки, сбивали шаг.

Первый нападавший наступил на одну, та распласталась, будто стала тенью, и выскользнула из-под сапога. Серый в тот же миг ударил его в колено сбоку. Человек рухнул на стол, Мирослав едва успел отскочить, а Белогривая вылетела из-под лавки и утащила у него с пояса связку тонких металлических штырей.

— Назад! — рявкнул кто-то снаружи. — Выманивайте!

Мирослав схватил журнал и прижал к груди. Не потому, что документ был ценнее жизни. Потому что линии на столе потянулись за ним, как нитки. Журнал стал точкой порядка. Сердцем маленького круга.

Второй нападавший наконец сбросил с себя Белогривую и замахнулся мешком на Серого. Мирослав не думал. Он бросил нож.

Неумело.

Плохо.

Нож не попал в человека. Он ударился рукоятью о дверной косяк, отскочил и упал на пол. Нападавший даже не вздрогнул.

Зато Серый понял.

Вместо того чтобы прыгнуть вперёд, он ушёл вбок. Мешок ударил пустоту. Белогривая вынырнула у порога, вцепилась зубами в край сетчатой ткани и дёрнула. Серый ударил с другой стороны. Маленькие костеусые химеры облепили ремни.

Мешок рванулся из рук нападавшего, перекрутился и накрыл его самого по пояс.

Федот потом, наверное, сказал бы что-нибудь грубое и точное.

Мирославу было некогда.

Снаружи западная арка вспыхнула красным.

Не синим родовым светом — чужим. Тусклым, вязким. Четверо у арки начали делать то, ради чего пришли: сорвать печать. Мирослав увидел их через контур. Один держал закрытый фонарь, второй ставил на камень пластину со змеиным знаком, третий следил за двором, четвёртый тащил за собой Тихона.

Тихон шевелился.

Живой.

Злость поднялась резко, но Мирослав удержал её. Злость Серому была топливом. Ему самому сейчас нужна была ясность.

— Серый! Тихон.

Серый вылетел из сторожки так, будто его выпустили из пращи.

Белогривая метнулась следом, но не за Серым — по крыше, отдельным путём, легче ветра. Костеусые малыши рассыпались под ногами. Нападавший в мешке пытался выбраться, первый полз к двери, сжимая повреждённую руку. Мирослав пнул нож к стене, чтобы его не схватили, и сам вышел наружу с журналом в руках.

Ночь встретила его холодом и синим светом.

Малый контур больше не был пустым двором. Печати на земле горели неровными кругами, арки светились по краям, старые ячейки дышали тенями. У западной арки четверо людей в масках резко повернулись к нему.

Один сказал:

— Он вышел сам.

Другой поднял руку.

На пальцах блеснула тёмная пластина.

Мирослав почувствовал, как воздух перед ним вязнет. Не сеть, не цепь — давление, направленное прямо в грудь. Чужая сила пыталась не ударить, а заставить остановиться, замолчать, опустить глаза.

Тело Мирослава знало это ощущение слишком хорошо.

Только раньше оно приходило от людей.

Теперь — от знака.

— На колени, княжич, — сказал человек с пластиной. Голос у него был спокойный, уверенный. Не уличный громила. Обученный. — И зверь останется цел.

Серый, уже почти добравшийся до Тихона, резко обернулся.

Мирослав едва удержал связь.

Нет.

Серый хотел броситься на угрозу. Белогривая, сидевшая на крыше навеса, хотела переждать и ударить позже. Костеусые хотели в щели. Где-то в каменной норе у стены просыпалось что-то тяжёлое и недовольное.

Все хотели разного.

Стая ещё не была стаей.

— Вы пришли в мой питомник, — сказал Мирослав.

Голос вышел тише, чем хотелось, но без дрожи.

— В питомник, который должен был умереть, — ответил человек с пластиной. — Не мешайте естественному порядку.

— Естественный порядок не приходит ночью в маске.

— Иногда приходит, когда днём дети играют с тем, что не понимают.

Мирослав сделал шаг вперёд.

Давление усилилось. Колени неприятно ослабли. Перед глазами на миг поплыли синие круги печатей. Серый зарычал, Белогривая вытянулась на краю крыши, Камнегрив ударил под землёй ещё раз.

Бум.

Пластина в руке нападавшего дрогнула.

Не выдерживает полного контура.

Значит, нужно не сильнее ударить.

Нужно собрать круг.

— Слушайте меня, — сказал Мирослав.

Он говорил не людям в масках.

Серому. Белогривой. Костеусым. Тяжёлой твари в норе. Камнегриву внизу. Самому питомнику.

— Я не буду обещать вам красивую клетку. Не буду приказывать именем крови. Не буду держать вас рамкой. Хотите уйти — уйдёте, когда печать встанет. Хотите остаться — получите место в круге. Но сейчас эти люди пришли забрать не меня. Они пришли снова сделать вас мусором.

Слово ударило по Серому как искра.

Мусор.

Белогривая перестала шевелиться.

Из норы у стены донёсся низкий кашляющий звук.

Мирослав раскрыл журнал на первой странице и положил ладонь на подпись Гордея, свою запись, строки Федота, Тихона и Демьяна.

— Я, Мирослав Громов, принимаю первый договор малого контура. Не цепь. Не продажа. Не клетка. Договор защиты. Моя ответственность — имя, круг и свобода выбора. Ваша — защита питомника от чужой силы.

Пластина в руке нападавшего вспыхнула красным.

— Заткнись!

Он ударил.

Не клинком. Знаком.

Красная вязь сорвалась с пластины и хлестнула по земле к Мирославу. Серый прыгнул наперерез, но не успевал. Белогривая сорвалась с крыши — тоже поздно.

И тогда из каменной норы у стены вылезла химера, которую Мирослав раньше не видел.

Она была низкой, широкой, похожей на помесь барсука и каменной черепахи. Спина покрыта плоскими серыми пластинами, морда короткая, упрямая, глаза маленькие и злые. Вся она выглядела так, будто много лет спала в пыли и проснулась только потому, что кто-то слишком громко хамил на её дворе.

Химера встала на пути красной вязи.

Удар пришёлся ей в пластины. Она отъехала на полшага назад, оставив когтями борозды в земле, но не упала. Синие знаки на её спине вспыхнули.

Мирослав почувствовал её имя не словом, а образом: камень у входа, который все пинают, пока однажды он не пинает в ответ.

— Увалень, — выдохнул он.

Химера недовольно повернула к нему морду.

Имя ей не понравилось.

— Потом выберем другое.

Она фыркнула и снова повернулась к врагам.

Круг замкнулся частично.

Мирослав ощутил это телом. Серый — острый рывок. Белогривая — быстрая тень. Костеусые — мелкие искры под землёй. Каменная химера — тяжёлая точка защиты. Не подчинение. Не управление. Скорее возможность говорить со всеми сразу, пока они сами согласны слушать.

Цена пришла мгновенно.

Виски сдавило. Ноги стали чужими. Журнал в руках потяжелел так, будто в него положили камень. Мирослав понял: долго он так не удержит. Может, минуту. Может, меньше.

— Тихона освободить, — сказал он.

Серый бросился к западной арке.

На этот раз Белогривая не стала соревноваться. Она ударила сверху по человеку с закрытым фонарём, выбила фонарь из руки, оттолкнулась от его плеча и метнулась в темноту. Костеусые облепили ноги тому, кто держал Тихона. Серый прыгнул низко, ударил в голень, развернулся и вцепился зубами в верёвку, которой егеря пытались стянуть руки.

Верёвка лопнула не сразу.

Тихон пришёл в себя вовремя. Он, не поднимаясь, ударил локтем назад. Нападавший охнул и отпустил его ворот.

У западной арки началась суматоха.

— Не убивать! — крикнул человек с пластиной. — Княжича живым!

Это прозвучало слишком громко.

И очень полезно.

Из-за восточного прохода раздался рёв Федота:

— А вот за это спасибо, дурень! Теперь все слышали!

Егерь ворвался в малый контур с крюком в руках и Демьяном за плечом. Демьян был без кафтана, в одной плотной рубахе, с тяжёлой дубиной, которую, похоже, выломал из ближайшего забора. За ними бежали двое слуг с фонарями, испуганные, но не остановившиеся.

— Княжич! — рявкнул Федот. — Живой?

— Пока да!

— Уточнение не нравится!

Демьян не стал разговаривать. Он врезался в ближайшего нападавшего плечом, сбил его с ног и прижал дубину к земле рядом с его головой так выразительно, что тот сразу перестал дёргаться.

Федот работал иначе: коротко, точно, без лишней удали. Крюком он цеплял руки, отводил клинки, сбивал равновесие. Старый хромой егерь оказался страшнее двух молодых охранников Кострова вместе взятых.

Но люди в масках тоже были не простыми ворами.

Они быстро поняли, что захват сорвался. Один бросил под ноги дымный шарик — не отраву, просто густой едкий дым с запахом мокрой золы и горелой травы. Мирослав отступил, закашлялся, глаза заслезились. Через связь Серый тут же потерял ясность. Белогривая исчезла в дыму. Костеусые рассыпались.

Человек с пластиной рванул к старому спуску.

Не к выходу.

К печати.

— Он к плите! — крикнул Мирослав.

Серый кинулся следом, но из дыма выскочил другой нападавший и швырнул в него сетку. На этот раз Серый не успевал уйти.

Белая тень мелькнула сбоку.

Белогривая вцепилась в край сетки на лету, перекрутилась, потянула вниз. Сетка упала не на Серого, а на пустой камень. Серый не поблагодарил. Он просто проскочил мимо и ударил по ногам бегущего.

Не достал.

Человек с пластиной успел добраться до круглой плиты старого спуска. Он упал на колено, приложил красный знак к краю печати и выкрикнул короткую фразу на языке, которого Мирослав не знал.

Плита застонала.

Синие линии вокруг неё начали чернеть.

Камнегрив ударил снизу так, что земля подпрыгнула. Федот выругался. Демьян схватил одного из масочных за ворот и швырнул к стене. Тихон, шатаясь, поднялся на ноги и вытащил из сапога короткий нож.

Мирослав сделал шаг к плите.

Потом второй.

Дым жёг глаза. Ноги почти не держали. Журнал он всё ещё сжимал в левой руке, будто это могло спасти его от чужой магии. Серый был слишком далеко. Белогривая занята сеткой. Каменная химера медленно разворачивалась, но не успевала.

Человек с пластиной повернулся и увидел Мирослава.

— Поздно, — сказал он.

Плита треснула по краю.

Из глубины донёсся не голос — рык.

Камнегрив был зол.

По-настоящему.

От этой злости Мирослав едва не упал. Она была огромной, древней, сдержанной только тонкой печатью, которую сейчас пытались сорвать. Если страж вырвется наверх не по кругу, не по договору, а через повреждённый ход, малый контур может не выдержать. Да и люди, свои или чужие, тоже.

— Не ломать, — прошептал Мирослав.

Человек с пластиной рассмеялся.

— Ты ещё просишь?

— Не тебя.

Он опустился на одно колено и положил ладонь на синий знак рядом с красной пластиной.

Боль ударила сразу.

Не телесная — хуже. Будто кто-то пытался вырвать из его головы сразу несколько голосов: Серого, Белогривую, Каменную, Камнегрива, сам питомник. Мирослав зажмурился, но не убрал руку.

Не приказ.

Договор.

Не сила против силы.

Круг против клина.

— Малый контур, — сказал он сквозь зубы. — Чужая печать не принята. Доступ закрыт. Свидетели есть. Хранитель есть. Смотритель здесь.

— У тебя нет права! — рявкнул нападавший.

— Тогда почему ты так стараешься его украсть?

Ответа не было.

Зато была ярость.

Нападавший замахнулся свободной рукой. Мирослав видел удар, но увернуться не мог. Сейчас его просто собьют, оттащат, сорвут печать, и всё, что он поднял за день, снова провалится в темноту.

Удар не дошёл.

Серый вцепился человеку в рукав.

Белогривая прыгнула ему на спину.

Костеусые облепили сапоги.

Каменная химера, наконец добравшись, ударила боком в колено.

Федот крюком подсёк руку с пластиной.

А Тихон, шатаясь, но уже вполне осмысленно, наступил на красный знак каблуком и провернул ногу.

Пластина треснула.

Синий свет малого контура вспыхнул так ярко, что дым на миг стал белым.

Человек в маске вскрикнул, отпрянул и бросился к западной арке.

— Уходим! — крикнул он. — Уходим, пока круг не встал!

Это было начало бегства.

Не красивого, не позорного, не полного разгрома. Опытные люди не превращаются в беспомощную толпу от одного провала. Они отступали быстро, прикрывая друг друга, бросая дым, сбивая фонари, вытаскивая своих. Но теперь двор был против них.

Костеусые химеры путались под ногами. Белогривая исчезала и появлялась там, где её не ждали. Серый гнал двоих к восточному проходу, не давая им свернуть к сторожке. Каменная химера просто стояла у старого спуска, и никто не хотел проверять, можно ли её сдвинуть.

Демьян поймал одного у ворот и прижал к земле.

Федот остановил второго ударом крюка по запястью. Без лишней жестокости, но убедительно.

Остальные ушли через западную арку.

Серый хотел преследовать.

— Нет! — крикнул Мирослав.

Связь натянулась до боли.

Серый замер на границе света. Весь его маленький серый силуэт дрожал от желания броситься в темноту. Там были враги. Там был запах мешка, презрения, клетки, боли, старых приказов. Мирослав чувствовал это так остро, будто сам стоял на четырёх лапах и видел перед собой бегущую спину.

— Вернись, — сказал он уже тише. — Мы защищаем питомник. Не умираем за их спины.

Серый не сразу, но повернулся.

И вернулся.

Это была первая настоящая победа ночи.

Не бегство масочных. Не спасённая печать. Не пойманные двое.

А то, что Серый выбрал круг вместо мести.

Мирослав поднялся слишком резко. Мир качнулся, синий свет размазался. Журнал выскользнул из рук. Он успел подумать, что падать лицом в грязь перед первой стаей как-то не по-княжески.

Федот подхватил его за плечо.

— Стоять, ваше сиятельство.

— Стою.

— Врёте. Но старательно.

— Тихон?

— Живой, — отозвался Тихон от арки. Голос у него был глухой. — Злой. Голова гудит.

— Демьян?

— Держу одного, — сказал Демьян. — Второй у Рыся. Ещё этих мелких с меня снимите, а то они, кажется, решили, что я тоже чужой.

Костеусые химеры действительно облепили его сапог и деловито грызли шнуровку.

— Свои, — сказал Мирослав им.

Они замерли.

— Демьян свой.

Костеусые подумали и отступили. Один всё-таки утащил кусок шнурка.

— Вот мелкая пакость, — пробормотал Демьян почти с уважением.

Белогривая сидела на крыше сторожки, облизывала лапу и смотрела на Серого сверху вниз. Серый сидел внизу и смотрел на неё так, будто мысленно составлял список претензий на несколько страниц.

Каменная химера у старого спуска фыркнула, повернулась и медленно поползла обратно к своей норе.

— Подожди, — сказал Мирослав.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Спасибо.

Химера дёрнула ухом. Или тем местом, где у неё должно было быть ухо. Потом скрылась в темноте.

— Это не договор, — сказал Федот.

— Знаю.

— Это только первая ночь.

— Знаю.

— И они вам не принадлежат.

Мирослав посмотрел на Серого, Белогривую, тёмные щели водостока и нору у стены.

— Тем лучше.

Федот хмыкнул.

— Странный вы княжич.

— Уже говорили.

— Теперь говорю с уважением.

Пленных оттащили к центральной площадке, связали их же ремнями и сняли маски. Первый оказался лет тридцати, с жёстким лицом и сломанным носом. Второй — моложе, почти мальчишка, но взгляд у него был не испуганный, а злой и пустой. Оба молчали.

Корсаков прибыл через десять минут.

Не один.

С ним были князь Гордей, двое домашних стражников, Ростислав и Савелий Костров, накинувший кафтан так поспешно, что одна пуговица была застёгнута не в ту петлю. Управляющий выглядел возмущённым, встревоженным и слишком бодрым для человека, которого якобы подняли ночью внезапные крики.

Гордей окинул взглядом двор.

Синие печати ещё горели. Тихон сидел на камне, держась за голову. Демьян стоял с дубиной у пленных. Федот — рядом с Мирославом. Серый — у ног княжича. Белогривая — на крыше, почти невидимая. Костеусые шныряли у западной арки. У старого спуска тяжело дышала темнота.

— Доклад, — сказал князь.

Голос у него был ровный, но лицо — страшное.

Мирослав хотел ответить сам, но Федот опередил:

— Люди в масках. Не меньше восьми. Один с чужой печатной пластиной. Цель — княжича живым, Серого в мешок, старую печать сорвать до рассвета. Двое взяты. Остальные ушли через западную арку. Тихон оглушён, но на ногах. Малый контур устоял.

Корсаков уже присел рядом с треснувшей красной пластиной. Поднял её через кусок ткани, внимательно осмотрел.

— Змеиная работа, — сказал Демьян.

Костров резко возразил:

— Осторожнее с такими обвинениями.

Все посмотрели на него.

Управляющий выпрямился.

— Я лишь говорю, что ночные воры часто используют чужие знаки для провокации. Особенно когда кому-то выгодно сорвать переговоры с родом Змеевых.

— Очень разумно, — сказал Мирослав. — Вы заранее подготовили объяснение?

Костров побледнел.

— Ваше сиятельство, я пришёл сюда после тревоги.

— В кафтане наизнанку.

Ростислав нахмурился.

Корсаков поднял взгляд на Кострова. Потом на кафтан. Потом снова на пластину.

— Интересная ночь, Савелий Павлович. Все торопятся.

Костров не ответил.

Князь Гордей подошёл к пленным.

— Кто послал?

Оба молчали.

Серый шагнул ближе.

Молодой пленный дёрнулся, но старший бросил на него такой взгляд, что тот снова сжал зубы.

— Не надо, — сказал Мирослав Серому.

Князь повернул голову.

— Ты защищаешь напавших?

— Нет. Я не хочу, чтобы они получили возможность сказать, будто мы выбивали признание зверем.

Корсаков едва заметно кивнул.

Гордей смотрел на сына несколько секунд. Потом сказал:

— Верно.

Одно слово. Но от него Мирославу вдруг стало сложнее держаться на ногах, чем от всего боя.

Корсаков развернул красную пластину в свете фонаря.

— Прямого герба нет. Змеиная вязь похожа, но не родовой знак Змеевых. Скорее подражание или младшая мастерская.

— Очень удобно, — сказал Федот.

— Удобство не доказательство, — ответил инспектор. — Но повод для вопросов.

Мирослав присел перед старшим пленным. Серый сел рядом, но не рычал. Просто смотрел. Это оказалось даже хуже.

— Вас послали не грабить, — сказал Мирослав. — Вы знали, где старый спуск. Знали, что печать нужно сорвать до рассвета. Знали, что меня надо брать живым. Значит, кто-то хорошо объяснил вам задачу.

Пленный молчал.

— Я не спрашиваю имя. Вы всё равно его не скажете. Я спрашиваю другое: что должно было случиться, если печать сорвётся?

Мужчина смотрел прямо.

И всё же его взгляд на миг дёрнулся к старому спуску.

Мирослав заметил.

— Вы не знали, — сказал он. — Вам сказали, что это просто печать. Что питомник мёртв. Что страшного ничего не случится.

Пленный сжал челюсть.

Попал.

— Кто вам это сказал, тоже думал, что питомник мёртв. Или хотел, чтобы вы погибли вместе с нами.

— Молчать, — хрипло сказал старший.

Не Мирославу.

Молодому пленному.

Тот побледнел.

Федот наклонился к Мирославу:

— Младший заговорит к утру.

— Не здесь, — сказал Корсаков. — Я забираю обоих под имперскую охрану до выяснения. И пластину тоже.

Костров резко вскинулся:

— Это имущество рода Громовых.

— Нет, — сказал Гордей.

Управляющий замолчал.

Князь посмотрел на Корсакова.

— Забирайте. Но копия описания останется у меня.

— Разумеется.

На восточной дороге внезапно послышался стук копыт.

Все обернулись.

Сначала Мирослав решил, что нападавшие вернулись с подкреплением. Серый тоже напрягся. Федот поднял крюк. Демьян перехватил дубину. Даже Белогривая припала к крыше.

Но с дороги приближались не масочные.

К воротам малого контура подъехали пятеро всадников с фонарями на длинных древках. Впереди ехала девушка — или молодая женщина, Мирослав не сразу понял. Прямая спина, тёмный дорожный кафтан с серебряным кантом, волосы убраны в тугую косу, на плече знак военного ведомства: крыло, меч и сторожевая башня. Лицо спокойное, холодное, красивое не мягкостью, а точностью линий.

Её конь остановился у ворот, но сама всадница ещё несколько секунд смотрела на синие печати, на связанных пленных, на Серого, на Мирослава с журналом в руке и на красную пластину у Корсакова.

Потом спешилась.

— Варвара Андреевна Ланская, — тихо сказал Гордей.

В его голосе мелькнуло удивление. И что-то вроде неудовольствия.

Ланские.

Западный тракт. Те самые, кто взял его под охрану, потому что Громовы не удержали сбор.

Варвара подошла к кругу, не торопясь. Её люди остались у ворот. Один из них держал на поводе крупного фамильяра, похожего на худого пса с костяным воротником и длинным хвостом. Существо не рычало, но смотрело на Серого внимательно.

Серый ответил тем же.

— Князь Гордей, — сказала Варвара, коротко поклонившись. — Старший инспектор Корсаков. По поручению военного ведомства я прибыла наблюдателем по делу о незарегистрированном пробуждении старого питомника. Сообщение пришло днём. Судя по двору, я опоздала к началу веселья.

— У нас не веселье, — сказал Ростислав.

Варвара посмотрела на него.

— Вижу. Веселье обычно оставляет меньше следов.

Её взгляд перешёл к Мирославу.

— А вы, значит, Мирослав Громов.

— По последним данным, да.

Федот тихо кашлянул, пряча смешок.

Варвара не улыбнулась.

— Тот самый младший княжич, которого сегодня утром считали непригодным к родовой службе, днём признали нестандартным одарённым, вечером назначили ответственным за малый контур, а ночью он уже использует запрещённые старые печати против неизвестных лиц.

— Не использует, — сказал Мирослав.

— Нет?

— Договаривается.

Варвара посмотрела на Серого.

Потом на Белогривую, которую вроде бы заметить было почти невозможно.

Потом на тёмные щели водостока.

— С кем именно?

— С теми, кого ваш устав, наверное, называет опасными бесхозными формами.

— Мой устав называет их угрозой, если рядом нет зарегистрированного смотрителя.

— Тогда у нас почти порядок. Я почти зарегистрирован.

Корсаков сухо произнёс:

— Особый порядок регистрации начат. Не завершён.

— То есть, — Варвара снова посмотрела на Мирослава, — вы не имеете полного допуска, но уже подняли круг, заключили неучтённую связь с несколькими химерами и допустили ночное боевое столкновение на территории старого имперского объекта.

— А ещё не дал сорвать печать.

— Это я вижу. Поэтому разговариваю, а не приказываю своим людям брать двор под охрану.

Серый зарычал.

Мирослав опустил ладонь ему на загривок.

— Тихо.

Варвара заметила этот жест. Взгляд её стал чуть внимательнее.

— Он слушает.

— Когда считает нужным.

— Опасная формулировка.

— Честная.

— Честность не заменяет контроля.

— А контроль не заменяет доверия.

Вот теперь Варвара почти улыбнулась. Почти. На мгновение.

— Красиво сказано. Часто красивые слова разваливаются на первом же ударе.

— Проверять будете?

— Именно.

Гордей шагнул вперёд.

— Варвара Андреевна, мой сын только что пережил нападение.

— Потому проверка будет короткой.

— Он не обучен.

— Это видно.

Ростислав резко усмехнулся.

Мирослав посмотрел на него, но ничего не сказал. Сил на семейную перепалку уже не было. Да и Варвара Ланская сейчас была опаснее брата. Она пришла не издеваться. Она пришла оценивать. А за ней стояло военное ведомство, Ланские, западный тракт и, возможно, будущие заказы или запреты.

Варвара сняла перчатку и указала на центральный круг малого контура.

— Мирослав Громов, я требую проверочного боя.

Федот сразу сказал:

— Нет.

Варвара даже не повернулась к нему.

— Не с вами, егерь.

— С ним тоже нет. Он на ногах из вредности.

— Значит, бой закончится быстро.

Серый оскалился.

Белогривая тихо пискнула с крыши — насмешливо и заинтересованно.

Мирослав вдруг понял, что отказать нельзя.

Не потому, что Варвара имела право. Возможно, имела. Не потому, что Гордей смотрит. Не потому, что Ростислав ждёт провала.

А потому, что первая стая только что выбрала защитить питомник. Если сейчас он спрячется за усталость, за отца, за инспектора, за формальности, круг это запомнит.

Но и изображать героя было глупо.

— Условия, — сказал Мирослав.

Варвара чуть подняла бровь.

— Вы торгуетесь?

— Я выживаю. Это полезнее.

— До первого касания. Без тяжёлых ударов. Без оружия по человеку. Я проверяю не вашу стойкость, а связь. Вы можете использовать одного фамильяра.

Серый сделал шаг вперёд.

Белогривая на крыше возмущённо фыркнула.

Костеусые зашуршали в водостоке.

Мирослав почувствовал через круг сразу несколько обид. Оказывается, выбор одного фамильяра уже стал политическим вопросом.

— Нет, — сказал он.

Варвара прищурилась.

— Отказываетесь?

— Меня проверяют за старый круг. Значит, я использую круг. Не для нападения всем скопом. Для связи. Серый выйдет на площадку. Остальные не вмешиваются, если ваши люди не вмешиваются.

Варвара посмотрела на Корсакова.

Тот ответил:

— С точки зрения проверки дара это разумнее.

— С точки зрения безопасности — спорно.

— Безопасность сегодня уже проиграла расписанию.

Варвара коротко кивнула.

— Хорошо. Один зверь в действии. Круг — без прямого нападения. Если хотя бы одна скрытая химера атакует меня, проверка прекращается, а малый контур берётся под внешний надзор.

— Если ваш фамильяр атакует Серого вне команды, — сказал Мирослав, — я считаю проверку нападением на питомник.

Теперь улыбка Варвары всё-таки появилась. Холодная, короткая.

— Договорились.

Она повернулась к своему костяному псу и щёлкнула пальцами. Фамильяр бесшумно вошёл в круг. Он был выше Серого почти вдвое, сухой, гибкий, с серыми пластинами вдоль шеи и спокойными тёмными глазами. В отличие от Серого, он выглядел обученным. Каждое движение точное, без суеты. Рядом с ним Серый казался уличным драчуном, которого впервые вывели на офицерский плац.

Серый понял это.

И оскорбился.

— Не доказывай, что ты злее, — сказал Мирослав тихо. — Докажи, что ты умнее.

Серый не обернулся, но хвост перестал бить по земле.

Варвара встала напротив Мирослава на краю круга.

— Готовы, княжич?

Он хотел сказать что-нибудь дерзкое.

Не смог.

Сил едва хватало стоять. Связь со стаей ещё дрожала после ночного боя. Печать старого спуска пульсировала в земле, Камнегрив молчал, но слушал. Где-то за воротами уводили пленных. Костров смотрел слишком внимательно. Ростислав ждал, что он упадёт. Гордей — что он не сломается.

Мирослав положил ладонь на голову Серого.

Не приказ.

Договор.

— Готов, — сказал он.

Варвара подняла руку.

— Тогда начнём.

Её фамильяр сорвался с места первым.

Глава 5. Дуэль под взглядом химеры

Её фамильяр сорвался с места первым.

Он не прыгнул, не зарычал и не сделал ни одного лишнего движения. Просто исчез с линии старта и через мгновение оказался там, где секунду назад стоял Серый. Серый успел уйти вбок, но не потому, что был быстрее. Мирослав дёрнул связь раньше, чем понял, что видит.

Варварин костяной пёс прошёл мимо серой химеры так близко, что пластины на его шее едва не задели Серого по уху. Когти тихо царапнули камень. Тело развернулось плавно, без потери равновесия. Ещё рывок — и он снова оказался напротив.

Не зверь.

Солдат.

Мирослав понял это сразу и почувствовал, как неприятно холодеет внутри. Серый дрался яростью, упрямством и улицей. Варварин фамильяр работал выучкой. Он не хотел доказать, что сильнее. Он исполнял задачу.

— Рубеж, — коротко сказала Варвара.

Имя легло в круг спокойно, как приказ на плацу.

Фамильяр сделал шаг влево.

Серый дёрнулся следом.

— Нет, — выдохнул Мирослав.

Поздно.

Рубеж только этого и ждал. Он не атаковал в лоб. Он вытянул Серого на движение, пропустил мимо себя, ударил плечом в бок и мягко, почти бережно, сбил его с траектории. Серый прокатился по земле, тут же вскочил и оскалился так, будто готов был забыть все договорённости сразу.

Белогривая на крыше сторожки издала тонкий ехидный звук.

Серый на миг повернул к ней голову.

Ошибка.

Рубеж уже был рядом.

— Вниз! — сказал Мирослав.

Серый рухнул на живот в последнюю долю секунды. Костяной пёс перескочил через него и, приземлившись, ударил хвостом по земле. Не по Серому. По самому краю круга. Синие линии вспыхнули, и Мирослав почувствовал, как по малому контуру прошла волна чужой, выстроенной, ровной силы.

Варвара проверяла не только Серого.

Она проверяла круг.

— Неплохая реакция, — сказала она.

Голос у неё оставался спокойным. Даже слишком спокойным. Будто это не она только что едва не закончила бой за три движения.

— Спасибо, — сказал Мирослав.

— Я не хвалила.

— Я не обольщался.

Федот где-то сбоку тихо выругался себе под нос. Гордей молчал. Ростислав, наоборот, молчал слишком громко: Мирослав почти чувствовал его ожидание. Старший брат хотел увидеть падение. Не смерти, не беды — просто подтверждения, что утреннее чудо было вспышкой, а не новой правдой.

Корсаков стоял у края круга с белой пластиной в руке. Он не вмешивался. Но Мирослав заметил: инспектор записывал каждое движение.

Слишком много глаз.

Слишком мало сил.

Он попытался вдохнуть ровнее. Голова гудела после ночного боя, после поднятого круга, после разговора со стаей. Тело Мирослава было слабым, и с этим нельзя было спорить. Если он попытается соревноваться с Варварой напрямую, проиграет. Если заставит Серого брать Рубежа грубой злостью, проиграет ещё быстрее. Если даст Белогривой или костеусым вмешаться открыто — Варвара получит повод объявить старый круг опасным.

Значит, нужно было сделать то, чего от него не ждали.

Не победить силой.

Изменить задачу.

— Серый, — сказал он тихо. — Не догоняй.

Серая химера замерла на полусогнутых лапах.

— Слышишь? Не догоняй. Он хочет, чтобы ты бежал за ним.

Серый не смотрел на Мирослава, но связь дрогнула. В ней было возмущение, жар, обида. «Он пришёл. Он сильничает. Он думает, что я глупый».

— Он не думает, — сказал Мирослав. — Думает она.

Варвара чуть повернула голову.

— Вы разговариваете с ним вслух?

— А вы со своим нет?

— Моему достаточно жеста.

— Поздравляю. Моему нужно объяснить, почему не стоит кусать каждого, кто выглядит самодовольным.

Серый коротко фыркнул. Кажется, был согласен с общей оценкой.

Рубеж снова двинулся.

На этот раз Варвара не подала явной команды. Её плечо едва заметно сместилось, пальцы левой руки чуть раскрылись, и костяной пёс пошёл полукругом, заставляя Серого выбирать: отступить к краю или встретить атаку в неудобном положении.

Мирослав увидел не движение, а намерение.

Не глазами — кругом.

Рубеж был линией давления. Варвара вела его так, чтобы Серый сам загнал себя туда, где первое касание станет неизбежным. Не удар. Не боль. Просто касание плечом, лапой, хвостом — и проверка закончится. Чисто. Профессионально. Унизительно.

— Назад не идём, — сказал Мирослав. — Стоим.

Серый замер.

Рубеж ускорился.

Все вокруг, кажется, ожидали, что серая химера снова уйдёт в рывок. Даже Варвара, судя по едва заметному движению её пальцев, была готова к этому. Но Серый стоял. Низко, напряжённо, злой до дрожи, но стоял.

Рубеж оказался перед ним.

И остановился на расстоянии вытянутой лапы.

Варвара прищурилась.

— Интересно.

Мирослав не ответил.

Он чувствовал, как тяжелеет воздух между химерами. Рубеж был обучен давить присутствием. Его спокойствие раздражало сильнее рыка. Он не угрожал Серому, но всем телом показывал: я могу достать тебя, когда захочу.

Серый хотел доказать обратное.

Мирослав удерживал его не цепью. Цепи не было. Только нить доверия, тонкая и болезненная.

— Он ждёт ошибки, — прошептал Мирослав. — Не давай.

Рубеж ударил.

Быстро.

Не туда, где был Серый, а туда, где он должен был оказаться, если привычно прыгнет в сторону. Серый не прыгнул. Он сделал то, чему Мирослав сам не ожидал его научить: шагнул под удар. Низко, почти прижавшись к земле, прошёл под шеей Рубежа и не укусил.

Просто ударил хвостом по камню.

Костяная кисточка щёлкнула по синей линии малого круга.

Линия вспыхнула.

Рубеж на миг сбился.

Не упал. Не потерял управление. Просто на полшага изменил ритм. Для обычного наблюдателя — ничего. Для Варвары — достаточно, чтобы её глаза стали холоднее.

Для Серого — достаточно, чтобы поверить.

Он не бросился в атаку. Он развернулся и снова встал напротив.

Федот тихо выдохнул:

— Вот же серый бесёнок.

— Это было не нападение круга, — сразу сказал Мирослав, не отрывая взгляда от Варвары. — Серый не атаковал вас и не привлекал других химер. Он использовал площадку под собой.

— Я видела, — ответила Варвара.

— И?

— Продолжайте.

Рубеж тоже изменился.

Теперь он смотрел на Серого иначе. Не как на шумного дворняжного противника. Как на непредсказуемый фактор. Его тёмные глаза стали внимательнее, шея опустилась ниже, хвост замер.

Варвара подняла правую руку.

Рубеж двинулся влево.

Левая рука опустилась.

Рубеж сделал рывок вправо.

Мирослав понял слишком поздно: первое движение было ложным, второе — тоже. Настоящая атака пришла по центру, стремительно и почти без замаха. Костяной пёс прошёл прямо на Серого, вынуждая того или принять столкновение, или уйти назад. Серый принял бы. Конечно, принял бы. Упрямый маленький идиот с костяной кисточкой вместо здравого смысла.

— В сторону! — сказал Мирослав.

Серый не послушал.

Он остался.

Рубеж ударил грудью.

Серого снесло.

Мирослав почувствовал удар в собственных рёбрах. Не болью, нет, но тяжёлым отзвуком. Серый перекатился, когтями процарапал землю, врезался боком в светящийся круг и тут же вскочил. Его глаза горели жёлтым. Теперь он уже не слушал до конца. Гордость хлестала по связи, как мокрая ветка.

— Серый!

Поздно.

Серая химера рванула вперёд.

Рубеж встретил его спокойно. Ушёл с линии, развернулся, поставил лапу так, чтобы коснуться Серого по плечу.

Первое касание.

Конец боя.

И тут Белогривая громко чихнула на крыше.

Не прыгнула. Не атаковала. Не вмешалась.

Просто чихнула.

Рубеж на миг повернул ухо.

Серый прошёл под его лапой, задел землю боком и выскочил с другой стороны. Варвара резко подняла руку, отменяя команду, но движение уже сорвалось. Рубеж не коснулся Серого — на волосок, на дыхание, на злую усмешку Белогривой.

— Это было вмешательство, — сказала Варвара.

— Это было чихание, — ответил Мирослав.

— Очень своевременное.

— У нас в питомнике все своевременные. Иногда даже я.

Корсаков сухо произнёс:

— Формально атаки со стороны скрытой химеры не было.

Варвара бросила на него взгляд.

— Формально?

— Я же не сказал, что мне это нравится.

Федот спрятал улыбку в бороду.

Серый тем временем вернулся в центр круга. Мирослав чувствовал в нём злость, но уже другую. Не слепую. Собранную. Он понял: Рубеж сильнее, быстрее, опытнее. Но Рубеж зависит от команд Варвары и от собственной выучки. А Серый связан с кругом, с Мирославом и с этой невозможной, раздражающей, самовольной стаей, которая вроде бы не вмешивается, но всё равно дышит рядом.

Новый стиль.

Не управление как поводком.

Внимание как сетью.

— Теперь слушай, — сказал Мирослав очень тихо. — Мы не выигрываем у него в скорости. Не выигрываем в силе. Значит, выигрываем в выборе места.

Серый коснулся лапой синей линии.

— Да. Именно.

Рубеж снова пошёл вперёд.

Варвара изменила ритм. Теперь её фамильяр не давил. Он дробил пространство короткими рывками, заставляя Серого реагировать, терять внимание, отдавать инициативу. Мирослав видел каждое движение с задержкой. Чуть-чуть не успевал. Каждый раз Серый спасал ситуацию собственной реакцией, но долго так продолжаться не мог.

Слева — рывок.

Серый ушёл низом.

Справа — ложный выпад.

Серый не повёлся.

По центру — резкий толчок.

Серый скользнул вдоль линии круга, хвостом зацепив светящийся знак. Синяя искра прошла по земле и погасла у лап Рубежа. Тот замедлился на миг.

Мирослав понял.

Печати не атаковали. Они не били, не удерживали, не нарушали условия. Они просто помнили шаги. Старый малый контур был создан для обучения молодых химер. Он мог подсказывать ритм, менять ощущение поверхности, давать тем, кто заключил договор, точку опоры. Не преимущество даром. Возможность, которой ещё нужно уметь пользоваться.

— Третий знак, — сказал Мирослав.

Серый не знал счёта в человеческом смысле. Но он знал образ.

Мирослав показал ему через связь: синий знак у левого края, потом пустой камень, потом низкая трещина, куда Рубеж вряд ли поставит лапу всей тяжестью.

Серый сорвался.

Варвара увидела направление и тут же ответила. Рубеж пошёл на перехват. Быстрее, чище, увереннее. Он должен был встретить Серого на трещине и коснуться плеча.

Но Серый не дошёл до трещины.

Он прыгнул раньше.

Не на Рубежа.

На старый деревянный обломок у края круга, оставшийся после ночного боя. Обломок качнулся. Серый оттолкнулся от него, изменил угол и оказался сбоку от костяного пса. Не достаточно близко, чтобы коснуться. Достаточно, чтобы Рубеж вынужден был развернуться.

И в этот момент Мирослав сделал то, чего сам от себя не ожидал.

Он шагнул вперёд.

Не в круг полностью. Только носком сапога на его край.

Синие линии вспыхнули под ногой.

Рубеж на миг перевёл взгляд на него.

Не потому, что нарушил команду. Потому что в военной выучке любое движение человека в зоне боя — фактор угрозы. Он должен был учесть Мирослава.

Серый коснулся его плеча носом.

Легко.

Почти вежливо.

И тут же отскочил.

Тишина вышла такой плотной, что где-то за воротами стало слышно, как фыркает лошадь одного из Ланских.

Варвара опустила руку.

Рубеж замер.

Серый стоял в трёх шагах, тяжело дыша и сверля противника победным взглядом. Он не прыгал, не рычал, не требовал признания. Только хвост с костяной кисточкой ходил из стороны в сторону с таким самодовольством, что Белогривая на крыше фыркнула уже без насмешки.

Мирослав понял, что ноги почти не держат.

Но не сел.

Это было бы неправильно.

— Касание, — сказал Корсаков.

Варвара медленно повернула голову к нему.

— Я заметила.

— Тогда фиксирую завершение проверочного боя.

— Фиксируйте.

Она подошла к Рубежу, положила ладонь ему на шею. Фамильяр не выглядел обиженным. Скорее задумчивым. Он посмотрел на Серого, и в этом взгляде уже не было снисхождения.

Серый оскалился, но без прежней ярости.

— Ты использовал себя как приманку, — сказала Варвара.

Мирослав только теперь понял, что она обращается к нему.

— Скорее как помеху.

— В бою это часто одно и то же.

— Не спорю.

— Опасно.

— Очень.

— Глупо.

— Немного.

— Сработало.

— Поэтому я предпочитаю слово «рискованно».

На этот раз Варвара улыбнулась по-настоящему. Не тепло, не мягко, но честно.

— Вы физически слабы, плохо стоите на ногах, почти не обучены, держите связь на упрямстве и каждый второй шаг делаете поздно.

— Звучит как начало похвалы.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— Но вы видите поле. Не так, как учат в академии или в военном ведомстве. И ваш зверь не сломан приказом. Это неудобно. Нестабильно. Опасно. Но в некоторых ситуациях может оказаться сильнее обычной связки.

Серый гордо поднял голову.

— Не зазнавайся, — сказал Мирослав.

Серый сделал вид, что не слышал.

Варвара перевела взгляд на крышу сторожки.

— А скрытая химера нарушила дух условий, хотя не нарушила букву.

Белогривая зевнула так выразительно, что даже Демьян кашлянул, пряча смешок.

— Она пока не считает себя частью договора, — сказал Мирослав.

— Но уже считает себя частью зрелища.

— Это начало.

— Для вас всё начало.

— Удобно, когда вчера у тебя ничего не было.

Варвара внимательно посмотрела на него. В её взгляде мелькнул вопрос, который она не задала. Возможно, о том, почему младший княжич говорит так, будто действительно родился заново. Возможно, о том, откуда в слабом теле взялась такая холодная практичность. Возможно, о том, почему родовой питомник ответил именно ему.

Она не спросила.

Вместо этого повернулась к Гордею.

— Князь Громов, как наблюдатель от военного ведомства я не вижу оснований немедленно брать малый контур под внешний надзор.

Ростислав резко поднял голову.

Костров, стоявший ближе к воротам, едва заметно напрягся.

Гордей медленно выдохнул.

— Но?

— Но вижу основания для временного наблюдения. У вашего сына есть нестандартная связка, которую нельзя оставлять без контроля, но нельзя и давить обычными рамками. Если её сломать, вы потеряете больше, чем получите.

— Ваше предложение?

— До завершения первичной проверки я останусь в поместье Громовых как представитель военного ведомства и дома Ланских. Официально — для оценки безопасности старого объекта. Неофициально — чтобы понять, является ли ваш сын находкой или будущей катастрофой.

— Прекрасная характеристика, — сказал Мирослав.

— Я старалась быть мягкой.

Федот буркнул:

— У Ланских, видать, мягкость как сапожный гвоздь.

Варвара услышала, но не обиделась.

— А вы, Федот Рысь, верните мне к вечеру полный список живых химер, которых скрывали в малом контуре.

— Я их не скрывал. Они меня терпели рядом.

— Тем более список будет неполным.

— Умная, — проворчал Федот.

— Военная, — поправила Варвара.

Рубеж подошёл к Серому. На этот раз медленно, без вызова. Серый напрягся, но не отошёл. Две химеры стояли морда к морде. Костяной пёс выше, суше, спокойнее. Серый меньше, злее, весь из неровностей и упрямства.

Рубеж тихо выдохнул.

Серый щёлкнул зубами у самого его носа.

Рубеж не дрогнул.

— Серый, — предупредил Мирослав.

Серый фыркнул и отвернулся первым, будто именно так и планировал.

Варвара смотрела на эту сцену с интересом.

— Он не признаёт старшинство.

— Он вообще мало что признаёт.

— Кроме вас?

Мирослав хотел ответить быстро, но остановился.

Признаёт ли Серый его?

Нет. Не так. Не как хозяина. Не как начальника. Между ними было что-то ещё: недоверчивое, новое, иногда болезненное. Серый выбрал его не потому, что Мирослав сильнее. А потому, что Мирослав первый не попытался сделать из него вещь.

— Он признаёт договор, — сказал Мирослав.

Варвара кивнула.

— Запомните эту фразу. Когда-нибудь кто-то попробует использовать её против вас.

— Уже пробуют.

— Значит, вы быстро учитесь.

Корсаков убрал пластину.

— Проверка завершена. Княжич Громов сохраняет временное право работы с малым контуром. Варвара Андреевна Ланская получает право наблюдения. Пленные остаются под имперской охраной. Красная пластина — у меня. На этом предлагаю всем, кто не обязан падать от усталости, заняться делами.

— А кто обязан? — спросил Мирослав.

— Вы.

— Мне ещё нужно проверить бумаги.

Федот схватил его за локоть.

— Вам нужно сесть.

— Потом.

— Это слово у вас скоро на гербе будет.

Гордей подошёл ближе. После боя его лицо изменилось. Не стало мягче, нет. Но исчезла часть тяжёлого недоверия. Он смотрел на Мирослава так, будто признал: перед ним всё ещё странность, всё ещё риск, всё ещё мальчишка, которого он не понимает, но уже не пустое место.

— Федот прав, — сказал князь. — Ты едва стоишь.

— Если я сейчас уйду, Костров уберёт половину бумаг до рассвета.

Костров спокойно поклонился.

— Ваше сиятельство, я нахожусь здесь, при всех.

— Сейчас — да.

— Ваше недоверие становится оскорбительным.

— Савелий Павлович, после сегодняшней ночи моё доверие стало бы глупостью.

Костров посмотрел на Гордея.

— Князь, я прошу защитить меня от прямых обвинений.

Гордей не сразу ответил.

— Мирослав, без доказательств — осторожнее.

— Будут.

Управляющий чуть склонил голову.

— Буду рад их увидеть.

Он говорил ровно. Слишком ровно. Мирославу не понравилось это спокойствие. Костров должен был злиться, торопиться, ошибаться. Но после дуэли он снова собрался. Значит, либо уже сделал главное, либо считает, что Мирослав опоздал.

Эта мысль неприятно кольнула.

— Федот, — сказал Мирослав тихо.

— Да?

— Кто сейчас у кабинета отца?

— Домашние стражники.

— Чьи?

Федот понял сразу.

— Проверю.

— Нет. Не один. Возьми Демьяна.

— А вы?

— Я пойду через дом.

— Вы еле стоите.

— Поэтому все будут думать, что я пошёл отдыхать.

Федот прищурился.

— Не нравится мне, когда вы начинаете думать как вор.

— Мне тоже. Но воры обычно первыми узнают, где слабая дверь.

Варвара, стоявшая достаточно близко, чтобы услышать, сказала:

— Я с вами.

— Это внутреннее дело рода.

— Было. Пока ночью на территории старого имперского объекта не появились люди с чужими печатями. Теперь любое исчезновение документов касается моей проверки.

— Вы всегда так удобно появляетесь?

— Нет. Сегодня мне просто везёт на чужие ошибки.

Мирослав посмотрел на Серого. Тот после боя тоже устал, хотя держался гордо. На боку у него была пыльная полоса от удара Рубежа, одно ухо чуть дрожало. Белогривая сидела на крыше и делала вид, что ей всё равно, хотя наблюдала внимательно. Костеусые снова шуршали в водостоке. Каменная химера так и не вышла из норы.

— Серый, со мной.

Химера подошла сразу.

Слишком сразу.

Мирослав понял: бой изменил не только отношение Варвары. Серый тоже что-то решил. Возможно, то, что этот слабый княжич иногда говорит глупости, но слушать его всё-таки полезно.

Это уже было много.

В дом они вошли через боковую галерею. Мирослав, Варвара, Серый и один из людей Ланской — молчаливый широкоплечий воин по имени Еремей, которого она взяла не спрашивая разрешения. Рубеж остался у ворот малого контура. Это было правильно. Два фамильяра в узких коридорах дома Громовых сейчас были бы лишним вызовом.

Ночь внутри поместья казалась другой. После синего света малого круга коридоры выглядели мёртвыми, тусклыми, слишком человеческими. Портреты предков на стенах молчали. В окнах отражались фонари. Где-то внизу переговаривались слуги, уже успевшие услышать о нападении, стае и проверочном бое.

Слухи в таком доме бегали быстрее людей.

Мирослав шёл не к своим комнатам.

Он шёл к восточной башне.

На третьем повороте Серый остановился.

— Что? — спросил Мирослав.

Химера опустила нос к полу. Потом повернула голову к узкой служебной лестнице.

Варвара сразу подняла руку, останавливая Еремея.

— След?

— Возможно.

Серый втянул воздух, потом показал зубы.

Мирослав через связь уловил образы: сухая бумага, тёмный воск, знакомый запах Кострова, чужой металл, холодные пальцы писаря, страх.

— Он был здесь, — сказал Мирослав.

— Костров?

— Да. Не один.

— Когда?

Мирослав посмотрел на Серого.

Тот раздражённо фыркнул.

— Он не часы.

— Жаль. Полезный был бы навык.

Служебная лестница вела к заднему коридору восточной башни. Этим ходом пользовались писари, камердинеры и те, кто не хотел идти через главный зал. Мирослав знал его из чужой памяти плохо: прежний Мирослав редко ходил туда, где решались дела.

Теперь пришлось.

У двери в кабинет Гордея стоял стражник. Не тот, что был утром. Молодой, с сонным лицом и слишком прямой спиной.

Когда он увидел Мирослава, побледнел.

— Ваше сиятельство.

— Кто внутри?

— Никого.

— Дверь открывали?

— Нет.

Серый тихо зарычал.

Стражник сглотнул.

— То есть… Савелий Павлович заходил. По распоряжению князя. Взял несколько папок для сверки.

— Когда?

— С четверть часа назад.

Варвара посмотрела на Мирослава.

— После боя.

— Во время боя, — поправил он. — Сразу как все ушли в малый контур.

Стражник быстро сказал:

— Он показал распоряжение.

— Чьё?

— Князя Гордея.

— Письменное?

— Да.

— Где оно?

Стражник растерялся.

— У Савелия Павловича.

Мирослав прикрыл глаза.

Конечно.

— Открывай.

— Мне приказано никого не…

Серый шагнул вперёд.

— Я никого не пугал, — сказал Мирослав.

Стражник посмотрел на Серого.

— Конечно, ваше сиятельство.

Дверь открыли.

Кабинет встретил запахом воска, бумаги и сквозняка. Окно было закрыто, но штора шевелилась. Мирослав сразу посмотрел на стол. Папки лежали ровно. Слишком ровно. Несколько печатей были переложены. Чернильница стояла не там, где днём. На полу у правого шкафа виднелась тонкая полоска тёмного воска.

Варвара подошла к столу, но ничего не тронула.

— Что ищем?

— Не знаю.

— Отличное начало.

— Бумаги по питомнику. Долги. Сделка со Змеевыми. Всё, что нельзя было показывать мне утром.

Серый пошёл к книжному шкафу и сел перед нижней дверцей.

Мирослав открыл её.

Внутри лежали родовые книги, старые карты, несколько пустых тубусов. Пыль была нарушена. Один тубус стоял чуть криво. Мирослав взял его и почувствовал слабый запах нового воска.

Внутри была не карта.

Договор.

Плотный лист с имперскими формулами, гербами Громовых и Змеевых, пустыми строками для заверения и уже нанесённой печатью управляющей службы. Несколько слов бросились в глаза сразу: «передача хозяйственного контроля», «питомник», «нижние помещения», «право выкупа», «обязательства рода».

— Нашёл? — спросила Варвара.

— Не всё.

Он развернул лист на столе.

Читать было трудно. Буквы опять требовали от чужой памяти работы, а усталость мешала сосредоточиться. Варвара встала рядом и пробежала взглядом по строкам быстрее.

— Черновик договора.

— Черновик?

— Нет имперского заверения. Нет подписи князя Гордея. Есть печать управляющего и подготовленные условия.

— Сумма?

— Здесь указано сто двадцать тысяч.

Мирослав нахмурился.

— Утром Костров говорил о семидесяти пяти.

— Возможно, разные части сделки.

— Или разные версии правды.

Серый вдруг скребнул лапой по шкафу. Не по тубусу. По задней стенке.

Мирослав присел. Деревянная панель чуть отходила. Он поддел её ногтем, потом ножом для бумаг со стола. Панель щёлкнула и отошла.

За ней лежали ещё два листа.

Один — старый долговой список.

Второй — свежий документ с печатью торгового дома, которого Мирослав уже видел в общем перечне обязательств.

Варвара взяла его через платок и тихо присвистнула. Звук вышел совсем не по-аристократически, зато честно.

— Что?

— Уступка долга.

— На человеческом языке.

— Один из кредиторов рода Громовых передал право требования князю Ратибору Змееву.

Мирослав почувствовал, как внутри становится холодно.

— Сумма?

— Здесь — сорок тысяч. Но это только один лист.

Серый снова скребнул по шкафу.

Панелей было больше.

За следующей — ещё документы. За третьей — копии писем. За четвёртой — пустые бланки с уже нанесёнными печатями хозяйственной службы Громовых.

Варвара стала серьёзнее.

— Это уже не просто небрежность.

— Подделка?

— Похоже на подготовку. Пустые формы, печати, черновики, уступки. Кто-то собирался оформить передачу быстро, если князь даст согласие или если его подпись… появится.

Она не договорила.

Не надо было.

Мирослав посмотрел на стол отца. Представил Гордея после утреннего провала, сломленного, злого, окружённого долгами. Представил Кострова с готовыми бумагами. Кира Змеева у двери. Ростислава, который презирает слабость младшего брата, но сам не знает цифр. Всё должно было закончиться за один день.

До того как Серый ткнулся носом в его ладонь.

— Костров не просто тянул сделку, — сказал Мирослав. — Он готовил момент.

— Да.

— Нужно к отцу.

— Сначала нужно понять, где управляющий.

Ответ пришёл снизу.

Из коридора послышались быстрые шаги. Потом голос Федота:

— Ваше сиятельство! Внизу!

Мирослав схватил документы.

Варвара остановила его за запястье.

— Не бегом. Вы упадёте на лестнице и подарите Кострову лучшую шутку ночи.

— Трудно спорить с такой мотивацией.

Они спустились быстро, но без бега. Серый летел впереди, останавливаясь на поворотах. Внизу, у бокового выхода, Федот и Демьян держали писаря — худого, испуганного, в ночной куртке и с чернильным пятном на пальцах. Рядом на полу лежала кожаная сумка.

Костров стоял напротив.

Спокойный.

Слишком спокойный.

— Ваше сиятельство, — сказал он, увидев Мирослава. — Вы опять неправильно истолковали хозяйственные действия.

— Сумку открыть, — сказал Мирослав.

Писарь задёргался.

— Я ничего не…

Демьян чуть поднял его за ворот.

— Тише.

Федот открыл сумку сам. Внутри были бумаги, маленькая печать, несколько листов с подписями, черновики и тубус, похожий на тот, что лежал в кабинете.

Гордей появился через минуту.

За ним — Ростислав и Корсаков. Князь был в тёмном кафтане, лицо его казалось высеченным из серого камня.

— Что происходит?

Костров повернулся к нему.

— Ваше сиятельство, младший княжич устроил незаконный обыск родового кабинета и задержал моего писаря при исполнении поручения.

— Какого поручения? — спросил Гордей.

— Подготовка долговых документов к утреннему совещанию.

Мирослав положил на ближайший стол найденные листы.

— А также пустые бланки с печатями, черновик передачи питомника, скрытые долговые уступки и бумаги, спрятанные за панелью в вашем кабинете.

Гордей посмотрел на документы.

С каждой секундой его лицо становилось тяжелее.

Ростислав подошёл ближе, взял один лист, пробежал глазами и резко повернулся к Кострову.

— Что это?

— Необходимые заготовки, — сказал управляющий. — Род находится в долговой яме. Я действовал, чтобы сохранить хотя бы часть имущества.

— Спрятав документы от князя? — спросила Варвара.

Костров поклонился ей.

— Варвара Андреевна, вы наблюдатель по военной части, а не по хозяйственной.

— Сегодня граница между ними оказалась шире, чем вам удобно.

Корсаков взял одну из уступок долга.

— Подлинная печать торгового дома. Дата — позавчера.

Мирослав резко посмотрел на него.

— Позавчера?

— Да.

— То есть долг выкупили до испытания.

Корсаков кивнул.

Гордей поднял взгляд на Кострова.

— Ты знал?

Управляющий молчал.

— Савелий.

Костров медленно выпрямился.

И наконец перестал изображать слугу.

Не грубо. Не резко. Просто снял с лица ту самую вежливую маску, за которой столько лет прятались решения, советы, оценки и тихая власть над распадающимся родом.

— Конечно, знал, ваше сиятельство.

В коридоре стало так тихо, что Мирослав услышал, как Серый скребёт когтем по камню.

— Ты не сообщил мне, что Змеевы выкупают наши долги, — сказал Гордей.

— Я собирался сообщить утром, когда все бумаги были бы собраны.

— После передачи питомника?

— После спасения рода от суда.

Гордей сделал шаг к нему.

— Ты лгал мне.

— Я говорил вам то, что вы готовы были услышать.

Ростислав резко произнёс:

— Следи за языком.

Костров посмотрел на него почти с жалостью.

— Ваше сиятельство, вы пять лет не интересовались ничем, кроме права наследника. Вы знали, сколько людей осталось в питомнике? Сколько стоит кормовой склад? Сколько земель заложено? Нет. Вы доверяли мне так же, как князь Гордей. Потому что грязные цифры портят осанку.

Ростислав побледнел.

Гордей ударил Кострова взглядом, но тот уже не отступал.

— Ты служил моему дому двадцать лет.

— Я тащил ваш дом двадцать лет, князь. Пока вы скорбели по Барсу, пока старший сын учился выглядеть наследником, пока младшего прятали от глаз как семейную неудачу. Я удерживал кредиторов, торговался, продавал то, что уже нельзя было содержать, закрывал дыры, которые вы называли временными трудностями. А теперь этот мальчик за один день решил, что может поднять из грязи мёртвый питомник и отменить всё, что уже сделано.

Серый зарычал.

Мирослав положил ладонь ему на загривок.

— Не мальчик, — сказал он.

Костров усмехнулся.

— Именно мальчик. С чужой дерзостью в глазах и новым зверьком у ног. Вы думаете, питомник спасёт род? Он его добьёт. Старые печати потребуют людей, денег, силы, которой у Громовых нет. Змеевы хотя бы заплатят за руины.

— Сколько они заплатили тебе? — спросил Мирослав.

Писарь зажмурился.

Костров посмотрел на него.

— Меньше, чем я заслужил.

Ответ был лучше признания.

Гордей на миг закрыл глаза.

Когда открыл, в них уже не было усталости. Только холод.

— Савелий Костров, вы отстранены от должности управляющего рода Громовых до завершения расследования. Корсаков…

— Не спешите, князь, — сказал Костров.

В его голосе появилось что-то новое.

Уверенность.

Не отчаянная. Подготовленная.

Гордей замер.

— Что?

Костров медленно достал из внутреннего кармана сложенный документ. Не тот, что был в сумке. Другой. С красной лентой и тяжёлой печатью, похожей на змеиную голову в круге имперских формул.

Корсаков шагнул вперёд.

— Руки на виду.

Костров послушно поднял документ двумя пальцами.

— Прошу. Читайте. Только внимательно.

Корсаков взял лист, развернул. Варвара подошла ближе. Гордей смотрел на их лица, и по тому, как они менялись, понимал: хорошего там нет.

Мирослав не выдержал.

— Что это?

Корсаков ответил не сразу.

— Уступка совокупного долга.

— Всего?

— Нет. Достаточного.

Костров улыбнулся.

— Настоящий долг рода Громовых уже выкуплен князем Ратибором Змеевым. Не будущая сделка. Не предложение. Совершённая передача прав требования. С сегодняшнего полудня Змеевы — главный кредитор вашего рода, князь Гордей.

Гордей стоял неподвижно.

Ростислав выглядел так, будто его ударили.

Федот тихо сказал что-то совсем грубое, но никто не обратил внимания.

Костров продолжал:

— Вы можете отстранить меня. Можете кричать о предательстве. Можете даже пытаться расторгнуть черновики сделки по питомнику. Но через два дня князь Змеев предъявит долг к исполнению. И тогда вам придётся выбирать: передать питомник добровольно или смотреть, как суд забирает у Громовых всё остальное.

Он повернулся к Мирославу.

— Ваш ход, первый смотритель. Посмотрим, умеет ли ваш питомник платить по счетам.

Серый зарычал громче.

А в дальнем конце коридора, за окнами, где начиналась ночь над малым контуром, вдруг вспыхнула одна-единственная синяя печать.

Затем вторая.

Третья.

И из глубины земли, едва слышно, будто древний страж тоже прочёл предъявленный долг, донёсся тяжёлый удар Камнегрива.

Бум.

Глава 6. Долг княжеской крови

Бум.

Удар Камнегрива прошёл под домом так глубоко, что в окнах восточного коридора дрогнули тёмные стёкла. Синяя печать за ними вспыхнула ярче, потом погасла, оставив после себя тонкую светящуюся жилку на камне. Серый припал к полу и зарычал уже не на Кострова — на сам воздух, будто почуял в нём приближение чего-то большого.

Мирослав стоял перед бывшим управляющим и смотрел на документ в руках Корсакова.

Всего несколько строк, несколько печатей, несколько витиеватых формул — и род Громовых оказался не хозяином собственного дома, а должником, которому уже выбрали, какую кость оставить для приличия. Всё утро Мирослав сражался с насмешками, весь день — с руинами, ночью — с людьми в масках, а теперь понял простую вещь: иногда самый опасный удар наносят не клинком, не когтями и не печатью на камне.

Иногда достаточно бумаги.

Князь Гордей медленно протянул руку.

— Дай мне.

Корсаков передал лист без слов.

Гордей читал долго. Слишком долго для человека, который привык разбирать родовые документы. На второй строке его лицо стало серым. На четвёртой пальцы сжались так, что плотная бумага хрустнула. Ростислав стоял рядом, неподвижный, с побелевшими губами. В нём боролись злость и растерянность. Наследник рода впервые за эти дни выглядел не высокомерным, а молодым.

Это было почти страшнее.

— Кто заверил? — спросил Гордей.

Голос звучал ровно, но Мирослав услышал в нём край.

Костров поправил манжет. Движение вышло мелким, привычным, почти хозяйским. Будто он всё ещё стоял не под обвинением, а у стола, где объяснял князю очередную неприятную цифру.

— Торговый дом «Северная мера», три частных кредитора и долговой приказ губернской палаты. Всё законно.

— Законно? — Ростислав шагнул к нему. — Ты продал наши долги Змеевым за нашей спиной.

— Я не продавал, ваше сиятельство. Их выкупили. Это разные действия.

— Ты знал.

— Да.

— И молчал.

— Потому что, когда дом горит, не всегда спрашивают у хозяина, нравится ли ему ведро.

Ростислав резко дёрнулся, но Гордей поднял руку.

— Не трогать.

Это было сказано не для защиты Кострова.

Это было сказано потому, что в коридоре стоял Корсаков. Варвара Ланская. Люди Ланских. Федот. Демьян. Писарь. Слуги, застывшие в глубине перехода. В этом доме уже слишком многое происходило на глазах свидетелей, и каждый новый жест становился не семейным делом, а записью в чужой памяти.

Костров это понимал.

Поэтому и улыбался.

— Ваше сиятельство, — сказал он мягко, обращаясь к Гордею, — вы можете отстранить меня. Можете передать имперскому инспектору все черновики, которые так ловко нашли ваш младший сын и Варвара Андреевна. Но это ничего не изменит. Долг существует. Право требования передано. Князь Змеев предъявит его официально, и тогда разговор пойдёт уже не о моём предательстве, а о вашей платёжеспособности.

Серый оскалился.

Мирослав опустил ладонь ему на загривок. Шерсть была жёсткой, горячей. Связь дрожала от чужой злости, от подземного удара, от пробуждённых печатей малого контура. Серый хотел броситься. Не понимал бумагу, но прекрасно понимал торжество врага.

— Он прав, — сказал Корсаков.

Все посмотрели на него.

Инспектор не отвёл глаз.

— В части долга. Не в части оправдания. Если уступка оформлена верно, сам факт предательства управляющего не отменяет права нового кредитора. Можно оспаривать порядок, сроки, полномочия посредников, но долг не исчезнет.

Гордей сжал документ.

— Сколько?

Корсаков снова посмотрел на лист.

— Совокупное требование — сто восемьдесят семь тысяч имперских рублей, не считая штрафных прибавок и судебных расходов.

В коридоре стало тихо.

Даже Серый перестал рычать.

Мирослав не знал местной экономики до конца, но уже понимал достаточно. Двести сорок тысяч были общей пропастью. Сто восемьдесят семь тысяч — та часть пропасти, которую теперь держал в руках один враг. Главный кредитор. Человек, которому не нужно было захватывать дом мечом, если он мог прийти с судебным решением и забрать всё по закону.

— Два дня, — напомнил Костров. — До предъявления.

— Нет, — сказал Корсаков.

Костров повернулся к нему.

— Простите?

— До предъявления — да. Но после официального требования у рода есть срок ответа. При такой сумме, таком статусе сторон и наличии старого имперского объекта дело не пойдёт мгновенно. Если князь Змеев не хочет скандала в столице, он даст срок на добровольное урегулирование.

— Вы полагаете, он захочет выглядеть благородным? — спросила Варвара.

— Я полагаю, он захочет выглядеть безупречным, — ответил Корсаков. — Это опаснее.

Мирослав посмотрел в окно.

Вдали, за тёмными стеклами, малый контур дышал синими вспышками. Одна печать гасла, другая загоралась. Будто питомник слышал разговор и считал дни вместе с ними.

Семь дней до распада внешнего контура.

Семь дней, чтобы вернуть трёх хранителей в круг.

Теперь, похоже, ещё семь дней, чтобы не лишиться всего.

Слишком ровное совпадение, чтобы быть случайным.

— Посадить его под стражу, — сказал Гордей.

Костров усмехнулся.

— За что именно?

— За предательство рода.

— Красивое слово. В каком пункте имперского устава оно стоит?

— За сокрытие документов, — вмешался Корсаков. — За подготовку подложных форм. За содействие ночному проникновению, если подтвердится связь. Этого достаточно, чтобы изолировать вас до первого допроса.

Лицо Кострова стало чуть жёстче.

— Вы совершаете ошибку, Авдей Маркович.

— Это одна из немногих роскошей, которую я могу себе позволить.

— Князь Змеев не оценит.

— Передайте ему… — Корсаков остановился и коротко усмехнулся. — Впрочем, не передавайте. Я предпочту сказать лично.

Демьян и Еремей Ланский подошли к Кострову с двух сторон. Бывший управляющий не сопротивлялся. Только перед тем как его повели, повернул голову к Мирославу.

— Вы думаете, выиграли ночь.

— Нет, — сказал Мирослав. — Я думаю, ночь только началась.

— Тогда берегите силы, первый смотритель. Завтра вам придётся говорить не со мной. А князь Ратибор Змеев не любит, когда ему отказывают.

— Привыкнет.

Костров улыбнулся.

— Вот за эту дерзость он вас и раздавит.

Его увели.

Писаря тоже. Тот шёл дрожа, то и дело оглядываясь на Серого, хотя Серый уже потерял к нему интерес. Химера смотрела в окно — туда, где гасли и загорались печати.

Гордей всё ещё держал документ.

Ростислав стоял рядом, но не говорил. На его лице впервые не было презрения к Мирославу. Было что-то гораздо сложнее: обида, стыд, злость на Кострова, злость на отца, злость на себя и, возможно, самая горькая часть — злость на младшего брата за то, что тот увидел первым то, чего наследник не заметил годами.

Варвара нарушила тишину:

— Князь Гордей, нужно собрать совет рода.

Гордей медленно повернулся к ней.

— У Громовых больше нет совета.

— Значит, собрать тех, кто остался.

Федот хмыкнул.

— Хороший совет. Короткий будет.

— Зато живой, — сказала Варвара.

Мирослав вдруг почувствовал, что если сейчас не сядет, то действительно упадёт. Мир качнулся, пол под ногами стал слишком мягким, звуки — слишком далёкими. Серый мгновенно повернул голову. Федот тоже заметил, но на этот раз первым шагнул Гордей.

Он подхватил Мирослава за плечо.

Не грубо.

Не приказом.

Просто удержал.

— Сядь, — сказал князь.

— Потом.

— Сейчас.

Мирослав хотел возразить, но тело выбрало за него. Он сел на ближайшую скамью у стены. Серый тут же запрыгнул рядом, занял половину места и положил хвост с костяной кисточкой так, будто охранял не княжича, а собственность.

Гордей посмотрел на химеру.

— Он всегда так?

— Нет, — сказал Мирослав. — Иногда хуже.

Федот кашлянул в кулак.

Даже Варвара чуть повернула голову, пряча улыбку.

Гордей не улыбнулся. Он смотрел на сына долго и тяжело. Потом сказал:

— Через час в малом зале. Я хочу знать всё, что ты видел в питомнике. Всё, что говорил нижний голос. Всё, что знаешь о печатях.

— Я знаю мало.

— Тогда расскажешь мало. Но правду.

Мирослав кивнул.

С правдой здесь было сложно. Рассказать, что внутри него сознание человека из другого мира? Нет. Это не поможет. Скорее даст врагам новый способ объявить его опасным. Значит, правда должна быть такой, которую можно выдержать: он слышит химер, видит печати, чувствует повреждённые связи, но пока не понимает природу дара.

Это было честно.

Не полностью.

Но достаточно.

Утро пришло без сна.

Мирослав провёл остаток ночи в малом зале, где когда-то, вероятно, принимали вассалов, а теперь за длинным столом сидели те, кого Варвара назвала «тем, что осталось». Гордей во главе. Ростислав справа от него. Корсаков с документами и белой пластиной. Варвара у окна, её Рубеж лежал у двери, спокойный и слишком внимательный. Федот, Демьян и Тихон — неловко, не по-дворянски, но упрямо. Два старых родовых писаря, которых подняли с постелей и заставили сверять печати. Еремей Ланский у стены.

Серый спал под ногами Мирослава.

Вернее, делал вид. Каждый раз, когда кто-то произносил «Змеев», жёлтый глаз приоткрывался.

Слова шли кругами.

Долг.

Сроки.

Право требования.

Питомник.

Суд.

Старый имперский объект.

Невозможность выплатить.

Возможность отсрочки.

Отсутствие свободных земель.

Вассалы, которые уже смотрят в сторону сильных соседей.

Князь Гордей слушал всё, не перебивая. Но с каждым новым листом становился будто тяжелее. Не слабее — именно тяжелее, словно внутри него снова просыпался каменный князь, когда-то державший границу. Поздно, может быть. Но не бесполезно.

— Если Змеев предъявит долг, — сказал один из писарей сиплым голосом, — мы можем просить рассрочку.

Ростислав резко спросил:

— На каких основаниях?

Писарь замялся.

Корсаков ответил за него:

— На основании статуса рода, текущей проверки и запрета на отчуждение питомника до завершения моей процедуры.

— Это даст нам сколько? — спросил Гордей.

— Неделю. Может быть, две, если князь Змеев согласится играть в безупречность.

— Он согласится, — сказала Варвара. — Ему нужно не просто забрать питомник. Ему нужно, чтобы все решили: Громовы сами довели род до падения, а Змеевы лишь приняли бесхозную силу под ответственное управление.

Федот сплюнул бы, если бы был не в зале.

— Ответственное управление у них в масках по ночам ходит.

— Доказательств недостаточно, — напомнил Корсаков.

— Зато следы хорошие.

— Следы не всегда доходят до суда.

Мирослав слушал и вдруг понял, что разговор снова катится туда, где Громовы проигрывали годами. Бумаги против бумаг. Сроки против сроков. Просьбы, отсрочки, оправдания, надежда, что враг ошибётся в формуле.

Нельзя.

Это чужое поле.

Змеевы на нём сильнее.

— Сколько нужно заплатить, чтобы остановить первое предъявление? — спросил Мирослав.

Все повернулись к нему.

Писарь моргнул.

— Ваше сиятельство?

— Не весь долг. Первую часть. Что даст нам право не отдавать имущество сразу и потребовать полноценного разбирательства?

Корсаков посмотрел на документы.

— Формально — четверть признанной суммы до истечения добровольного срока. Тогда кредитор обязан принять платёж и перейти к графику урегулирования, если нет особых условий.

— Сколько?

— Около сорока семи тысяч.

Федот тихо присвистнул.

Демьян пробормотал:

— Можно ещё одно нападение отбить и попросить нападавших скинуться.

Тихон даже не улыбнулся.

Гордей посмотрел на Мирослава.

— У нас нет сорока семи тысяч.

— Сейчас нет.

Ростислав сжал челюсть.

— Ты собрался найти их в старом водостоке?

— Нет. В питомнике.

— Питомник не приносит дохода.

— Потому что его считали мёртвым.

— Он не станет богатым за неделю!

— Нет. Но он может стать ценным за день, если это увидят правильные люди.

Варвара прищурилась.

— Имперские испытания фамильяров.

Мирослав повернулся к ней.

— Они скоро?

— Через девять дней в губернском центре. Отборочный круг перед столичным смотром. Военное ведомство, родовые питомники, частные дворы, закупочные комиссии.

— Нужны заявки?

— Да.

— Деньги за участие?

— Небольшие для родов вашего уровня. Но подготовка, перевозка, сопровождающие, регистрация химер, оценка допуска — всё вместе выйдет неприятно.

Федот мрачно сказал:

— И выставлять надо не гордость, а зверьё.

— Сколько? — спросил Мирослав.

Варвара ответила не сразу.

— Для родового питомника, который хочет получить не просто отметку, а контрактный интерес, минимум три подготовленных химеры. Одна ничего не доказывает. Две выглядят случайностью. Три — уже система.

Серый поднял голову.

Белогривая, которой в зале вроде бы не было, тихо зашуршала где-то за балкой под потолком.

Федот посмотрел вверх.

— Эта белая зараза пробралась в дом?

— Она наблюдает, — сказал Мирослав.

— Она ворует.

С балки сверху упал маленький кусок шнурка. Демьян посмотрел на свой сапог и тяжело вздохнул.

— Опять.

Ростислав резко встал.

— Вы серьёзно? Мы обсуждаем долг почти в двести тысяч, а вы предлагаете отправить на губернскую ярмарку серую недомерку, белую воровку и каменную кочку из норы?

Серый встал.

Мирослав успел положить ладонь ему на спину.

— Сядь.

Серый не сел, но рычать перестал.

Гордей посмотрел на старшего сына.

— Ростислав.

— Что? — Старший брат повернулся к отцу. — Вы правда готовы слушать это? За неделю подготовить трёх химер? Из кого? Из тех, кого Костров годами списывал? Да даже если чудом они выступят, кто заплатит нам сорок семь тысяч за красивый трюк?

Варвара спокойно сказала:

— Не за трюк. За доступ к редкой связке.

Ростислав повернулся к ней.

— Вы тоже?

— Я видела бой. То, что делает ваш брат, не похоже на стандартную дрессировку фамильяров.

— Он выиграл одно касание на старом круге за счёт хитрости.

— Именно. Военное ведомство платит не за красивую шерсть. Оно платит за то, что работает в плохих условиях.

Федот кивнул.

— А плохих условий у нас хоть на продажу.

Гордей молчал.

Мирослав видел, как он считает. Не цифры даже — риски. Если ничего не делать, Змеевы придут за долгом и будут правы. Если попытаться, можно потерять остатки репутации публично. Но репутация Громовых уже лежала на полу, и по ней сегодня ходили все, кому не лень.

Мирослав медленно поднялся.

Голова опять плыла, но теперь он держался лучше. Может, потому что цель стала яснее.

— Нам не нужно за неделю стать богатыми, — сказал он. — Нам нужно сорвать сценарий Змеева. Он хочет, чтобы Громовы выглядели мёртвыми должниками, которые держатся за пустые клетки. Значит, мы должны показать, что питомник жив, редок и может быть полезен империи. Тогда суд не сможет просто передать его кредитору как бесполезное имущество. Корсаков получит основания тянуть проверку. Варвара — основания писать доклад в военное ведомство. Отец — основания говорить с вассалами не как проситель, а как князь, у которого снова есть сила.

Ростислав усмехнулся.

— И деньги сами появятся?

— Нет. Их придётся заработать. Или получить аванс под будущий контракт. Или продать не питомник, а услугу питомника.

— Какую услугу?

Мирослав посмотрел на Серого.

— Восстановление повреждённых связок. Поиск нестандартных химер. Подготовка фамильяров без ломки воли. То, чего, похоже, не делает никто вокруг.

Варвара медленно сказала:

— Осторожнее. Такие заявления нужно подтверждать.

— Подтвердим.

— Чем?

— Тремя химерами.

— У вас пока одна, которая слушает через раз, вторая скрывается под потолком, третья обижается на имя «Увалень» и вообще не заключала договор.

Федот поднял палец.

— Каменной лучше при ней так не говорить. Она может и стену обидой снести.

— Значит, найдём четвёртую, — сказал Мирослав.

Слова сорвались сами.

Но стоило им прозвучать, как Серый резко повернул голову к Федоту.

Егерь застыл.

Мирослав заметил.

— Что?

Федот почесал бороду.

— Есть одно место.

— Какое?

— Не сейчас.

— Федот.

— Княжич, там ничего может не быть.

— Но может быть.

— Может.

— Говори.

Федот посмотрел на Гордея.

— Старое гнездилище.

Князь Гордей резко поднял голову.

— Оно закрыто.

— Было закрыто, — сказал Федот. — До того как малый контур начал дышать.

Ростислав нахмурился.

— Что за гнездилище?

Федот посмотрел на него с той странной смесью уважения к титулу и разочарования в человеке, которую старые служивые люди умели выражать одним взглядом.

— Место, где держали кладки редких линий. Не всех химер выводили живорождёнными. Некоторые формы шли через каменные гнёзда. Тёплые печати, родовой песок, нижний жар. После смерти Барса туда вход запретили.

— Там что-то осталось? — спросил Мирослав.

Федот отвёл глаза.

— Я думал, нет.

— А теперь?

Серый спрыгнул со скамьи.

Белогривая сверху издала тихий звук — не насмешливый. Настороженный.

Мирослав почувствовал через круг слабый, далёкий отклик. Не голос. Не зов Серого. Не быстрая искра Белогривой. Что-то закрытое, тёплое, как уголь под золой.

Федот тяжело вздохнул.

— Теперь, кажется, осталось.

Днём прибыл Змеев.

Не Кир.

Сам князь Ратибор Змеев.

Он не въехал в поместье как захватчик. Захватчику нужны громкие кони, крики и поднятая пыль. Змеев приехал как человек, который уже считает дорогу своей и не видит смысла торопиться. Чёрная карета с бронзовыми ободами остановилась у парадного крыльца ровно в полдень. За ней — шесть всадников в тёмной форме, двое писцов, один юрист с сухим лицом и длинным кожаным футляром, и Кир Змеев, выглядевший после вчерашнего куда менее насмешливым.

Сам Ратибор вышел последним.

Высокий, широкий в плечах, с гладко зачёсанными тёмными волосами и короткой бородой, в кафтане цвета старой меди. На руке — перстень со змеиной головой. Не такой, как в видении Серого, но похожий. Сильнее. Дороже. Официальнее.

Рядом с ним шла химера.

Длинная, низкая, чешуйчатая, с двумя тонкими гребнями вдоль спины и глазами цвета расплавленной бронзы. Она двигалась без поводка и не смотрела по сторонам. Все вокруг и так уступали дорогу.

Громовы встретили его в большом зале.

Гордей — в княжеском кафтане, который, несмотря на потёртые швы, сидел на нём как броня. Ростислав рядом, бледный, но собранный. Мирослав — слева от отца, с Серым у ног. Варвара — как наблюдатель, чуть в стороне. Корсаков — у стола с документами. Федот и Демьян не стояли в зале, но Мирослав знал: они у боковых дверей. Белогривая где-то в балках. Костеусые, по мнению Федота, в дом не пойдут.

Мирослав им не верил.

Ратибор Змеев остановился на середине зала и поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Князь Гордей. Рад видеть вас на ногах после тревожной ночи.

— Князь Ратибор, — ответил Гордей. — Вы быстро приехали.

— Узнал, что в старом питомнике неспокойно. Я всегда переживал за наследие наших пограничных родов.

Серый тихо зарычал.

Змеев опустил взгляд.

— А это, значит, знаменитый Серый.

Мирослав не понравилось, как он произнёс имя. Не с презрением. С интересом владельца, оценивающего редкую вещь.

— Не знаменитый, — сказал Мирослав. — Просто запоминающийся.

Ратибор посмотрел на него.

Взгляд оказался тяжёлым, умным и неприятно спокойным.

— Мирослав Гордеевич. Вчера о вас говорили как о печальной семейной сложности. Сегодня — как о причине губернской головной боли. Стремительный рост.

— День был насыщенный.

Кир дёрнул губой.

Ратибор улыбнулся почти тепло.

— Мне нравятся люди, которые не падают сразу. С ними интереснее договариваться.

— Вы приехали договариваться?

— Разумеется. В отличие от слухов, я предпочитаю спасать старые роды, а не топить их.

Корсаков сухо сказал:

— Слухи редко появляются без сырости.

Ратибор перевёл взгляд на инспектора.

— Авдей Маркович. Всё такой же поклонник острых фраз и скучных формальностей.

— Формальности часто переживают острые фразы.

— Именно поэтому я привёз документы.

Юрист Змеева положил футляр на стол и вынул несколько листов.

Гордей не двинулся.

— Говорите вслух.

Ратибор кивнул.

— С удовольствием. Род Громовых оказался в тяжёлом положении. Рынок долгов жесток. Недостойные люди могли бы раздробить ваши обязательства, пустить дом по судам, раскачать вассалов, добить репутацию. Я не позволил.

Ростислав сжал кулаки.

Мирослав молчал.

— Я выкупил основную часть ваших обязательств, — продолжал Змеев. — Да, без предварительного уведомления. Потому что действовал быстро. И потому что некоторые возможности закрываются, если слишком долго обсуждать их за старым столом. Теперь я могу предложить вам не разрушение, а порядок.

— Как благородно, — сказала Варвара.

Ратибор чуть повернулся к ней.

— Варвара Андреевна Ланская. Ваш дом всегда умел ценить порядок.

— Мы также умеем отличать его от удавки.

— Удавка — плохой инструмент. Оставляет следы. Я предпочитаю договор.

Он сделал знак юристу. Тот развернул главный лист.

— Первое. Род Змеевых берёт на себя обслуживание долга Громовых перед третьими лицами на ближайшие три года. Второе. Судебные требования откладываются. Третье. За это род Громовых передаёт старый питомник, звериное крыло, малый контур, нижние помещения и все связанные с ними права в долговое управление рода Змеевых сроком на двенадцать лет.

В зале стало холоднее.

Серый перестал рычать. Это было хуже. Он стал совсем тихим.

— Четвёртое, — продолжал Ратибор, — княжич Мирослав Громов назначается почётным младшим смотрителем при питомнике с личным содержанием, правом проживания и возможностью продолжить работу с уже связанным фамильяром под надзором наших мастеров.

Федот у боковой двери тихо сказал:

— Почётная цепь.

Ратибор услышал, но не показал.

— Пятое. После стабилизации объекта часть доходов питомника может направляться на восстановление дома Громовых. Я подчёркиваю: не на погашение долга, а сверх него. Это щедрое предложение.

— Вы хотите забрать питомник, — сказал Мирослав, — оставить мне красивую табличку на двери и приставить людей, которые будут решать, когда Серому дышать.

Чешуйчатая химера Ратибора медленно повернула голову к нему.

Серый показал зубы.

— Вы упрощаете, — сказал Змеев.

— Я учусь. У простых формулировок меньше дыр.

— Тогда простая формулировка: без меня ваш род потеряет больше.

— Может быть.

— Не может быть. Потеряет.

Гордей заговорил впервые:

— Ты пришёл ко мне с предложением после того, как мой управляющий предал дом в твою пользу.

— Ваш управляющий действовал в интересах выживания.

— В твоих интересах.

Ратибор развёл руками.

— Иногда они совпадают.

— Нет.

Одно слово.

Зал услышал его.

Кир Змеев чуть подался вперёд. Юрист поднял глаза от бумаг. Варвара перестала опираться плечом на колонну. Корсаков посмотрел на Гордея внимательно, почти с одобрением.

Ратибор улыбаться не перестал.

— Подумайте, князь. Я не требую ответа сию минуту.

— А я его уже дал.

— Вы дали ответ как отец, которого оскорбили. Но через несколько часов начнёте думать как глава рода. Поэтому я назову срок. Семь дней с момента официального предъявления. Я подаю требование сегодня. Через семь дней, если не будет внесена первая четверть суммы или заключено соглашение, мои люди начнут процедуру судебного изъятия имущества.

— Питомник под имперской проверкой, — сказал Корсаков.

— Потому я и не требую его завтра, Авдей Маркович. Я уважаю ваши полномочия. Семь дней. Красиво, законно, достаточно.

Мирослав вдруг понял: Змеев знает о сроке распада внешнего контура.

Не может не знать.

Семь дней не были жестом благородства. Это была петля, затянутая точно по дыханию питомника. Через семь дней, если Мирослав не восстановит первую печать, питомник будет признан мёртвым. Через семь дней Змеев придёт с судебным требованием. Мёртвый объект проще забрать. Живой — сложнее. Значит, кто-то рассказал Ратибору больше, чем должен был знать даже Костров.

Или Змеевы знали давно.

— Вы очень удачно выбрали срок, — сказал Мирослав.

Ратибор посмотрел на него с интересом.

— Закон любит точность.

— А змеи любят тёплые камни.

Кир шагнул вперёд.

— Следи за языком.

Серый рванулся на полшага, но Мирослав удержал его ладонью.

— Спасибо, — сказал Мирослав Киру. — На вашем фоне у меня почти получается выглядеть воспитанным.

Варвара тихо вдохнула, будто подавила смешок.

Ратибор поднял руку, останавливая сына.

— Оставь. Княжичу нужно показать зубы. У него их вчера почти не замечали.

Он снова повернулся к Мирославу.

— Ваш питомник не заработает сорок семь тысяч за неделю. Ваши химеры не зарегистрированы. Ваш дар не утверждён. Ваши люди — бывшие егеря, слуги и полудикие твари. Ваш отец устал. Ваш брат злится. Ваш дом беден. Я предлагаю вам место в будущем, где вы будете полезны, защищены и признаны.

— Без власти.

— Без лишней ответственности.

— Это одно и то же, когда власть у вас.

Ратибор чуть склонил голову.

— Отказываетесь?

Мирослав посмотрел на Гордея.

Князь не сказал ни слова. Но в его глазах сейчас было то, чего Мирослав ещё не видел: разрешение. Не приказ, не требование, не ожидание чуда. Разрешение быть Громовым так, как он сам это понимает.

Мирослав шагнул вперёд.

— Род Громовых отказывается передавать питомник в долговое управление роду Змеевых.

Ростислав резко повернулся к нему, но не перебил.

— Я, Мирослав Громов, временный смотритель малого контура, отказываюсь от должности без власти, надзора ваших мастеров и любого договора, который делает живых химер имуществом ваших долговых бумаг. Через семь дней мы внесём первую четверть суммы или предъявим основание для отсрочки, которое признает империя.

Ратибор смотрел на него долго.

— Вы обещаете то, чего у вас нет.

— Я обещаю попытку.

— Попытки не оплачивают долги.

— Зато иногда меняют цену того, что вы хотите купить.

Улыбка Ратибора стала тоньше.

— Семь дней, княжич. Я даже желаю вам удачи. Чем ярче вы вспыхнете, тем дороже потом будет ваш питомник.

— А если не продадим?

— Всё продаётся. Иногда не за деньги.

Он поклонился Гордею, Варваре, Корсакову. Потом развернулся и пошёл к выходу. Его химера скользнула следом.

У дверей Ратибор остановился.

— Кстати, Мирослав Гордеевич. Имперские испытания фамильяров — хороший ход. Очень зрелищный. Но не забудьте: чтобы выставить трёх химер, нужно, чтобы три химеры пережили подготовку.

Серый зарычал.

Ратибор не обернулся.

— А старые питомники, как известно, плохо переносят спешку.

Он ушёл.

После него в зале ещё долго оставался запах холодного металла и змеиной уверенности.

Под вечер Мирослав снова был в питомнике.

Федот шёл впереди с закрытым фонарём. Демьян и Тихон остались у малого контура укреплять ворота и проверять западную арку. Варвара настояла, что пойдёт вместе, и взяла Рубежа. Гордей хотел отправить стражу, но Федот сказал, что в старое гнездилище лишних людей не водят, если хотят выйти тем же числом. Гордей не спорил. Только посмотрел на Мирослава и велел вернуться до полной темноты.

Не попросил.

Велел.

Но в этом приказе впервые было больше тревоги, чем недоверия.

Серый шёл рядом с Мирославом. Белогривая следовала по стене, показываясь только белым гребнем между камней. После отказа Змееву она перестала издеваться над Серым и даже не украла у Демьяна новый шнурок. Похоже, стая чувствовала: игра стала серьёзнее.

— Гнездилище находится не в нижнем узле, — сказал Федот, пока они спускались к старым загонам. — Оно между вторым контуром и каменными яслями. Раньше туда входили только смотритель, старший егерь и тот, кто отвечал за родовой песок.

— Родовой песок? — спросил Мирослав.

— Специальная крошка из камня малого круга, старых пластин и гнездовых чаш. Держит тепло печатей. Я не мастер, княжич. Знаю, как руками делать, не как словами объяснять.

— Руками иногда честнее.

Федот хмыкнул.

— Слова господские, а смысл наш.

Варвара шла молча, но слушала каждую фразу. Рубеж двигался у её ноги, не обращая внимания на Серого. Это раздражало Серого сильнее любого рыка. Он дважды пытался обогнать костяного пса, но Мирослав удержал его взглядом.

— Не сейчас.

Серый недовольно щёлкнул зубами.

— После испытаний, — сказал Мирослав.

Варвара повернула голову.

— Вы уже обещаете ему будущие драки?

— Я называю это мотивацией.

— Опасно.

— У нас всё опасно. Мы выбираем полезное опасно.

Федот остановился у полуобвалившейся стены, заросшей жёсткой травой.

— Пришли.

На вид это место ничем не отличалось от остальных руин. Камни, корни, трещины, старая арка, почти ушедшая в землю. Но стоило Мирославу подойти ближе, как внутри отозвалось то самое тепло. Не сильное. Не зовущее. Скорее терпеливое.

Серый замер.

Белогривая спустилась со стены и впервые за весь путь встала рядом с ним без насмешки.

Рубеж поднял голову.

Варвара тихо сказала:

— Здесь есть фон.

— Живой? — спросил Мирослав.

— Не знаю. Старый. Закрытый.

Федот расчистил траву у основания арки. Под корнями показалась круглая печать, похожая на раскрытую чашу. Мирослав присел и положил на неё ладонь.

Тепло ударило сразу.

Не больно. Глубоко.

Он увидел тёмное помещение, каменные гнёзда, синий песок, три фигуры в серых плащах, химерьи силуэты на стенах. Потом — пустоту. Холод. Закрытые двери. Годы тишины. Чьи-то руки снимают пластины. Кто-то гасит чаши одну за другой.

И последняя чаша не гаснет.

Её просто заваливают камнем.

— Там одно осталось, — сказал Мирослав.

Федот не удивился.

Только постарел лицом на несколько лет.

— Значит, не показалось.

— Почему ты молчал?

— Потому что, если бы сказал Кострову, он бы продал. Если бы сказал князю после смерти Барса, тот велел бы закрыть, чтобы не будить старую боль. Если бы полез сам — сдох бы по глупости. Я не герой, ваше сиятельство. Я сторож. Иногда сторожить — это молчать до того, кто сможет открыть.

Мирослав не нашёл, что ответить.

Он просто нажал на печать.

Арка открылась не сразу. Сначала из-под корней вышел синий свет. Потом камни дрогнули, осыпалась земля, и узкий проход проступил там, где минуту назад была сплошная стена. Изнутри потянуло теплом — сухим, глубоким, пахнущим каменной пылью и грозой.

Варвара подняла фонарь.

— Я иду первой.

— Нет, — сказал Мирослав.

— Я обучена.

— А оно ждёт не вас.

Она хотела возразить, но Рубеж тихо коснулся носом её руки. Варвара посмотрела на фамильяра, потом кивнула.

— Три шага впереди меня. Не больше.

— Принимается.

Серый вошёл первым, но уже через два шага остановился и пропустил Мирослава. Это было так неожиданно, что Федот тихо охнул. Белогривая проскользнула следом и не стала вырываться вперёд.

Проход вывел их в круглое помещение.

Гнездилище.

Каменные чаши стояли по кругу, как низкие алтари без всякой святости — рабочие, строгие, древние. Большинство были треснуты, пусты или засыпаны серой пылью. На стенах сохранились рисунки химер: крылатые, рогатые, панцирные, длиннотелые, с хвостами-молниями и каменными гривами. Некоторые изображения были стёсаны. Некоторые — разбиты.

В центре стояла последняя чаша.

Она была завалена плоскими камнями.

Но между ними пробивался тёплый синий свет.

Серый подошёл ближе и вдруг лёг на живот.

Белогривая, после короткого колебания, сделала то же самое.

Рубеж остался стоять, но опустил голову.

Варвара тихо выдохнула.

— Это не обычная кладка.

— А какая? — спросил Мирослав.

— Не знаю. Но мой Рубеж так не реагирует даже на старшие боевые линии.

Федот начал осторожно снимать камни. Мирослав помогал, хотя руки дрожали от усталости. Каждый снятый пласт открывал больше света. Тепло усиливалось. Внутри чаши что-то медленно, едва заметно пульсировало.

Наконец последний камень отложили в сторону.

В чаше лежало яйцо.

Не большое — примерно с голову ребёнка. Скорлупа тёмная, почти чёрная, с тонкими синими прожилками, похожими на молнии под камнем. Оно не было гладким: поверхность шла мелкими гранями, словно его выточили из грозового минерала, а потом оставили живым. Вокруг, в родовом песке, виднелись старые знаки Громовых.

Один знак был цел.

Остальные повреждены.

Мирослав шагнул ближе.

Яйцо ответило.

Не звуком.

Не мыслью.

В его голове вдруг распахнулась темнота, полная огромных крыльев, каменного ветра и чужого, ещё не родившегося внимания. Оно не знало слов. Не знало людей. Не знало имени. Но почувствовало Серого, Белогривую, Рубежа, Федота, Варвару и Мирослава — особенно Мирослава.

И выбрало проснуться.

По скорлупе пробежала первая трещина.

Федот отступил на шаг.

— Ваше сиятельство…

Варвара резко подняла фонарь.

— Класс?

Мирослав коснулся края чаши.

Старые печати вспыхнули одна за другой, пытаясь выдать ответ. На стене проступила строка древней учётной записи. Буквы дрожали, часть исчезла, часть была стёрта, но три слова проявились так ясно, будто ждали именно этого мгновения:

«Класс не определён».

Серый прижал уши.

Белогривая тихо зашипела.

А внутри яйца что-то ударило в скорлупу изнутри.

Раз.

Второй.

И на третьем ударе всё гнездилище ответило низким голосом Камнегрива:

— Наследник бури проснулся.

Глава 7. Яйцо из нижнего яруса

— Наследник бури проснулся.

Голос Камнегрива прошёл по гнездилищу так низко, что пыль посыпалась с потолочных трещин. Каменные чаши отозвались глухим звоном, будто каждая из них хранила внутри пустоту, которая много лет ждала именно этих слов. Синий свет вокруг последнего яйца вспыхнул, затем потемнел до густого, почти чёрного оттенка.

Мирослав не сразу понял, что темнеет не свет.

Металл.

Серебряные вставки на стенах, старые крепления в чашах, обод фонаря в руке Варвары, пряжка на ремне Федота — всё покрылось тёмным налётом, как если бы по поверхности за один вдох прошла грозовая тень. Фонарь зашипел. Пламя внутри вытянулось в тонкий синий язычок и почти погасло.

Федот выругался коротко и глухо.

— Назад бы, ваше сиятельство.

— Поздно, — сказала Варвара.

Она не повысила голос, но Рубеж уже стоял перед ней, закрывая хозяйку корпусом. Костяной пёс не рычал. Это было хуже рыка. Он замер, подняв голову, и смотрел на яйцо так, как обученный воин смотрит на открытую дверь в тёмном коридоре: входить нельзя, отступать нельзя, ждать опасно.

Серый впервые за всё время попятился.

Мирослав почувствовал это через связь раньше, чем увидел. Не обычную злость, не обиду, не раздражение. Страх. Острый, чужой, колючий, будто Серый вдруг снова оказался маленьким существом в клетке, только клеткой теперь стало всё гнездилище, а из центра смотрело нечто, чему не нужны ни зубы, ни когти, чтобы заставить сильных склонить голову.

Серый сделал ещё шаг назад.

Белогривая прижалась к каменному краю одной из пустых чаш. Её белый гребень исчез, глаза стали узкими синими щелями. Обычно она выглядела так, будто весь мир существует для её насмешки. Сейчас она молчала.

Молчали все звери.

И это молчание было громче голоса Камнегрива.

Мирослав стоял у центральной чаши и не отнимал ладонь от камня. Он понимал: стоит отступить неправильно — печати могут сорваться. Стоит потянуться силой — яйцо ответит. Стоит попытаться закрыть его — неизвестно, что проснётся раньше: химера внутри или старое гнездилище вокруг.

По скорлупе снова прошла трещина.

Тонкая, светящаяся, похожая на молнию под чёрным льдом.

— Оно не должно вылупляться сейчас, — сказал Федот.

Голос у егеря изменился. Исчезла привычная ворчливость, осталась голая тревога мастера, который видит, как перед ним рушится механизм, созданный людьми куда умнее и мертвее его самого.

— Почему?

— Потому что чаши не подготовлены. Песок старый. Печати битые. Гнездовая дуга неполная. Если форма рванёт наружу без круга, она может сжечь всё, что держит внешний контур.

— Сжечь? — Варвара резко посмотрела на него.

— Не огнём. Силой. Разнесёт связи. Малый круг, старый спуск, ячеи. Может, половину питомника.

Мирослав сглотнул.

Яйцо снова ударило изнутри.

Раз.

Чаша ответила дрожью.

На стене проступили старые буквы, но тут же рассыпались синими искрами. Мирослав успел уловить только часть:

«…пробуждение допускается при полном круге…»

Дальше текст был стёрт.

Конечно.

Самые важные строки всегда оказывались уничтожены, украдены или закрыты.

— Камнегрив, — сказал Мирослав, не оборачиваясь. — Как удержать печати?

Ответ пришёл не сразу.

Сначала по полу пошла тяжёлая вибрация. Потом в дальнем своде, за старой кладкой, послышалось движение чего-то огромного. Камнегрив был не здесь, но его присутствие давило на стены так, будто страж положил голову за камнем и слушал.

— Смотритель слаб.

— Это я уже слышал.

— Чаша повреждена.

— Это тоже вижу.

— Круг неполон.

— Значит, говори то, что поможет, а не то, что оскорбит всех присутствующих.

Федот тихо кашлянул.

Варвара бросила на Мирослава короткий взгляд. В обычное время она, наверное, оценила бы дерзость как глупость. Сейчас промолчала. Может, потому что сама ждала ответа.

Камнегрив ударил под землёй.

Бум.

— Не ломать скорлупу. Не гасить зов. Не давить волю. Держать чашу. Держать круг. Держать имя.

— Какое имя? — спросил Мирослав.

— Ещё нет имени.

— Тогда что держать?

— Право дать.

Серый вдруг заскрёб когтями по камню. Мирослав почувствовал его желание уйти — не бросить, нет, а вытащить Мирослава прочь, подальше от чаши, подальше от чёрного яйца и того, что билось внутри. Для Серого это было новым и почти унизительным: бояться не за себя.

— Я остаюсь, — тихо сказал Мирослав.

Серый оскалился на него.

— Да, знаю. Идиот.

Серый фыркнул, но не спорил. Остался. Дрожа, злой на собственный страх, но остался.

Варвара опустила фонарь на камень.

— Федот, что нужно для защиты?

Егерь резко повернулся к ней.

— Вам-то зачем?

— Потому что если яйцо сорвёт контур, пострадает не только род Громовых, но и старый объект, который я обязана наблюдать.

— Формально вы не имеете права вмешиваться в работу чужого питомника, — напомнил Мирослав.

— Формально я стою здесь и обеспечиваю безопасность наблюдения, — отрезала Варвара. — Если кто-то потом захочет спорить, я с удовольствием объясню ему разницу. Федот, отвечайте.

Федот посмотрел на неё с новым уважением. Не мягким, не благодарным — рабочим. Как на человека, который в плохой момент перестал быть гостем и стал полезной рукой.

— Нужны люди у входа. Никого лишнего внутрь. В малом контуре поднять внешние огни, но не железные — металл темнеет, неизвестно, как поведёт. Каменные стойки, деревянные щиты, верёвки без крючьев. Рубежа поставить у прохода, если выдержит фон.

— Выдержит, — сказала Варвара.

Рубеж даже не повернул головы.

— Демьяна к западной арке, — продолжил Федот. — Тихона на водосток. Белую… — Он посмотрел на Белогривую. — Если соизволит, пусть следит за верхними щелями.

Белогривая не ответила.

— Она слышит, — сказал Мирослав.

— Вот пусть ещё и делает.

Белогривая медленно повернула к Федоту голову. Затем исчезла с края чаши и через мгновение появилась у трещины под потолком.

— Что-нибудь ещё? — спросила Варвара.

Федот взглянул на яйцо.

— Да. Нужен второй Громов.

Мирослав поднял голову.

— Зачем?

— Чаша родовая. Смотритель держит пробуждение. Но если форма старшая, ей нужен не только смотрительский зов, но и подтверждение рода. Раньше для такого собирали старших княжичей, князя, свидетелей, егерей, полный круг. Сейчас у нас вы, хромой старик, чужая военная девица и зверьё, которое вчера ещё считалось мусором.

— Умеете вы подбодрить.

— Я не для радости, я для пользы.

Варвара уже направилась к выходу.

— Я приведу князя Гордея.

— Нет, — сказал Федот.

Она остановилась.

— Почему?

Федот помрачнел.

— Князь может закрыть чашу.

Мирослав понял. Не потому, что Гордей слаб. Как раз наоборот. Гордей слишком хорошо знал цену старых потерь. Если он увидит, что яйцо угрожает питомнику, людям, сыну, он выберет остановить пробуждение. Даже если этим убьёт последнюю надежду. Даже если потом будет ненавидеть себя.

— Ростислав, — сказал Мирослав.

Федот скривился.

— Тоже подарок не из лёгких.

— Зато не отец. И он Громов.

— Он вас ненавидит сейчас.

— Не уверен. Но злится точно.

— Разница тонкая.

— Достаточная.

Варвара посмотрела на Мирослава внимательно.

— Вы уверены, что хотите звать человека, который может попытаться всё остановить?

Мирослав посмотрел на яйцо.

Третья трещина разошлась от верхушки к боку. Внутри что-то шевельнулось, и по гнездилищу прошёл такой порыв невидимого ветра, что пыль закружилась под потолком. Чёрная скорлупа стала прозрачнее у прожилок. За ней мелькнуло нечто тёмное, крылатое, ещё слепое, ещё не родившееся, но уже слишком сильное для повреждённой чаши.

— Именно поэтому, — сказал он. — Пусть выбирает сейчас.

Варвара кивнула и ушла.

С ней ушёл Еремей, до этого молча стоявший в проходе. Рубеж остался. Формально, наверное, это тоже было нарушением. Но Варвара, похоже, умела нарушать правила так, что они потом выглядели как грамотное исполнение другой инструкции.

Федот принялся работать.

Он не бегал. Не суетился. Просто за несколько минут превратился из ворчливого старика в старшего егеря, которого питомник, возможно, помнил лучше, чем нынешние Громовы. Он осмотрел чашу, проверил трещины, велел Мирославу не отнимать ладонь от камня, Серому — не рычать на каждый удар скорлупы, Рубежу — стоять у входа и не пропускать никого без команды.

Рубеж посмотрел на него.

Федот посмотрел на Рубежа.

— Да, я знаю, ты не мой. Но если умный, сам понял.

Костяной пёс отвернулся к проходу.

— Понял, — сказала Варвара из темноты, уже возвращаясь.

Не одна.

Ростислав шёл за ней.

Он был без парадного кафтана, в тёмной рубахе, наспех застёгнутой у ворота. Волосы спутаны, лицо жёсткое. За ним пытались поспевать двое домашних стражников, но у входа Рубеж встал так, что они остановились без отдельного приказа.

Ростислав вошёл в гнездилище и сразу увидел яйцо.

Сначала — свет.

Потом — трещины.

Потом — Мирослава у чаши.

Его лицо изменилось.

— Что ты сделал?

Вопрос прозвучал не как обвинение даже. Как страх, быстро прикрытый злостью.

— Нашёл то, что осталось в гнездилище, — ответил Мирослав.

— Я спрашиваю, что ты сделал с ним.

— Разбудил. Или оно само проснулось, когда почувствовало круг. Разница пока неясна.

Ростислав шагнул ближе.

Серый встал между ним и чашей.

— Убери тварь.

— Нет.

— Мирослав.

— Он не нападёт, если ты не полезешь к яйцу.

— Я княжич Громов.

— Он уже слышал эту должность от меня. Не впечатлился.

Федот буркнул:

— И правильно сделал.

Ростислав резко повернулся к нему.

— Ты забыл своё место?

— Нет. Как раз вспомнил.

Напряжение в гнездилище стало почти слышным. Яйцо билось изнутри медленно, но каждый удар попадал точно в паузы между словами. Темнели металлические ободья. Синий песок в чаше шевелился, будто под ним проходило дыхание.

— Зачем я здесь? — спросил Ростислав.

— Нужен второй Громов, — сказал Мирослав.

— Для чего?

— Чтобы удержать чашу и не разрушить печати.

Ростислав коротко рассмеялся.

— Теперь вспомнил, что я Громов?

Мирослав не ответил сразу.

Он слишком устал для красивой ссоры. Руки дрожали. Нить между ним, чашей и яйцом тянулась внутри так сильно, что иногда казалось: если кто-то дёрнет, из него вытянут не силу, а саму возможность стоять. Но этот разговор нельзя было отложить. Если Ростислав сейчас останется только обиженным наследником, он станет слабым местом. Для Змеева. Для любого следующего удара. Для самого питомника.

— Я всегда знал, что ты Громов, — сказал Мирослав. — Проблема в том, что ты сам всё время пытаешься быть чьей-то тенью.

Лицо Ростислава побледнело.

— Повтори.

— Тенью отца. Тенью старых портретов. Теперь, если не остановишься, станешь тенью Змеевых. Они уже обращаются с нами как с будущей собственностью. А ты всё ещё тратишь силы на то, чтобы доказать: младший брат должен стоять ниже.

Ростислав сделал шаг к нему.

Серый зарычал.

Рубеж у входа тоже поднял голову.

Варвара не вмешалась, но положила руку на рукоять короткого тренировочного жезла у пояса. Не для нападения. Для порядка.

— Ты решил, что один удачный день сделал тебя главой рода? — тихо спросил Ростислав.

— Нет.

— Тогда почему говоришь так, будто имеешь право судить меня?

— Потому что ты сейчас нужен не мне. Ему.

Мирослав кивнул на яйцо.

Внутри снова ударило.

Раз.

Чаша дрогнула. Одна из повреждённых печатей на её краю потемнела и начала осыпаться. Синий песок рядом провалился тонкой воронкой.

Федот бросился к ней, но остановился.

— Рукой не трогать! — рявкнул он. — Княжич, держите правый край!

— Я держу.

— Плохо держите!

— Спасибо за уточнение.

— Я стараюсь!

Ростислав смотрел на них, и в этом взгляде впервые было не только раздражение. Он видел, что это не представление. Не трюк для отца. Не новая игра младшего, которому вдруг понравилось быть в центре. Камень действительно трещал. Яйцо действительно просыпалось. И если всё пойдёт плохо, гнездилище станет могилой не только для чужих амбиций.

— Что делать? — спросил он наконец.

Мирослав выдохнул.

Вот оно.

Не согласие. Не братская поддержка. Просто первый настоящий вопрос.

— Встань напротив. Положи ладонь на целый знак. Не дави. Не пытайся подчинить чашу. Просто дай ей понять, что род здесь.

— Просто?

— Нет. Но если сказать правду, ты уйдёшь.

Ростислав бросил на него злой взгляд, но подошёл.

Серый неохотно отступил.

Ростислав остановился у противоположного края чаши. Целый знак Громовых светился под его рукой слабо, почти неуверенно. Он не сразу коснулся камня. Мирослав видел, как напряжены его пальцы.

— Если это убьёт нас обоих, — сказал Ростислав, — отец тебя не простит.

— Если это убьёт нас обоих, мне будет трудно переживать по этому поводу.

Федот шумно втянул воздух.

Варвара отвернулась к входу. Плечи её чуть дрогнули. Возможно, от раздражения. Возможно, нет.

Ростислав всё-таки положил ладонь на знак.

Гнездилище ударило в ответ.

Не так, как с Мирославом. Мирослав чувствовал связи живыми нитями, слышал страх, злость, тёплые огни химер. Ростислава чаша приняла иначе — через родовую искру, ту самую прямую силу Громовых, которой у Мирослава почти не было. Синий свет под рукой старшего брата вспыхнул ярче, ровнее, строже.

И тут же начал гаснуть.

— Не дави, — сказал Мирослав.

— Я не давлю.

— Давишь. Ты пытаешься заставить.

— А что, по-твоему, делает князь?

— Сейчас? Просит.

Ростислав посмотрел на него так, будто Мирослав предложил ему встать на колени перед конюхом.

— Род Громовых не просит у собственных печатей.

Камнегрив ударил снизу.

Бум.

И произнёс:

— Потому род и ослеп.

Тишина стала такой резкой, что даже Федот замер.

Ростислав медленно поднял голову.

— Что он сказал?

— Ты слышал, — сказал Мирослав.

— Это камень. Старый механизм.

— Удобно считать живое механизмом, когда оно говорит неприятное.

Ростислав сжал зубы. Свет под его ладонью снова дрогнул. Яйцо ответило новым ударом. Трещина раскрылась шире, и из неё вырвался порыв воздуха, пахнущий грозой, мокрым камнем и высоким небом.

Металл на поясе Ростислава почернел окончательно. Пряжка с тихим звоном треснула. Один из стражников у прохода отступил, но Рубеж не дал ему пройти внутрь. Варвара даже не обернулась.

— У входа два человека, — сказала она спокойно. — Не наши.

— Змеевы? — спросил Федот.

— Не вижу. Еремей держит.

— Тогда держите крепче.

— Уже.

Снаружи послышался короткий окрик. Потом звук шагов, быстро удаляющихся. Варвара не пошевелилась. Она стояла так, будто весь проход был продолжением её воли. Формально она не вмешивалась в пробуждение. По факту без неё гнездилище уже могло бы стать проходным двором.

— Ростислав, — сказал Мирослав.

— Что?

— Выбирай.

— Что выбирать?

— Быть Громовым или доказывать мне, что ты старше.

Старший брат рассмеялся. Зло, коротко.

— Очень удобно. Ты забрал питомник, дар, внимание отца, даже эту стаю недомерков, а теперь предлагаешь мне быть благородным помощником в твоей новой легенде.

— Нет. Я предлагаю тебе перестать измерять род тем, кто стоит ближе к отцу.

— Легко говорить, когда отец наконец посмотрел на тебя.

Слова ударили неожиданно точно.

Мирослав хотел ответить сразу, но не смог.

Потому что это была правда. Гордей действительно посмотрел на него. Поздно, тяжело, с недоверием, но посмотрел. И для прежнего Мирослава, чья память всё ещё жила под кожей, этот взгляд значил слишком много. Больше, чем Артём хотел признавать.

Ростислав увидел паузу и усмехнулся.

— Вот видишь.

— Вижу, — сказал Мирослав. — Вижу, что мы оба всю жизнь дрались за крошки от одного стола, пока Костров продавал дом, а Змеевы считали клетки под нами.

Ростислав замолчал.

— Ты думаешь, я хочу занять твоё место? — продолжил Мирослав. — Забирай. Будь наследником. Командуй залом, стражей, вассалами, спорь с отцом, носи лучший кафтан, сиди справа на советах. Мне это не нужно, если за этим местом не стоит живой род. Но если ты позволишь Змееву забрать питомник только потому, что он выбрал меня точкой удара, тогда ты будешь не наследником Громовых. Ты будешь старшим слугой чужой победы.

Ростислав побледнел.

Синий свет под его ладонью вдруг стал ровнее.

Не ярче.

Ровнее.

— Ты всегда был наглым, — сказал он тихо.

— Нет. Это свежий навык.

— Не смешно.

— Сейчас вообще мало смешного.

Яйцо ударило изнутри так сильно, что верхушка скорлупы поднялась на волосок и снова села. Из трещины донёсся тонкий, хриплый звук. Не крик. Первый вдох, который ещё не нашёл горла.

Серый попятился ещё на шаг.

Мирослав повернул голову.

— Серый.

Химера стояла у края круга, прижав уши. В жёлтых глазах было то, чего Мирослав не видел даже ночью во время нападения. Серый боялся не смерти. Он боялся не понять, что родится. Боялся существа, перед которым его новая, с трудом собранная гордость может снова оказаться маленькой.

Мирослав не стал звать его ближе.

— Можешь уйти, — сказал он.

Серый застыл.

— Слышишь? Можешь. Договор не клетка.

Федот резко посмотрел на него, но промолчал.

Серый стоял, дрожа.

Потом сделал шаг вперёд.

Не к яйцу.

К Мирославу.

Лёг у его ноги и положил голову на камень.

Страх никуда не исчез. Он просто перестал быть главным.

Белогривая спустилась с верхней трещины. Бесшумно, как белая тень, она подошла к противоположной стороне чаши и села рядом с Ростиславом. Тот посмотрел на неё с недоверием.

— Это ещё зачем?

— Кажется, она решила, что ты нуждаешься в надзоре, — сказал Мирослав.

Белогривая показала зубы. Очень маленькие. Очень убедительные.

Ростислав впервые за весь разговор почти улыбнулся.

— Прекрасно. Даже звери считают меня слабым местом.

— Не слабым. Ненадёжным.

— Ты ужасно утешаешь.

— У нас семейное.

Свет под ладонями обоих Громовых соединился.

Чаша перестала дрожать.

Федот выдохнул так, будто всё это время держал на плечах потолок.

— Вот так. Тише. Ровнее. Не тяните. Пусть сама берёт, сколько надо.

— Сколько надо кому? — спросил Ростислав.

— Ей.

— Это яйцо.

— Уже нет, — сказал Мирослав.

Он чувствовал это.

Внутри скорлупы было существо. Не абстрактная сила, не древний механизм, не ценность для испытаний. Живое. Слепое. Слишком большое для собственного тела. Слишком сильное для повреждённой чаши. Оно толкалось не потому, что хотело разрушить. Оно не умело иначе.

Мирослав потянулся к нему осторожно.

Не как к Серому. Серый был острым и злым, понятным в своей обиде. Не как к Белогривой, быстрой и насмешливой. Не как к каменной химере, тяжёлой и упрямой.

Там, в яйце, было нечто иное.

Небо до первого взгляда.

Ветер до первого крыла.

Одиночество до первого имени.

Мирослав едва не потерял себя в этом ощущении. Перед внутренним зрением раскрылась высота — чёрные скалы, синие разломы молний, огромная тень над имперскими башнями, крик, который когда-то знал армии. Потом всё исчезло, и осталась только маленькая слепая жизнь, бьющаяся в скорлупе.

— Оно не знает, как выйти, — сказал Мирослав.

Федот нахмурился.

— Скорлупу не ломать.

— Я знаю.

— Ножом не трогать.

— Да понял я.

— Руками тоже не…

— Федот.

— Молчу.

Не замолчал, конечно. Просто стал бормотать тише.

Варвара от входа спросила:

— Что нужно?

— Тишина, — сказал Мирослав.

— Это будет сложно.

Снаружи действительно становилось шумнее. Голоса у входа, шаги, короткие приказы Еремея, потом глухой удар — не внутри, а снаружи. Кто-то пытался прорваться или хотя бы приблизиться. Рубеж зарычал впервые за всё время. Низко, спокойно, без истерики.

Варвара вышла на два шага в проход.

— По моему приказу никто не входит в гнездилище.

— Вы не имеете права отдавать здесь приказы! — донёсся снаружи голос одного из домашних стражников.

— Тогда считайте это настойчивой просьбой военного наблюдателя, за неисполнение которой я потом очень подробно поговорю с вашим князем.

Пауза.

Еремей сказал:

— Назад.

Шаги отступили.

Федот хмыкнул.

— Формально не вмешивается.

— У меня хороший учитель по плохим формулировкам, — ответила Варвара.

— Это кто ж?

— Все вы.

Мирослав не слушал дальше.

Он опустил вторую ладонь на край чаши. Теперь круг держали двое Громовых, Серый у его ноги, Белогривая у Ростислава, Федот с живой памятью питомника, Варвара с защитой прохода, Рубеж на границе, Камнегрив в глубине.

Мало.

Но достаточно, чтобы попытаться.

— Слышишь меня? — спросил Мирослав.

Существо внутри яйца ударило в скорлупу.

Не ответ. Паника.

— Не туда. Не бей. Слушай.

Ещё удар.

Сильнее.

Одна из трещин раскрылась, и маленький осколок скорлупы отлетел в родовой песок. Изнутри показалось что-то чёрное, влажное, дрожащее. Мирослав почувствовал, как Ростислав напрягся.

— Не дави, — повторил он.

— Я уже не давлю.

— Тогда не бойся.

— А ты?

— Боюсь.

Ростислав резко посмотрел на него.

— Что?

— Я боюсь. Серый боится. Федот, кажется, уже мысленно похоронил нас три раза. Варвара делает вид, что всё под контролем, потому что у неё такой характер. Это не значит, что надо бросать чашу.

Варвара из прохода сказала:

— Я не делаю вид.

Федот буркнул:

— Конечно. У вас всё действительно под контролем. Особенно древнее яйцо неопределённого класса.

— Именно.

Серый вдруг тихо фыркнул.

Даже страх в гнездилище стал немного легче.

Мирослав снова потянулся к существу внутри.

На этот раз не словами.

Образами.

Камень не враг.

Скорлупа не клетка.

Трещина — путь.

Снаружи — не руки, которые схватят.

Снаружи — круг.

Он показал Серого, который тоже когда-то вышел из клетки и не был схвачен. Показал Белогривую, которая может подойти и уйти. Показал каменный круг малого контура, где договор держался не цепью. Показал себя — слабого, уставшего, не понимающего половины правил, но не лгущего в главном.

Существо замерло.

Потом изнутри скорлупы пришёл первый ответ.

Не мысль.

Не слово.

Вопрос.

Кто?

Мирослав не знал, спрашивают ли его имя, род, место или право. Поэтому ответил всем сразу.

— Мирослав Громов. Смотритель малого контура. Не хозяин. Первый, кто услышал.

Яйцо дрогнуло.

Ростислав вдруг тихо сказал:

— Ростислав Громов. Наследник рода.

Мирослав посмотрел на него.

Старший брат не смотрел в ответ. Он глядел на яйцо, и лицо его было странно открытым. Без привычной насмешки, без старшей маски. Сейчас он действительно был наследником — не тем, кому положено место справа от отца, а тем, кто сам назвал себя перед силой, которая не уважала пустые титулы.

Федот после короткой паузы добавил:

— Федот Рысь. Старший егерь малого контура. Бывший, нынешний — как питомник решит.

Варвара из прохода произнесла:

— Варвара Ланская. Наблюдатель. Временно отвечаю за внешнюю защиту.

Рубеж тихо выдохнул.

Серый поднял голову и щёлкнул зубами.

Белогривая издала короткий писк.

Федот наклонился к Мирославу:

— Они тоже представились?

— По-своему.

— Надеюсь, прилично.

— Белогривая — не очень.

— Верю.

Скорлупа треснула сразу в трёх местах.

Не взрывом.

Не разрушением.

Она начала расходиться, как створки старого замка, который слишком долго держали закрытым и наконец повернули правильный ключ. Чёрные осколки медленно поднимались, синий свет стекал по их краям в родовой песок. Внутри что-то шевелилось, сбивалось, пыталось расправиться и не могло.

Мирослав почувствовал, как чаша просит силу.

Не грубо. Не жадно.

Просит удержать тепло, пока жизнь делает первый вдох.

Он дал сколько мог.

Сразу стало темно в глазах.

— Мирослав, — резко сказал Ростислав.

— Держи.

— Ты падаешь.

— Тогда держи лучше.

Ростислав сжал зубы, и свет под его ладонью вспыхнул ярче. Слишком ярко.

— Ровнее! — рявкнул Федот.

— Да знаю я!

— Знать мало!

— Федот, — сказала Варвара, — кричите полезнее.

— Я полезно кричу!

Ростислав выровнял поток.

Мирослав почувствовал разницу мгновенно. Если его связь с чашей была тонкой, живой, болезненной, то сила Ростислава оказалась широкой и прямой. В ней не было слышания, но было то, чего не хватало самому Мирославу: запас. Родовая искра старшего брата держала край чаши, как балка держит крышу.

«Вот значит как, — подумал Мирослав. — Он не слабый. Просто бил не туда».

Наверное, о нём самом можно было сказать то же самое.

Снаружи снова раздались голоса.

На этот раз громче.

— Князь Гордей идёт! — крикнул Еремей.

Федот застыл.

Ростислав тоже.

Мирослав не мог повернуть голову, но почувствовал, как напряжение у входа изменилось. Варвара не стала преграждать путь князю. Не имела права. Да и не смогла бы без прямого конфликта.

Гордей вошёл в гнездилище.

Он остановился сразу за порогом.

И увидел всё.

Мирослава и Ростислава у чаши. Серого и Белогривую рядом с ними. Варвару у прохода. Федота над родовым песком. Треснувшее чёрное яйцо в центре, над которым ходил синий свет. Потемневший металл. Повреждённые знаки. И то, как оба его сына держали одну печать.

Лицо князя не изменилось.

Но Мирослав почувствовал, как Ростислав напрягся под его взглядом. Старший брат ожидал приказа. Остановить. Отойти. Закрыть. Не рисковать. Вернуть всё под власть отца.

Гордей молчал.

Потом шагнул ближе.

— Что происходит?

Федот открыл рот, но Мирослав опередил:

— Пробуждение. Если закрыть сейчас, печати могут сорваться.

— Кто разрешил?

— Никто.

Честнее ответа не нашлось.

Гордей посмотрел на него тяжело.

Потом на Ростислава.

— Ты?

Ростислав выдержал взгляд отца.

— Я держу родовой знак.

— По приказу Мирослава?

Пауза была короткой.

Но в ней поместилось слишком много: годы ожиданий, право наследника, ревность, унижение, долг, Змеевы, питомник, младший брат у чаши, отец у входа.

— По своему выбору, — сказал Ростислав.

Впервые за всё время Мирославу захотелось улыбнуться не от сарказма.

Гордей закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, посмотрел уже не как судья.

Как князь, который слышит бой за стеной и решает, куда встать.

— Что нужно?

Федот ответил мгновенно:

— Третий родовой свидетель у северной чаши. Не давить. Не закрывать. Просто держать знак.

Гордей снял перчатку.

— Покажи.

Федот показал.

Гордей встал у пустой северной чаши и положил ладонь на стёртую печать. Та сначала не ответила. Потом под пальцами князя вспыхнула тонкая синяя линия. Очень старая. Очень слабая.

Гордей не произнёс ни слова.

Но Мирослав почувствовал, как гнездилище стало устойчивее.

Не полностью. Повреждений было слишком много, времени — слишком мало, а существо внутри яйца уже рвалось наружу. Но теперь чаша не трещала. Песок перестал проваливаться. Металл больше не темнел.

Мирослав смог вдохнуть.

И в этот момент яйцо раскрылось.

Сначала поднялся верхний осколок. Потом боковой. Потом вся скорлупа разошлась четырьмя неровными лепестками, и изнутри вывалилось мокрое, чёрное, нелепое существо размером с крупного щенка.

Оно упало в родовой песок, тонко хрипнуло и попыталось поднять голову.

Грифонёнок.

Мирослав понял это не из памяти, а по форме. Клюв — тёмный, ещё мягкий у края. Передние лапы — птичьи, с короткими загнутыми когтями. Задние — звериные, сильные даже сейчас, хотя дрожали. Крылья — мокрые, слипшиеся, слишком большие для маленького тела. На шее и спине вместо пуха пробивались чёрные иглы будущих перьев. Голова слепо качнулась из стороны в сторону.

Глаза были закрыты тонкой тёмной плёнкой.

Слепой.

Серый поднялся.

Не рыкнул.

Просто поднялся и смотрел на новорождённого так, будто перед ним оказалось не существо, которого надо бояться, а странная, мокрая, очень важная проблема.

Белогривая осторожно вытянула морду.

Грифонёнок открыл клюв и издал звук, похожий одновременно на писк, шипение и маленький раскат грома, который очень старался быть страшным.

Федот сел прямо на край пустой чаши.

— Дожил.

Варвара подошла ближе на один шаг.

Рубеж остался у входа, но опустил голову.

Ростислав убрал ладонь от знака не сразу. Смотрел на чёрного грифонёнка так, будто тот своим появлением доказал не победу Мирослава, а что-то куда более страшное: род Громовых действительно ещё мог рождать силу.

Гордей молчал.

Мирослав осторожно опустился на колено у центральной чаши. Сил почти не осталось. Если бы сейчас кто-нибудь толкнул его пальцем, он, скорее всего, упал бы. Но отступить в этот момент было нельзя.

Грифонёнок слепо повернул к нему голову.

Не видел.

Но слышал.

Нет. Не слышал.

Чувствовал.

— Привет, — тихо сказал Мирослав.

Серый напрягся.

Грифонёнок, шатаясь, сделал к нему шаг. Потом второй. Передняя лапа провалилась в синий песок, крыло смешно перевесило его набок, и он едва не завалился. Мирослав протянул руку, но остановил себя.

Не хватать.

Не исправлять за него каждый шаг.

Грифонёнок выровнялся сам.

Потом ткнулся клювом в пальцы Мирослава.

Связь ударила так сильно, что он на миг перестал видеть гнездилище.

Высота.

Молния.

Имперские башни.

Каменные круги.

Сотни химер в строю.

Чёрное крыло над знаменем, где молния сжимает клык.

И чей-то голос, не Камнегрива, не человеческий, древний и ясный:

«Имперская метка подтверждена».

Мирослав очнулся оттого, что Варвара резко сказала:

— Свет на шее.

Он открыл глаза.

На шее грифонёнка, под мокрыми чёрными иглами будущих перьев, проявлялся знак.

Не герб Громовых.

Не простая родовая молния.

Тонкий серебряно-синий контур: корона, раскрытое крыло и вертикальная черта, похожая на башню. Знак был маленьким, не больше ногтя, но от него по гнездилищу расходилась такая тишина, что никто не решался заговорить первым.

Корсакова здесь не было.

Но Мирослав уже представлял его лицо.

Варвара медленно выдохнула:

— Имперская метка.

Федот снял шапку.

Гордей опустил руку на край северной чаши так крепко, что побелели пальцы.

Ростислав прошептал:

— Этого не может быть.

Камнегрив ответил из глубины:

— Может. Было. Скрыто. Дождалось.

Грифонёнок слепо прижался к ладони Мирослава и снова попытался пискнуть грозно.

Получилось жалобно.

Серый подошёл ближе, понюхал его, затем резко отвернулся, будто хотел показать, что вся эта мокрая древняя важность его совершенно не волнует. Но хвост с костяной кисточкой лёг рядом с краем чаши — защитно.

Белогривая осторожно тронула осколок скорлупы лапой и тут же спрятала его под себя.

— Не воруй скорлупу, — сказал Мирослав устало.

Она сделала вид, что не понимает.

Варвара уже смотрела не на грифонёнка, а на проход.

— Теперь это нельзя скрыть.

— Почему? — спросил Ростислав.

— Потому что имперская метка на живой химере неизвестного класса — не родовая тайна. Это дело короны, военного ведомства и всех, кто захочет доказать, что Громовы не имеют права держать такое существо без внешнего надзора.

Мирослав медленно поднял голову.

— Змеев узнает.

— Уже, возможно, знает, — сказала Варвара. — Если он ждал именно пробуждения.

Гордей повернулся к ней.

— Вы отправите донесение?

Варвара встретила его взгляд прямо.

— Я обязана.

Серый зарычал.

Мирослав положил ладонь ему на голову.

— Она не враг.

— Я отправлю донесение, — продолжила Варвара, — но формулировки выбираю я. И пока я видела только то, что род Громовых предотвратил разрушение старого гнездилища, удержал повреждённые печати и получил живой отклик существа с имперской меткой без насильственного подчинения.

Федот тихо сказал:

— Красиво.

— Это не красота. Это точность.

— Точность у вас подозрительно полезная.

— Пользуйтесь, пока дают.

Грифонёнок снова ткнулся в ладонь Мирослава. На этот раз слабее. Он устал. Только родился — и уже стал причиной новой войны.

Мирослав посмотрел на маленькую чёрную голову, закрытые глаза, мокрые крылья и сияющую метку на шее.

— Имя, — сказал Камнегрив.

— Сейчас? — Мирослав едва не рассмеялся. — Мы даже не знаем, что он такое.

— Без имени круг неполон.

Федот кивнул.

— Тут страж прав. Для гнездовой формы имя — не украшение. Это первая точка в мире.

— Ошибиться можно?

— Всегда.

— Спасибо.

Мирослав посмотрел на грифонёнка.

Тот не был величественным. Не был страшным. Не был готовой победой для имперских испытаний. Он был слепым, мокрым, дрожащим и слишком ценным для всех, кто захочет владеть им. Наследник бури, имперская метка, неизвестный класс — все эти слова давили сверху, как чужие ожидания на ребёнка, которому ещё трудно стоять.

Мирослав слишком хорошо понимал, чем это может закончиться.

— Гром, — сказал Ростислав вдруг.

Все посмотрели на него.

Старший брат чуть смутился, но не отступил.

— Не как род. Как первый звук. Он бился в скорлупу, будто стучал в ворота.

Грифонёнок повернул голову к нему.

Слепо.

Но точно.

Мирослав почувствовал ответ. Не полный. Не согласие даже. Интерес.

— Хорошо, — сказал он. — Гром.

Серый фыркнул.

— Тебя не спрашивали.

Серый показал зубы, но без злости.

Белогривая издала тихий звук, похожий на смешок.

Метка на шее грифонёнка вспыхнула.

Чаша под ним ответила. Синий свет прошёл по краям, поднялся по стенам, коснулся пустых гнёзд и на мгновение сделал видимыми десятки стёртых записей. Мирослав успел увидеть только одну строку, проступившую над центральной чашей:

«Имперский выводок. Единица первая. Статус: скрыт по приказу…»

Дальше текст оборвался.

Не стёрся.

Оборвался потому, что в гнездилище вдруг раздался чужой звук.

Металл о камень.

Все повернулись к проходу.

Рубеж зарычал.

Еремей снаружи крикнул:

— Варвара Андреевна! У ворот гонец!

— Чей? — спросила она.

Ответ прозвучал после короткой паузы.

— Из губернской палаты. С требованием явки князя Гордея и Мирослава Громова на внеочередную регистрацию объекта.

Корсаков всё-таки успел бы так быстро?

Нет.

Варвара побледнела всего на миг.

— Кто подписал?

Еремей ответил глухо:

— Князь Ратибор Змеев как главный кредитор и временный заявитель имущественного интереса.

Грифонёнок Гром поднял слепую голову.

Имперская метка на его шее вспыхнула ярче.

А из глубины нижнего яруса Камнегрив произнёс совсем тихо, почти без грома:

— Чужие идут за птенцом.

Глава 8. Академия не принимает слабых

— Чужие идут за птенцом.

Камнегрив произнёс это почти тихо, но в гнездилище сразу стало тесно от смысла. Гром, ещё мокрый, слепой и нелепый, поднял голову так резко, будто понял не слова, а намерение, стоявшее за ними. Имперская метка на его шее вспыхнула серебряно-синим и осветила каменную чашу снизу, выхватив из темноты лица тех, кто оказался рядом в самый опасный миг его рождения.

Гордей Громов стоял у северной чаши с тяжёлым лицом. Ростислав всё ещё держал ладонь возле потускневшего родового знака, словно не мог решить, убрать руку или вновь сжать печать силой. Федот Рысь смотрел на проход так, будто уже мысленно расставлял людей по всем тропам питомника. Варвара Ланская слушала крики снаружи и одновременно следила за Громом, Серым и Мирославом. Рубеж стоял у входа, превратившись в серую костяную преграду, через которую никто не захотел бы идти без очень веской причины.

Серый прижался к краю чаши. Маленькая химера не рычала. Она смотрела на слепого грифонёнка с выражением существа, которое обнаружило в собственном доме слишком важную и слишком шумную беду.

Белогривая сидела у обломков скорлупы и делала вид, что не прятала один маленький осколок под лапой.

— Не сейчас, — сказал Мирослав.

Белогривая медленно моргнула, будто сама мысль о краже в такой ответственный момент была для неё оскорбительной.

— Именно сейчас, — буркнул Федот, не оборачиваясь. — Она всегда так.

Снаружи снова крикнул Еремей:

— Варвара Андреевна! Гонец требует немедленного ответа! С ним двое понятых и писарь палаты!

— Быстро, — сказала Варвара.

— Слишком быстро, — ответил Мирослав.

Он попытался подняться, но тело сразу напомнило, что за последние сутки он успел умереть в одном мире, родиться в другом, пройти унижение, открыть звериное крыло, поднять малый контур, пережить ночное нападение, выиграть проверочный бой, поспорить с князем Змеевым и помочь вылупиться существу с имперской меткой.

Колени решили, что этого достаточно.

Мирослав удержался только потому, что Серый подставил бок. Смешно: химера размером с крупного кота была не той опорой, на которую стоило рассчитывать, но сам жест оказался важнее пользы. Серый злился, боялся Грома и всё равно держался рядом.

— Не вались, ваше сиятельство, — сказал Федот. — Не тот момент, чтобы показывать врагам, как красиво княжичи падают.

— Я выбираю место.

— Выбирайте потом. Сейчас надо птенца укрывать.

Гром открыл клюв и издал тонкий хриплый звук. Он был слеп, едва стоял на лапах, но в этом жалком писке уже прятался будущий громовой крик. Мирослав почувствовал, как грифонёнок тянется к нему — не телом, а вниманием. Слишком широким для новорождённого. Слишком древним для существа, которое только что выбралось из скорлупы.

Нельзя было дать губернской палате просто прийти и забрать его под красивым словом «регистрация».

Нельзя было и спрятать.

Варвара сказала это прямо:

— Если сейчас попытаться отрицать факт рождения, Змеев получит лучший подарок. Он заявит, что Громовы скрывают химеру с имперской меткой от учёта. Тогда к вам придут уже не с писарем, а с отрядом.

— Значит, не отрицаем, — сказал Мирослав.

— И не отдаём, — добавил Ростислав.

Все посмотрели на него.

Старший брат заметил это и раздражённо выпрямился.

— Что? Я тоже умею понимать очевидное.

— Просто приятно, когда очевидное наконец дошло до семейного крыла, — сказал Федот.

Ростислав бросил на него взгляд, но промолчал.

Гордей шагнул к центральной чаше. Гром слепо повернул голову на звук шагов и расправил мокрые крылышки так, будто пытался казаться больше. Серый тут же встал между ним и князем, сам, без команды.

Гордей остановился.

— Он защищает его?

— Кажется, возмущается, что кроме него тут все слишком большие, — сказал Мирослав.

— Не шутите, — сказала Варвара. — Сейчас каждое действие можно будет записать против нас.

— Тогда запишут, что Серый признал Грома частью круга.

Камнегрив отозвался из глубины:

— Птенец в круге. Имя принято. Метка открыта. Смотритель отвечает.

— Вот именно, — сказал Федот мрачно. — Отвечает. А ходить уже почти не может.

Гордей посмотрел на Мирослава.

— Ты остаёшься здесь.

— Нет.

— Это приказ.

— Тогда плохой приказ.

Ростислав резко втянул воздух. Ещё день назад такая фраза закончилась бы семейным взрывом. Сейчас Гордей даже не повысил голос. Просто смотрел на младшего сына и, кажется, выбирал между привычным «я сказал» и необходимым «почему».

Выбрал второе.

— Объясни.

Мирослав позволил себе опереться ладонью о край чаши.

— Змеев подписал требование как главный кредитор и заявитель имущественного интереса. Значит, он хочет связать Грома с питомником как с предметом долга. Если мы спрячемся, подтвердим его версию. Если поедете только вы, он скажет, что смотритель не контролирует химеру. Если заберёте Грома без меня, это опасно. Если оставите Грома здесь, палата потребует осмотра на месте. Лучше самим вывести ситуацию туда, где есть правила выше долгового интереса Змеева.

Варвара прищурилась.

— Имперская академия фамильяров.

— Вы сами говорили: без допуска академии нас не пустят на испытания. А сейчас у нас есть живое основание требовать срочный допуск. Не как милость. Как необходимость классификации существа с имперской меткой.

Гордей повернулся к Варваре.

— Это возможно?

— Теоретически. Академия имеет право провести внеочередной осмотр нестандартного фамильяра и выдать временный допуск смотрителю на участие в испытаниях. Но ректор не любит, когда к нему приезжают с горящим домом и требуют воды из его колодца.

— Значит, познакомимся с человеком, который не любит очевидное, — сказал Мирослав.

— Академия не принимает слабых, — произнесла Варвара. — Особенно тех, кого уже записали нестабильными.

— Удобно. Я тоже себя ещё не принял.

Федот покачал головой.

— Шутки хуже становятся. Точно устал.

Гордей медленно кивнул.

— Едем в губернский центр.

— Не все, — сказала Варвара. — Чем больше людей, тем проще показать это как процесс передачи объекта. Нужны Мирослав, Гром, Серый, один егерь, я как наблюдатель, Корсаков как имперский инспектор, если успеем его перехватить. Князь Гордей — по требованию палаты. Ростислав…

— Едет, — сказал Ростислав.

Гордей посмотрел на него.

— Зачем?

— Потому что я второй родовой свидетель пробуждения. И потому что если Мирослав упадёт на дороге, кто-то из Громовых должен стоять рядом с птенцом, а не объяснять потом, что младший княжич опять всё сделал один.

Мирослав хотел съязвить.

Не стал.

Серый фыркнул за него.

— Хорошо, — сказал Гордей. — Варвара Андреевна, организуйте дорогу. Федот, подготовь переносную чашу.

Егерь скривился.

— Переносную чашу для грифонёнка неизвестного класса с имперской меткой, который родился из скрытого гнездилища? Конечно, ваше сиятельство. У нас таких штук пять в сарае, рядом с лишними сорока семью тысячами.

— Федот.

— Сделаю.

Он сделал.

Не красиво. Не по старым правилам. Не так, как хотелось бы любому уважающему себя питомнику. Но за полчаса Федот, Демьян и Тихон собрали из старого родового короба, каменных пластин, родового песка и деревянной рамы нечто вроде низких носилок с чашей внутри. Металла почти не использовали. Белогривая с важным видом утащила один осколок скорлупы и положила его в песок, после чего сделала вид, что именно так всё и было задумано. Федот хотел ругаться, но чаша ответила слабым синим светом, и он только буркнул:

— Ладно. Один раз была полезна.

Белогривая гордо отвернулась.

Грома перенесли осторожно. Сам он идти не мог. Слепые глаза оставались закрыты, крылья липли к бокам, лапы разъезжались в песке. Но стоило Мирославу убрать руку, грифонёнок сразу начинал беспокойно бить клювом по краю чаши. Пришлось идти рядом.

Серый шёл с другой стороны, напряжённый и подозрительный.

Гонец из губернской палаты оказался сухим человеком в синем дорожном кафтане, с лицом, на котором слишком рано поселилась чиновничья осторожность. Он стоял у ворот питомника, держа футляр с требованием, и старательно не смотрел на синие вспышки малого контура. Рядом мялись двое понятых — местные дворяне низкого ранга, которым явно обещали простую выездную процедуру, а не древний питомник с живыми печатями.

Когда из гнездилища вынесли Грома, оба понятых синхронно отступили.

Гонец побледнел, но не отступил. За это Мирослав мысленно поставил ему маленькую отметку уважения.

— Мирослав Гордеевич Громов? — спросил он.

— Да.

— По требованию князя Ратибора Змеева как главного кредитора и заявителя имущественного интереса вы обязаны…

— Не обязаны, — сказал Корсаков.

Инспектор появился так вовремя, будто всю жизнь тренировался входить на нужной фразе. Он шёл от главного дома быстрым шагом, в застёгнутом мундире, с белой пластиной в руке. Лицо у него было сухое, злое и почти довольное.

— Авдей Маркович, — выдохнул гонец.

— Требование вижу. Формулировку оспариваю. Объект находится под моей первичной проверкой. Громовы не отказываются от регистрации. Наоборот, сами везут химеру с имперской меткой в Имперскую академию фамильяров для внеочередной классификации. Вы, как представитель палаты, можете ехать с нами и фиксировать законность процедуры.

Гонец сглотнул.

— У меня распоряжение доставить…

— Доставите себя. Бумаги при вас, глаза при вас, понятые при вас. Этого достаточно.

— Князь Змеев…

— Князь Змеев умеет писать. Я умею читать. Едем.

Серый тихо щёлкнул зубами. Кажется, ему понравился Корсаков.

Дорога до губернского центра заняла меньше времени, чем Мирослав ожидал, и больше, чем позволяли его силы. Карету пришлось заменить на широкую рессорную повозку с мягко закреплённой чашей, потому что Гром начинал беспокоиться от каждого резкого толчка. Мирослав сидел рядом, держал ладонь у края родового песка и чувствовал, как грифонёнок то засыпает, то просыпается, то тянется к далёким звукам дороги.

Серый устроился под скамьёй и всю дорогу делал вид, что не охраняет чашу.

Белогривая ехала где-то на крыше. Федот трижды пытался её согнать. Все три раза неудачно.

Ростислав сидел напротив Мирослава. Молчал. Смотрел то на Грома, то в окно, то на руки. После гнездилища между братьями осталось что-то недосказанное. Не примирение. Не дружба. Скорее тонкая доска через провал: выдержит или нет — покажет следующий шаг.

— Ты сделал правильно, — сказал Мирослав, когда дорога выровнялась.

Ростислав посмотрел на него резко.

— Не начинай.

— Я не хвалю.

— Звучало похоже.

— Тогда беру назад.

Ростислав отвернулся к окну.

Через минуту сказал:

— Ты тоже.

— Что?

— В гнездилище. Не сорвал. Не стал давить. Я думал, ты полезешь первым и всё разнесёшь.

— Я тоже так думал.

Ростислав фыркнул.

— Честность у тебя раздражающая.

— Семейное.

На этот раз старший брат не возразил.

Имперская академия фамильяров в губернском центре оказалась не зданием, а заявлением о власти.

Она стояла на холме над городом: три белокаменных корпуса, соединённых крытыми галереями, несколько арен, высокие башни для воздушных форм, конюшни, звериные дворы и центральный купол с огромным знаком империи — корона, крыло и башня. Тем самым знаком, что светился на шее Грома. Только здесь он был выложен из светлого камня и холодно блестел под дневным небом.

У ворот их уже ждали.

Значит, сообщение Змеева пришло раньше.

Или академия всегда знала о том, что происходит быстрее, чем провинциальные роды надеялись.

Встречала их не комиссия. Пока нет. Несколько адъюнктов в синих мундирах, два старших ученика с фамильярами у ног и сухая женщина с серебряным жезлом допуска. Она посмотрела на повозку, на Грома, на Серого, на Федота, на дорожную пыль на сапогах Мирослава и сказала:

— Животных через служебные ворота.

Серый медленно поднял голову.

Мирослав устало улыбнулся.

— Начинается.

Корсаков показал пластину.

— Внеочередная классификация химеры с имперской меткой. Сопровождающий смотритель — Мирослав Гордеевич Громов.

Женщина посмотрела на него так, будто он сам себя написал в официальный документ.

— Он?

— Он, — сказал Корсаков.

— У нас в предварительной сводке указано: нестабильный одарённый, родовой обелиск не подтвердил стандартный отклик, допуск не завершён, питомник под долговым спором.

— А ещё я умею здороваться, — сказал Мирослав. — Это в сводке было?

Федот тихо кашлянул.

Варвара, стоявшая рядом, даже не повернула головы, но Мирослав заметил уголком глаза: она едва заметно сжала губы, чтобы не улыбнуться.

Женщина не оценила.

— Академия не место для остроумия, княжич.

— Тогда у нас обоих будет трудный день.

— Ректор ждёт.

Внутри академии пахло камнем, свежей стружкой, звериной шерстью, грозовым воздухом и чужой уверенностью. В отличие от поместья Громовых, здесь ничего не выглядело умирающим. Здесь всё работало: ученики в форме проходили по галереям, фамильяры двигались рядом с ними, адъюнкты сверяли списки, на дальних аренах шли тренировки. В одном дворе крупная птица с металлическими перьями училась садиться на каменную мачту. В другом двое студентов проводили связку с парными рогатыми псами. Над третьим корпусом кружила крылатая химера с длинным хвостом, а на балконе инструктор следил за ней через светящуюся линзу.

Мирослав почувствовал себя бедным не из-за одежды.

Из-за системы.

У Громовых были руины, старый егерь, упрямая стая и древняя тайна, которая могла в любой момент взорваться под ногами. У академии были люди, площадки, правила, инструменты, записи, опыт и право решать, кто достоин стоять на арене.

Ученики смотрели.

Конечно, смотрели.

— Это он?

— Бракованный Громов?

— Говорят, у него питомник из мусорных химер.

— А это что, птенец?

— Не может быть имперская метка. У Громовых?

— Змеевы уже подали интерес. Значит, скоро будет не у Громовых.

Серый зарычал под скамьёй повозки.

— Спокойно, — сказал Мирослав.

— Ему тяжело, — заметила Варвара.

— Серому?

— Вам.

— Мне тоже можно рычать?

— Нельзя. Вы хуже делаете это словами.

Ректор принял их в круглом зале при главной арене.

Звали его Илларион Стужев. Высокий, сухой, с длинными седыми волосами, убранными назад, и лицом человека, который сорок лет наблюдал за чужими амбициями и разочаровывался всё меньше только потому, что ожидания давно умерли. На его плече сидела небольшая химера, похожая на чёрную сову с каменными рожками. Она спала с открытыми глазами.

Стужев прочитал документы.

Потом посмотрел на Грома.

Потом на Мирослава.

— Нет.

Гордей нахмурился.

— Вы даже не задали вопрос.

— Мне достаточно ответов, которые принесла ваша свита. Нестабильный одарённый без завершённой регистрации. Химера неизвестного класса с имперской меткой, обнаруженная в спорном родовом объекте. Питомник под долговым давлением. Военный наблюдатель. Имперский инспектор. Главный кредитор, уже направивший заявление. Вы хотите, чтобы академия поставила подпись под бурей, которую сами не понимаете.

— Не подпись, — сказал Мирослав. — Допуск к испытаниям и классификацию.

— Вы не прошли даже базового курса смотрителя.

— У меня не было возможности.

— Академия не принимает слабых на основании тяжёлого детства.

Ростислав резко подался вперёд, но Мирослав поднял руку.

Не потому, что хотел защитить себя.

Потому что Стужев бил именно туда, куда нужно. Он проверял, сорвётся ли «нестабильный одарённый» при первом унижении.

— Тогда примите не меня, — сказал Мирослав. — Примите факт. Гром существует. Метка существует. Питомник отозвался. Если академия откажется даже классифицировать его, вы оставите решение губернской палате и князю Змееву.

Сова на плече ректора моргнула.

Стужев посмотрел на Корсакова.

— Авдей Маркович, вы учите мальчика формулировкам?

— Он справляется сам, к моему сожалению, — ответил Корсаков.

— Варвара Андреевна?

— Связь нестандартная, но живая. В проверочном бою он не показал силы. Показал поле. Это редкое качество.

— И опасное.

— Я не говорила обратного.

Стужев встал.

— Хорошо. Академия даст вам возможность доказать, что перед нами не семейная истерика вокруг дорогого птенца.

Гордей сжал челюсть.

— Осторожнее, ректор.

— Я достаточно осторожен, князь. Поэтому не отправляю вас к воротам сразу.

Стужев взял серебряный жезл со стола.

— Открытый экзамен. Сейчас. Главная малая арена. Против учеников старших курсов. Задача — провести трёх существ через контрольные препятствия и удержать связку при внешнем давлении. Без повреждения арены, без срыва печатей, без нападения на наблюдателей. Если справитесь, получите временный допуск к губернским испытаниям. Если нет — Гром останется под охраной академии до решения комиссии.

Серый ударил хвостом по полу.

— Нет, — сказал Мирослав.

В зале повисла тишина.

Ректор поднял бровь.

— Отказываетесь?

— Меня не устраивает последняя часть. Гром не остаётся здесь как залог моего провала. Он новорождённый. Слепой. Его нельзя отрывать от круга, который он признал.

— Вы не в положении торговаться.

— Тогда я не в положении соглашаться.

Стужев смотрел на него долго.

— Вы понимаете, что академия может закрыть вам путь к испытаниям одним словом?

— Понимаю.

— И всё равно спорите.

— Потому что если первая подпись академии в судьбе Грома будет означать «оставить под охраной», вы ничем не отличитесь от Змеева. Только стены белее.

Кто-то у двери тихо охнул.

Гордей закрыл глаза.

Корсаков устало потёр переносицу.

Варвара прошептала:

— Плохие формулировки заразны.

Серый, кажется, был доволен.

Стужев не рассердился. Это оказалось хуже. Он чуть улыбнулся.

— Интересно. Очень глупо, но интересно. Хорошо. При провале Гром не остаётся как залог. Но академия фиксирует отсутствие допуска и направляет отдельное требование о внешнем надзоре. Это устроит вашу гордость?

— Нет. Но устроит правила.

— На арену.

Главная малая арена академии была размером с деревенскую площадь.

Круглый песчаный двор, четыре каменные башенки по краям, линии печатей под ногами, галереи для наблюдателей и верхний балкон, на котором быстро собрались ученики. Слухи разошлись быстрее колокола. К моменту, когда Мирослав вывел Серого на песок, вокруг уже стояли десятки студентов, адъюнктов и мастеров.

Грома внесли в переносной чаше и поставили у стартовой линии. Он спал, но метка на шее светилась сквозь тонкую ткань. Федот стоял рядом с ним и выглядел так, будто готов укусить любого, кто приблизится без разрешения.

Белогривая появилась на каменном бортике сама.

— Мы её не заявляли, — сказала сухая женщина с жезлом допуска.

— Она тоже себя не заявляла, — ответил Мирослав. — Просто пришла.

— Это нарушение.

— Запишите как особенность поведения свободной химеры малого контура.

— У вас всё будет особенностью?

— Надеюсь, не всё.

Ректор наблюдал с балкона. Рядом с ним стояли Корсаков, Гордей, Ростислав и Варвара. Её Рубеж остался за пределами арены, но смотрел так внимательно, будто сам сдавал экзамен через чужую ошибку.

Против Мирослава вышли трое старшекурсников.

Первый — плотный темноволосый юноша по имени Левшан, с крупным рыжим фамильяром, похожим на волка с кабаньей холкой. Второй — высокая девушка Аглая Ветряная, рядом с ней вился тонкий крылатый змей с прозрачными плавниками. Третий — худой улыбающийся парень с фамилией Мерцалов, и его фамильяр выглядел почти безобидно: белый зверёк с длинными ушами и пушистым хвостом. Только Серый при виде него сразу напрягся.

Мирослав посмотрел внимательнее.

Белый зверёк сидел слишком спокойно. Не как обученный. Как пустой.

Нет, не пустой.

Приглушённый.

— Федот, — тихо сказал Мирослав. — Видишь ушастого?

— Вижу.

— Что с ним?

Егерь прищурился.

— Слишком тихий. Или выучка хорошая, или дрянь какая.

— Без запрещённых слов.

— Тогда «плохо».

— Так лучше.

Мерцалов улыбнулся и поклонился.

— Честь экзаменовать княжича Громова.

— Вам или вашему зверю?

Улыбка дрогнула.

— Нам обоим.

Серый зарычал.

Гром проснулся.

Слепой грифонёнок поднял голову из чаши и тонко пискнул. По арене прошёл шёпот. На балконе кто-то громко сказал:

— Он же слепой.

— И мокрый ещё.

— Это выставляют на испытания?

— Громовы совсем отчаялись.

Мирослав не стал отвечать.

Он положил ладонь на край чаши.

— Не надо быть сильным, — тихо сказал он Грому. — Просто слушай.

Гром ткнулся клювом в его пальцы.

Серый встал слева. Белогривая — справа, хотя стоило Мирославу посмотреть на неё, она отвернулась с видом «я вообще здесь случайно».

— Начали, — сказал Стужев.

Первое препятствие было простым на вид: три каменных кольца, через которые химеры должны были пройти, не задев активные линии. Старшекурсники действовали уверенно. Рыжий зверь Левшана прошёл силой, прожимая давление кольца корпусом. Крылатый змей Аглаи проскользнул по воздуху. Белый зверёк Мерцалова прыгал мягко, почти беззвучно.

Слишком мягко.

Серый пошёл первым и едва не сорвался на рыжего зверя, когда тот демонстративно ударил лапой по песку рядом. Мирослав удержал его не приказом, а образом: шаг, линия, пустое место справа. Серый фыркнул, но прошёл.

Белогривая прошла так, будто кольца сами должны были извиниться за то, что стоят на её пути.

С Громом было сложнее.

Он не видел. Не мог идти прямо. Лапы путались. Крылья мешали. Толпа шепталась. Мирослав чувствовал, как метка на шее грифонёнка реагирует на печати арены — не боится, но узнаёт что-то чужое и старое.

— Можно снять его с этапа, — сказала сухая женщина у края. — Зафиксируем непригодность по возрасту.

— Нет, — ответил Мирослав.

— Он упадёт.

— Значит, встанет.

Федот хрипло прошептал:

— Княжич, осторожнее.

— Я не заставляю. Гром.

Грифонёнок поднял голову.

Мирослав показал ему не глазами, а связью: тепло родового песка впереди, холод активной линии слева, Серый как живая точка рядом, его собственная ладонь как направление. Гром сделал шаг. Потом второй. Зацепился крылом за край чаши, пискнул, но не упал. Серый раздражённо подошёл и ткнул его боком, выравнивая.

По галерее прошёл смех.

Серый резко повернул голову.

— Не они, — сказал Мирослав. — Кольцо.

Серый недовольно вернул внимание к Грому.

Грифонёнок прошёл первое кольцо.

Не красиво.

Не быстро.

Но сам.

И смех стал тише.

Второе препятствие включило внешнее давление. Из башенок потянулись световые нити, сбивающие связь между смотрителем и химерой. У старшекурсников всё получилось почти идеально. Левшан работал командой, Аглая — жестами, Мерцалов — едва заметным свистом.

Мирослав почувствовал удар сразу.

Связь с Серым стала рваной. Белогривая почти исчезла из восприятия. Гром превратился в тёплую, испуганную точку. Мирослав сжал зубы. Если пытаться тянуть всех троих силой, он рухнет до середины этапа. Ректор именно этого и ждал: нестабильный одарённый не выдержит академического давления.

Значит, не тянуть.

— Серый, сам, — сказал он. — Белогривая, веди его. Гром — слушай песок.

Серый обернулся так, будто Мирослав предложил ему довериться белой воровке.

— Да. Ей.

Белогривая замерла на камне. Потом спрыгнула впереди Серого и пошла по линии препятствия, не касаясь активных нитей. Серый двинулся следом, ворча всем телом. Гром шёл по песку, ориентируясь на их шаги, на слабое тепло чаши и на голос Мирослава, который теперь не пытался держать всех, а только задавал ритм.

Это было не управление.

Это было распределение.

На балконе ректор чуть наклонился вперёд.

Мирослав заметил это и почти обрадовался.

Рано.

Белый зверёк Мерцалова вдруг остановился у третьей башенки.

Серый напрягся.

Мирослав почувствовал, как в арене меняется тон. Одна из печатей под песком зазвенела фальшиво. Не громко. Очень тонко, почти на краю восприятия. Как если бы в правильно настроенный круг вставили чужой зубец.

— Стоп, — сказал он.

Сухая женщина нахмурилась.

— Экзамен не останавливается по желанию участника.

— На третьей башне чужой узел.

Мерцалов рассмеялся.

— Княжич ищет оправдание?

Серый зарычал на него.

Рыжий зверь Левшана уже входил в следующий участок. Крылатый змей Аглаи поднялся выше. Белый зверёк сидел слишком тихо.

Мирослав прислушался.

Не к словам.

К фамильяру.

Внутри белого зверька было не спокойствие. Там был узел страха, стянутый так туго, что животное почти не чувствовало себя. На его ошейнике — нет, не ошейнике, на тонкой академической ленте допуска — пряталась маленькая чужая пластина. Не красная змеиная. Другая. Бесцветная, почти прозрачная, настроенная не на удержание, а на срыв в нужный момент.

— Уберите белого с линии! — крикнул Мирослав.

Мерцалов побледнел.

И этого хватило.

Пластина вспыхнула.

Белый зверёк выгнулся, как натянутая дуга, и метнулся не вперёд, а к третьей башенке. Та ответила резким светом. Активные нити сорвались с правильного ритма и хлестнули по арене. Рыжий зверь Левшана взревел, крылатый змей Аглаи потерял высоту, ученики на галерее закричали.

— Снять контур! — приказал ректор.

— Поздно! — ответила женщина с жезлом.

Мирослав уже бежал.

Вернее, пытался. Тело не хотело. Ноги сбивались. Серый рванул вперёд быстрее него, Белогривая исчезла в световых нитях, Гром в чаше расправил мокрые крылья и впервые издал звук, в котором было больше грома, чем писка.

Не атака.

Отклик.

Имперская метка на его шее вспыхнула.

Арена ответила Грому так, как гнездилище отвечало чаше. Нити на миг замерли, не зная, что перед ними: участник, объект, право или приказ.

Этого мига хватило.

— Серый, к белому! Не кусать! Держать!

Серый врезался в белого зверька сбоку и прижал его к песку всем телом. Тот бился, но не осознанно — пластина дёргала его, как чужая судорога. Серый хотел вцепиться в горло. Мирослав ударил по связи одним словом:

— Нет!

Белогривая появилась на башенке, тонкими зубами вцепилась в ленту допуска и дёрнула. Пластина не сорвалась. Тогда Белогривая упёрлась лапами в камень, выгнулась и потянула снова.

Световые нити ударили рядом. Одна задела её по боку. Белогривая коротко вскрикнула, но не отпустила.

Мирослав добрался до башенки и упал на одно колено. Перед глазами плавали пятна. Он видел пластину, чужой узел, линию срыва. Если просто сорвать — башня ударит по всем. Если оставить — арена сложится внутрь, и тогда пострадают не только химеры.

— Ректор! — крикнул он. — Третья башня принимает не тот ключ!

Стужев уже был у края арены.

— Какой ключ?

— Не знаю! Чужой! Он маскируется под ученическую ленту!

— Докажи!

— Да некогда доказывать!

Гром снова крикнул.

Мирослав вдруг понял: башня слышит не его слова. Она слышит метку. Имперский знак на шее грифонёнка не только опасность. Это доступ. Старый, высший, неудобный для всех, кто привык к современным правилам.

— Гром, — сказал Мирослав.

Грифонёнок поднялся в чаше. Слепой. Дрожащий. Едва родившийся.

— Слушай башню. Не ломай. Скажи ей: чужое.

Он не знал, поймёт ли.

Гром понял не слова.

Намерение.

Метка вспыхнула узким лучом. Не ударом. Указанием. Свет коснулся третьей башенки, и на её камне проступил спрятанный узор чужого вмешательства: тонкая линия, ведущая от пластины на белом зверьке к основанию печати.

Толпа ахнула.

Стужев побледнел от ярости.

— Разомкнуть третий контур! Сейчас!

Женщина с жезлом ударила по земле. Ректор поднял руку. Варвара, уже оказавшаяся на арене, поставила Рубежа между сорвавшимися нитями и учениками. Корсаков что-то резко приказал адъюнктам. Ростислав перепрыгнул через низкое ограждение и бросился к Мирославу.

— Не трогай меня! — сказал Мирослав.

— Я не тебя!

Ростислав ударил родовой искрой в песок рядом с третьей башней. Не в узел. В землю. Сила Громовых пошла грубо, но широко, создавая короткую синюю дугу. Башня замедлила ритм ещё на миг.

Мирослав схватил пластину.

Она была холодной.

Чужой узел попытался укусить связь. Не тело — связь. Перед глазами вспыхнули образы: змея в бронзовом кольце, чужие пальцы, насмешливый голос Мерцалова, белый зверёк, который не хотел идти на арену, но пошёл, потому что ему приказали.

Мирослав сжал пластину и не потянул.

— Серый, отпусти на мой счёт. Белогривая — ленту вверх. Ростислав — держи дугу. Гром — метку на башню.

— Ты уверен? — спросил Ростислав.

— Нет.

— Отлично.

— Раз.

Серый прижал белого сильнее.

— Два.

Белогривая напряглась.

— Три!

Серый отпустил. Белогривая рванула ленту вверх. Мирослав повернул пластину не наружу, а вдоль линии печати. Гром ударил меткой по башне. Ростислав удержал синюю дугу. Чужой узел, лишённый опоры, вспыхнул бесцветным светом и рассыпался тонкой пылью.

Башня погасла.

Нити упали на песок и исчезли.

На арене стало тихо.

Очень тихо.

Белый зверёк лежал на боку и дрожал. Серый стоял над ним, тяжело дыша, но не кусал. Белогривая сидела на башенке, шерсть на боку у неё была подпалена светом, зато в зубах она победно держала обрывок ленты. Гром в чаше качнулся и плюхнулся в родовой песок, совершенно выдохшийся.

Мирослав тоже почти упал.

Ростислав поймал его за плечо.

— Стоишь?

— Нет.

— Тогда делай вид.

— Учусь у лучших.

На этот раз Ростислав не усмехнулся. Просто удержал крепче.

Ректор Стужев спустился на арену медленно.

Все расступались перед ним. Даже ученики старших курсов выглядели теперь не насмешливо, а испуганно. Мерцалов стоял бледный, с пустыми руками. Его белый фамильяр поднял голову и тихо заскулил — не от боли, от возвращения к себе. Мерцалов не посмотрел на него.

Это заметил Мирослав.

И ректор тоже.

— Кто дал пластину? — спросил Стужев.

Мерцалов молчал.

Серый повернул к нему голову.

— Не надо, — сказал Мирослав.

Ректор взглянул на него.

— Вы защищаете саботажника?

— Нет. Я защищаю ответ. Если его сейчас напугать сильнее, он скажет имя, которое ему велели сказать. А мне нужно настоящее.

Стужев долго смотрел на него.

Потом перевёл взгляд на Мерцалова.

— Ученика под надзор. Фамильяра забрать в безопасный круг. Все записи третьей башни — мне. Никто не покидает академию без проверки.

Адъюнкты бросились выполнять.

Гордей подошёл к Мирославу. Не сказал ничего. Только посмотрел на Ростислава, который всё ещё держал младшего брата, и коротко кивнул обоим.

Иногда этого было больше, чем речь.

Варвара присела рядом с Белогривой.

— Бок покажешь?

Белогривая оскалилась.

— Я не трогаю. Просто смотрю.

Белогривая подумала и гордо отвернулась, демонстрируя подпаленную шерсть, но не подпуская ближе.

Федот, добравшись до Грома, осторожно поправил песок в чаше.

— Маленький ты громыхатель, — сказал он грифонёнку. — Только родился, а уже академию переполошил.

Гром сонно пискнул.

Серый подошёл к чаше и ткнул его носом. Не ласково. Проверочно.

Гром ткнулся клювом в ответ.

Серый отскочил, будто его оскорбили.

На балконе кто-то засмеялся. Уже не зло.

Ректор поднял руку, и смех оборвался.

— Мирослав Гордеевич Громов, — сказал он. — Экзамен завершён.

— Мы прошли? — спросил Мирослав.

— Нет.

Серый зарычал.

Стужев продолжил:

— Вы провалили почти все стандартные показатели. Вы медленно реагируете, не держите классическую связку, допускаете самовольные действия химер и физически не готовы к полноценному экзамену.

— Звучит знакомо, — сказал Мирослав.

— Не перебивайте. При этом вы обнаружили саботаж, сохранили чужого фамильяра, предотвратили срыв арены, использовали химер без принудительного подавления и продемонстрировали взаимодействие с меткой, которое я не видел за двадцать лет работы.

Корсаков тихо сказал:

— Вот теперь начало похвалы.

Стужев бросил на него взгляд.

— Это не похвала. Это проблема.

— У вас странная академия, — сказал Мирослав.

— У нас честная академия. Мы называем проблему проблемой до того, как она съест половину комиссии.

Ректор взял у адъюнкта пластину допуска, приложил к ней жезл. На поверхности проступили светящиеся строки.

— Имперская академия фамильяров выдаёт Мирославу Гордеевичу Громову временный допуск к губернским испытаниям фамильяров. Допуск ограниченный. Под наблюдением. Три существа заявляются как нестандартная связка малого контура: Серый, Белогривая, Гром. Грифонёнок с имперской меткой проходит отдельную классификацию после стабилизации состояния.

Федот тихо выдохнул.

Ростислав отпустил плечо Мирослава только теперь.

Гордей закрыл глаза на секунду.

Варвара смотрела на ректора внимательно.

— А долг? — спросил Мирослав.

Стужев повернулся к нему.

— Академия не платит чужие долги.

— Я не просил.

— Но академический допуск меняет статус питомника. Пока ваша связка заявлена на испытания, а один из участников несёт имперскую метку, объект нельзя изъять без отдельного рассмотрения. Это не спасение. Это отсрочка.

— Нам нужна неделя.

— Вы получили несколько дней и больше врагов.

— Тоже привычно.

Стужев подошёл ближе. Его сова с каменными рожками открыла оба глаза.

— Не радуйтесь, княжич. Сегодня вы сделали то, что любят имперские канцелярии: стали полезным и опасным одновременно. На таких людей быстро надевают цепи. Иногда золотые. Иногда родовые. Иногда такие, что человек сам благодарит за ошейник.

Мирослав посмотрел на Грома, спящего в чаше, на Серого, на Белогривую, на подпаленную арену, на белого фамильяра, которого уводили осторожные адъюнкты.

— Я уже видел, что делают с теми, кого считают удобными, — сказал он. — Не понравилось.

— Значит, учитесь быстрее.

— У кого?

Стужев не ответил сразу.

Потом неожиданно протянул ему тонкую тёмную пластину — не знак власти, а учебную карточку с печатью академии.

— Завтра на рассвете явитесь на закрытую площадку северного корпуса. Один час. Не как студент. Как проблема, которую пока не решили выбросить за ворота.

— Щедро.

— Не обольщайтесь. Я хочу понять, стоит ли вас защищать от империи или империю от вас.

— Честная цель.

— Единственная рабочая.

Мирослав взял пластину.

И в тот же миг Гром проснулся.

Он поднял слепую голову, раскрыл клюв и издал короткий, дрожащий крик. Имперская метка вспыхнула так ярко, что даже Стужев отступил на полшага.

На песке рядом с разрушенной третьей башней проступил скрытый знак.

Не академический.

Не Громовых.

Змеиная голова, вписанная в круг старой имперской формулы.

Корсаков побледнел.

Варвара опустила руку на рукоять жезла.

А ректор Стужев впервые за всё время потерял спокойствие.

— Этого знака не было в академии, — сказал он тихо.

Мирослав посмотрел на светящуюся змеиную метку и понял: Змеев добрался не только до питомника.

Он уже был внутри академии.

Глава 9. Турнир трёх клеток

Змеиная голова на песке не гасла.

Она светилась неярко, но упрямо, будто не была нарисована чужой рукой, а проросла из самой академической арены, пустив корни в старую формулу под третьей башней. Линии вокруг неё дрожали тонким бронзовым блеском. Не печать Громовых. Не знак Змеевых в привычном виде, который Мирослав уже видел на документах, перстнях и чужих пластинах. Здесь было что-то старше и хуже: змея не угрожала, не шипела, не бросалась. Она спокойно лежала внутри имперского круга, как хозяин в чужом доме.

Ректор Стужев смотрел на знак с таким лицом, будто перед ним раскрыли не тайный ход, а ошибку в собственной кости.

— Закрыть арену, — сказал он тихо.

Адъюнкты, ученики, мастера и наблюдатели зашевелились разом, но без прежней суеты. В академии умели бояться по уставу: быстро, молча, с пониманием, где стоять и кому не мешать. Ученики на галерее начали отходить от перил. Фамильяров уводили боковыми проходами. Белого зверька Мерцалова уже несли в малом защитном круге, и он всё ещё дрожал, не понимая, что его собственная покорность едва не разорвала арену.

Мерцалов стоял отдельно, между двумя адъюнктами. Лицо у него было серым.

Мирослав хотел посмотреть на него внимательнее, но не смог. Голова гудела, как пустая башня после удара колокола. В коленях была вода. Пальцы плохо слушались. Серый стоял рядом и делал вид, что если княжич рухнет, это будет личным оскорблением химеры, а не поводом для тревоги.

Гром в переносной чаше снова осел в родовой песок. Слепая голова опустилась, клюв дрогнул, крылья бессильно расползлись по бокам. Его имперская метка ещё мерцала, но уже с перебоями, как уголь под пеплом.

— Хватит с него, — хрипло сказал Федот, накрывая край чаши плотной тканью. — Только родился, а уже башни ему подавай.

— Он сам откликнулся, — сказал Мирослав.

— Вот пусть завтра сам и объясняет ректору, почему у него совести нет.

Серый фыркнул.

Белогривая сидела на третьей башенке, прижав подпаленный бок к камню. В зубах она всё ещё держала обрывок ученической ленты с остатками чужой пластины, и вид у неё был такой, будто вся академия обязана поставить ей отдельный памятник. При этом спускаться она не собиралась.

Варвара Ланская подошла к Мирославу с левой стороны. Рубеж шёл рядом, бесшумный и собранный.

— Вы стоять можете? — спросила она.

— Если это проверка, то условия унизительные.

— Значит, не можете.

— Могу делать вид.

— Делайте убедительнее. На нас смотрят.

Мирослав поднял глаза.

Смотрели действительно все. Не так, как раньше. Уже не на бракованного княжича с мусорной химерой. Не на смешную провинциальную странность. Теперь на него смотрели как на человека, вокруг которого за сутки слишком часто ломались чужие планы, старые печати и спокойные лица высоких господ.

Это было хуже насмешек.

Насмешки можно было терпеть. Опасный интерес — нет.

Стужев опустился на одно колено у змеиной метки и провёл жезлом над песком, не касаясь линий. Его сова с каменными рожками раскрыла оба глаза и повернула голову почти на полный круг.

— Эта формула не поставлена сегодня, — сказал ректор.

Корсаков резко посмотрел на него.

— Когда?

— Не знаю. Не сегодня. Не вчера. Её прятали под учебной башней годами. Может быть, дольше.

— В академии? — голос Варвары стал тише.

Стужев поднялся.

— Именно поэтому я не люблю поспешных выводов. Они часто оказываются хуже плохих новостей.

Ростислав стоял рядом с отцом. На нём ещё лежала пыль арены, а на рукаве темнел след от родовой искры, которой он удержал дугу у башни. Он смотрел на змеиную метку с таким выражением, будто перед ним снова открылась скрытая панель в кабинете Кострова.

— Змеевы знали о башне, — сказал он.

— Или кто-то использовал их знак, — сухо ответил Корсаков.

— Вы сами верите в это?

— Я верю в доказательства, княжич. Вера в очевидное часто помогает врагам.

Гордей Громов молчал. Он стоял тяжело, прямо, но Мирослав видел: отец устал не меньше их всех. Только князь Гордей умел носить усталость так, будто это ещё одна часть парадного кафтана. Его взгляд медленно прошёл от метки к Грому, потом к Серому, Белогривой и остановился на Мирославе.

— Нам нужно уходить, — сказал князь.

— Нет, — ответил Стужев.

Гордей повернулся к нему.

— Ректор.

— Если вы сейчас уйдёте, князь, через час половина города будет знать, что Громовы привезли в академию нестабильную химеру с имперской меткой, сорвали арену, нашли змеиную печать и сбежали до комиссии. Через два часа Змеев подаст второе требование. К вечеру ваши враги будут спорить только о том, кто первым назовёт вас угрозой.

— И ваше решение?

Стужев посмотрел на Мирослава.

— Испытания начинаются сегодня.

Федот замер.

— Какие ещё испытания? Он на ногах из одних плохих решений стоит.

— Губернский отборочный турнир фамильяров, — сказал Стужев. — Тот самый, ради которого княжич получил временный допуск. Его можно перенести, закрыть, отменить, превратить в канцелярскую драку. А можно провести публично, при наблюдателях, комиссиях и представителях родов. Тогда любые попытки Змеева назвать Грома незаконно удерживаемым объектом столкнутся с фактом: связка заявлена, допущена и проверена.

— Вы хотите выставить их на турнир после этого? — Варвара кивнула на разрушенную башню.

— Я хочу дать им единственное поле, где они могут не оправдываться, а действовать.

Мирослав усмехнулся.

— Звучит почти заботливо.

— Не обольщайтесь, — сказал ректор. — Академия тоже защищает себя. Если знак Змеевых вскрылся на моей арене, я предпочитаю, чтобы следующая проверка прошла при таком количестве глаз, что даже самые уверенные люди не решатся подменить башню у всех под носом.

— А если решатся?

— Тогда мы узнаем больше.

Федот тихо выругался себе под нос.

Серый сел у ноги Мирослава и посмотрел на ректора так, будто в целом одобрял людей, которые признавали полезность драки.

— Какой турнир? — спросил Мирослав.

Стужев поднял жезл. На песке погасли остатки сорванных нитей, а над центром арены проступила схема: три круга, соединённые узкими переходами.

— Турнир трёх клеток. Первый этап — разведка лабиринта. Второй — защита флага. Третий — бой в ограниченной клетке против выбранной комиссией боевой химеры. Обычно это проверка для питомников, которые хотят получить закупочный интерес. Сегодня она станет вашей публичной регистрацией.

— Обычно участники готовятся к этому не одну ночь, — сказала Варвара.

— Обычно участники не пробуждают имперских птенцов в спорных питомниках.

— Гром не готов, — сказал Мирослав.

Стужев посмотрел на чашу.

— Тогда докажите, что вы понимаете его слабость. Турнир проверяет не силу одной особи. Он проверяет связку.

Белогривая сверху издала короткий писк.

Федот поднял голову.

— А тебе вообще лучше молчать. Бок подпалён, гордость цела, уже праздник.

Белогривая демонстративно отвернулась.

Ростислав подошёл ближе к Мирославу и сказал тихо:

— Ты не обязан соглашаться.

Мирослав посмотрел на него.

Два дня назад эти слова прозвучали бы насмешкой. Сейчас — нет. В голосе Ростислава была злость, но не против него. Против положения, в которое их загнали. Против Змеева. Против академии. Против собственного бессилия, которое он ещё только учился признавать, не превращая в презрение.

— Если не соглашусь, Змеев заберёт разговор обратно в бумаги, — сказал Мирослав. — Там он сильнее.

— А здесь?

Мирослав посмотрел на Серого. На Белогривую. На чашу, где слабый Гром спал в родовом песке, даже во сне поворачивая слепую голову на его голос.

— Здесь хотя бы не только он кусается.

Ростислав коротко выдохнул.

— Без глупого геройства.

— Постараюсь ограничиться полезным.

— Я серьёзно, Мирослав.

Это имя без привычного холода прозвучало странно. Мирослав на секунду ощутил, как чужая память прежнего хозяина тела болезненно дрогнула. Младший княжич слишком долго ждал от старшего брата хоть одного слова без насмешки. Получил сейчас — в самый неподходящий момент.

— Я тоже, — сказал Мирослав. — Если упаду, поймаешь.

— Опять?

— У тебя уже есть опыт.

Ростислав отвернулся, но на этот раз не из злости.

Турнир начался через час.

За этот час академия превратилась из потревоженного улья в театр власти. Галереи заполнились представителями родов, мастерами, закупочными писарями, наблюдателями военного ведомства и теми учениками, кому разрешили остаться. На верхнем балконе появилась группа людей в тёмно-синих мундирах с имперским шитьём. Среди них выделялся худой пожилой мужчина с гладко выбритым лицом и золотой цепью на груди. Он не разговаривал, только смотрел.

— Камер-ревизор Мещерский, — тихо сказала Варвара, заметив взгляд Мирослава. — Представитель имперской канцелярии по химерическим объектам.

— Звучит как человек, которому лучше не нравиться.

— Ему никто не нравится. Это и делает его полезным для империи.

Мирослав хотел ответить, но с противоположной стороны арены появился Кир Змеев.

На этот раз он был не один. Рядом шла команда Змеевых: два мастера в бронзовых кафтанах, высокий хмурый егерь с полированным жезлом управления и крупная чешуйчатая химера на короткой свободной цепи. Цепь, кажется, была больше символом, чем необходимостью: существо двигалось ровно, низко, с холодной послушностью. Длинное тело, мощные передние лапы, пластинчатый гребень вдоль спины, плоская голова с тёмно-медными глазами. Оно не рычало. Не смотрело по сторонам. Просто занимало пространство так, что другие фамильяры инстинктивно отступали.

Серый поднялся.

— Не сейчас, — сказал Мирослав.

Серый не сел.

— Я тоже его вижу.

Химера Змеевых повернула голову к ним. В её взгляде не было ненависти. Только команда, вложенная глубоко и крепко: давить, держать, побеждать, не сомневаться.

Кир улыбнулся.

— Княжич Громов. Не ожидал увидеть вас на арене так скоро. Хотя признаю: вы умеете превращать несчастные случаи в представления.

— А вы умеете появляться рядом с каждым несчастным случаем.

Улыбка Кира стала тоньше.

— Осторожнее. Сегодня слишком много свидетелей для пустых обвинений.

— Поэтому я ограничиваюсь наблюдением.

— Наблюдайте, пока можете. В третьей клетке наблюдения заканчиваются.

Чешуйчатая химера рядом с ним медленно выдохнула.

Серый оскалился.

Мирослав почувствовал его желание броситься — не слепое, как в первые часы, а острое, собранное. Серый помнил клетку, чужие руки, запах змеиных перстней. И теперь перед ним стояло существо, воспитанное именно той системой, которая делала из живого оружие без вопросов.

— Он не твоя клетка, — тихо сказал Мирослав.

Серый дёрнул ухом.

— Он тоже в ней.

Эти слова не успокоили Серого. Но заставили его подумать. Для начала этого хватило.

Первую клетку — лабиринт разведки — открыли под полуденный колокол. На арене поднялись каменные стены в человеческий рост, линии печатей сошлись, и песчаный круг превратился в запутанную сеть проходов. Сверху галерея видела только внешнюю схему, участники — ничего. По правилам, фамильяры должны были войти внутрь, обнаружить три контрольных знака, найти скрытый выход и вернуться к смотрителю с верным маршрутом. Смотритель не мог войти в лабиринт. Не мог видеть глазами фамильяра через прямую вязь. Только связь, доверие и подготовка.

У дорогих питомников всё выглядело красиво.

Семейство Травиных выставило серебристую лису с тремя хвостами, на каждом висели тонкие колокольчики учёта. Дом Черкасских — пару гладких охотничьих хорей с одинаковыми чёрными масками. У купеческого питомника «Золотой двор» вышла птица с зеркальными перьями, которая перед стартом расправила крылья так, что публика одобрительно зашумела.

Потом на линию вышел Мирослав.

Серый — маленький, серый, с надорванным ухом и злым взглядом. Белогривая — узкая бело-синяя тень с подпаленным боком, которая выглядела так, будто вообще не собиралась участвовать по чужим правилам. Гром — слепой грифонёнок в переносной чаше, слишком слабый, чтобы даже спуститься на песок без помощи.

Смех пошёл по галереям волной.

— Это заявка или жалость? — громко спросил кто-то сверху.

— Громовы привезли дворняжий выводок!

— Смотрите, третий даже ходить не умеет!

Серый поднял голову.

Мирослав положил ладонь ему на загривок.

— Не они. Лабиринт.

Серый дышал часто, горячо. В его жёлтых глазах отражались каменные стены, чужие фамильяры и сотни взглядов. Он хотел ответить. Хотел доказать. Хотел вцепиться в смех зубами.

— Мы не выигрываем спор с галереей, — сказал Мирослав. — Мы выигрываем клетку.

Белогривая спрыгнула с края чаши, подошла к Серому и вдруг легко ударила его хвостом по носу.

Серый обернулся к ней с таким возмущением, что даже Федот рядом поперхнулся.

— Вот теперь он точно забыл про галерею, — пробормотал егерь. — Белая зараза, а умная.

Гром поднял голову из чаши и тонко крикнул. Не громко. Но имперская метка на его шее мигнула, и стены лабиринта ответили едва заметным серебряным дрожанием.

Мирослав почувствовал это.

Не карту. Не готовый путь. Скорее разницу между живыми и пустыми линиями. Лабиринт был учебным, современным, но под ним лежали старые имперские связки. Гром слышал их, как новорождённый слышит большой чужой дом: смутно, испуганно, но без привычной слепоты взрослых.

— Ты не пойдёшь внутрь, — тихо сказал Мирослав грифонёнку. — Просто слушай стены.

Гром ткнулся клювом в край чаши.

Стартовый жезл ударил по камню.

Фамильяры сорвались в лабиринт.

Серый рванул первым, но не в центральный проход, куда понеслись серебристая лиса и хищные хори. Он ушёл в боковую узкую щель, потому что Мирослав успел показать ему образ: не самый широкий путь, а самый тихий. Белогривая исчезла над стеной, проскользнув по выступам так легко, будто камень был веткой. По правилам пересекать верх лабиринта нельзя было, но Белогривая не перелезала стены полностью. Она двигалась по внутренним краям, не покидая клетку. Формально — терпимо. Неприятно, но терпимо.

— Ваша химера опять нарушает дух испытания, — сухо сказала женщина с жезлом допуска.

— Она дышит им в спину, — ответил Мирослав. — Но не нарушает.

Федот хмыкнул.

Первая минута прошла удачно. Вторая — хуже.

Лабиринт зашевелился.

Стены не двигались глазами, но связь подсказала: проходы меняли звучание. Там, где минуту назад был безопасный поворот, теперь стояла давящая печать, сбивающая нюх. Серебристая лиса Травиных уверенно промчалась вперёд и внезапно вернулась к старту, не понимая, как оказалась у того же камня. Хори Черкасских разделились, потеряли ритм и начали кружить вокруг пустого контрольного знака. Зеркальная птица поднялась слишком высоко, и учебная башня мягко опустила её обратно песчаным потоком.

Смех стих.

Мирослав закрыл глаза.

Серый шёл по запахам. Камень, пыль, чужие лапы, горячий металл печатей. Он злился на ложные следы, но уже не бросался за каждым. Белогривая скользила где-то выше, оставляя короткие образы: тупик, знак, пустая ниша, чужая лиса, которая сама себя боится. Гром в чаше слушал стены, и через него Мирослав чувствовал тонкое серебряное эхо там, где был настоящий выход.

Три существа. Три разных способа видеть.

Не тянуть всех к себе.

Связать между собой.

— Серый, не ищи выход, — сказал Мирослав. — Ищи Белогривую.

Серый возмутился.

— Да, её. Не спорь.

Белогривая, кажется, услышала и издала из глубины лабиринта тонкий насмешливый писк.

Серый рванул на звук, но в последний момент Мирослав передал ему ощущение Грома: холодная линия слева, тёплый камень справа, пустой провал под третьим шагом. Серый прыгнул не прямо, а по диагонали, миновал скрытую яму и оказался у первого настоящего контрольного знака. Касание лапы — синий огонь.

Публика загудела.

— Первый знак Громовых засчитан, — объявил адъюнкт.

Кир Змеев на противоположной линии перестал улыбаться.

Его чешуйчатая химера в лабиринте двигалась не быстро, зато точно. Она не искала — ей заранее задавали ритм жезлом. Змеевы явно знали этот формат. Их зверь нашёл первый знак почти одновременно с Серым, второй — раньше. Он не сомневался, не отвлекался, не спорил с хозяином. И это было страшно удобно.

Серый спорил всегда.

И именно поэтому, когда второй знак оказался ловушкой с ложным запахом, он не пошёл туда, куда толкала подсказка стены. Он остановился, оскалился и через связь бросил Мирославу образ: слишком чисто. Слишком правильно. Ненавижу.

— Молодец, — прошептал Мирослав.

Серый явно не ожидал похвалы за недоверие и от неожиданности чуть не пропустил Белогривую, которая вынырнула из узкой щели, держа в зубах маленький каменный маркер.

— Не воруй контрольные знаки! — крикнул Федот.

Белогривая обиженно выплюнула маркер на место.

Знак вспыхнул.

— Второй знак Громовых засчитан, — сказал адъюнкт после короткой, явно мучительной паузы.

Стужев на балконе не улыбался, но его сова наклонила голову.

Третий знак оказался у самого выхода. Его охраняла не сила, а выбор: два одинаковых прохода, оба с тёплым эхо, оба со следами чужих фамильяров. Один вёл к финишу. Второй возвращал к началу. Гром поднял голову в чаше, метка мигнула слабо, и Мирослав почувствовал не путь, а тишину. В правом проходе стены молчали слишком ровно. В левом слышался слабый, неровный отклик, как дыхание старого камня.

— Левый, — сказал Мирослав.

Серый хотел пойти правым.

— Левый.

Белогривая, конечно, уже была в правом. Через миг оттуда донёсся её возмущённый писк, и белая тень вылетела обратно, будто проход лично её оскорбил.

Серый выразительно посмотрел на Мирослава.

— Не начинай. Иди.

Он пошёл левым.

Через пять ударов сердца Серый выскочил из лабиринта первым.

Не красивый. Не породистый. Не сияющий. Серый, пыльный, злой, с каменной крошкой на носу и таким видом, будто всё это испытание было придумано исключительно для того, чтобы его раздражать.

За ним появилась Белогривая, гордо неся в зубах невесть откуда взятый колокольчик серебристой лисы.

— Отдай, — сказал Мирослав.

Она положила колокольчик ему под ноги и сделала вид, что вернула трофей добровольно.

Галереи молчали.

Потом кто-то хлопнул.

Один раз. Другой.

Неровные аплодисменты не стали бурей, но этого хватило. Смех уже не вернулся.

Вторая клетка открылась почти сразу.

Защита флага проходила на малом круге с тремя низкими башнями. Каждая команда получала флаг — узкую синюю пластину на древке. Задача была простой: удержать свой флаг семь минут, пока учебные фамильяры академии и соперники пытаются сорвать защиту. Смотритель не мог касаться флага после старта. Фамильяры могли перемещать его только внутри круга. Побеждал не тот, кто спрятал лучше, а тот, кто удержал флаг без грубого срыва печатей и прямого нападения на чужого смотрителя.

Дорогие команды защищались красиво.

Серебристая лиса Травиных создала три ложных следа. Хори Черкасских вырыли мгновенные песчаные укрытия. Чешуйчатая химера Змеевых просто обвилась вокруг флага, и мало кто захотел бы проверять, насколько близко можно подойти.

Мирослав посмотрел на свой флаг.

Потом на Серого.

Потом на Белогривую.

Потом на Грома, который всё ещё едва держал голову.

— У нас проблема, — сказал Федот.

— Всего одна?

— Главная. Ни один из них не умеет охранять вещь, которую нельзя украсть.

Белогривая медленно повернула к нему голову.

— Особенно она, — сказал Федот.

Мирослав взял флаг до сигнала и присел рядом с чашей Грома. Грифонёнок слепо потянулся к нему, клювом нашёл край древка и тихо стукнул по нему.

Имперская метка дрогнула.

— Защищать будем не флаг, — сказал Мирослав.

Федот насторожился.

— А что?

— Право выбора.

— Ох, не нравится мне, когда вы начинаете говорить красиво.

— Мне тоже. Серый.

Серый подошёл.

— Все будут думать, что ты главный защитник.

Серый оскалился так, будто считал это не предположением, а фактом.

— Поэтому ты не главный защитник.

Химера застыла.

Белогривая тихо фыркнула.

— Ты будешь злой дверью. Белогривая — плохой мыслью. Гром — домом.

Федот закрыл лицо ладонью.

— Я старый человек. Мне бы инструкции попроще.

Мирослав воткнул флаг не у Серого и не в центре круга. Он поставил его прямо в родовой песок переносной чаши, рядом с Громом. По правилам это не было запрещено: флаг находился в пределах клетки, касался заявленного участника связки, не закрывался внешним предметом. Но смысл был очевиден не сразу.

Серый сел в трёх шагах от чаши, нарочно открыв прямой проход.

Белогривая исчезла.

— Где она? — спросила женщина с жезлом.

— Плохая мысль, — мрачно сказал Федот. — Где ей ещё быть.

Старт.

Первые атакующие учебные химеры рванули к Серому. И правильно сделали: он выглядел угрозой. Серый встретил их рывком, но не вцепился. Он бил по траектории, сбивал шаг, заставлял обходить себя шире. Каждый раз, когда чужая химера пыталась прорваться прямо к чаше, Серый оказывался у неё сбоку, злой, быстрый, неудобный.

Он не охранял флаг.

Он охранял ошибки.

Белогривая занималась худшим. Она появлялась на секунду в самых неподходящих местах: на башне, за спиной атакующей лисы, у края круга, возле самого флага. Один раз она выскочила с чужим ложным флажком в зубах, пронеслась перед носом Змеевой химеры и тут же исчезла в узкой щели под башней. Чешуйчатая тварь дёрнулась за ней на полшага — не много, но достаточно, чтобы Кир резко ударил жезлом по воздуху и вернул её к своему флагу.

— Не отвлекайся! — прошипел он.

Мирослав услышал это и запомнил.

Змеевская химера не была глупой. Но её учили не выбирать. Её учили возвращаться к команде сильнее, чем думать о поле. В лабиринте это давало точность. В защите — жёсткость. А против Белогривой жёсткость начинала скрипеть.

На четвёртой минуте к чаше Грома прорвалась рыжая учебная химера. Не сильная, но быстрая. Серый не успевал. Белогривая была далеко. Федот дёрнулся, но вмешиваться не имел права.

Гром поднял слепую голову.

Мирослав почувствовал его страх. Не перед рыжей тенью. Перед тем, что флаг рядом с ним хотят забрать, а он не может даже увидеть врага.

— Не бей, — сказал Мирослав тихо. — Скажи, что здесь занято.

Гром открыл клюв и издал короткий дрожащий крик.

Не громовой удар. Не чудо. Просто звук.

Но имперская метка вспыхнула, и флаг в родовом песке ответил тонким синим светом. Рыжая химера не упала, не испугалась до паники, не была отброшена. Она просто остановилась на одно дыхание, сбитая чужим правом, которого не ожидала от слабого птенца.

Одного дыхания хватило.

Серый врезался ей в бок и вытолкнул из круга защиты.

Галерея ахнула.

Федот выдохнул:

— Домом, значит.

— Домом, — повторил Мирослав.

Седьмая минута тянулась бесконечно. Серый уже хромал. Белогривая двигалась чуть медленнее из-за подпаленного бока. Гром устал так сильно, что его клюв лежал на песке рядом с древком. Змеевы сохранили свой флаг почти без потерь. Травины потеряли два ложных, но удержали настоящий. Черкасские выбыли на шестой минуте, когда их хоры перепутали собственный подкоп.

Последняя атака пришла не от учебной химеры.

Чешуйчатая тварь Змеевых вдруг сорвалась со своего места и пошла к флагу Громовых.

Формально это было разрешено: на последней минуте команды могли атаковать друг друга. Неформально — Кир выбрал момент идеально. Серый был далеко. Белогривая на башне. Гром без сил.

— Назад! — крикнул Ростислав с галереи, хотя не имел права вмешиваться.

Кир улыбнулся.

— Взять флаг, — сказал он.

Химера Змеевых двинулась прямо к чаше.

Мирослав почувствовал, как Серый готов броситься наперерез и, скорее всего, попасть под корпус более крупного зверя. Белогривая могла ударить сверху, но её собьют. Гром не выдержит второго крика.

Значит, защищать должен был не самый сильный.

— Белогривая, — сказал Мирослав. — Сейчас.

Она исчезла с башни.

Не прыгнула на Змееву химеру. Не бросилась к флагу. Она метнулась к флагу самих Змеевых — тому, что чешуйчатая тварь оставила без защиты на половину вдоха.

Кир побледнел.

— Назад!

И вот тут всё решилось.

Его химера услышала два приказа: взять чужой флаг и вернуться к своему. Оба были сильными. Оба шли от хозяина. Оба противоречили друг другу. Существо остановилось.

Не надолго.

Но Серый уже был рядом. Он не атаковал корпус. Он ударил хвостом по земле перед мордой, поднял песок, заставил чешуйчатую тварь моргнуть и уйти в сторону. Гром, едва живой от усталости, прижал клюв к древку флага. Метка мигнула. Флаг остался стоять.

Колокол ударил.

— Время! — объявил адъюнкт. — Флаг Громовых удержан.

Публика уже не смеялась.

Третья клетка ждала в центре главной арены.

Её подняли из-под песка: высокий круг из прозрачных силовых граней, три входа, три внутренних сектора и центральный знак окончания боя. Условия были простыми и неприятными. Нужно было продержаться против боевой химеры комиссии до момента, когда один из фамильяров участника коснётся центрального знака. Нельзя было ломать грани. Нельзя было ранить противника тяжело. Нельзя было выводить смотрителя внутрь.

Комиссия совещалась недолго.

Потом Стужев поднялся.

— По праву заявленного родового вызова в третьей клетке против связки Громовых выступает боевая химера рода Змеевых, класс подтверждённый, допуск действующий. Смотритель — Кир Ратиборович Змеев.

Галереи загудели.

Федот резко повернулся к Мирославу.

— Это не учебная.

— Вижу.

— Нет, не видите. Это не проверка, а мясорубка с этикетом.

— Без этого слова.

— Тогда клетка, из которой выходят не все с тем же самомнением.

Серый стоял у входа в третью клетку и смотрел на чешуйчатую химеру Змеевых. Белогривая сидела рядом, уже без прежней насмешки. Гром в чаше спал, но беспокойно: лапы вздрагивали, клюв приоткрывался.

— Гром не входит, — сказал Мирослав.

Федот кивнул с облегчением.

— Хоть одна здравая мысль.

— Его чаша остаётся у края клетки. Он участник связки, но не боец.

Женщина с жезлом нахмурилась, но Стужев сказал сверху:

— Разрешаю. При условии, что метка не используется как прямое воздействие на противника.

Кир услышал и усмехнулся.

— Что же так, княжич? Ваш наследник бури уже устал быть бурей?

Мирослав посмотрел на него.

— Он родился вчера. У него больше оправданий, чем у некоторых взрослых.

Улыбка Кира дрогнула.

Третий колокол.

Грани клетки вспыхнули.

Змеевская химера вошла первой. Теперь, без необходимости сторожить флаг, она раскрылась полностью. Длинное тело пошло низко, гребень поднялся, медные глаза остановились на Сером. Она была сильнее. Быстрее на коротком броске. Тяжелее раза в четыре. Серый рядом с ней выглядел не бойцом, а злой ошибкой природы.

Белогривая исчезла в левом секторе.

Серый остался перед центральным знаком.

Кир поднял жезл.

— Дави.

Химера рванула.

Не как Рубеж — чисто и обученно. Не как дикий зверь — яростно. Она пошла как капкан, который сам выбирает, где сомкнуться. Серый ушёл вбок, но чешуйчатое тело сразу развернулось, хвост отрезал путь, передние лапы ударили в песок перед ним. Не попали — заставили отступить.

Белогривая попыталась проскользнуть к центральному знаку.

Кир ждал этого.

— Левый сектор.

Хвост Змеевой химеры хлестнул по песку перед Белогривой, подняв стену крошки. Белая тень отпрянула, перекрутилась, но потеряла темп. Ещё удар — и она была бы выбита к грани.

— Белогривая, верхний край! — сказал Мирослав.

Она прыгнула на внутренний выступ грани, пробежала два шага и снова исчезла.

Кир не раздражался. Это было плохо. Он уже видел её привычку. Его химера тоже. Каждый раз, когда Белогривая возникала, путь к центральному знаку закрывался хвостом или корпусом.

Серый пытался отвлечь. Бросался, уходил, царапал песок, заставлял противника разворачиваться. Но чешуйчатая тварь не покупалась на злость. Она не ненавидела. Она выполняла схему. Отсекать Серого. Не дать Белогривой пройти. Ждать усталости.

А усталость приходила быстро.

Мирослав чувствовал, как Серый начинает запаздывать. Как Белогривая бережёт подпаленный бок. Как Гром во сне беспокойно реагирует на каждое столкновение связи, хотя не должен был вмешиваться.

— Он выигрывает клеткой, — сказала Варвара рядом.

— Да.

— Тогда не бейте зверя. Бейте клетку.

— Грани ломать нельзя.

— Я не говорила ломать.

Мирослав посмотрел на три сектора.

Три входа. Три линии. Центральный знак. Чешуйчатая химера держала их как обученный страж. Но она держала именно проходы. То, чему её научили. Она охраняла геометрию клетки, не думая о том, что Серый и Белогривая не обязаны идти к знаку по прямой.

— Серый, — тихо сказал Мирослав. — Не к центру.

Серый зло рыкнул.

— Знаю. Хочется. Не к центру. К ней.

Он показал образ.

Не атака. Не укус. Не победа над телом.

Зеркало.

Серый замер на полудвижении, потом вдруг развернулся и побежал не от Змеевой химеры, а вдоль её корпуса, почти касаясь чешуи. Та повернулась за ним. Хвост пошёл следом, отрезая путь Белогривой, как и должен был.

Белогривая появилась не у знака.

Она появилась у самой чаши Грома за пределами грани и издала короткий, тонкий звук.

Гром проснулся.

— Не бей, — сказал Мирослав. — Слушай.

Грифонёнок поднял голову. Слепые глаза были закрыты, но метка на шее вспыхнула слабым серебром. Он услышал клетку. Услышал не противника, а линии под песком. Три сектора. Центральный знак. И старую ошибку: клетка была учебной, но поверх неё недавно наложили дополнительную змеиную формулу контроля, чтобы чешуйчатой химере легче было держать ритм.

Не саботаж. Формально — родовая настройка участника.

По сути — поводок, протянутый в арену.

Мирослав увидел его через Грома: тонкую бронзовую нить от жезла Кира к внутреннему краю клетки. Не запрещённую полностью, но слишком сильную. Змеевы опять играли там, где правило ещё не успело стать запретом.

— Стужев! — крикнул Мирослав. — У Змеева усиление по внутренней грани.

Кир резко повернулся.

— Ложь!

Ректор не успел ответить.

Мирослав уже знал, что спорить поздно. Если сейчас начать доказывать, Кир замкнёт бой быстрее. Нужно было использовать то, что есть.

— Серый, под нить.

Серый не видел нить.

Но видел образ.

Он бросился под хвост Змеевой химеры, перекатился, едва не попав под лапу, и ударил костяной кисточкой хвоста по песку там, где бронзовая линия касалась внутренней грани. Искра вспыхнула.

Химера Змеевых сбилась.

Впервые за бой она не получила понятной команды. Не потому, что Кир замолчал. Потому что команда раздробилась: жезл говорил одно, клетка — другое, собственное тело — третье.

Белогривая вошла в клетку через правый сектор.

Но не к центру.

Она подбежала к Серому, ударила его боком, словно толкнула в драку, и сама скользнула за его спину. Серый рванулся прямо на Змееву химеру. Та встретила его корпусом. Галерея ахнула: маленькую серую тварь сейчас должно было снести.

Серый не стал принимать удар.

Он упал.

Сам.

Плашмя, в последний момент, пропуская над собой грудь противника. Чешуйчатая химера по инерции прошла полшага вперёд. Хвост ушёл с центральной линии.

Белогривая уже была там.

Кир закричал команду.

Поздно.

Белогривая коснулась центрального знака лапой.

Синий свет вспыхнул.

— Касание! — объявила женщина с жезлом так громко, будто сама не поверила.

Грани клетки погасли.

Тишина длилась одно мгновение.

Потом арена взорвалась шумом.

Серый вскочил, отпрыгнул от Змеевой химеры и оскалился. Не победно даже. Оскорбительно. Белогривая сидела на центральном знаке, вылизывая подпаленный бок, и смотрела на Кира с выражением существа, которое только что украло не вещь, а чужую уверенность.

Гром сонно пискнул из чаши.

Мирослав сел прямо на песок.

Не упал. Именно сел. Почти достоинство, если не присматриваться.

Федот тут же оказался рядом.

— Вы живой?

— Уточню позже.

— Мне бы сейчас.

— Живой.

Серый подбежал к нему, ткнулся мордой в плечо и тут же отступил, будто передумал проявлять заботу при свидетелях.

Кир Змеев стоял белый от ярости.

— Это было вмешательство метки!

Стужев спустился на арену.

— Метка не воздействовала на вашу химеру. Она высветила линию усиления, которую вы не заявили комиссии.

— Родовая настройка не запрещена.

— Не запрещена, — согласился ректор. — И теперь будет изучена. Вместе с вопросом, почему ваша родовая настройка так охотно легла на клетку, где утром обнаружен скрытый знак вашего дома.

Кир открыл рот.

И закрыл.

Корсаков уже писал на своей пластине. Мещерский на верхнем балконе впервые наклонился к своему помощнику и что-то сказал. Помощник побледнел и начал быстро заносить слова в книгу.

Гордей Громов подошёл к Мирославу и протянул руку.

Мирослав посмотрел на неё.

Потом принял.

Отец поднял его без лишних слов. Ладонь у Гордея была тяжёлая, крепкая. Мирослав стоял плохо, но стоял. Рядом оказался Ростислав. Не поддержал — только встал так, чтобы если младший брат снова качнётся, никто со стороны не успел это заметить первым.

— Род Громовых завершил Турнир трёх клеток, — объявил Стужев. — Связка малого контура: Серый, Белогривая, Гром — допущена к губернским испытаниям с отметкой о нестандартном взаимодействии и правом дальнейшей классификации. Результат третьей клетки засчитан.

На этот раз аплодисменты были настоящими.

Не дружными, не восторженными. В них ещё было сомнение, недоверие, страх перед новым. Но они были. Люди хлопали не потому, что полюбили Громовых. Они хлопали потому, что увидели: мусорная стая прошла там, где породистые фамильяры теряли ритм, а Змеевы — лицо.

Именно после этого к Гордею подошёл человек в мундире военного закупочного ведомства.

Невысокий, коренастый, с внимательными глазами и папкой под мышкой. Варвара сразу выпрямилась.

— Полковник Обручев, — тихо сказала она.

Полковник поклонился князю Гордею, затем Мирославу.

— Род Громовых готов принять предварительный заказ на восстановление и подготовку нестандартных малых связок для пограничной разведки?

Мирослав не сразу понял смысл слов.

Федот понял быстрее. У него даже борода будто поднялась.

Гордей медленно сказал:

— Условия?

— Пять связок на первичную оценку. Не боевое применение. Разведка, поиск проходов, работа в повреждённых контурах. Срок — три месяца. Первый аванс — пятьдесят тысяч имперских рублей под гарантию академического допуска и наблюдение военного ведомства. При успешном исполнении — расширение заказа.

Ростислав резко вдохнул.

Корсаков перестал писать.

Кир Змеев на другом конце арены побледнел так, будто его только что ударили не по гордости, а по долговой книге.

Пятьдесят тысяч.

Не победа в войне. Не спасение рода навсегда. Но первая четверть долга. Отсрочка, купленная не просьбой, не продажей, не чужой милостью.

Работой питомника.

Гордей смотрел на полковника долго.

— Мы примем заказ после изучения договора.

Мирослав едва не улыбнулся.

Вот теперь это был князь. Не человек, хватающийся за любую монету, а глава рода, который не продаёт себя даже в спасительный момент.

Обручев кивнул.

— Разумно. Проект договора передам старшему инспектору Корсакову и ректору Стужеву для сверки. Военное ведомство заинтересовано в скорости. И в том, чтобы Громовский питомник остался работоспособен.

Федот тихо сказал:

— Слышали, серошкурый? Работоспособен.

Серый фыркнул так, будто лично обеспечил ведомству весь смысл существования.

Белогривая попыталась незаметно утащить с центрального знака маленькую серебряную накладку. Варвара поймала её взглядом. Белогривая медленно положила накладку обратно.

Мирослав впервые за весь день позволил себе выдохнуть.

И именно тогда к ним подошёл камер-ревизор Мещерский.

Шум вокруг стал тише не сразу, но быстро. Имперские чиновники высокого ранга обладали особой силой: они не повышали голос, не махали руками и не требовали внимания. Оно само падало к их ногам, как пыль.

Мещерский остановился перед Гордеем, но смотрел на Мирослава.

— Мирослав Гордеевич Громов.

— Да.

— Ваше участие в сегодняшнем испытании будет отмечено отдельно. Как и наличие скрытой змеиной формулы в академическом контуре.

Кир резко повернулся, но его отец здесь отсутствовал, а сам он после третьей клетки уже не выглядел человеком, который может перебивать империю.

Мещерский продолжил:

— Также будет отмечено, что грифонёнок с имперской меткой отозвался не только на академические башни, но и на старые формулы, предположительно связанные с закрытым химерическим объектом рода Громовых.

Мирослав почувствовал, как внутри снова холодеет.

Серый поднял голову.

Гром в чаше заворочался во сне.

Гордей сказал:

— Питомник находится под первичной проверкой старшего инспектора Корсакова.

— Знаю. Поэтому требование будет оформлено не как изъятие и не как внешний надзор, а как имперский осмотр.

Корсаков медленно опустил пластину.

— Какой осмотр?

Мещерский наконец посмотрел на него.

— Нижнего яруса.

Тишина стала полной.

Даже Белогривая перестала притворяться, что не слушает.

Мещерский говорил спокойно, ровно, без угрозы. От этого слова становились тяжелее.

— На основании обнаруженной имперской метки, записи о скрытом выводке, реакции академического контура и сегодняшнего результата Турнира трёх клеток имперская канцелярия требует предоставить доступ к нижнему ярусу питомника Громовых для установления состава объекта, состояния спящих ячей и наличия иных форм, скрытых по приказу короны.

Камнегрив не мог быть здесь.

Но Мирослав вдруг ясно почувствовал под ногами далёкий, невозможный отзвук.

Бум.

Будто старый страж услышал требование через город, камень и кровь.

Мирослав посмотрел на Грома. Слепой птенец поднял голову и повернул её строго на северо-запад — туда, где за дорогой, полями и стенами поместья лежал нижний ярус.

Мещерский чуть склонил голову.

— Завтра на рассвете, княжич. Вы покажете империи то, что проснулось под вашим домом.

Глава 10. Печать под питомником

До рассвета питомник не спал.

Он вообще, как начинало казаться Мирославу, больше не умел спать по-настоящему. Даже когда люди расходились по постам, фонари гасли один за другим, а усталые егеря переставали переговариваться у ворот, под камнями всё равно оставалось движение. Не шаги и не скрежет. Скорее дыхание старого дома, который слишком долго притворялся пустым и теперь, проснувшись, не знал, кому доверять.

Мирослав сидел на нижней ступени сторожки и пытался не уснуть лицом в ладони.

Тело после академии стало чужим ещё сильнее, чем в первый день. В плечах была тяжесть, в голове — гул от чужих печатей, в пальцах — неприятная слабость после связи с Громом, Серым и Белогривой. Гром спал в переносной чаше рядом, укрытый родовым песком и согретый синим мерцанием малой печати. Слепой грифонёнок временами шевелился, будто во сне снова слышал стены академической арены, и его имперская метка вспыхивала на одно дыхание.

Серый не спал.

Он сидел перед ступенью и смотрел на северо-западный проход, ведущий к старому спуску. Надорванное ухо чуть подрагивало. Маленькая серая химера выглядела так, будто готова лично объяснить рассвету, что тот пришёл слишком рано и зря.

Белогривая сидела на балке над дверью сторожки. Её почти не было видно, только иногда в темноте вспыхивал узкий светлый глаз. Она тоже не спала, но делала вид, что сторожит не потому, что тревожится, а потому, что лучшего места для презрения ко всем присутствующим не нашлось.

Федот Рысь стоял у малого круга и спорил с Демьяном вполголоса.

— Я говорю, правую арку подпирай, — бурчал старший егерь. — Если имперские господа попрутся толпой, у нас там песок просядет.

— Не просядет, — отвечал Демьян. — Я сам камень ставил.

— Вот потому и подпирай.

— Вы мне доверяете или нет?

— Тебе — да. Камню после твоих рук — с осторожностью.

Тихон Сова сидел у ворот, завернувшись в плащ. Он, казалось, дремал, но Мирослав уже успел понять: если Тихон закрыл глаза, это ещё не значит, что он перестал видеть. Костеусые химеры шуршали в старом водостоке, перетаскивая какие-то щепки, обрывки ремней и один позорно украденный серебряный шнур с академической упаковки. Судя по деловитости, они считали себя важной частью охраны.

Ростислав вышел из звериного крыла ближе к рассвету. Кафтан он сменить не успел: на рукаве всё ещё оставалась пыль академической арены, а у воротника темнела полоска от копоти старой лампы. Он остановился у ступеней и посмотрел на Мирослава сверху вниз, но обычной насмешки в лице не было.

— Отец разговаривает с Корсаковым, — сказал он. — Мещерский прислал вестового. Будет через четверть часа. С ним два писаря, три имперских служителя и ректор Стужев.

— Ректор тоже решил посмотреть, что мы прячем под домом?

— После змеиной метки в его академии он, кажется, решил не выпускать нас из поля зрения до собственной смерти.

— Практичный человек.

Ростислав помолчал.

— Ты должен был поспать.

— Пробовал.

— И?

— Питомник храпит громче Федота.

Старший брат посмотрел на него странно. Потом почти незаметно усмехнулся.

— Осторожнее. Рысь услышит.

— Рысь и так уверен, что я говорю глупости от усталости.

— А ты?

Мирослав поднял взгляд.

— Я говорю глупости даже без неё. Просто сейчас меньше выбираю.

Ростислав хотел ответить, но в этот момент земля под ногами дрогнула.

Не сильно. Без трещин, без синего света, без грохота. Один глубокий толчок из-под старого спуска.

Бум.

Серый поднялся. Белогривая исчезла с балки. Гром во сне приоткрыл клюв и тонко пискнул.

Камнегрив услышал имперский осмотр.

И не был рад.

— Он понимает, что к нам идут? — спросил Ростислав.

— Он понимает больше, чем говорит.

— Удобно.

— Нет, — сказал Мирослав. — Совсем нет.

У ворот послышались копыта.

Федот сразу перестал спорить с Демьяном. Тихон открыл глаза. Серый бесшумно вышел вперёд, заняв место чуть левее Мирослава, словно не закрывая его собой, но напоминая всем приезжим, что здесь уже есть мнение, зубы и плохой характер.

Имперский отряд появился в сером рассветном свете. Впереди ехал камер-ревизор Мещерский. Он выглядел так, будто ночь, холод и дорога не имели к нему никакого отношения. Тёмно-синий мундир сидел безупречно, золотая цепь не качалась, лицо оставалось ровным и сухим. За ним следовали два писаря с плоскими походными ларцами, трое служителей в белых мундирах и ректор Стужев на вороной лошади. Сова ректора сидела на луке седла и смотрела на питомник так, будто уже составила о нём крайне нелестное мнение.

Корсаков вышел из главного прохода вместе с князем Гордеем. Варвара Ланская появилась у восточной арки с Рубежом. Её фамильяр двигался спокойно, но Серого не выпускал из внимания. Серый отвечал тем же, с той важной поправкой, что считал спокойствие Рубежа личным вызовом.

Мещерский спешился у ворот, не пересекая линию малого круга.

— Князь Гордей, — сказал он. — Старший инспектор Корсаков. Княжич Мирослав.

Поклоны получились короткими, почти военными.

— Камер-ревизор, — ответил Гордей. — Питомник готов к осмотру в пределах безопасного доступа.

— Безопасность будет определена по факту.

— Безопасность здесь определяет питомник, — сказал Мирослав.

Мещерский перевёл на него взгляд.

— Вы говорите так, словно объект является участником разговора.

Под землёй снова ударило.

Бум.

Писари дружно вздрогнули. Стужев погладил свою сову по каменным рожкам и тихо сказал:

— Кажется, объект возражает против слов «словно».

Федот кашлянул, пряча смешок. Гордей бросил на него взгляд, и егерь мгновенно стал каменно-серьёзным.

Мещерский не изменился в лице.

— Тем лучше. У империи есть вопросы к объектам, умеющим выражать мнение.

— А у объектов, — сказал Мирослав, поднимаясь со ступени, — есть привычка плохо относиться к тем, кто приходит с готовыми ответами.

Корсаков слегка повернул голову. Не одобрение, нет. Скорее предупреждение: не кусай чиновника раньше времени.

Мирослав понял. Но усталость делала язык опасно честным.

С восточной дороги вдруг раздался новый стук копыт.

Не имперский строй. Быстрее. Нервнее.

Тихон поднялся ещё до того, как всадник показался из-за поворота. К воротам подлетела лёгкая коляска с гербом Змеевых на боковой пластине. Из неё выбрался высокий сухой человек в бронзовом дорожном кафтане, с узкой папкой под мышкой и выражением лица, которое обычно бывает у людей, привыкших приходить вовремя туда, где их не ждут.

За ним соскочили двое сопровождающих. Без оружия в руках, но с такой уверенностью, будто бумага в папке кусалась сильнее клинка.

— Представитель князя Ратибора Змеева, поверенный Левонтий Бронников, — объявил сухой человек, поднимая подбородок. — Прибыл для вручения обеспечительной грамоты по делу имущественного интереса главного кредитора.

Федот тихо сказал:

— Рассвет только начался, а гадость уже успела умыться и приехать.

Мирослав не улыбнулся. Сил не было.

Гордей Громов шагнул к воротам.

— Питомник под имперским осмотром. Кредитор будет уведомлён позже.

Бронников поклонился без малейшего смущения.

— Именно поэтому мой господин просит зафиксировать его возражение до начала осмотра. Любое вскрытие нижнего яруса может изменить состояние залогового имущества, повлиять на оценку родового актива и создать риск сокрытия объектов, входящих в имущественную массу.

Серый зарычал.

— Имущественную массу, — повторил Мирослав.

Бронников посмотрел на него.

— Юридический термин, ваше сиятельство.

— Живые химеры тоже юридический термин?

— В зависимости от статуса регистрации.

— А если они вас укусят, это будет поправка к договору?

Ростислав резко отвернулся, будто рассматривал арку. Варвара почти не изменилась в лице, но Рубеж коротко фыркнул.

Бронников сделал вид, что не услышал.

— Род Змеевых требует присутствия своего представителя при любом вскрытии нижних помещений, а также предварительного описания всех обнаруженных объектов. До завершения описи запрещается перемещение, пробуждение, изменение состояния и использование данных объектов.

— Вы опоздали, — сказал Корсаков.

— Простите?

— Часть объектов уже пробудилась. Один из них вон там делает вид, что не крадёт серебряный шнур.

Белогривая на крыше старого сарая мгновенно перестала жевать шнур и уставилась в сторону инспектора с оскорблённым достоинством.

Мещерский протянул руку.

— Грамоту.

Бронников подал папку. Камер-ревизор раскрыл её, прочитал первую страницу, затем вторую. Писари за его спиной стояли недвижимо. Питомник вокруг, наоборот, дышал всё ощутимее. Мирослав чувствовал, как малый круг реагирует на чужую бумагу: не понимает слов, но слышит намерение. Чужой хочет поставить знак владения на то, что не знает и не слышит. Старый механизм воспринимал это не как спор кредитора с должником.

Он воспринимал это как попытку надеть замок.

Серый тоже это чувствовал. Его злость стала тише и опаснее.

— Запишите, — сказал Мещерский одному из писарей. — Обеспечительная грамота рода Змеевых принята к сведению как попытка заявить имущественный интерес в ходе имперского осмотра закрытого химерического объекта.

Бронников выпрямился.

— Мой господин действует строго в правовом поле.

— Пока да, — сказал Мещерский. — Поэтому вы останетесь за внешней линией малого контура. Ваше присутствие внутри может быть расценено как вмешательство кредитора в имперскую проверку.

— Род Змеевых будет протестовать.

— У него есть такая роскошь.

Бронников сжал губы.

Гордей смотрел на Мещерского тяжело. Мирослав видел: отцу не нравилось, что судьбу его дома сейчас делят имперский чиновник и змеевский поверенный прямо у ворот. Но спорить было нельзя. Пока Мещерский держал Змеевых снаружи, он был полезен. А полезный чужак всё равно оставался чужаком.

— Ещё одно, — сказал камер-ревизор.

Он повернулся к Мирославу.

— Нижний ярус вы откроете сами. При мне. При старшем инспекторе Корсакове. При ректоре Стужеве как независимом эксперте по академическим контурам. Князь Гордей вправе присутствовать. Наследник рода — тоже. Варвара Андреевна остаётся внешним военным наблюдателем по периметру.

Варвара подняла бровь.

— Я бы предпочла спуститься.

— Я предпочёл бы, чтобы наверху остался хотя бы один человек, который умеет командовать людьми, если снизу начнёт подниматься что-то неучтённое.

— Разумно, — сказала она после короткой паузы. — Неприятно, но разумно.

Федот сделал шаг вперёд.

— Я иду.

Мещерский посмотрел на него.

— Ваш статус?

— Старший егерь малого контура.

— Зарегистрирован?

— Питомник знает.

— Империя пока нет.

Федот прищурился.

— Если империя хочет спуститься туда, где её бумажка может не успеть пискнуть, ей пригодится человек, который знает, где ступень крошится, где воздух дурной, а где Камнегрив сердится просто так, для разминки.

Стужев вдруг сказал:

— Егерь прав.

Мещерский посмотрел на ректора.

— Обоснуйте.

— Старые химерические объекты редко опасны одной большой угрозой. Они опасны мелочами, которые не успевает заметить комиссия. Местный егерь снижает риск.

Корсаков добавил:

— Федот Рысь уже участвовал в первичной фиксации явлений. Его присутствие логично.

Мещерский подумал и кивнул.

— Допускаю. Один егерь. Один фамильяр княжича.

Серый сделал шаг вперёд, даже не сомневаясь, что речь о нём.

Белогривая свесилась с крыши вниз и возмущённо пискнула.

— Два, — сказал Мирослав.

— Один, — повторил Мещерский.

— Тогда никто не спускается.

Тишина у ворот стала нехорошей.

Гордей резко повернулся:

— Мирослав.

— Нет, отец. Я не знаю нижний ярус. Камнегрив говорит со мной, но не подчиняется мне. Гром слаб, однако его метка слышит старые имперские линии. Серый чувствует угрозу у земли. Белогривая замечает то, что все считают пустотой. Если вы хотите живой осмотр, а не красивый протокол перед обвалом, мне нужны оба.

Мещерский смотрел на него долго.

— Вы ставите условия имперской канцелярии?

— Я описываю ограничения своего дара.

Стужев медленно кивнул.

— Это, кстати, первое разумное заявление за утро.

— Спасибо, — сказал Мирослав.

— Не хвалил.

— Я сам додумал.

Корсаков прикрыл глаза на одно мгновение, будто просил у неба терпения. Мещерский же неожиданно кивнул.

— Два фамильяра. Грифонёнок остаётся наверху.

Гром в чаше поднял слепую голову и тихо крикнул.

Свет на его шее вспыхнул.

Мирослав почувствовал упрямое, слабое, ещё не умеющее быть словом: нет.

— Гром пойдёт до первой двери, — сказал он. — Не дальше. Его метка нужна, чтобы нижний ярус понял: осмотр имперский, но не изъятие.

Мещерский впервые за всё утро чуть сузил глаза.

— Вы учитесь быстро.

— Я путаюсь быстро. Иногда это похоже.

— До первой двери, — согласился камер-ревизор. — При малейшем нестабильном отклике птенец будет вынесен.

Гром, кажется, остался недоволен словом «вынесен», но спорить сил у него не было. Федот осторожно поднял чашу. Грифонёнок ткнулся клювом в край и затих.

Бронников у ворот поклонился ещё раз.

— Род Змеевых фиксирует протест.

— Зафиксируйте его снаружи, — сказал Гордей.

В голосе князя впервые за утро прорезался настоящий металл.

Они пошли к старому спуску.

Малый контур провожал их синим светом. Тихон и Демьян остались наверху у ворот. Варвара заняла позицию у западной арки, Рубеж рядом с ней лёг на камень, положив голову на лапы, но глаза его оставались открытыми. Змеевский поверенный стоял за линией круга, держа папку так, будто она могла стать щитом.

У круглой плиты старого спуска воздух был холоднее.

Каменная крышка уже не выглядела просто камнем. После всех пробуждений на ней проступили тонкие линии — молнии, звериные следы, кольца учёта и старые имперские знаки, часть которых Мирослав не мог прочесть. Чужая память прежнего Мирослава подсказывала отдельные буквы, но не смысл. Для Артёма это всё равно было похоже на попытку прочесть инструкцию к взрывоопасному механизму по обрывкам гравировки.

Серый подошёл к плите и понюхал край.

Белогривая появилась на обломке стены, наклонила голову и исчезла. Через миг её писк донёсся уже из тени у спуска.

— Быстрая, — заметил Стужев.

— Наглая, — сказал Федот.

— Это часто одно и то же, если работает.

Мирослав опустил ладонь на плиту.

Сначала ничего не произошло.

Потом в глубине ударил Камнегрив.

Бум.

Синий свет пошёл по линиям, не вспыхивая, а просыпаясь. Плита дрогнула, отступила в сторону на ладонь, затем ещё. Из шахты поднялся воздух нижнего яруса: холодный, сухой, пахнущий пылью, старым камнем и грозой, которая когда-то ударила под землю и осталась там навсегда.

— Слишком много чужих, — произнёс снизу Камнегрив.

Писари побледнели. Один едва не уронил ларец.

Мещерский подошёл к краю шахты.

— Страж Камнегрив?

— Камень помнит имя, — ответил голос.

— Я камер-ревизор имперской канцелярии Мещерский. Прибыл для осмотра нижнего яруса.

Молчание.

Потом Камнегрив сказал:

— Империя далеко. Разлом близко.

Стужев тихо выдохнул.

— Вот это уже интересно.

Мирославу слово «разлом» не понравилось. Не само по себе. Оно отозвалось в Громе. Птенец в чаше дрогнул, приподнял крылья, слишком слабые, чтобы лететь, и повернул голову к спуску. Его метка светилась неярко, но ровно.

— Какой разлом? — спросил Мирослав.

Камнегрив не ответил сразу.

— Смотритель не читал архив.

— Смотритель последние дни был занят тем, что его пытались списать, купить, украсть, обвинить и отправить на турнир.

— Смотритель шумный.

Федот тихо хмыкнул.

— Тут не поспоришь.

Плита открылась шире. Вниз уходили ступени, освещённые синими полосами по стенам. Мирослав сделал первый шаг. Серый пошёл рядом. Федот за ним с чашей Грома. Белогривая двигалась где-то впереди, оставаясь то на стене, то в щели между камнями. За Мирославом спускались Гордей, Ростислав, Корсаков, Мещерский и Стужев. Писарей оставили наверху у плиты; Мещерский всё-таки был не самоубийцей.

Чем ниже они шли, тем сильнее Мирослав чувствовал разницу между звериным крылом, малым контуром и тем, что скрывалось под ними.

Звериное крыло было мёртвым домом, который начал вспоминать жизнь.

Малый контур — двором, где живые существа учились доверять друг другу.

Нижний ярус был крепостью.

Не в человеческом смысле. Здесь не было бойниц, казарм, оружейных стоек. Стены были гладкими, местами вросшими в породу, синие линии уходили в глубину камня, а каждая дверь выглядела так, будто закрывает не помещение, а решение, принятое давно и слишком дорого. Мирослав не видел всего — только ощущал, как под полом расходятся кольца. Одно вверх к питомнику. Второе в сторону гнездилища, где родился Гром. Третье вниз, куда лучше было не смотреть слишком долго.

Гром вдруг тихо крикнул.

На стене перед ними вспыхнула имперская метка — такая же, как на его шее, только больше и старше.

Федот остановился.

— Первая дверь, — сказал Мещерский.

— Нет, — ответил Мирослав. — Это не дверь. Это вопрос.

Серый прижал уши.

Белогривая появилась на каменном выступе и перестала шевелиться.

Свет на стене собрался в круг. Внутри круга проявились слова:

«Назовите право входа».

Мещерский шагнул вперёд.

— Имперский осмотр по распоряжению канцелярии.

Круг дрогнул, но не открылся.

Гордей положил ладонь на рукоять родового жезла.

— Кровь Громовых.

Круг вспыхнул синей молнией, но снова остался закрыт.

Мирослав посмотрел на Грома. Птенец слепо повернул к нему голову.

Внутри связи было трудно. Гром не понимал слов. Он понимал тёплое и холодное, своё и чужое, высоту и падение. Но в одном он был уверен: эта стена ждала не власти.

Она ждала ответственности.

Мирослав подошёл ближе и положил ладонь рядом с имперской меткой.

— Мирослав Громов. Временный смотритель малого контура. Я не прошу открыть спящие ячеи. Не прошу выдавать существ. Не прошу передавать имущество. Я прошу архивную залу для учёта угрозы и восстановления печати.

Стена молчала.

Потом Серый подошёл и ткнулся носом в камень ниже ладони.

Белогривая спрыгнула с выступа и коснулась стены лапой ровно на мгновение, будто делала огромное одолжение.

Гром в чаше поднял голову и клювом стукнул по краю.

Метка вспыхнула.

Круг открылся.

Не распахнулся. Не ушёл в сторону. Он разошёлся тонкими слоями света, и за ним обнаружился проход в зал, который совершенно не был похож на кладовую.

Архивная зала оказалась круглой. Потолок терялся в темноте. По стенам стояли не шкафы и не полки, а каменные пластины высотой в человеческий рост. На каждой мерцали строки, схемы, имена химер, отпечатки лап, крыльев, когтей, иногда — человеческие подписи. В центре зала находился круглый стол из чёрного камня. Над ним висела объёмная карта, сотканная из синих и серебряных линий.

Мирослав сначала не понял, что видит.

Потом карта медленно повернулась.

Поместье Громовых. Звериное крыло. Малый контур. Старый спуск. Гнездилище. Нижние ярусы, которых было больше, чем он думал. Линии уходили далеко за границы дома — под лес, под старый тракт, под высохшее русло, под северные холмы.

И все они сходились к тёмной трещине под землёй.

Она не была нарисована. Она будто присутствовала в зале на самом деле: тонкая чёрная рана в воздухе карты, вокруг которой синие печати держались как стража вокруг ворот.

Мещерский подошёл ближе.

— Запись, — сказал он.

Одна из каменных пластин вспыхнула. Голос архива прозвучал не так, как голос Камнегрива. Этот был ровным, сухим, почти человеческим, но с треском старой записи:

— Громовский химерический питомник. Сторожевой узел тринадцатого пограничного кольца. Статус: родовая служба под имперской клятвой. Назначение: разведение, обучение и удержание химерических связок для стабилизации Седого Разлома.

Федот перекрестился по-старому и тут же сделал вид, что просто поправил ворот.

Ростислав медленно выдохнул.

— Седой Разлом, — повторил он. — Это сказка.

— Сказки обычно дешевле в содержании, — сказал Стужев. Голос у ректора был сухим, но глаза горели. — А это, похоже, причина, по которой ваш род когда-то был нужен империи.

Гордей стоял неподвижно. Лицо князя словно вырезали из серого камня.

— Отец, — сказал Мирослав тихо. — Вы знали?

Гордей не ответил сразу.

— Я знал, что питомник был важен. Что нижние помещения нельзя трогать. Что после смерти Барса часть печатей начала гаснуть. Но это… — Он посмотрел на тёмную трещину на карте. — Нет. Этого мне не говорили.

— Кто должен был сказать? — спросил Корсаков.

Архив ответил сам:

— Право полного знания передаётся смотрителю после подтверждения трёх живых хранителей и первой печати. Последняя полная передача: княгиня Ярослава Громова. Статус: прервана.

Имя ударило по залу сильнее грома.

Мать Мирослава.

Чужая память прежнего хозяина тела отозвалась болью, но в этот раз не размытой детской обидой, а чем-то ясным: портрет в северной галерее, мягкая рука на волосах, запах дождя от открытого окна, голос, который говорил маленькому Мирославу не бояться звериных глаз.

Гордей резко отвернулся.

Ростислав побледнел.

Мирослав не стал спрашивать. Не здесь. Не при Мещерском. Не при каменных пластинах, которые помнили больше живых.

Архив продолжал:

— После прерывания передачи внешний контур переведён в режим угасания. Спящие ячеи закрыты. Имперский выводок скрыт по приказу короны. Камнегрив оставлен якорем нижнего сторожа. Три малых хранителя утрачены. Сторожевой круг некомплектен.

— Уже нет, — сказал Мирослав.

Карта дрогнула.

Серый поднял голову. Белогривая подошла ближе к столу, не спуская глаз с тёмной трещины. Гром в чаше тонко крикнул.

На карте вспыхнули три малые точки.

Одна серая — у малого круга.

Одна бело-синяя — в верхних ходах.

Одна серебряная — у гнездилища.

Затем проявилась четвёртая, тяжёлая, каменная, глубоко под ними.

Камнегрив.

— Сторожевой круг частично восстановлен, — произнёс архив. — Ошибка. Имперская единица не должна входить в малый круг. Ошибка снята. Приоритет: выживание узла.

— Даже архив спорит сам с собой, — пробормотал Федот. — Родной почти.

Мещерский смотрел на карту так, будто каждый новый огонёк стоил кому-то карьеры.

— Это не частный питомник, — сказал он.

— Нет, — ответил Стужев. — Это старый военный объект, замаскированный под родовое хозяйство.

— Не замаскированный, — сказал Мирослав.

Все посмотрели на него.

Он сам не сразу понял, почему возразил. Просто слово было неправильным. Питомник не притворялся хозяйством. Он и был хозяйством. Живым. С клетками, гнёздами, егерями, грязью, упрямыми химерами, записями в журнале и старыми замками, которые кто-то поставил чужой рукой.

Но всё это было не ради статуса и не ради красивых фамильяров на портретах.

— Химеры здесь не товар и не украшение, — сказал Мирослав медленно. — Они были частью печати. Живые якоря. Род их выращивал, учил, связывал с местом. Не чтобы показывать на парадах. Чтобы держать это.

Он указал на тёмную трещину.

Серый тихо зарычал. Не на карту. На то, что было за ней.

Впервые Мирослав почувствовал от Серого не злость и не обиду, а ясное отторжение. Маленькая химера ненавидела клетки, но тёмная трещина на карте была не клеткой. Она была пустотой, которая не собиралась договариваться.

— Какие существа в спящих ячеях? — спросил Корсаков.

Архив молчал.

Мещерский положил ладонь на край стола.

— Имперский запрос. Показать состав спящих ячей нижнего яруса.

Карта вспыхнула.

Мирослав сразу понял: плохо.

Не по словам. По тому, как вздрогнул Гром. Как Серый отступил на полшага. Как Белогривая исчезла и тут же появилась у выхода, готовая бежать. Как в глубине зала Камнегрив ударил один раз — глухо, предупреждающе.

Бум.

— Снимите руку, — сказал Мирослав.

Мещерский не двинулся.

— Империя имеет право знать, что скрыто под её землями.

— Имеет. Но не так.

— Объясните.

— Вы спрашиваете не архив. Вы приказываете узлу открыть ячеи.

Стужев резко посмотрел на карту.

— Он прав.

Мещерский убрал руку.

Поздно не стало. Но воздух уже изменился. На карте вокруг тёмной трещины вспыхнули десятки маленьких точек. Часть синие. Часть серые. Несколько — красно-чёрные, неприятные, будто не светились, а прожигали взгляд.

Архив произнёс:

— Запрос имперского доступа принят. Требуется подтверждение смотрителя.

— Не подтверждаю, — сказал Мирослав сразу.

— Запрос имперского доступа принят, — повторил архив. — Требуется подтверждение смотрителя.

— Я сказал: не подтверждаю.

— Конфликт полномочий.

По стенам побежали тонкие трещины света.

Гром вскрикнул. Федот крепче прижал чашу к себе.

Мещерский побледнел впервые за всё время. Не от страха, скорее от понимания: чиновничья формула зацепила механизм, который не признавал разницы между «осмотреть» и «вскрыть».

— Отменить запрос, — сказал он.

Архив молчал.

— Имперский запрос отозван, — повторил Мещерский жёстче.

— Конфликт полномочий. Ожидание подтверждения смотрителя.

Серый шагнул к столу и оскалился.

Мирослав опустил ладонь ему на загривок. Через связь в него ударили сразу три ощущения: злость Серого, холодная осторожность Белогривой, испуганное серебряное эхо Грома. Он едва удержался на ногах.

Слишком много.

Опять слишком много.

Он не мог силой перекрыть архив. Не мог приказать Камнегриву. Не мог сделать вид, что понимает древнюю систему. Но мог выбрать запрос.

Не открыть ячеи.

Попросить причину.

— Архив, — сказал Мирослав, заставляя голос звучать ровно. — Смотрительский запрос. Не состав ячей. Не вскрытие. Покажи причину повреждения первой печати и угрозу Седого Разлома для текущего узла.

Свет на стенах замер.

Стужев едва слышно сказал:

— Хорошо.

Мещерский промолчал.

Архив ответил после долгой паузы:

— Запрос принят. Уровень доступа: ограниченный. Демонстрация без вскрытия.

Карта изменилась.

Тёмная трещина стала глубже, а вокруг неё появились старые изображения. Не картины, не полноценные сцены — обрывки записей, собранные из света. Люди в родовых кафтанах Громовых стояли у трёх кругов. Рядом с ними — химеры: каменные стражи, грозовые птицы, малые быстрые тени, костяные стаи, звери с рогами и крыльями. Они не стояли в клетках. Они занимали места на печати. Добровольно или нет, Мирослав не мог понять, но связь между ними и людьми выглядела не как цепь.

Скорее как мост под нагрузкой.

Потом изображение дрогнуло. Один круг погас. Второй треснул. В третьем появилась змеевидная бронзовая линия.

Корсаков резко наклонился вперёд.

— Остановить.

Архив остановил изображение.

Бронзовая линия была не такой, как академическая метка Змеевых. Но родственность чувствовалась. Та же логика. Та же попытка влезть не ломая дверь, а убеждая замок, что ты и есть новый ключ.

— Это когда? — спросил Мирослав.

— Запись повреждена, — ответил архив. — Внешний ключевой род. Статус: допущен временно по приказу короны. Статус изменён: доступ отозван. Причина: попытка перевода сторожевого узла в имущественный контур.

В зале стало холоднее.

Ростислав тихо сказал:

— Змеевы уже пытались забрать питомник.

Гордей сжал кулак.

— Когда?

— Запись повреждена, — повторил архив.

Мещерский посмотрел на бронзовую линию. В его лице снова не было эмоций, но теперь эта ровность выглядела натянутой.

— Поверенный Бронников должен быть задержан до выяснения.

Корсаков уже разворачивался к выходу.

Но не успел.

Сверху, откуда остались писари и внешний круг, донёсся тонкий, почти неслышный звон. Не крик. Не удар. Скорее звук печати, которую поставили на камень.

Серый взвился.

Гром вскрикнул так резко, что Федот едва не выронил чашу.

Архив вспыхнул красным.

— Чужое имущественное требование зарегистрировано на внешней линии узла.

Мирослав застыл.

— Что?

Сверху раздался голос Тихона, искажённый старым переговорным камнем у входа:

— Ваше сиятельство! Змеевский поверенный поставил грамоту на воротный столб! Сказал — фиксация протеста! Варвара Андреевна велела снять, но знак уже пошёл в камень!

Мещерский резко выругался одним коротким словом, почти беззвучно.

Архив продолжал, уже громче:

— Родовой владелец оспорен. Имперский доступ активен. Внешний ключевой род подал имущественное требование. Конфликт полномочий. Первая печать перегружена.

— Отменить! — сказал Мещерский.

— Снять чужой знак! — крикнул Корсаков вверх.

Ответа Тихона не было. Вместо него сверху донёсся рык Рубежа и резкий голос Варвары:

— Никого к воротам! Демьян, держи левую арку!

Питомник дрогнул.

Не как от удара Камнегрива. Иначе.

Словно под землёй что-то старое, долго сдерживаемое, получило щель.

На карте одна из красно-чёрных точек вспыхнула.

Архив произнёс:

— Запорная ячейка семь. Статус: сон нарушен.

— Не открывать, — сказал Мирослав.

— Первая печать перегружена.

— Камнегрив! — крикнул Мирослав.

Ответ пришёл снизу таким грохотом, что писари наверху наверняка попадали.

Бум.

— Держу, — произнёс страж. — Слабый круг. Мало времени.

— Что в седьмой ячейке? — спросил Стужев.

Архив ответил:

— Разломная особь. Класс: Слепой Шип. Назначение ячейки: удержание. Запрет выпуска к внешнему контуру.

— Название мне не нравится, — сказал Федот очень тихо.

Мирослав уже не слушал.

Он чувствовал ячейку.

Не саму тварь — нет. Слишком далеко, слишком чуждо. Но ощущал, как в нижнем ярусе что-то просыпается без страха, без злости, без просьбы. Серый был живым огнём обиды. Белогривая — быстрой насмешкой. Гром — слепым небом. Даже Камнегрив, при всей древности, был понятен: камень, долг, терпение.

То, что проснулось в седьмой ячейке, не искало договор.

Оно искало слабую линию.

— Оно ест печати, — сказал Мирослав.

Стужев резко повернулся.

— Вы уверены?

— Нет. Но оно смотрит на свет как на мясо.

Гордей шагнул к сыну.

— Что нужно?

Простой вопрос. Без приказа. Без спора.

Мирослав почти благодарно посмотрел на него и тут же отвернулся к карте.

— Снять змеевскую грамоту с внешней линии. Увести Бронникова от ворот. Грома наверх — нет, стойте, не наверх. Если оно идёт к печатям, оно пойдёт на метку у ворот. Грома нельзя туда.

Птенец слабым криком возразил.

— Не спорь, — сказал Мирослав. — Ты еле дышишь.

Гром ткнулся клювом в край чаши и снова вскрикнул. В связи вспыхнул образ: высота, ветер, круг, который надо держать сверху. Он не хотел драться. Он хотел светить.

Мирослав зажмурился на мгновение.

Цена. Везде цена.

— Федот, оставь чашу у архивного стола. Не ближе к карте. Если Гром начнёт гаснуть, уносишь без разговоров.

— А если вы скажете оставить?

— Особенно тогда уносишь.

— Вот это приказ мне нравится.

Федот поставил чашу на каменную подставку. Гром поднял голову. Имперская метка на его шее вспыхнула слабым серебром, и карта стала яснее. Красно-чёрная точка дёрнулась, будто почувствовала свет.

— Серый, Белогривая, — сказал Мирослав. — Не к тваре. К трещине. Найти, где она выходит.

Серый зарычал.

— Да, я тоже хочу кинуться прямо. Поэтому не кинемся.

Белогривая исчезла первой. Серый рванул за ней по боковому проходу, не дожидаясь второго объяснения.

Мирослав положил обе ладони на стол архива.

— Покажи путь седьмой ячейки к внешнему контуру.

Архив послушался.

От красно-чёрной точки потянулась тонкая линия. Сначала вниз, потом вдоль старого дренажного хода, затем вверх к западной арке. Прямо туда, где Змеевы поставили свою грамоту.

— Она идёт к чужому знаку, — сказал Ростислав.

— Потому что знак влез в печать, — ответил Мирослав. — Для неё это вкусный выход.

— Вкусный?

— Не цепляйся к словам. Я сейчас думаю не ими.

Корсаков уже бежал к выходу вместе со Стужевым. Мещерский задержался на одно дыхание.

— Княжич, если особь выйдет за внешний контур, я буду обязан объявить полный имперский надзор.

— Если она выйдет за внешний контур, — сказал Мирослав, — вам сначала придётся её поймать. А потом уже объявлять что угодно.

Мещерский кивнул.

— Справедливо.

Он тоже ушёл.

В архивной зале остались Мирослав, Гордей, Ростислав, Федот с Громом и дрожащая карта. Где-то в глубине бокового хода Серый коротко рыкнул. Белогривая ответила писком. Они нашли линию.

Потом снизу раздался звук.

Не грохот. Не рёв.

Щелчок.

Как ломается тонкая костяная игла.

На карте первая печать дала трещину.

Синий круг вокруг малого контура раздвоился, и по нему побежала чёрная жилка. Камнегрив ударил снизу так, что архивные пластины зазвенели.

Бум.

— Не держу, — сказал страж. Впервые в его голосе прозвучало усилие. — Смотритель. Закрывай верх.

— Как? — спросил Мирослав.

— Выбором.

— Ненавижу ваши инструкции.

— Полезно.

Ростислав вдруг встал рядом и положил ладонь на стол архива.

— Я с ним.

Гордей посмотрел на старшего сына, потом на младшего. И положил ладонь с другой стороны.

— Род Громовых подтверждает смотрителя малого контура, — сказал князь.

Архив вспыхнул синим.

Мирослав почувствовал, как через него проходит сила рода. Не огромная. Не всемогущая. Уставшая, повреждённая, с прорехами и старыми ошибками. Но живая.

И рядом с ней — Серый, Белогривая, Гром, Камнегрив, малый круг, егеря наверху.

Не подчинение.

Договор.

— Закрыть верхний выход для седьмой ячейки, — сказал Мирослав. — Оставить путь к внутреннему ловчему кругу.

Архив ответил:

— Ловчий круг повреждён.

— Насколько?

— Сорок две части утрачены.

Федот тихо сказал:

— Замечательно. Почти целый.

— Покажи оставшиеся.

На карте вспыхнули три точки.

Одна — у старой кузни.

Вторая — в водостоке под западной аркой.

Третья — прямо под воротным столбом, где стояла змеевская грамота.

Мирослав понял.

— Она уже почти наверху.

Сверху донёсся крик Демьяна:

— У ворот земля пошла!

Потом голос Варвары:

— Все назад! Рубеж, держи линию!

Гром вскрикнул. Серебряный свет ударил в карту, и Мирослав на миг увидел глазами не своими, не человеческими: узкий подземный ход, синие корни печатей, чужой бронзовый знак на камне и тварь, скользящую к нему.

Слепой Шип был меньше, чем он ожидал.

Размером с крупного волка, но ниже, тоньше, собранный из углов и теней. Шесть лап цеплялись за камень без звука. Спина была покрыта тёмными пластинами, между которыми пробегали красно-чёрные искры. Головы как таковой почти не было — вытянутый клин, где вместо глаз зияли две гладкие впадины. Пасть открывалась вертикально, не как у зверя, а как трещина в сухой земле.

И он действительно не смотрел.

Он чуял печати.

— Поздно, — сказал Мирослав.

Серый выскочил на карте перед тварью. Не физически — его синяя точка бросилась наперерез в водостоке. Белогривая ударила сверху, сбивая каменную крошку в ход. Слепой Шип остановился на одно дыхание.

Одно.

Потом повернул голову к Белогривой.

Мирослав почувствовал, как бело-синяя точка резко отпрянула. Не от страха. От правильного понимания: это не враг для одиночного укуса.

— Назад! — крикнул он, хотя они были далеко.

Серый не послушался.

Конечно.

Он бросился на красно-чёрную точку.

Связь вспыхнула болью. Не раной — встречей с пустотой, которая пыталась прогрызть саму нить договора. Серый отлетел, но не исчез. Живой. Злой. Оскорблённый до глубины шерсти.

— Серый! Ко мне!

Ответом был рык, в котором ясно читалось: потом.

Слепой Шип рванул к воротам.

И вышел.

Не через дверь. Не через шахту. Земля у внешнего столба просела, синий свет малого круга лопнул тонкой дугой, бронзовая грамота Змеевых вспыхнула и осыпалась пепельно-серыми хлопьями. Из разлома в земле поднялась тёмная шестилапая тварь, вся в каменной пыли и чужом красном свете.

Наверху закричали люди.

Рубеж ударил первым, но Варвара сразу отозвала его на полшага — слишком умная, чтобы бросить фамильяра в неизвестное. Демьян замахнулся дубиной, однако Тихон успел схватить его за ворот и оттащить. Бронников, судя по звуку, упал прямо в грязь и впервые за утро забыл юридические термины.

Слепой Шип повернул клиновидную голову.

Не к людям.

К питомнику.

К сияющим печатям.

К чаше Грома внизу.

Мирослав понял это в тот же миг.

— Он идёт не наружу, — прошептал он. — Он идёт есть круг.

Архивная зала погасла наполовину.

На стене проступила новая строка, короткая и сухая:

«Седьмая ячейка вскрыта. Сторожевой узел теряет удержание».

Камнегрив ударил снизу.

Бум.

И впервые древний страж произнёс не приказ, не оценку и не предупреждение.

Он произнёс имя.

— Мирослав.

Сверху, через открытый спуск, донёсся голос Варвары:

— Княжич! Оно прорвалось за внешний круг!

Гром поднял слепую голову и раскрыл крылья, которых ещё не хватало даже на прыжок.

А в глубине архива тёмная карта Седого Разлома медленно треснула второй линией.

Глава 11. Ночь, когда род вспомнил себя

Вторая трещина на карте разошлась не сразу.

Сначала она была тонкой, как волос, и Мирослав почти успел убедить себя, что архив просто показывает повреждение старой записи. Потом чёрная линия медленно поползла через синие кольца, миновала отметку малого контура, коснулась знака гнездилища и остановилась у серебряной точки Грома.

Птенец в чаше вскинул голову.

Не закричал. Только раскрыл клюв, будто воздух в архивной зале внезапно стал слишком тяжёлым.

Федот перехватил чашу обеими руками.

— Только попробуй, мелкий, — прохрипел егерь. — Только попробуй сейчас геройствовать.

Гром не слушал его. Слепая голова была повернута вверх, к открытому спуску. Там, за толщей камня, Слепой Шип уже двигался по двору, и каждый его шаг отзывался в печатях мелкой дрожью. Не громом, не ударом — жадным шорохом. Мирослав чувствовал это кожей, зубами, внутренней частью ладони, которой касался стола архива.

Тварь ела не камень.

Она ела порядок.

Сверху донёсся рёв Рубежа. Следом — резкая команда Варвары:

— Правее! Не давай ему линию!

Потом чей-то испуганный крик, грохот упавшего ведра и голос Бронникова, высокий от злости:

— Фиксируйте! Все фиксируйте! Княжич Громов самовольно вскрыл нижний ярус и выпустил опасную особь! Это основание для немедленного отстранения рода от управления объектом!

Мирослав закрыл глаза на полсекунды.

Вот и они.

Не успела тварь выйти из земли, как Змеевы уже нашли бумагу, которой можно прикрыться от собственного следа. Бронников, конечно, боялся. Но страх не мешал ему работать. Иногда даже помогал.

— Я поднимусь, — сказал Гордей.

— Нет, — ответил Мирослав.

Князь посмотрел на него так, будто рефлекс приказывать ещё жил в нём крепче, чем здравый смысл.

— Мирослав.

— Отец, если вы сейчас уйдёте, архив потеряет родовое подтверждение. Первая печать уже трещит. Мне нужна ваша ладонь здесь.

— Наверху люди.

— Поэтому наверху нужна не только сила.

Ростислав резко повернул голову к открытой шахте.

— Варвара держит внешний круг. Рубеж не пустит тварь к воротам.

— Рубеж не знает, что она ест печати, — сказал Мирослав. — Он будет защищать линии, а она придёт именно за ними.

— Тогда я иду.

— Ты останешься у стола.

Ростислав шагнул к нему ближе.

— Ты решил командовать всеми?

— Да.

Слово прозвучало тише, чем Мирослав ожидал. Без выкрика, без показной смелости. Просто вышло. И, странное дело, после него в архивной зале стало легче дышать. Не намного. Но достаточно, чтобы он понял: это был не каприз.

Кто-то должен был собрать всех в одну линию.

Отец слишком долго держал род на обломках привычной власти. Ростислав привык быть наследником, но не центром. Корсаков и Мещерский защищали уставы, каждый свой. Варвара держала бой, Федот — зверей, егеря — двор. А питомник слушал того, кто слышал его живую боль.

Значит, сейчас командовать придётся ему.

Даже если он понятия не имел, как это делают князья.

— Ростислав, — сказал Мирослав. — Держишь правый край стола и повторяешь за архивом все родовые формулы, которые узнаешь. Не споришь. Не поправляешь меня. Если увидишь, что я теряю связь, говоришь отцу.

Старший брат сжал челюсть.

— Я не мальчишка на побегушках.

— Нет. Ты наследник Громовых. Вот и наследуй. Не зал, не долги и не гордость. Работу.

Ростислав побледнел, но не ушёл.

Гордей молча опустил ладонь обратно на стол.

Мирослав кивнул Федоту.

— Грома наверх. Не в бой. На верхнюю площадку старого спуска, чтобы его метка видела двор и архив одновременно.

— Он не выдержит, — сказал Федот.

Гром слабым криком возразил.

— Слышал? — Мирослав посмотрел на егеря. — Он не спрашивает, выдержит ли. Он спрашивает, где нужен.

Федот выругался тихо, без злобы, и прижал чашу к груди.

— Все вы тут один другого хуже.

— Спасибо.

— Не хвалил.

— Я сам додумал.

Федот фыркнул и побежал к выходу быстрее, чем позволяла его старая хромота. Гром в чаше поднял голову, и серебряная точка на карте поползла к спуску.

Мирослав снова коснулся стола обеими ладонями.

— Архив. Покажи внешний двор. Все линии. Все живые узлы.

Свет дрогнул.

Карта развернулась, поднялась выше, и помещение исчезло из внимания. Перед Мирославом раскрылся питомник: ворота, западная арка, старая кузня, водосток, сторожка, звериное крыло, малый круг и трещина у воротного столба, из которой выбрался Слепой Шип.

Теперь он видел всё не глазами.

И от этого становилось хуже.

Тварь двигалась рваными углами. Не бежала, не кралась, не прыгала. Она словно выбирала в пространстве те места, где печать звучала слабее, и каждый раз оказывалась там, где её не ждали. Рубеж держал перед ней линию, костяной воротник его фамильяра светился белым, хвост резал воздух. Варвара стояла чуть позади, вытянув руку с боевым жезлом, и не позволяла Рубежу броситься слишком близко.

У ворот Бронников уже поднялся на ноги. Его кафтан был в грязи, лицо перекосилось, но папку он держал при себе. Рядом с ним один из сопровождающих что-то пытался прикрепить к воротному столбу — вторую бронзовую пластину.

— Тихон! — крикнул Мирослав.

Голос ушёл вверх по шахте, ударился о камни и вышел во двор через открытую плиту.

Тихон откликнулся почти сразу:

— Слышу!

— У ворот второй знак. Снять не руками. Деревом, верёвкой, хоть зубами костеусых, но не руками. Бронникова за линию.

— Он орёт, что у него право.

— Пусть орёт дальше от столба.

Сверху донеслось короткое:

— Понял.

Через карту Мирослав увидел, как Тихон метнулся вдоль стены. Длинный, сухой, почти незаметный в сером рассвете. Демьян, наоборот, двигался как сорванная дверь: широкими шагами, с тяжёлым ломом в руках. Двое бывших дворовых, которых Мирослав видел всего пару раз на дальнем хозяйственном дворе, бежали за ним с мотками старой цепи. Они ещё вчера наверняка не считали себя людьми питомника. Сегодня никто не спрашивал.

Слепой Шип повернул клиновидную голову к воротам.

Почувствовал новую бронзу.

— Варвара! — крикнул Мирослав.

Она услышала не сразу. Рубеж как раз принял на себя бросок твари: не телом, линией. Его белый воротник вспыхнул, земля под лапами осыпалась серой пылью. Слепой Шип не ударил его когтями. Он коснулся света печати, и воротник Рубежа мигнул, будто пламя на ветру.

Варвара отступила на шаг.

Не от страха. От расчёта.

— Слышу! — ответила она.

— Не держи его печатью! Он ест удержание. Дай ему пустой проход к старой кузне.

— К кузне? Там люди!

— Демьян выведет. Нужен ловчий круг.

— Он повреждён!

— Мы тоже.

На мгновение Варвара не ответила. Потом коротко бросила:

— Рубеж, уступить линию. Левый обход!

Рубеж не понял сразу. Или не захотел. Фамильяр Ланских привык защищать, не открывать путь. Варвара шагнула к нему, не касаясь, и сказала уже тише:

— Доверяй.

Рубеж рванул влево.

Слепой Шип мгновенно пошёл в образовавшуюся пустоту.

— Демьян! — крикнул Мирослав. — Кузню очистить! Цепи в старый круг, не замыкать до моего слова!

— Какой ещё старый круг?! — донеслось сверху.

— Под наковальней! Камни с молниями!

— Там хлам!

— Теперь это родовой хлам!

— Вот это понятно!

На карте широкая точка Демьяна метнулась к кузне. За ним — двое дворовых, потом ещё трое. Мирослав узнал старого конюха Савку, которого Костров держал на дальнем дворе и к питомнику не подпускал. Узнал седую кухонную работницу Прасковью, которая тащила невесть откуда взятый мешок с родовым песком. Узнал мальчишку-подпаска, который вчера прятался за стойлом и смотрел на Серого так, будто тот был самым страшным чудом в его жизни.

Теперь мальчишка бежал к кузне вместе со всеми.

Род вспоминал себя не портретами.

Людьми, которым было страшно, но которые всё равно находили, что нести.

— Архив, — сказал Мирослав. — Дай им метки ловчего круга.

— Внешний доступ людей не подтверждён.

— Они люди питомника.

— Не зарегистрированы.

Мирослав стиснул зубы.

— Я регистрирую их как временных держателей малого контура. Тихон Сова. Демьян Кривой. Савка с дальнего двора. Прасковья. Все, кто сейчас стоит на линии по моему приказу.

Архив молчал.

Ростислав вдруг заговорил рядом:

— Род Громовых подтверждает временную службу людей питомника до завершения угрозы.

Гордей добавил:

— Под мою ответственность.

Синие линии на карте дрогнули и потянулись к людям во дворе. Не ярко, не полноценно. Каждому — тонкая искра. Но когда первая искра коснулась Демьяна, тот замер на полшага и хрипло сказал:

— Ох ты ж…

— Не любуйся! — рявкнул Федот уже сверху. — Цепь клади!

Гром оказался на верхней площадке спуска. Федот поставил чашу между двумя каменными выступами, заслонил птенца собой и тут же получил от него слабый, но возмущённый удар клювом по рукаву.

— Да вижу я, что тебе видно, — буркнул егерь. — Только не вздумай светить раньше времени.

Гром, разумеется, начал светить.

Серебряный отблеск пошёл по спуску вниз, коснулся архива, затем поднялся по карте к старой кузне. Слепой Шип остановился в середине двора.

Он почувствовал приманку.

И почувствовал Грома.

Клиновидная голова повернулась к верхней площадке.

Мирослав выругался сквозь зубы.

— Он идёт к Грому.

— Я уведу, — сказала Варвара.

— Нет!

Поздно.

Варвара шагнула на открытую линию перед спуском. Рубеж встал рядом с ней, шерсть на костяном воротнике поднялась. Слепой Шип повернул корпус к ним целиком. Красно-чёрные искры между его пластинами побежали быстрее.

Он выбирал.

Кузня — повреждённая печать, вкусная, но слабая.

Гром — живая имперская метка, яркая и беззащитная.

Варвара поняла это одновременно с Мирославом.

— Федот, уноси птенца! — крикнула она.

Федот схватил чашу.

Гром закричал.

Серебряный свет ударил не в тварь. Он ударил в пространство перед Варварой — тонкой дугой, слепой и отчаянной. Слепой Шип прыгнул как раз в этот миг. Рубеж бросился навстречу, но тварь проскользнула ниже, к линии между Варварой и спуском.

Серебряная дуга встретила её в воздухе.

Не отбросила. Не сожгла. Просто на одно мгновение сделала видимым то место, где у Слепого Шипа вместо живого ядра зияла пустота. Мирослав увидел рваный узел внутри твари, сгусток голода и старой команды: искать слабую печать, есть слабую печать, выйти через слабую печать.

Гром тоже увидел.

И закрыл Варвару своим светом.

Птенец был слишком мал для такого.

Свет вспыхнул ярко, почти бело, и тут же оборвался. Гром осел в чаше, крылья безвольно легли на песок, метка на шее стала тонкой, как последняя искра под золой.

Федот издал такой звук, будто его ударили.

— Мелкий!

Варвара осталась стоять.

Перед ней на камне чернела борозда от прыжка Слепого Шипа. Если бы Гром не сбил траекторию, тварь прошла бы через неё к спуску и архиву. Рубеж, взревев, ударил плечом Слепого Шипа сбоку, заставляя того отступить к кузне.

Но теперь Шип знал Грома.

И хотел его.

Мирослав едва не сорвал руки со стола.

— Федот!

— Жив! — рявкнул егерь сверху. Голос у него был страшный. — Свет почти ушёл, но жив!

Почти.

Это слово било хуже крика.

Серый появился у воротного столба, шатаясь. Его серый бок был исцарапан тёмными полосами не от когтей, а от касания Слепого Шипа к связи. Он прыгнул на остатки змеевской грамоты, схватил бронзовую пластину зубами и рванул так, что тонкий металл хрустнул.

Бронников взвизгнул:

— Это документ!

Серый выплюнул обломок ему под ноги.

Очень выразительно.

Тихон без лишних слов подхватил Бронникова за локоть и потащил от столба. Сопровождающий поверенного попытался ударить его плечом, но Демьян, пробегая мимо с цепью, как бы случайно встал на пути. Человек Змеевых отлетел в грязь без всякой торжественности.

— Занят, — бросил Демьян. — Потом падай.

Слепой Шип шёл к кузне.

План работал.

Плохо. На честном слове. С трещинами, криками и почти погасшим Громом.

Но работал.

— Белогривая, — прошептал Мирослав. — Нужен последний крюк.

Белая точка на карте исчезла.

На секунду Мирослав потерял её совсем, и это было неприятнее, чем он ожидал. Потом сверху, с крыши кузни, что-то сорвалось вниз. Белогривая пронеслась перед клиновидной головой Слепого Шипа, держа в зубах обломок бронзовой пластины. Не большой. Ровно достаточно, чтобы пахнуть чужим требованием.

Слепой Шип рванул за ней.

— В круг! — крикнул Мирослав.

Демьян и дворовые успели уложить цепь по трём сохранившимся меткам. Старая кузня засияла рваным, кривым синим светом. Круг получился неполным, с провалами, где сорок две утраченные части должны были сойтись в единую ловчую вязь. Вместо них стояли люди.

Тихон — у левого края.

Прасковья — у мешка с родовым песком.

Савка — у старого кузнечного столба, с лицом белым, но руками крепкими.

Демьян — у разомкнутой цепи.

Варвара — на внешней линии, с Рубежом.

Федот — у спуска, с чашей Грома.

Гордей и Ростислав — в архиве, ладонями на столе.

И Мирослав, который вдруг понял, что вся эта нелепая, усталая, испуганная конструкция и есть род. Не чистая кровь в книгах. Не печати на бумагах. Не право командовать теми, кто слабее.

А люди и звери, согласившиеся держать один круг, пока он не развалился.

Слепой Шип влетел в кузню.

Белогривая проскочила под цепью в последний момент, бросила бронзовый обломок в центр и выскочила через щель между камнями. Тварь ударила лапами по старому полу. Цепь вспыхнула. Синие метки поднялись, но не сомкнулись.

— Замыкать! — крикнул Мирослав.

Демьян ударил ломом по соединительному кольцу.

Цепь сомкнулась.

Слепой Шип взвился. Не вверх — во все стороны сразу. Его пластины раскрылись, красно-чёрный свет потянулся к каждой слабой точке круга. Прасковья закричала, когда синий огонь у её ног начал гаснуть. Савка отступил на полшага. Тихон ухватился за камень обеими руками.

— Стоять! — сказал Мирослав.

Он не крикнул громко. Но питомник передал его голос по линиям, и слово ударило во двор яснее колокола.

Прасковья вцепилась в мешок с песком и высыпала его на метку. Синий свет вернулся. Савка выругался и шагнул обратно. Тихон молчал, только лицо его стало почти прозрачным от напряжения.

Слепой Шип ударил по кругу изнутри.

В архиве стол раскололся тонкой линией.

Ростислав зашипел от боли и едва не убрал ладонь.

— Держи! — сказал Гордей.

— Держу!

Мирослав чувствовал, как круг рвётся. Не хватало силы. Не хватало формы. Не хватало настоящего стража, который должен был замкнуть ловчий узел снаружи.

Камнегрив ударил снизу.

Бум.

— Малый хранитель, — произнёс он.

Серый стоял у воротного столба, тяжело дыша. Маленькая серая химера подняла голову. Надорванное ухо дрогнуло. В жёлтых глазах вспыхнуло то самое упрямство, с которого всё началось.

— Не лезь, — сказал Мирослав.

Серый оскалился.

— Серый, я сказал…

В ответ по связи ударил образ.

Не клетка. Не страх. Не унижение.

Гроза над старой стеной. Пепельный след на камне. Маленький зверь, стоящий там, где большие давно отступили.

И ещё — память, которая не могла принадлежать Серому, если он был просто случайной списанной химерой. Мирослав увидел старый питомник, полный света. Увидел маленьких серых стражей, бегущих между ног огромных химер, слышащих трещины раньше взрослых, бросающихся не в бой, а в разрыв печати. Их не рисовали на портретах. Им не давали красивых имён в родовых книгах. Они были первыми, кто слышал беду, и последними, кто уходил с линии.

Серый был не мусором.

Он был сжатым обломком древнего сторожа.

Камнегрив сказал:

— Вспомни форму.

Серый прыгнул.

В воздухе его маленькое тело вспыхнуло не светом, а тенью грозовой пыли. Серые клочья шерсти вытянулись, лапы стали длиннее, костяная кисточка хвоста раскрылась веером из тёмных пластин. На спине поднялись не крылья, а два рваных грозовых гребня, похожих на след молнии в камне. Надорванное ухо осталось надорванным. Жёлтые глаза остались теми же.

Только теперь в них смотрел не злой недофамильяр.

А древний малый страж Громовых.

Он врезался в край ловчего круга снаружи.

Синий свет сомкнулся.

Слепой Шип ударил в ответ. Пустота потянулась к Серому, пытаясь прогрызть его новую форму. Серый не отступил. Он вцепился не зубами в тварь, а лапами в саму линию круга, удерживая её своим телом. Его гребни дрожали, пластины на хвосте темнели, но круг держался.

— Архив! — сказал Мирослав. — Перевести седьмую ячейку в ловчий круг. Закрыть через малого хранителя, имперскую метку и родовое подтверждение.

— Имперская метка нестабильна, — ответил архив.

Гром в чаше не двигался.

Федот стоял над ним, широко расставив ноги, и впервые за всё время не ругался. Он только смотрел на птенца так, будто пытался одной волей удержать его здесь.

Варвара вдруг отступила от кузни и побежала к спуску.

— Федот, подними чашу! — крикнула она.

— Куда?!

— На свет!

Она схватила один край чаши. Федот — другой. Вместе они подняли Грома так, чтобы над ним открылось небо. Рассвет уже прорезал серые облака над питомником, слабый, холодный, почти бесцветный. Но для Грома этого хватило.

Птенец шевельнулся.

Метка на его шее вспыхнула не ярко. Очень тонко. Серебряной ниткой, которую легко было не заметить, если смотреть на бой. Но эта нитка упала в ловчий круг и коснулась Серого.

Серый рыкнул.

Не от боли.

От согласия.

Мирослав почувствовал момент.

Тварь внутри круга рвалась к слабой точке. К бронзовому обломку Змеевых. К чужому требованию, которое всё ещё лежало в центре и пахло правом на владение. Слепой Шип не понимал рода, долга, вины, сделки. Он понимал только дыру в печати.

Значит, дыру нужно было сделать дверью.

— Седьмая ячейка, — сказал Мирослав. — Слышишь меня?

Архив ответил вместо неё:

— Особь неразумна для договора.

— Я не с ней договариваюсь.

Он наклонился к столу так низко, что трещина чёрной карты отразилась в его глазах.

— Я с клеткой говорю. Ты не добыча. Ты не замок. Ты место, которое должно держать то, что само себя не держит. Вспоминай работу.

Молчание.

Слепой Шип в кузне раскрыл пасть-трещину и ударил по кругу так, что Демьян упал на одно колено. Белогривая метнулась к нему, вцепилась зубами в ворот куртки и потянула назад, не давая свалиться прямо на линию. Тихон перехватил цепь. Прасковья сыпала песок из уже пустого мешка, будто могла вытрясти из ткани ещё хоть горсть.

Гордей рядом с Мирославом произнёс:

— Род Громовых подтверждает седьмую ячейку как часть сторожевого узла.

Ростислав подхватил, сбиваясь, но упрямо:

— Род Громовых подтверждает малого хранителя как держателя внешнего края.

Мирослав закрыл глаза.

— Камнегрив.

Бум.

— Дави снизу.

— Держу разлом.

— Одной лапой.

Пауза.

Потом древний страж издал звук, очень похожий на каменное недовольство.

— Шумный смотритель.

— Полезно, — выдохнул Мирослав.

Камнегрив ударил.

Не по двору. Не по твари. По нижней линии ловчего круга. Из-под кузни поднялся каменный гребень, старый, синий от родовой силы. Он не пробил землю, а вошёл в печать снизу, замкнув то, чего не хватало сверху.

Серый дёрнулся. Его грозовая форма стала тоньше, почти прозрачной.

Гром пискнул.

Свет сомкнулся.

Слепой Шип рванулся к бронзовому обломку в центре круга — и провалился.

Не вниз телом. Внутрь линии. Его пластины сложились, шесть лап скользнули по синему свету, пасть-трещина раскрылась в последний раз, пытаясь ухватить край печати. Серый прыгнул следом, ударил грозовым гребнем по внешнему краю и отсёк тварь от двора.

Круг вспыхнул.

Тишина упала резко.

Слепой Шип исчез.

В центре кузни остался только бронзовый обломок, почерневший и пустой. Цепь лежала на полу, раскалённая синим светом, но не разорванная. Люди вокруг стояли, сидели, кто-то держался за стену. Рубеж тяжело дышал рядом с Варварой. Белогривая выпустила ворот Демьяна и тут же сделала вид, что вообще не помогала.

Серый стоял у внешнего края круга.

Большой.

Древний.

Страшно уставший.

Потом его грозовые гребни осыпались пепельной искрой, лапы подкосились, и на камне снова оказался маленький серый недофамильяр с надорванным ухом. Он сел, моргнул и посмотрел на всех с таким видом, будто именно так и планировал.

Мирослав оторвал руки от архивного стола.

На этот раз колени не просто дрогнули. Они исчезли как понятие.

Ростислав успел подхватить его за плечо.

— Стоять.

— Команда запоздала, — сказал Мирослав.

— Не умничай.

— Не могу обещать.

Гордей обошёл стол и встал перед сыновьями. Несколько секунд он смотрел на Мирослава, потом на Ростислава, потом на карту, где тёмная трещина Седого Разлома перестала расползаться. Первая печать всё ещё была повреждена. Синий круг вокруг питомника светился неровно, с провалами и чёрными шрамами. Но он был.

Держался.

— Наверх, — сказал князь.

Мирослав кивнул, но сам идти смог только после того, как Ростислав почти незаметно подставил плечо. Возражать не было сил. Да и, если честно, желания тоже.

Когда они поднялись во двор, питомник встретил их запахом мокрого камня, пыли и рассветного холода.

У кузни люди расходились медленно, будто боялись сделать неправильный шаг и снова разбудить круг. Демьян сидел на опрокинутом ведре, глядя на свои руки. Тихон стоял у воротного столба, держа на верёвке снятую бронзовую пластину так, словно это была дохлая змея. Прасковья ругалась на мальчишку-подпаска за то, что тот потерял второй мешок с песком, и голос у неё дрожал только на каждом третьем слове.

Варвара стояла у верхней площадки спуска.

На руках у Федота была чаша с Громом.

Птенец лежал тихо. Слишком тихо. Метка на его шее едва мерцала, но мерцала. Мирослав подошёл ближе, хотя каждый шаг давался с трудом.

— Эй, — сказал он негромко. — Ты слишком мал, чтобы притворяться памятником.

Гром не ответил.

Серый, шатаясь, подошёл с другой стороны чаши и ткнул птенца носом в крыло.

Гром слабенько пискнул.

Федот резко выдохнул и отвернулся, будто проверял, не осталось ли где врагов.

— Жив, — сказал он грубо. — Упрямый. Глупый. Весь в хозяина.

— В кого именно? — спросил Ростислав.

Федот посмотрел на обоих княжичей.

— В род. Не заставляйте старого человека выбирать, кого оскорблять первым.

Варвара повернулась к Мирославу.

На её рукаве был серый след от каменной пыли, волосы выбились из строгой укладки, но держалась она ровно.

— Он закрыл меня, — сказала она, глядя на Грома.

— Он решил, что так надо.

— Он почти погиб из-за моего решения держать линию.

— Нет, — сказал Мирослав. — Из-за моего решения поставить его на спуск.

— Вы не можете брать на себя все ошибки.

— Пока получается.

Варвара хотела ответить, но у ворот снова поднялся шум.

Бронников, которого Тихон держал за локоть, наконец вырвался и тут же обратился к Мещерскому, стоявшему у сломанного воротного столба.

— Камер-ревизор! Вы видели! Все видели! Налицо полная авария химерического объекта по вине младшего Громова. Он отдавал приказы, вмешивался в работу древних печатей, использовал незарегистрированных людей, допустил опасную особь во внешний двор. Род Змеевых требует немедленно отстранить его от управления и передать питомник под внешнюю опеку до суда!

Серый поднял голову.

Федот сказал:

— Можно я его просто напугаю? Не трону. Честно. Только до икоты.

— Нет, — ответил Мирослав.

— Жаль.

Мещерский стоял неподвижно. Рядом с ним Корсаков что-то заносил в пластину. Ректор Стужев рассматривал почерневший бронзовый обломок у кузни, не прикасаясь к нему. Его сова сидела на крыше и смотрела на Бронникова с выражением каменного отвращения.

— Поверенный Бронников, — сказал Мещерский. — Ваша грамота стала внешним ключом для вскрытия седьмой ячейки.

— Это предположение!

— Это предварительный вывод имперского осмотра.

— Осмотра, который сам княжич превратил в катастрофу!

Мирослав шагнул вперёд.

Ростислав хотел удержать его, но Мирослав слегка качнул головой. Сам.

Он должен был говорить сам.

— Поверенный Бронников, — сказал он. — Вы поставили знак имущественного требования на воротный столб после прямого запрета находиться внутри линии малого контура.

— Я действовал в интересах кредитора.

— Вы действовали так, что старая печать приняла ваш знак за чужой ключ. Слепой Шип вышел именно через него. Это видели Тихон, Демьян, Варвара Андреевна, старший инспектор, камер-ревизор и половина двора.

— Ваши слуги скажут что угодно.

Савка у кузни вдруг поднял голову.

— Мы уже не слуги Кострова, господин поверенный.

Бронников замер.

Старый конюх говорил негромко, но вокруг стало тихо.

— Мы люди питомника, — сказал он. — Княжич нас на линию поставил. Князь подтвердил. Печать приняла.

Прасковья выпрямилась рядом с ним.

— И если надо, мы это в любую книгу скажем.

Демьян поднялся с ведра.

— А если книга будет слишком далеко, я её принесу.

Тихон ничего не сказал. Только поднял на верёвке снятую бронзовую пластину.

Бронников побледнел.

Гордей Громов вышел вперёд.

Он не повышал голоса. Ему и не требовалось.

— Род Громовых подтверждает слова людей питомника.

Ростислав встал справа от отца.

— Наследник рода Громовых подтверждает.

Мирослав оказался слева.

Серый сел у его ноги. Белогривая появилась на крыше кузни. Гром слабенько пискнул из чаши, и серебряная метка на его шее вспыхнула на одно дыхание.

Питомник ответил.

Не ударом Камнегрива. Не гулом архива. Тихим синим светом по уцелевшим линиям малого круга. Он прошёл под ногами людей, коснулся старой кузни, воротного столба, спуска и погас у звериного крыла.

Род вспомнил себя.

Не полностью. Не победно. Не без трещин.

Но вспомнил.

Бронников открыл рот.

И тут за воротами раздался звук новых копыт.

Много копыт.

На дороге показались четыре закрытые кареты с имперскими знаками, два всадника в чёрно-серых мундирах и тяжёлая повозка с высоким металлическим обручем, исписанным белыми формулами. Над первой каретой был поднят знак чрезвычайной комиссии: двуглавый орёл над разомкнутым кругом.

Мещерский медленно повернулся к дороге.

Корсаков перестал писать.

Стужев произнёс вполголоса:

— Быстро.

— Слишком быстро, — ответила Варвара.

Кареты остановились у ворот. Из первой вышла женщина в строгом тёмном мундире с серебряной перевязью. Лет сорока, сухая, прямая, с холодными глазами человека, который привык входить туда, где только что случилось невозможное, и сразу искать виновного.

За ней спустились ещё трое: седой чиновник с книгой печатей, высокий офицер в перчатках и молодой мастер с ящиком для фиксации химерических следов.

Женщина остановилась за линией малого контура и оглядела двор.

Сломанный воротный столб. Почерневшая бронзовая пластина. Люди питомника у кузни. Серый у ноги Мирослава. Чаша с едва мерцающим Громом. Синий свет печатей, который всё ещё держался, несмотря на трещины.

— Чрезвычайная имперская комиссия по химерическим авариям, — сказала она. — Председатель Вера Аркадьевна Оболенская. На основании сигнала о вскрытии сторожевого узла и выходе разломной особи объект «Громовский питомник» переводится в режим полного расследования.

Она перевела взгляд на Мирослава.

— Мирослав Гордеевич Громов?

— Да.

— До окончания первичного допроса и оценки угрозы вам запрещается покидать территорию питомника, отдавать приказы химерическим объектам без разрешения комиссии и вскрывать нижние ярусы.

Серый тихо зарычал.

Гром в чаше слабо поднял голову.

Камнегрив ударил из-под земли один раз.

Бум.

Оболенская даже не моргнула.

— А также, — добавила она, глядя прямо на Мирослава, — комиссия требует немедленно предъявить древнего стража, который только что признал вас смотрителем.

Глава 12. Питомник князя Громова

— Комиссия требует немедленно предъявить древнего стража, который только что признал вас смотрителем.

Слова Веры Аркадьевны Оболенской легли на двор так ровно, будто она не стояла у сломанного воротного столба среди копоти, трещин и людей, едва удержавших питомник от новой беды, а открывала очередное заседание в чистой столичной палате.

Мирослав хотел ответить сразу.

Не получилось.

В теле не осталось ничего лишнего: ни красивой дерзости, ни запаса сил, ни хотя бы приличного желания стоять прямо. После архива руки дрожали. В висках звенело. Ноги держали его только потому, что Ростислав всё ещё стоял рядом так близко, будто случайно заслонял брата от комиссии. Серый у ноги Мирослава сидел с надорванным ухом и исцарапанным боком, однако смотрел на Оболенскую так, будто древнего стража предъявлять придётся не ей, а ему.

Гром лежал в чаше у Федота. Метка на шее птенца едва тлела. Белогривая устроилась на крыше кузни и не спускалась, но Мирослав чувствовал её напряжение: узкая бело-синяя тень была готова сорваться вниз при первом неправильном движении чужих людей.

Камнегрив под землёй молчал.

И это молчание было красноречивее ударов.

Оболенская ждала ответа.

За её спиной члены комиссии уже расходились по двору. Молодой мастер с ящиком для фиксации следов остановился у почерневшего бронзового обломка Змеевых, но не коснулся его. Седой чиновник раскрыл книгу печатей. Офицер в перчатках окинул взглядом кузню, ворота, спуск и людей питомника — считал угрозы.

Бронников, стоявший под присмотром Тихона, воспользовался паузой первым.

— Госпожа председатель, прошу внести в протокол: княжич Громов уклоняется от прямого распоряжения комиссии.

Серый медленно повернул к нему голову.

Бронников осёкся, но ненадолго.

— Кроме того, род Змеевых как главный кредитор и заявитель имущественного интереса требует немедленно отстранить Мирослава Гордеевича Громова от любого воздействия на объект. Последствия его самоуправства перед вами. Разломная особь вышла во внешний двор. Печати повреждены. Люди, не прошедшие регистрацию, допущены к древнему контуру. Это не управление. Это авария.

— Удивительно, — хрипло сказал Федот. — Сам столб обмазал своей бумагой, а теперь стоит чистый, как утренний снег.

— Молчать, егерь, — бросил офицер комиссии.

Федот посмотрел на него исподлобья.

— Я, ваше высокородие, могу и молчать. Только тварь от этого обратно в землю сама не полезет.

— Она уже там, — сказал офицер.

— Благодаря тем, кого ваш поверенный сейчас обвиняет.

Офицер шагнул к Федоту, но Оболенская подняла ладонь.

— Достаточно. Все заявления будут внесены после первичной фиксации. Мирослав Гордеевич, ответьте на требование комиссии. Где древний страж?

Мирослав вдохнул.

Холодный воздух пах пылью, мокрым камнем, грозовым песком и едва уловимой бронзовой гарью от обломков змеевской грамоты. Ему вдруг захотелось сесть прямо на землю. Просто сесть, закрыть глаза и хоть минуту не решать, кому принадлежит дом, кто кого предал, какая печать треснула, сколько денег нужно роду и почему все вокруг смотрят именно на него.

Серый ткнулся мордой ему в колено.

Не ласково.

Скорее зло: стой.

Мирослав стоял.

— Камнегрив не вещь, — сказал он. — И не придворный зверь для предъявления по требованию.

Вокруг стало тише.

Оболенская чуть приподняла бровь.

— Вы отказываетесь исполнять распоряжение?

— Я уточняю условия безопасного исполнения. Если вы сейчас попытаетесь вызвать стража силой, нижний ярус ответит не вам. Он ответит угрозе. А после ночи, когда змеевская грамота уже стала ключом для вскрытия ячейки, я не советую проверять, как питомник отличает комиссию от нападения.

— Вы угрожаете комиссии древним объектом?

— Нет. Я предупреждаю её как единственный человек во дворе, которого этот объект пока слушает.

Бронников резко усмехнулся.

— Слышите? Он прямо признаёт, что объект находится под его личным влиянием. Это основание для немедленной изоляции.

— Ещё слово, — тихо сказала Варвара Ланская, — и я лично попрошу внести в протокол, что поверенный Змеевых мешает работе комиссии после того, как его знак спровоцировал выход разломной особи.

Бронников повернулся к ней.

— Варвара Андреевна, вы свидетель заинтересованный. Дом Ланских уже ранее вступал в хозяйственные споры с Громовыми.

— Именно поэтому я хорошо различаю спор и диверсию.

Слово ударило резко.

Офицер комиссии повернул голову к Оболенской. Мещерский молчал, но его взгляд стал внимательнее. Корсаков перестал писать на пластине. Ректор Стужев, стоявший у почерневшего обломка, медленно выпрямился.

Бронников побелел.

— Это клевета.

— Тогда вам будет нетрудно объяснить, почему вы поставили имущественный знак на воротный столб после прямого ограничения камер-ревизора, — сказала Варвара. — И почему Слепой Шип вышел именно через этот знак.

— Я не знал, что…

— Вот это, — перебила она, — я охотно подтвержу. Вы действительно не знали, что делаете. Но вы знали, кому выгодно.

Оболенская перевела взгляд на Мещерского.

— Камер-ревизор?

Мещерский говорил без выражения:

— Поверенный Бронников прибыл с обеспечительной грамотой рода Змеевых до начала осмотра. Ему было указано оставаться за внешней линией малого контура. Позднее, во время нахождения части комиссии в архивном зале, он установил змеевский знак на воротной линии. После этого архив зафиксировал конфликт полномочий и перегрузку первой печати. Седьмая ячейка вскрылась в направлении внешнего знака.

Седой чиновник быстро заносил слова в книгу.

Бронников дёрнулся.

— Камер-ревизор не может утверждать причинную связь без полного разбора!

— И не утверждаю окончательно, — сказал Мещерский. — Пока фиксирую последовательность. Она вам не помогает.

Оболенская посмотрела на Мирослава.

— Последовательность не снимает с вас ответственности за вскрытие нижнего яруса.

— Я её и не снимаю.

Эти слова удивили многих.

Ростислав резко повернул к нему голову. Гордей, стоявший чуть позади, тяжело нахмурился. Федот недовольно выдохнул, будто Мирослав собирался подарить комиссии верёвку, которой его же свяжут.

Мирослав чувствовал их реакцию, но отступать не стал.

— Я открыл архивную залу. Я дал приказы людям питомника. Я использовал Серого, Белогривую и Грома для удержания внешнего круга. Я принял решение задействовать повреждённый ловчий круг у кузни. Всё это было рискованно.

— Признание внесено, — сухо сказал седой чиновник.

— Внесите полностью, — сказал Мирослав. — До моих действий комиссия уже активировала имперский запрос в архиве, змеевский поверенный поставил внешний имущественный знак, первая печать ушла в перегрузку, а разломная особь получила выход. После моих действий тварь возвращена в удержание, внешний круг не распался, люди живы, древний архив цел, а питомник всё ещё отвечает Громовым. Риск был. Катастрофу мы остановили.

Оболенская смотрела на него долго.

— Смело для человека, которому только что запретили отдавать приказы.

— Запретили после того, как он их отдал.

— Вы играете словами.

— Нет. Временем. Оно у нас дорогое.

Серый тихо фыркнул.

Стужев неожиданно сказал:

— Формально княжич прав. Если бы он не начал командовать до прибытия комиссии, комиссия приехала бы уже на пустой объект с разрушенным внешним контуром. Или на новый разломный выход.

Оболенская повернулась к нему.

— Ректор, ваше учреждение уже фигурирует в этом деле из-за скрытой змеиной формулы на академической арене. Я бы советовала вам осторожнее выбирать сторону.

— Я выбираю факты. У них неприятная привычка быть не на стороне начальства.

Корсаков почти незаметно усмехнулся.

Оболенская сделала вид, что не заметила.

— Древний страж, — повторила она. — Без его фиксации объект будет закрыт. Все химеры, включая имперского грифонёнка, будут переданы под столичный контроль. Нижние ярусы опечатаны. Люди Громовых отстранены до решения канцелярии.

Федот шагнул вперёд так резко, что Гром в чаше слабенько пискнул.

— Забрать?

В этом одном слове было больше угрозы, чем в любом рыке Серого.

Офицер комиссии положил руку на рукоять жезла.

— Егерь.

— Вы его видите? — Федот поднял чашу чуть выше, но бережно, будто держал не птенца, а последний огонь в доме. — Он ночь держал. Слепой, мелкий, вчерашний. Варвару Андреевну закрыл. Метку дал кругу. И вы хотите сунуть его в столичный ларец, потому что у вас бумага приехала быстрее совести?

— Федот, — сказал Мирослав.

Егерь замолчал, но не отступил.

Оболенская посмотрела на Грома. На Серого. На людей у кузни, которые после этих слов уже не прятали взгляды. На Прасковью, всё ещё державшую пустой мешок из-под родового песка. На Демьяна с ломом. На Тихона у ворот. На Савку, стоявшего у кузни так, будто старый конюх вдруг стал частью стены.

— Вы понимаете, — сказала она, обращаясь уже к Гордею, — что сопротивление комиссии ухудшит положение рода?

Гордей Громов молчал несколько секунд.

Потом вышел вперёд.

За последние дни Мирослав видел отца разным. Уставшим, холодным, растерянным, злым, впервые почти заботливым. Сейчас перед ним стоял князь. Не тот, что сидит под выцветшим знаменем и считает долги. Другой. Человек, в котором слишком много было сломано, но не всё.

— Род Громовых не сопротивляется империи, — сказал Гордей. — Род Громовых требует, чтобы империя отличала сторожевой узел от добычи кредитора.

Оболенская чуть прищурилась.

— У вас нет возможности требовать.

— Ошибаетесь. У нас есть объект, который удерживает разлом. Есть люди, которые удержали его сегодня. Есть имперский грифонёнок, пробудившийся в нашем гнездилище. Есть древний страж, который не признал ни Змеевых, ни вашу комиссию смотрителем. И есть мой сын, которого питомник слышит.

Мирослав почувствовал, как внутри что-то болезненно дрогнуло.

Мой сын.

Не «младший». Не «княжич». Не «проблема». Просто — мой сын.

Гордей не посмотрел на него, но продолжил:

— Если вы закроете питомник силой, вы получите не порядок. Вы получите мёртвый сторожевой узел с живым разломом под ним. Я не мастер архивов и не столичный чиновник. Но я достаточно долго был Громовым, чтобы понимать: этот дом нельзя удержать без тех, кто ему отвечает.

Оболенская выдержала его взгляд.

— Красиво сказано. Но комиссия работает не с красотой.

— Тогда работайте с доказательствами, — сказал Мирослав.

И вот теперь пора было делать рискованный ход.

Он поднял руку. Серый сразу посмотрел на него. Белогривая на крыше тоже насторожилась. Федот нахмурился, будто понял, что княжич снова собирается лезть туда, где нормальные люди ищут дверь с другой стороны.

— Тихон, — сказал Мирослав. — Приведи Кострова.

Тишина стала плотнее.

Бронников первым понял, чем это грозит.

— Бывший управляющий рода находится под предварительным обвинением. Его показания не могут…

— Его показания как раз могут многое, — сказал Корсаков. — Особенно если будут даны в присутствии чрезвычайной комиссии.

— Он будет оговаривать род Змеевых, чтобы смягчить собственное положение!

— Вы боитесь оговора? — спросила Варвара. — Или уточнений?

Бронников замолчал.

Тихон ушёл к восточному флигелю, где Кострова держали под охраной после ночного разоблачения. Оболенская не возразила. Мещерский тоже. Седой чиновник перевернул страницу книги и приготовился писать.

Пока ждали, двор словно стянулся вокруг старой кузни и ворот. Люди шептались, но тихо. Никто не расходился. Даже бывшие слуги, которых раньше Костров держал подальше от звериного крыла, теперь стояли рядом с егерями. Они ещё не понимали, что именно происходит, но уже чувствовали: если сейчас комиссионные кареты увезут химер, питомник снова станет мёртвым камнем. А вместе с ним умрёт то, что они этой ночью успели ненадолго почувствовать — право быть не лишними.

Кострова привели через несколько минут.

Бывший управляющий выглядел хуже, чем раньше, но держался всё ещё прямо. Серый мундир был помят, лицо осунулось, однако глаза оставались холодными и внимательными. Он быстро оценил двор: комиссию, Оболенскую, бронзовый обломок, Бронникова, Грома в чаше, Серого у ноги Мирослава. На Сером его взгляд задержался чуть дольше.

— Савелий Павлович Костров? — спросила Оболенская.

— Бывший управляющий рода Громовых, — ответил он ровно. — Временно отстранённый по недоразумению.

Серый показал зубы.

— По нескольким, — сказал Мирослав.

Костров едва заметно улыбнулся.

— Ваше сиятельство всё ещё предпочитает представление порядку.

— Нет. Сегодня порядок будет настоящим.

Мирослав кивнул Ростиславу.

Старший брат без слов пошёл к сторожке. Вернулся с плотной кожаной папкой, той самой, где лежали документы из скрытых панелей кабинета: пустые бланки с печатями хозяйственной службы Громовых, черновики передачи питомника, уступки долгов, копии писем и подготовленные формы, которые должны были стать законными в нужный час.

Ростислав передал папку не Мирославу.

Он передал её Оболенской.

— Это найдено в кабинете управляющего и в сумке его писаря, — сказал он. — При свидетелях: Варвара Андреевна Ланская, старший инспектор Корсаков, люди питомника.

Костров посмотрел на Ростислава без прежней почтительности.

— Ваше сиятельство, вы не умеете отличать хозяйственную подготовку от преступления.

Ростислав ответил не сразу.

— Верно, — сказал он наконец. — Не умел. Поэтому ты и прожил у нас столько лет.

Костров дёрнулся, будто удар пришёлся точнее, чем ожидал.

Варвара подошла к Оболенской.

— Я подтверждаю обнаружение документов. Черновик передачи хозяйственного контроля питомника Змеевым был подготовлен заранее. Суммы в разных версиях различались. Часть долговых уступок оформлена до публичного испытания Мирослава Гордеевича. Также были найдены пустые формы с печатями хозяйственной службы Громовых.

— То есть, — сказала Оболенская, листая бумаги, — сделка готовилась до того, как род Громовых официально подтвердил согласие?

— Именно, — ответила Варвара. — И до того, как стало ясно, что питомник жив.

Бронников резко шагнул вперёд.

— Подготовка договора не является нарушением. Главный кредитор вправе предварительно согласовывать условия передачи залогового имущества.

Мирослав посмотрел на него.

— Но питомник не был залоговым имуществом.

— Спорный вопрос.

— Уже нет.

Он повернулся к Мещерскому.

— Камер-ревизор, архивная зала зафиксировала назначение питомника?

Мещерский кивнул.

— Громовский питомник назван сторожевым узлом тринадцатого пограничного кольца. Родовая служба под имперской клятвой. Назначение — стабилизация Седого Разлома.

Оболенская подняла взгляд от бумаг.

— Это будет проверено.

— Проверяйте, — сказал Стужев. — Я слышал запись архива. Корсаков слышал. Мещерский слышал. Князь Гордей, оба княжича и егерь Рысь присутствовали.

— Я тоже, — сказала Варвара.

— И я, — добавил Федот. — Хотя лучше бы не слышал, честно говоря.

Мирослав сделал шаг к почерневшему бронзовому обломку.

— Змеевы пытались получить не старые клетки и не хозяйственные руины. Они пытались получить контроль над имперским сторожевым узлом. Через долги. Через Кострова. Через поддельные заготовки. Через скрытые уступки. Сегодня их поверенный поставил имущественную грамоту на внешний контур, и это чуть не вскрыло ячейку окончательно. В академии вчера нашли змеиную формулу под учебной башней. Их боевая химера использовала незаявленное усиление на турнире. Сколько совпадений нужно комиссии, чтобы начать искать не мою вину, а их цель?

Бронников почти выкрикнул:

— Вы обвиняете князя Ратибора Змеева в покушении на имперский объект?

— Нет, — сказал Мирослав.

Пауза была короткой, но сильной.

— Я утверждаю, что факты сами идут в его сторону. Если князь Змеев невиновен, он будет рад полному расследованию.

Серый фыркнул.

Костров тихо рассмеялся.

— Вы всё-таки мальчик, Мирослав Гордеевич.

— Возможно.

— Ратибор Змеев не оставляет прямых следов. Все бумаги законны. Все долги настоящие. Все требования оформлены. Даже если вы докажете, что я действовал слишком широко, это не отменит главного: долг существует. Через семь дней Змеев предъявит сумму. Комиссия закроет питомник на время расследования. Вы потеряете доход, людей, статус, химер. Потом вам предложат соглашение. Может быть, мягче прежнего. Может быть, жёстче. Но подпишете вы всё равно.

Он говорил спокойно. Почти с сожалением. Как человек, который всё ещё считал себя единственным взрослым среди обиженных детей.

Гордей медленно повернулся к нему.

— Ты до сих пор думаешь, что спасал род?

Костров посмотрел на князя.

— Я спасал то, что можно было спасти.

— Без нас.

— Вы бы не решились.

— Нет, — сказал Гордей. — Я бы не решился продать долг рода врагу под видом хозяйственной необходимости. Это разные слабости, Савелий.

Костров сжал губы.

Оболенская закрыла папку.

— Документы будут изъяты комиссией. Бывший управляющий Костров остаётся под надзором до допроса. Поверенный Бронников — также.

Бронников резко повернулся.

— На каком основании?

— На основании вмешательства во внешний контур во время имперского осмотра.

— Я протестую!

— Внесите протест в книгу, — сказала Оболенская седому чиновнику. — И поставьте рядом отметку: заявитель находился внутри внешней линии вопреки распоряжению камер-ревизора.

Бронников побелел до губ.

В этот момент за воротами снова послышались копыта.

Мирослав почти устало подумал, что если сейчас приедет ещё одна комиссия, он ляжет рядом с Громом и предоставит им спорить с Серым.

Но к воротам подъехал не имперский отряд.

Три всадника в бронзово-чёрных цветах Змеевых остановились у внешней линии. За ними — закрытая карета, тяжёлая, дорогая, слишком хорошо знакомая тем, кто уже видел князя Ратибора.

Дверца открылась.

Ратибор Змеев вышел без спешки.

Кир был рядом. Бледный, злой, но молчаливый. Его чешуйчатый фамильяр сидел на плече и держал голову низко. После академии он уже не выглядел самодовольной игрушкой. Питомник Громовых явно действовал ему на нервы.

Ратибор оглядел двор.

Почерневший обломок. Комиссию. Кострова под надзором. Бронникова, которого уже держали не как поверенного, а как участника происшествия. Людей питомника. Серого у ноги Мирослава. Чашу с Громом.

Улыбка князя Змеева не исчезла.

Но стала неподвижной.

— Вера Аркадьевна, — произнёс он с поклоном. — Не ожидал увидеть чрезвычайную комиссию так быстро. Хотя, глядя на состояние объекта, вынужден признать: скорость оправдана.

Оболенская ответила сухим наклоном головы.

— Князь Ратибор. Ваш поверенный вмешался в работу внешнего контура.

— Если это подтвердится, он ответит за превышение полномочий.

Бронников вскинулся.

— Ваше сиятельство!

Ратибор даже не посмотрел на него.

— Молчите.

Одного слова хватило.

Мирослав отметил это с неприятным холодком. Змеев не бросался спасать людей. Он отрезал повреждённую часть сразу.

Ратибор повернулся к Гордею.

— Князь. Я приехал, едва получил весть об аварии. Приношу сожаления. Но вы понимаете, что после такого я не могу отложить требование о судебном рассмотрении управления питомником.

— Суд? — спросил Гордей.

— Обязательно. Долг рода Громовых передан мне законно. Объект, который может входить в имущественный контур, подвергся аварии под управлением вашего младшего сына. Если выяснится, что питомник является имперским сторожевым узлом, тем более необходимо установить, кто имел право вскрывать его и отдавать приказы. Я буду требовать временного внешнего управления до решения столицы.

Кир Змеев посмотрел на Мирослава с холодной радостью.

— Бракованный княжич всё-таки сломал игрушку.

Серый поднялся.

Рубеж у Варвары тоже поднял голову.

Но Мирослав вдруг не разозлился.

Сил на злость не осталось. Осталось другое — ясное, почти неприятное спокойствие. Ратибор делал ровно то, что и должен был. Разворот, отрезание поверенного, суд, внешнее управление. Не победил через долги — попробует через угрозу империи. Не взял питомник как руины — потребует его как опасный объект.

Значит, надо было ударить не по его требованиям.

По основанию.

— Князь Ратибор, — сказал Мирослав. — Вы признаёте, что питомник может быть имперским сторожевым узлом?

Ратибор посмотрел на него с лёгким интересом.

— Я признаю возможность, которую должна оценить комиссия.

— И всё равно требуете внешнего управления как кредитор?

— Как сторона, чьи имущественные интересы могут пострадать.

— То есть вы заявляете имущественный интерес к объекту, который, возможно, не мог быть предметом долговой передачи без согласия империи?

Улыбка Ратибора стала тоньше.

— Юридические тонкости не решаются во дворе.

— Отлично. Тогда решим фактические.

Мирослав повернулся к Оболенской.

— Госпожа председатель. Вы требовали предъявить Камнегрива. Я не могу вытащить древнего стража из нижнего яруса, как собаку на цепи. Но могу попросить его подтвердить статус питомника при свидетелях. Один вопрос. Без приказа вскрыть ячеи. Без доступа к спящим объектам. Только статус.

— Вы уверены, что это безопасно?

— Нет.

— Обнадёживает.

— Но это безопаснее, чем закрывать питомник, не спросив того, кто держит нижний контур.

Оболенская помолчала.

— Условия?

— Никто не пересекает малый круг. Никаких новых печатей. Никаких имущественных грамот. Все жезлы опущены. Князь Змеев остаётся за внешней линией. Его люди тоже.

Ратибор мягко произнёс:

— Вы снова ставите условия комиссии?

— Я ставлю условия питомнику. Комиссии предлагаю ими воспользоваться.

Стужев тихо сказал:

— Разумно.

Оболенская бросила на него взгляд.

— Вы удивительно часто считаете разумным всё, что предлагает этот юноша.

— Не всё. Но опасно путать возраст с бесполезностью.

Оболенская повернулась к Мещерскому.

— Ваше мнение?

— Риск есть. Но закрытие без подтверждения статуса создаст больший риск. Если Камнегрив действительно якорь нижнего сторожа, его реакция на принудительную опись непредсказуема.

— Корсаков?

— Я бы выслушал стража.

Оболенская кивнула.

— Один вопрос. Статус объекта. При малейшем отклонении от темы я останавливаю процедуру.

Мирослав хотел сказать, что это не она остановит процедуру, если что-то пойдёт не так. Но промолчал. Иногда умение не отвечать было почти мудростью. Редкое для него состояние.

Он вышел на середину малого круга.

Серый пошёл рядом. Белогривая спрыгнула с крыши кузни и, к всеобщему удивлению, тоже подошла. Федот хотел оставить Грома у спуска, но птенец слабым движением клюва потянулся в сторону Мирослава. Егерь скривился.

— Я когда-нибудь встречу химеру, которая слушается старших?

— Вряд ли, — сказал Мирослав.

Федот принёс чашу к краю круга. Не внутрь. Достаточно близко, чтобы Гром слышал, но не тратил больше сил, чем мог.

Мирослав опустился на одно колено и положил ладонь на каменную линию.

Холод.

Потом глубина.

Питомник ответил не сразу. Сначала по двору прошёл синий свет, слабый, неровный, спотыкающийся на трещинах. Он коснулся ног людей, обломков кузни, воротного столба, камней старого спуска. Серый прижал уши. Белогривая тихо шипнула. Гром в чаше едва слышно пискнул.

Где-то под землёй шевельнулся Камнегрив.

Бум.

Оболенская не дрогнула.

Камень под ладонью Мирослава стал тёплым.

— Камнегрив, — сказал он. — Комиссия спрашивает статус питомника. Не ячеи. Не тайны. Статус.

Долгая пауза.

Потом весь двор услышал голос.

Он не донёсся из одного места. Он был в камне, в воздухе, в груди у каждого, кто стоял на линии. Грубый, древний, низкий, как сдвиг горы под землёй.

— Громовский питомник. Сторожевой узел. Кровная служба. Имперская клятва. Разлом под замком. Род — ключ. Химеры — круг. Смотритель — связь.

Седой чиновник уронил перо.

Офицер комиссии впервые перестал выглядеть уверенным.

Ратибор Змеев не изменился в лице. Только его пальцы чуть сильнее сжали набалдашник трости.

Оболенская медленно спросила:

— Может ли узел быть передан кредитору?

Тишина стала такой плотной, что Мирослав услышал дыхание Грома.

Камнегрив ответил:

— Кредитор не держит разлом.

— Может ли узел быть закрыт внешней комиссией?

— Мёртвый узел не держит разлом.

— Кто признан текущим смотрителем?

Серый напрягся.

Мирослав тоже.

Камнегрив молчал дольше, чем раньше. И в этом молчании было что-то почти человеческое: усталость камня, которому снова приходится выбирать среди слишком слабых людей.

— Мирослав Гордеевич Громов. Первый смотритель неполного круга. Право временное. Подтверждение неполное. Ошибок много.

Федот тихо фыркнул.

— Вот это точно наш страж.

Камнегрив добавил:

— Но он слушает живых.

Слова оказались неожиданно тяжелыми.

Мирослав не сразу понял, почему. Наверное, потому что за последние дни его называли разным: бракованным, нестабильным, самовольным, опасным, удобным, дерзким. А древний каменный страж сказал самое простое и самое точное.

Он слушал живых.

Гордей шагнул в круг.

Оболенская резко подняла ладонь.

— Князь, стойте.

Но Гордей уже остановился рядом с Мирославом. Не пересёк линии опасно, не коснулся печати. Просто встал за его плечом.

— Род Громовых подтверждает, — сказал он.

Голос князя звучал глухо, но ровно.

— Мирослав Гордеевич Громов признаётся наследником дела Громовых по питомнику. Не главой рода. Не старшим наследником земель и титула. Но наследником сторожевой службы, смотрительского права и восстановления химерического круга. Под моей ответственностью.

Ростислав замер.

Мирослав тоже.

Этого не было в плане. У него вообще не было плана дальше «не дать всем забрать химер». А теперь отец в присутствии комиссии, Змеевых, Ланской, егерей и древнего стража фактически передавал ему то, что оказалось важнее старого кабинета и родового кресла.

Дело Громовых.

Ростислав подошёл через несколько секунд.

Мирослав не знал, что старший брат скажет. В нём ещё было много злости. Слишком много. Нельзя за одну ночь выжечь годы обиды, соперничества, презрения и привычки видеть младшего слабым. Но Ростислав остановился рядом с Гордеем, посмотрел на Мирослава и произнёс:

— Наследник рода Громовых по старшему праву подтверждает. Питомник слушает его. Я — нет, не всегда. Но питомник важнее моей гордости.

Федот громко кашлянул.

Прасковья у кузни вдруг всхлипнула и тут же сердито шикнула на мальчишку-подпаска, будто это он виноват.

Серый сел ровнее.

Белогривая, кажется, попыталась украсть край чьей-то ленты, но передумала. Момент был слишком важный даже для неё.

Оболенская смотрела на троих Громовых без выражения. Потом повернулась к Мещерскому.

— Записано?

— Да.

— Корсаков?

— Подтверждаю как свидетель первичного пробуждения.

— Стужев?

— Подтверждаю как свидетель академических испытаний и текущего отклика узла.

— Варвара Андреевна?

Варвара вышла вперёд.

— Подтверждаю как свидетель ночного удержания круга, вмешательства змеевского поверенного и действий Мирослава Гордеевича. Без него питомник бы пал. Без Грома я бы, вероятно, не стояла здесь. Без людей питомника Слепой Шип вышел бы за внешний круг.

Ратибор Змеев мягко сказал:

— Трогательное единение. Но долг остаётся долгом.

Оболенская повернулась к нему.

— Долг будет рассматриваться отдельно. С этого момента Громовский питомник предварительно выводится из обычного имущественного спора как объект возможной имперской сторожевой службы.

Ратибор улыбнулся.

— «Возможной»?

— До полной проверки архива. Но на время проверки любые взыскания, передачи хозяйственного контроля, внешние кредиторские описи и судебные изъятия, затрагивающие питомник, замораживаются.

На этот раз улыбка Ратибора стала совсем холодной.

— Вы понимаете, какие последствия это создаёт для кредитора?

— Понимаю. Но если вы ошиблись и заявили имущественный интерес к имперскому сторожевому узлу, последствия будут интереснее для вас.

Кир Змеев резко шагнул вперёд.

— Это произвол!

Ратибор поднял руку.

Кир замолчал, но глаза его горели.

Оболенская продолжила:

— Комиссия вводит временный имперский статус объекта: «сторожевой узел под родовым восстановлением». Управление малым контуром остаётся за родом Громовых под наблюдением комиссии. Смотритель Мирослав Гордеев получает ограниченное право отдавать приказы химерам и людям питомника в пределах безопасности узла. Нижние ярусы остаются закрытыми для всех, кроме утверждённых лиц. Разведение, продажа и передача химер запрещены до классификации. Учебная подготовка и восстановление круга разрешены под надзором.

Федот тихо спросил:

— Это хорошее или плохое?

— Это жизнь, — ответил Мирослав.

— Тогда хорошее. Пока.

Оболенская посмотрела на него.

— Не радуйтесь раньше времени, княжич. Временный статус — не победа. Это отсрочка до решения столицы. Вам предстоит полная опись архива, повторная проверка дара, классификация всех химер, включая Серого, Белогривую и грифонёнка. А также объяснение, почему древний сторожевой узел столько лет находился в состоянии угасания и кто именно способствовал попытке передачи контроля.

— Я готов объяснять.

— Нет, — сказала Оболенская. — Пока вы готовы спорить. Объяснять вас научат обстоятельства.

Мирослав хотел ответить, но Серый вдруг поднялся.

Не на Оболенскую.

На дорогу.

Все услышали почти сразу: далёкий стук копыт, но не тяжёлый, как у комиссии, и не скользкий, как у Змеевых. Ровный имперский разъезд. По дороге к воротам шёл один всадник в бело-золотом мундире. На груди — знак личной канцелярии государя.

Даже Ратибор Змеев перестал улыбаться.

Всадник остановился у внешней линии, спешился и поклонился Оболенской, Мещерскому, затем Гордею. После этого достал из тубуса запечатанный свиток с золотой нитью.

— Срочное высочайшее распоряжение, — произнёс он. — Для чрезвычайной комиссии, князя Гордея Громова и Мирослава Гордеевича Громова.

Свиток приняла Оболенская. Печать проверяли долго: седой чиновник, Мещерский, Корсаков. Никто не говорил. Даже Белогривая замерла на крыше, забыв про ленты, шнуры и чужие карманы.

Оболенская развернула свиток.

Прочитала.

Лицо её не изменилось, но вокруг стало ещё тише.

— Что там? — спросил Гордей.

Оболенская подняла глаза на Мирослава.

— Высочайшим распоряжением подтверждается временный статус Громовского питомника как объекта особого имперского интереса. Чрезвычайной комиссии предписано не изымать химер до отдельного приказа. Роду Громовых предоставляется отсрочка по всем имущественным спорам, затрагивающим питомник, до завершения первичного столичного рассмотрения.

Ратибор Змеев медленно выдохнул.

Очень тихо.

Но Мирослав услышал.

Оболенская продолжила:

— Мирославу Гордеевичу Громову предписано в течение десяти дней явиться в столицу, в сопровождении одного фамильяра, одного представителя рода и назначенного имперского наблюдателя.

— Зачем? — спросил Мирослав.

Он уже знал ответ раньше, чем Оболенская дочитала.

Потому что слишком много глаз повернулось к нему за последние дни. Потому что бракованный княжич вдруг перестал быть семейным позором и стал вопросом, на который захотела ответить столица. Потому что питомник проснулся не в тишине, а на глазах у инспекторов, академии, военных, Змеевых и древнего стража.

Оболенская опустила свиток.

— Потому что государь император желает лично увидеть бракованного княжича, который разбудил химер Громовых.

Серый прижал уши.

Гром в чаше слабо пискнул.

Камнегрив под землёй ударил один раз, глухо и далеко.

Бум.

И Мирослав понял, что первый том его новой жизни закончился не победой.

Он закончился приглашением туда, где победы стоили дороже.