Безсон. Кровавые тропы

Глава 1 «Горячий прием»

Ночь выдалась скверная. Дождь лил уже третий час - не тот, летний, тёплый, а осенний, злой, который пробирает до костей. Вода текла за воротник, набивалась в сапоги, делала плащ тяжелее вдвое. Безсон шёл, низко опустив голову, пряча лицо от ледяных струй.

Ноги увязали в раскисшей грязи. Каждый шаг давался с трудом - сапоги чавкали, высасывали силы. Он не помнил, сколько уже прошёл. Может, версту. Может, все десять. В темноте расстояния теряли смысл, оставалась только дорога. Бесконечная, грязная, пустая.

Желудок давно уже не урчал. Он просто затих, сжался в комок, напоминая о себе тупой, ноющей болью под рёбрами. Два дня. Два дня без еды. А то, что было - запас сухарей и вяленого мяса - испортилось вчера. Тот мутант, с которым он столкнулся у старого моста, распорол не только бок Безсону (царапина, пустяк), но и продырявил сумку с припасами. Туда попала вода из болота. Теперь от еды осталась лишь кислая вонь.

— Ну и денёк, — прохрипел Безсон в пустоту.

Ответом был только ветер.

Он уже начал думать, что придётся ночевать прямо под открытым небом - поджаться под корнями старой ели или забиться в придорожную канаву, как вдруг заметил. Вдали, там, где чернота неба сливалась с чернотой леса, мерцал слабый, дрожащий огонёк. Безсон остановился. Прищурился. Дождь застилал глаза, но свет не исчезал — он теплился, словно живой, переливаясь жёлтым и оранжевым. А потом он увидел дым. Тонкую, почти прозрачную нить, которую ветер рвал в клочья, но не мог разорвать до конца.

Безсон выдохнул - медленно, шумно, позволяя себе крошечную, почти незаметную надежду.

— Только бы люди, сказал он. Только бы не они.

Он поправил сумку на плече, проверил — на месте ли нож, и зашагал к огню. Дождь, казалось, усилился, словно хотел помешать. Но Безсон не обращал внимания. Он видел свет. И в этом свете был шанс на сухую ночь.

— И на миску горячего.

Он пошёл дальше, медленно переставляя ноги в чавкающих сапогах. Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, липкий. Он уже не замечал его. Как не замечал голода. Как не замечал тяжести промокшего плаща.

Нужно было узнать про заказы.

Безсон остановился у первой избы, где за ставнями теплился слабый свет. Постучал. Три раза. Коротко.

Никто не открыл.

Он пошёл к следующей. Здесь дверь была приоткрыта — щель в палец,тёмная, молчаливая.

— Есть кто? — спросил он в темноту.

Тишина. Только дождь шелестит по соломе.

— Я не из кровавых, — сказал Безсон. — Я по делу.

За дверью кто-то кашлянул — глухо, надсадно, по-стариковски. Потом скрипнула лавка, шаркнули лапти. В щели показался глаз — мутный, белесый, окружённый морщинами.

— Чего надо? — спросил голос.

— Работа нужна, — сказал Безсон. — Мутанта убить. Или кого. Заказ есть?

Глаз исчез. Дверь не открылась.

— Нету тут заказов, — ответил голос из-за двери. — Уходи.

— Я заплачу недорого, — сказал Безсон. — Могу за еду.

— Сказано — нету, — голос стал твёрже. — Иди своей дорогой.

Безсон помолчал. Постоял. Потом отошёл.

Третья изба. Четвёртая.

Ему не открывали. Или открывали, но только чтобы сказать: «Уходи», «Не надо нам таких», «Бог подаст, а ты иди».

Где-то в середине деревни он наткнулся на мужика — того самого, кряжистого, который колол дрова. Топор в его руках ходил тяжело, с надрывом. Мужик увидел Безсона, перехватил топор поудобнее, но не испугался — смотрел настороженно, но без паники.

— Ты кто? — спросил мужик.

— Ищу работу, — сказал Безсон. — Мутантов убиваю. Есть что?

Мужик помолчал. Опустил топор. Оглянулся на избу — ставни закрыты, за ними — тишина.

— Было одно дело, — сказал он негромко. — Да только... — он запнулся.

— Ты уверен, что справишься? Там такое... не для человека.

— Я не человек, — сказал Безсон.

Мужик посмотрел на него долгим взглядом. На плащ. На пятна. На отсутствующий мизинец.

— Пойдём, — сказал он наконец. — К старосте пойдём. Он скажет. Если захочет говорить.

Безсон кивнул. Поправил сумку. И пошёл следом, оставляя в грязи глубокие, сразу затягивающиеся водой следы.

Они шли к старосте. Кузьма — кряжистый мужик с топором за поясом — не оборачивался, шагал тяжело, переставляя ноги в разбитых сапогах. Безсон молчал. Дождь моросил, как и прежде, но теперь к нему примешивался другой запах — тревожный, острый. Что-то в этой деревне было не так. Не только «кровавые». Что-то ещё.

Кузьма остановился у крайней избы. Она ничем не отличалась от других — такая же покосившаяся, почерневшая от времени. Но Безсон заметил: вокруг дома нет луж. Вода уходила куда-то в землю, будто под крыльцом зияла пустота.

— Староста здесь, — сказал Кузьма и постучал. — Антип! Открывай. Тут человек по делу.

Дверь отворилась не сразу. Сначала скрипнула задвижка, потом кто-то долго шарил в темноте, потом показалось лицо — сухое, морщинистое, с глазами, которые видели слишком много.

Староста Антип глянул на Безсона. На плащ. На руку без мизинца.

— Из кровавых? — спросил он прямо.

— Из них, — ответил Безсон.

Антип помолчал. Потом отступил в сторону, пропуская в избу.

— Заходи. Только ноги вытри.

Внутри было тепло и душно. Пахло сушёными травами, старой овчиной и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как от цветов, которые цветут на болотах. Безсон узнал этот запах. Так пахло в домах, где недавно умер человек.

— Садись, — Антип кивнул на лавку. — Есть будешь?

— Сначала дело, — сказал Безсон. — Я слышал, у вас есть работа.

Антип сел напротив. Сложил руки на столе — пальцы узловатые, как корни.

— Работа есть, — сказал он. — Только платить нам нечем. Денег нет. Скот почти весь перевели.

— Я могу за еду, — сказал Безсон. — И ночлег.

Антип усмехнулся — горько, безрадостно.

— Ночлег? Ты не захочешь у нас ночевать, парень. Особенно если узнаешь, что тут по ночам творится.

— А что тут творится? — Безсон наклонился вперёд.

Антип вздохнул. Посмотрел на Кузьму. Тот молча кивнул — рассказывай, мол.

— Месяц назад пропал первый ребёнок. Трёх лет. Из люльки. Дверь заперта, окна закрыты. Ни следа.

— Искали?

— Всю деревню обрыскали. Лес прочесали. Ничего.

Антип помолчал. Провёл ладонью по лицу.

— Через седмицу — второй. Девчонка, пять лет. Слышала — кто-то скребётся под полом. Позвала мать. Мать пришла — тихо. Легла рядом. Утром — девочки нет. А под полом — опять скребёт.

— Домовой, — сказал Безсон.

Антип кивнул.

— Домовой. Только не тот, добрый, который за печкой сидит. Этот — злой. Голодный. Раньше он у нас тихо жил. Гремел по ночам, коням гривы заплетал, но не трогал никого. А потом пришли кровавые. Забрали детей в подполье. Одного вернули — мёртвого. Ванятку. Его рука до сих пор из-под крыльца торчит.

— И с тех пор домовой изменился, — закончил за него Кузьма. — Теперь он крадёт. Уже четырёх забрал. А одного... мы нашли утром в подполе. Обглоданного.

В избе стало тихо. Дождь за окном будто притих, прислушиваясь.

— Почему не ушли? — спросил Безсон.

— А куда? — Антип развёл руками. — Старикам — в погост? Детям — в леса? Да и не пускает он. Попробовали уйти — дорогу замёл. Кружили-кружили, вывел обратно. Мы здесь заперты.

— Закат скоро, — сказал Кузьма, глянув в окно. — Он скоро выйдет.

Антип посмотрел на Безсона в упор.

— Говорят, ты из кровавых. Мутантов убивал.

— Убивал.

— А домового убивал?

Безсон покачал головой.

— Домовой — не мутант. Это дух. Из Нави. Серебро его не берёт. Нож — тоже. С ним нужно иначе.

— Ты умеешь? — спросил Антип.

— Меня учили, — сказал Безсон. — Наставник говорил: «Если домовой взбесился — не руби. Уговори. Или обмани. Или скорми ему то, что он хочет».

— А что он хочет?

— Детей, — сказал Безсон. — Плоть. Кровь. Страх. Кто-то его разбудил. Кто-то накормил человечиной. Теперь он не остановится.

Антип побледнел.

— Варвары, — прошептал он. — Это они. Они всё сломали.

— Возможно, — сказал Безсон. — Теперь не важно. Важно — как его остановить.

— У тебя есть план?

Безсон встал. Поправил сумку на плече. Подошёл к окну — за мутным стеклом серела улица, дождь, грязь, пустота.

— План будет ночью, когда он выйдет. А пока... дайте мне поесть. И скажите, где тот подпол.

— Зачем тебе подпол? — спросил Кузьма.

Безсон повернулся к нему. В глазах не было ни капли сна.

— Дух живёт там, где убил. Если я хочу его уговорить — я должен прийти к нему домой.

Антип перекрестился. Кузьма отступил к двери.

Дождь за окном застучал сильнее. И где-то под полом, глубоко, в темноте, кто-то скрёбся. Тихо. Настойчиво. Голодно.

Безсон не ответил сразу. Он сидел на лавке, сжимая в руках пустую миску из-под каши, и смотрел в одну точку — туда, где половицы сходились в тёмный, узкий лаз. Из-под пола тянуло холодом и сыростью. И запахом — тем самым, сладковатым, который Безсон уже знал.

— Уговаривать, — сказал он наконец, — значит говорить с ним. Не как с человеком. Как со зверем. Или с ребёнком.

— И что ты ему скажешь? — спросил Кузьма.

Безсон помолчал. Потом начал перечислять, загибая пальцы — здоровые, которых осталось девять.

— Сначала я назову его по имени. Не «домовой», не «нечисть». А то имя, которое он носил при жизни. У каждого такого духа есть имя. Если знаешь его — ты уже не чужой.

— А ты знаешь? — спросил Антип.

— Узнаю. Когда услышу, как он скребётся. В звуке, в дыхании, в том, как он двигается под полом — будет его имя. Духи не умеют прятать то, кем они были.

Безсон загнул второй палец.

— Потом я напомню ему, кто он. Скажу: «Ты был человеком. Ты жил в этой избе. Ты ходил по этой земле. Помнишь?»

— А если не захочет помнить? — спросил Кузьма.

— Захочет. Духи хотят помнить. Забыть — значит исчезнуть. Они держатся за жизнь, даже мёртвые.

Антип перекрестился.

— Я слышал, — сказал он, — что тот мужик... который теперь под полом... он при жизни злой был. Очень злой. Избу свою сломал. Сам... Руки наложил на себя . Говорили — бес в нём сидел.

— Не бес, — сказал Безсон. — Горе. Злоба. Отчаяние. Такое тоже остаётся после смерти. Он не просто дом сломал — он свою жизнь сломал. А теперь живёт в обломках.

— И что ты ему скажешь на это? — Кузьма нахмурился.

Безсон загнул третий палец.

— Скажу: «Ты сломал свой дом. Теперь ты живёшь в подполе, как крыса. Ты крадёшь детей, потому что не можешь украсть свою жизнь обратно. Но я пришёл не судить. Я пришёл помочь».

— Чем ты ему поможешь? — спросил Антип.

— Предложу то, чего он не получил при жизни. Покой. Если он успокоится и перестанет красть детей — я заколочу подпол. Навсегда. Он останется внутри. Не живой и не мёртвый. Но ему будет не больно. Духи хотят не боли. Они хотят тишины.

— А если не согласится?

— Если не согласится — я скажу, что знаю, кто его сломал. Не кровавые. Они пришли позже. Его сломала жизнь. Люди. Одиночество. Голод. Я скажу: «Я понимаю твою злобу. Я сам такой. Но дети здесь ни при чём».

Безсон загнул четвёртый палец.

— Если и это не поможет — я предложу ему себя.

— Как это — себя? — Кузьма побледнел.

— Дух может взять не только ребёнка. Он может взять взрослого. Если взрослый сам придёт и скажет: «Возьми меня вместо ребёнка. Я сильнее. Во мне больше боли. Меня хватит дольше».

— Ты хочешь... отдать ему себя? — Антип отодвинулся.

— Нет, — сказал Безсон. — Я хочу, чтобы он подумал, что я готов отдать. Духи уважают выбор. Если я приду к нему в подпол и встану на колени — он задумается. А пока он думает — я успею сделать то, зачем пришёл.

— И что же ты сделаешь? — спросил Кузьма.

Безсон полез в сумку. Достал маленький мешочек, зашитый чёрной ниткой.

— А вот это, — сказал он. — Соль. Не простая, а освящённая. Наставник учил: если дух не слушает — посыпь ему порог. Если не уходит — посыпь следы. Если нападает — брось в глаза.

— И что будет?

— Будет больно. Духу — как нам кипятком в лицо. Он взвоет. Он отступит. А я успею закрыть лаз. Забить досками. Завалить камнями. Не навсегда, но надолго.

— А если не отступит? — спросил Антип.

Безсон убрал мешочек в сумку. Поправил плащ. Посмотрел на тёмный лаз в полу.

— Тогда, — сказал он, — я сделаю то, чему меня учили в культе. Я не буду спать. И буду ждать. Духи устают быстрее людей. Если не спать три ночи — дух выдохнется. А я — нет.

Он встал с лавки.

— Всё. Хватит разговоров. Давайте еду. И покажите мне тот подпол. Скоро стемнеет.

Безсон сидел за столом, сжимая ложку в ободранных пальцах. Еда перед ним выглядела как суп — на вид тёплый, жидкий, с парящими над миской каплями. Но ложка утонула в чём-то мягком, дурно пахнущем. Гнилая картошка разваливалась, не успев коснуться языка. Хлеб рядом был чёрствым, крошился в руках, будто сухая глина.

Он не жаловался. Он вообще не помнил, когда жаловался в последний раз. Голод был старым знакомым — надоедливым, но привычным. Он ел медленно, пережёвывая каждый кусок, стараясь не думать о вкусе. Рядом сидел Кузьма и молча смотрел в стену. Антип возился у печи, грел воду.

Тишину разорвал крик.

Женский. Высокий. Оборванный на полуслове, будто кто-то зажал кричащей рот.

Безсон бросил ложку. Вскочил. Сумка уже висела на плече — он не снимал её даже за едой. Плащ взметнулся чёрным крылом.

— Где? — спросил он.

— Там... — Кузьма показал рукой. — Третья от околицы...

Безсон не дослушал. Он уже был за дверью. Дождь всё ещё моросил — мелкий, липкий, холодный. Безсон бежал, не разбирая луж, перепрыгивая через жерди, уворачиваясь от покосившихся заборов. Сапоги чавкали. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, от злости. Он знал этот крик. Крик матери. Крик потери. Изба нашлась быстро. Дверь была закрыта, но не заперта — просто притворена, будто кто-то входил и забыл задвинуть щеколду. Изнутри доносился плач — не громкий, надрывный, детский. Безсон ударил плечом. Дверь не поддалась. Ударил ещё раз — с разворота, всем телом. Доски треснули, петли жалобно скрипнули, и он влетел внутрь.

В избе было темно. Почти совсем. Только слабый свет сочился откуда-то сбоку — может, с улицы, может, от умирающих углей в печи. Плакал ребёнок. Маленький мальчик лет пяти сидел на полу, прижавшись спиной к печи. Рубаха на нём была разорвана, лицо в грязи и слезах. На груди — три длинные царапины. Кровь текла по животу, капала на половицы.

Безсон сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И тут он его увидел. На окне, силуэт. Не человек, но и не зверь. Маленький, сжатый в комок, будто старик, который пытается стать незаметным. Глаз не было видно — только два тусклых, желтоватых огонька в глубине чёрных глазниц. Пальцы — длинные, узловатые — лежали на подоконнике. С них капало кровь. Домовой крикнула женщина .

Безсон замер. Рука сама потянулась к поясу, где висел нож, но он не вытащил его. Наставник учил: не спеши с железом. Сначала — слово.

Мальчик на полу заплакал громче. Позвал маму. Но мама стояла за спиной кузьмы и была вся в слезах — Безсон заметил её только сейчас. Теперь она не двигалась. Дышала — тяжело, хрипло — но дернуться не могла.

Безсон шагнул к домовому.

— Эй, — сказал он тихо. — Послушай...

Силуэт дёрнулся. Не убежал — просто исчез. Растворился в темноте, будто его и не было. Только жёлтые глаза ещё секунду горели в углу — и погасли.

Безсон обернулся. Никого. Комната была пуста — если не считать плачущего ребёнка в углу.

И вдруг зажглись свечи.

Не сразу. Одна. Потом вторая. Потом ещё. Безсон не видел, кто их зажигает. Они просто загорались сами — на столе, на полке, на подоконнике. Жёлтое, дрожащее пламя разгоняло тьму по углам.

В комнате стало светло. Но домового не было. Только следы на полу — грязные, маленькие, ведущие прямо в стену. И на стене — свежие царапины, глубокие, как от когтей.

Безсон выдохнул. Медленно. Шумно.

— Живой? — спросил он у мальчика.

Тот только кивнул — и заплакал ещё громче.

Безсон опустился на колени рядом с ним. Расстегнул сумку. Достал чистую тряпицу — одна из немногих вещей, которые он берёг. Начал перевязывать раны. Руки не дрожали. Они привыкли к крови.

— Всё, — сказал он негромко. — Всё, маленький. Я здесь.

Он поднял голову и посмотрел на стену — туда, где исчез домовой.

— Выходи, — сказал он. — Выходи, поговорим. Я не причиню зла.

Никто не ответил. Только свечи дрожали — все разом, будто кто-то прошёл мимо. Без понятий.

Безсон толкнул дверь избы Антипа. На руках он держал мальчика — того самого, из избы Оксиньи. Ребёнок не плакал. Только сжимал маленькими пальцами воротник Безсонова плаща и мелко дрожал. На рубахе мальчика темнели пятна — свежие, ещё не засохшие.

На улице, у крыльца, стояли люди.

Не все. Те, кто посмелее. Те, кому надоело сидеть по своим норам и ждать смерти. Кузьма с топором за поясом. Две бабы в тёмных платках. Старик с клюкой. Парень с огрызком косы. Увидев ребёнка в крови, бабы ахнули. Одна перекрестилась. Другая закрыла лицо руками.

— Тихо, — сказал Безсон, спускаясь с крыльца. — Живой он. Царапины я перевязал.

Мальчика кто-то вырвал из рук — Безсон не разглядел кто, не до того.

— Слушайте меня все, — сказал он громко, чтобы слышали и те, кто прятался за ставнями.

Он обвёл взглядом двор. Избы, заборы, туман, людей. Хмурые, испуганные лица.

— Выходите все к избе старосты. Всем — к Антипу. Детей забирайте. Стариков ведите. Скот не трогайте — скот переживёт. Вы — нет.

— А если он придёт, пока мы будем собираться? — спросил кто-то из темноты.

— Придёт, — сказал Безсон. — Он и так уже здесь. Но сейчас он ждёт. Ему интересно. Не бойтесь его. Бойтесь остаться поодиночке.

— Теперь слушайте план, — сказал он. — Я запру вас снаружи. Вы изнутри закинете все засовы и крюки. Что бы ни случилось — не выходить. Что бы вы ни услышали — не отзываться.

— А если он войдёт? — спросила баба из далека.

— Не войдёт, — сказал Безсон. — Я поставлю защиту солью.

Он достал из сумки всё, что принёс. Три мешка с солью — два больших, один поменьше.

— Соль - это стена. Сплошная линия на пороге, на каждом подоконнике, по углам, вокруг печи. Ни разрыва, ни щели. Если дух найдёт место, где соли нет — он войдёт.

— А где взять столько соли? — спросил Кузьма.

— У вас, — сказал Безсон. — Собирайте всё, что есть. Из погребов, из кадок, из закромов. Не жалейте. После войны — новый засол сделаете.

Люди зашевелились. Загремели горшки, зашуршали мешки.

Через час в избе Антипа было тесно. Тесно до духоты, до плеча в плечо, до того, что некуда поставить ногу. Старики на лавках, бабы на полу, дети за печкой, мужики у дверей. Оксинья с перевязанным сыном — в углу. Антип — у стола, опираясь на клюку. Кузьма — у порога, сжимая топор.

Безсон начал сам. Он не доверял эту работу никому. Он знал: защита — это не просто насыпать соль. Это нужно сделать с умом. С расстановкой. С тихим словом, которое он когда-то выучил в культе и никому никогда не повторял. Порог. Сплошная белая линия от косяка до косяка. Подоконники — соль забивалась в щели, сыпалась на доски, ровным слоем. Углы — по горсти в каждый, чтобы дух не пробрался через стены. Печь — самое слабое место, через дымоход тоже можно войти. Безсон засыпал солью поддувало, заслонку, даже дверцу.

Люди молчали. Смотрели. Кто-то крестился. Кто-то шептал молитвы.

Когда остался последний порог — входная дверь, — Безсон взял самый маленький мешок. Остатки соли со дна. И повернулся к Кузьме.

— Держи, — сказал он, протягивая мешок.

Кузьма взял. Посмотрел на Безсона непонимающе.

— Это вам, — сказал Безсон. — На внутреннюю защиту.

— Какую ещё защиту?

Безсон присел на корточки. Провёл пальцем по нижней щели двери — там, где соль уже лежала плотной полосой.

— Снаружи я засыплю порог. Но дух будет бить. Всю ночь. Он будет бить в это место — соль, дверь, щель. К утру соль истончится. Может, осыпется. А вы должны будете её обновлять.

— Как? — спросил Кузьма.

— А вот этим, — Безсон кивнул на мешок в руках Кузьмы. — Когда услышите, что он скребётся особенно сильно — берите соль горстью и сыпьте на порог изнутри. Прямо под дверь. Не жалейте. Не бойтесь. Соль жжёт ему лапы. Он отступит.

— И так всю ночь? — спросил Кузьма.

— Всю ночь, — сказал Безсон. — Как только соль истончится — он поймёт, что может пройти. И пойдёт. Ваша задача — не дать ему понять. Пусть думает, что стена всё так же крепка.

— А ты? — спросил Антип. — Ты где будешь?

Безсон выпрямился. Поправил сумку на плече. В сумке оставалась только трава, нож и маленький мешочек с освящённой солью — на самый крайний случай.

— Я буду снаружи, — сказал он. — Я пойду к его подполу. Я разберу его логово. Заставлю его выйти на меня. Пока он будет биться со мной — у него не будет сил бить в вашу дверь.

— А если он убьёт тебя? — спросил парень с косой.

Безсон посмотрел на него. Помолчал.

— Тогда сыпьте соль. И молитесь. И ждите рассвета. Духи слабеют на свету. Если доживёте до утра — уходите. В лес. В город. Куда угодно. Но не оставайтесь здесь.

Он подошёл к двери. Открыл. Снаружи — туман, холод, тьма.

— Запирайтесь, — сказал он. — И не открывайте никому. Даже если я постучу.

— А как мы поймём, что это ты? — спросила баба из угла.

Безсон обернулся. Сквозь капюшон, сквозь грязь, сквозь усталость блеснули глаза — бессонные, острые.

— Я не постучу, — сказал он. — Я буду занят. Буду драться. А если постучу — значит, всё кончено. И тогда уже не важно, кто стучит.

Он шагнул за порог. Дверь за ним закрылась.

Изнутри звякнула щеколда. Крякнул засов. Тяжело, по-мужицки, вздохнул Кузьма и сказал:

— Ну, с Богом.

Безсон усмехнулся краем рта. Не обернулся. Пошёл в туман — к той избе, где под полом жила смерть.

Безсон шёл медленно. Туман клубился вокруг, молочный, густой, живой. Избы тонули в нём, превращаясь в серые пятна. Свою ногу он видел с трудом — только слышал, как сапоги чавкают по грязи.

Он знал, что за ним следят.

Не видел. Не слышал. Но чувствовал — спиной, затылком, тем местом между лопаток, которое у зверей поднимает шерсть. Домовой был рядом. Где-то в тумане. Может, на крыше. Может, в канаве. Может, прямо за спиной, вытяни руку — и коснёшься.

Безсон не оборачивался.

— Иди, — сказал он в пустоту. — Иди за мной. Я знаю.

Тишина. Только туман шевелился, будто кто-то дышал в него.

Изба, где жил домовой, показалась из мглы неожиданно — чёрная, покосившаяся, с провалившейся крышей. Безсон остановился. Посмотрел на крыльцо. На ступеньки. На то место, где из-под третьей ступеньки торчала детская рука.

Теперь там было пусто. Рука исчезла.

— Убрал? — спросил Безсон. — Или сам съел?

Никто не ответил.

Он обошёл избу. К задней стене. К тому месту, где в земле темнел лаз в подпол. Квадратная дыра, присыпанная землёй, с краями, обугленными — то ли от пожара, то ли от чего похуже.

Безсон опустился на корточки. Склонился над лазом, его ударило запахом.

Запах ударил в лицо, как кулак. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Запах гниющей плоти. Не свежей — старой. Той, что лежит неделями, разлагается, превращается в жижу. Той, что пропитала землю, стены, воздух.

Безсон задержал дыхание. Глаза защипало.

— Много ты их съел, — сказал он шёпотом.

Внизу, в темноте, кто-то зашевелился.

Не звук — движение. Воздух колыхнулся. Из лаза потянуло холодом — не тем, осенним, а тем, могильным, от которого костенеют пальцы.

Безсон выпрямился. Отступил на шаг.

— Выходи, — сказал он. — Выходи, поговорим. Я не с пустыми руками.

Он скинул с плеча сумку. Поставил на землю у ног. Расстегнул клапан — так, чтобы можно было быстро достать мешочек с солью.

Тишина.

— Боишься? — спросил Безсон. — Или смотришь?

Он медленно огляделся.

Туман. Стена избы. Покосившийся забор. Пустое поле за деревней.

И никого.

Но Безсон знал: он здесь. Прямо под ногами. В земле. В темноте. В вони.

— Ладно, — сказал Безсон. — Не хочешь выходить — я зайду.

Он опустился на колени. Протянул руку к лазу. Пальцы коснулись обугленного края.

И в тот же миг из глубины донёсся звук.

Скрежет. Медленный, тягучий, как нож по кости.

Домовой ответил.

Безсон опустился на колени. Протянул руку к лазу. Пальцы коснулись обугленного края. И в этот момент мир взорвался.

Что-то тяжёлое обрушилось на него со спины — не удар, а прыжок. Когти скрежетнули по капюшону, срывая ткань, в сантиметре от шеи. Безсон не успел ни испугаться, ни уклониться. Тело среагировало само — дёрнулось вперёд, теряя равновесие. Вместе они рухнули в лаз.

Тьма сомкнулась мгновенно. Безсон летел вниз, чувствуя, как рядом извивается, царапает стены, хрипит нечто — маленькое, жилистое, злое. Спина ударилась о землю. В зубах хрустнул песок. Сверху, с глухим стуком, посыпались комья грязи, тишина.

Безсон лежал на спине, не двигаясь. Над ним — ни звёзд, ни лун, ни намёка на свет. Только чернота. Плотная, как дёготь. Только запах — гнилой, сладковатый, удушающий. Только дыхание — не его. Рядом. Слева. В двух шагах.

Он осторожно пошевелил рукой. Пальцы нащупали землю — сырую, рыхлую, с чем-то склизким. Потом камень. Потом пустоту.

Сумка пропала. Упала где-то наверху, на краю лаза. И вместе с ней — нож, соль, травы, всё, что могло дать свет или защиту.

— Чтоб тебя, — прошептал Безсон.

Дыхание слева прервалось. Замерло.

Потом скрип — медленный, тягучий, как ветка под сапогом. Домовой шагнул. Или подполз. Или просто переместился во тьме.

Безсон замер. Не дышал. Шарил рукой по земле — искал хоть что-то. Камень. Палку. Щепку. Гвоздь, ничего… Только грязь. Только слизь. Только холод.

Где-то в темноте, совсем близко, скребанули когти. Раз. Другой. Третий.

Домовой приближался.

Безсон рванул вперёд.

Не думая. Не выбирая направления. Просто — туда, где темнота казалась чуть гуще, где не было слышно того мерзкого скрежета. Лучшая защита — это атака. Наставник учил его этому в детстве, когда ставил против двоих, троих, против старших «пальцев», которые были сильнее, тяжелее, опытнее.

«Стоишь — добыча. Двигаешься — охотник. Даже если не видишь цели, заставляй врага уворачиваться.»

Он бежал вслепую, выставив вперёд руки, чтобы не врезаться в стену. Ладони скользили по сырой земле, по склизким камням, по корням, пробившимся сквозь глину. В темноте нельзя было отличить одно от другого. Только холод. Только запах — гнилой, сладковатый, повсюду.

Сзади кто-то взвизгнул — коротко, злобно. Домовой не ожидал такой прыти. Безсон слышал, как когти царапают землю, как тело духа разворачивается, чтобы броситься следом. Но он бежал дальше.

Сердце колотилось где-то у горла. Лёгкие горели от спёртого, вонючего воздуха. Он не знал, куда бежит — вглубь подпола, в тупик, к другой норе, к выходу. Не знал. Но останавливаться нельзя. И вдруг нога за что-то зацепилась.

Безсон споткнулся, едва не упал, удержал равновесие, махнув рукой. И в тот же миг пальцы нащупали знакомое — кожаную тесьму, потрёпанный край, твёрдый узел на клапане.

—Сумка, как тебе рад.

Она лежала здесь, на земле. Упала раньше, когда он летел вниз. Или дух притащил её сюда, чтобы забрать его последнюю защиту. Не важно. Она была здесь.

Безсон схватил сумку, рванул тесьму, сунул руку внутрь. Пальцы шарили вслепую — мешочки, тряпицы, кресало.

—Кресало!

Он выдернул его, чиркнул кремнём о кресало. Искры брызнули — жёлтые, крошечные, жалкие. Но их хватило, чтобы на секунду осветить пространство.

Вспышка выхватила из тьмы низкий потолок из корней и земли, стены, облепленные чем-то серым, и — в двух шагах — маленькую, сгорбленную фигуру. Домовой замер, прижавшись к стене. Его глаза — два жёлтых огонька — смотрели прямо на Безсона. Когти были вскинуты для удара.

Искры погасли. Темнота вернулась.

Но Безсон больше не был слепым. Он знал, где враг. И знал, что у него есть секунда, пока дух не опомнился.

Он ударил.

Безсон ударил первым.

Кресало зажато в кулаке — металлическим боком наружу, рёбрами, которыми высекают искры. Удар пришёлся в то место, где у человека была бы ключица. В темноте он не видел цели, но помнил — из последней вспышки, из жёлтых глаз, из сгорбленной фигуры у стены.

Кулак встретил сопротивление. Что-то хрустнуло — не кость, а что-то другое, сухое, как старая ветка. Домовой взвизгнул, отшатнулся, но не упал.

Безсон не ждал. Вторая рука уже выдёргивала из-за пояса кинжал — короткий, широкий, с зазубринами на обухе. Не серебряный. Обычное железо. Но больно. Духам всегда больно от железа.

Он полоснул в темноту — наугад, туда, где только что была цель. Лезвие рассекло воздух. Где-то справа скрежетнули когти по земле — домовой ушёл в сторону, быстрее, чем Безсон успел повернуться.

— Стоять! — рявкнул Безсон, разворачиваясь.

Но дух не стоял. Он двигался. Безсон слышал его — шорох, царапанье, прерывистое дыхание. То слева, то справа, то сверху — будто он лазил по стенам, по потолку, по корням, свисающим с земляного свода.

Безсон прижался спиной к стене. Вжался в холодную, мокрую глину, выставил перед собой кинжал. В левой руке — кресало, сжатое в кастет. Ждать. Слушать. Не дать себя окружить.

«Здесь его территория, — понял он. — Здесь он быстрее. Он знает каждую яму, каждый камень, каждый ход. Я тут чужой. Слепой. Глухой.»

Когти скрежетнули совсем близко — слева, у самого уха. Безсон рубанул кинжалом в ту сторону. Лезвие встретило пустоту. Дух уже был сзади. Что-то скользнуло по спине — ткань плаща треснула, и холодная, острая боль полоснула по лопатке.

Неглубоко. Когти только скользнули. Но предупреждение было ясным.

«Выходить. Нужно выходить.»

Безсон оттолкнулся от стены и рванул туда, откуда, как ему казалось, они пришли. Туда, где должен быть лаз. Где над головой — небо. Даже если оно затянуто туманом. Даже если там темно. Там хотя бы можно дышать. Там хотя бы можно увидеть врага.

Он бежал вслепую, выставив перед собой кинжал, кресало сжав до хруста в пальцах. Сзади — топот. Мелкий, частый, злой. Домовой не отставал. Он дышал в спину. Он почти касался.

Лаз показался внезапно — чёрный провал в потолке, чуть светлее окружающей тьмы. Безсон прыгнул, ухватился за край, подтянулся. Когти полоснули по сапогу — рванули подошву, зацепили пятку.

Безсон взвыл от боли, но не отпустил. Рванулся вверх, перевалился через край, выкатился на землю.

Снаружи было темно. Но это была другая темнота — живая, с ветром, с запахом мокрой листвы, с туманом, который уже не казался таким густым.

Безсон вскочил на ноги. Кинжал — наизготовку. Кресало — в левой.

Из лаза никто не вылез.

Только оттуда, снизу, из глубины, донеслось — скрежет. Медленный, спокойный, насмешливый.

Домовой не пошёл за ним. Ему и здесь было хорошо. Он ждал.

Безсон перевёл дыхание. Спина горела. Пятка саднила. В темноте он не мог разглядеть, насколько глубоки раны. Но это было не важно. Важно было то, что он жив. Что он снаружи. Что у него есть кинжал, кресало и почти пустая сумка с остатками соли.

— Хорошо, — сказал он, глядя в чёрный провал. — Твоя взяла. Но я вернусь.

Из лаза — тишина. Только скрежет, затихающий в глубине.

Безсон развернулся и пошёл к избе Антипа. Шатаясь, припадая на раненую ногу. Плащ висел клочьями. Но он шёл. И не сдаётся.

Безсон стоял у лаза, сжимая в одной руке кинжал, в другой — кресало. Дыхание сбивалось. Спина горела от когтей. Пятка пульсировала болью. Но он не уходил. Стоял, смотрел в чёрную дыру, ждал.

Туман чуть рассеялся. Луна выглянула из-за туч — жёлтая, бледная, как старая кость. Её свет упал на землю, на покосившуюся избу, на чёрный провал подпола.

И оттуда, из темноты, показался домовой.

Он выползал не спеша. Сначала руки — длинные, узловатые, с когтями, которые скребли по земле. Потом плечи — сгорбленные, острые. Потом голова — маленькая, лысая, с глубокими глазницами, в которых горели два жёлтых огня.

Лунный свет скользнул по его лицу — морщинистому, серому, с кривым ртом, полным мелких, острых зубов. Ушей не было — только дыры по бокам головы. Нос — как сплюснутый гриб.

Домовой замер на краю лаза, вскинул голову и уставился на Безсона. Жёлтые глаза моргнули — не одновременно, сначала один, потом другой.

Безсон посмотрел на него. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх, который он давно разучился чувствовать.

— Ну ты и красавчик, — сказал он.

Тишина...

— Серьёзно, — продолжил Безсон, не опуская кинжала. — Такую рожу только на пугало в огород. А ну дай автограф. На заборе. Кровью.

Домовой не ответил. Он медленно поднял руку. В его пальцах, длинных и костлявых, зажат был камень — серый, острый, размером с кулак.

— Ой, — сказал Безсон.

Камень полетел.

Безсон ушёл в сторону — не раздумывая, не глядя. Тело само сделало то, чему его учили годы тренировок. Камень просвистел мимо уха, ударился о стену избы и отскочил в темноту.

Но домовой уже не стоял на месте.

Он прыгнул. Быстро — быстрее, чем Безсон успел выставить кинжал. Когти вцепились в плащ, рванули ткань, добрались до тела. Безсон почувствовал удар в бок — резкий, горячий, как нож, который вонзают и сразу вынимают.

Он зарычал, рубанул кинжалом в ответ, но домовой уже отскочил, припал к земле, замер в трёх шагах. Жёлтые глаза светились в темноте, довольные.

Безсон опустил взгляд. Бок горел. Рука, прижатая к ране, быстро намокала. Кровь текла между пальцами, капала на землю.

— Не больно, — сказал Безсон сквозь зубы.

Домовой оскалился. Он знал, что это неправда.

Безсон отступил на шаг. Потом на другой. Кинжал всё ещё был в руке, но рука дрожала. Не от страха — от потери крови.

— Ладно, — сказал он. — Считай, ты выиграл этот раунд.

Он развернулся и зашагал к избе Антипа, прижимая руку к боку, оставляя за собой тёмные капли на мокрой земле.

Домовой не преследовал. Он стоял у лаза, смотрел вслед, и жёлтые его глаза горели в лунном свете, как два угля, которые никак не погаснут.

Безсон развернулся. Не уйти. Не сейчас. Пока он бежит — он добыча. Пока он показывает спину — он проиграл.

Он метнул кинжал.

Короткое, широкое лезвие сверкнуло в лунном свете, описало дугу и полетело прямо в грудь домовому. Дух не отшатнулся. Не уклонился. Он просто открыл рот — кривой, полный мелких острых зубов — и поймал кинжал.

Зубы лязгнули по металлу. Домовой замер на мгновение, потом выплюнул лезвие. Оно упало в грязь, глухо чмокнув.

— Хорошие зубы, — прохрипел Безсон, но домовой уже не слушал.

Он зверел.

Глаза его загорелись ярче — жёлтые, бешеные. Плечи поднялись, спина выгнулась дугой, когти впились в землю, оставляя глубокие борозды. Из горла вырвался звук — не рык, не визг, а что-то среднее, то, чем пугают детей в тёмной избе.

«Что делать?» — мысль пронеслась в голове Безсона, холодная, ясная. Кинжал валяется в грязи. Кресало в левой руке. Бок горит, кровь течёт. Сумка почти пуста.

«Он быстрее. Сильнее. Он дома. Я — нет.»

Домовой шагнул вперёд. Потом второй.

«Что делать?»

И вдруг Безсон понял. Не умом — телом. Тем чутьём, которое спасало его в десятках схваток, когда думать было некогда.

Он шагнул навстречу.

Домовой не ожидал. Он замер на долю секунды — и этой секунды хватило. Безсон схватил его за руку. За запястье — тонкое, костлявое, покрытое жёсткой, серой шерстью. Пальцы сжались так, что хрустнули суставы.

И рванул.

К себе. Кверху. К выходу из лаза, из темноты, из этой проклятой дыры.

Домовой заверещал — громко, пронзительно, как подбитая птица. Он царапал воздух, бил ногами, пытался вырваться, но Безсон не отпускал. Он вышвырнул его на поверхность, как мешок с гнилой картошкой. Дух перелетел через край лаза, кубарем покатился по земле, оставляя чёрные следы на мокрой траве.

Безсон не ждал. Он нырнул вниз, нашарил в грязи кинжал, сжал рукоять. Выпрямился, огляделся. Никого. Домовой исчез.

Безсон замер. Сжал кинжал крепче. Повернул голову влево — пусто. Вправо — пусто. Туман клубился вокруг, застилая землю, избы, поле.

Краем глаза — слева, у самой стены избы — он заметил движение.

—Следы. Сказав он тихо и вдумчиво

Не от сапог. Не от лаптей. Лапы. Маленькие, узкие, с пятью пальцами и длинными когтями. Они появлялись из ниоткуда — один, второй, третий — и тянулись вдоль стены, в обход избы, к чёрному провалу подпола.

Домовой вернулся домой.

Безсон смотрел на следы. Потом перевёл взгляд на свои руки. Кровь. Грязь. Разодранные пальцы.

Он выпрямился, сунул кинжал за пояс. Поднял с земли упавшее кресало. Заглянул в чёрную дыру лаза.

— Ты думаешь, я уйду? — сказал он в темноту. -Нет уж. И я запру тебя здесь.

Он развернулся и пошёл к избе Антипа, припадая на раненую ногу, прижимая руку к кровоточащему боку. За ним, в лунном свете, тянулась цепочка следов — человеческих и не очень.

Они расходились в разные стороны, но вели к одному месту. К избе, где за соляной линией ждали люди. К месту, где эта ночь должна была закончиться.

Безсон успел сделать только несколько шагов, когда первый удар сотряс тишину.

Звон стекла рассыпался по улице, как крик. Окно. Изба Антипа. Домовой бил со стороны огорода — оттуда, где ставни были слабее, где соль, возможно, легла не так плотно.

Безсон рванул туда, но не добежал. Второе окно. Третье. Стёкла летели наружу, звенели о землю, падали в грязь. Изнутри доносились крики — женские, высокие, и мужские — глухие, сдавленные.

— Не открывать! — заорал Безсон, хотя понимал, что его не слышат. — Не выходить!

Дверь избы задрожала. Кто-то бил в неё снаружи — тяжело, размеренно, будто тараном. Безсон знал, что это не домовой. Домовой бил бы иначе — тише, хитрее, когтями, в щели. Это били люди. Изнутри. Кто-то хотел выбежать.

— Стойте! — Безсон заколотил кулаком по косяку. — Соль! Не переступайте соль!

Крики затихли на мгновение. Потом зазвучали снова — глуше, испуганнее, но дверь перестала дрожать.

Безсон отступил на шаг. Огляделся.

— Эй! — крикнул он в темноту. — Слышишь меня, красавчик?

Тишина.

— Я здесь! — Безсон развёл руки в стороны. Рана на боку стрельнула болью, но он не обратил внимания. — Я — твой противник! Ты хотел меня? Я тут. А эти... — он кивнул на избу, — это не твоя добыча. Это моя. Понял?

Из темноты — ни звука.

— Давай по-честному, — продолжал Безсон, медленно поворачиваясь вокруг оси. — Ты и я. Один на один. Без детей. Без криков. Ты выиграешь — получишь меня. Я выиграю — ты убираешься в свой подпол и сидишь там тихо. До рассвета. А там посмотрим.

Тишина. Только туман шевелится. Только где-то далеко, в поле, скрипнула ветка.

— И главный приз, — добавил Безсон, доставая из-за пояса кинжал. — Моя кровь. Свежая. Горячая. Ты же хочешь её, да? Чуешь?

Он провёл лезвием по ладони — не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила, потекла по пальцам, закапала на землю.

Запах ударил в нос — острый, железистый, живой.

И домовой появился.

Не из лаза. Не из темноты. Он словно соткался из воздуха у самой двери избы — маленький, сгорбленный, с горящими жёлтыми глазами. Когти его скребли по доскам, оставляя глубокие борозды. Голова повёрнута набок, кривой рот приоткрыт, острые зубы блестят в лунном свете.

Он принял вызов.

Из избы донёсся приглушённый всхлип. Кто-то увидел силуэт через щель в ставне. Кто-то заплакал. Кто-то зашептал молитву.

— Не бойтесь, — сказал Безсон, не оборачиваясь. — Это моя охота.

Домовой прыгнул.

Безсон знал, что дух быстрее. Знал, что у него нет шансов в честном бою. Но он и не собирался драться честно.

Он отшатнулся в сторону, пропуская удар мимо себя. Когти просвистели в воздухе, не задев даже плаща. Безсон рубанул кинжалом в ответ — наугад, туда, где только что была голова духа. Лезвие рассекло пустоту.

Домовой уже был сзади.

Безсон почувствовал, как когти царапают спину — не глубоко, по касательной. Плащ треснул ещё на одной дыре. Боль пришла не сразу, а когда пришла — Безсон уже развернулся и снова ударил.

Кинжал чиркнул по руке домового. Дух взвизгнул, отскочил, припал к земле. Его жёлтые глаза горели ненавистью.

— Быстрый, — выдохнул Безсон. — Но я не медленный.

Он поднял кинжал, перехватил поудобнее. Кровь с ладони текла по рукояти, делая её скользкой.

— Давай, — сказал он. — Ещё раз. Посмотрим, кто устанет первым.

Домовой оскалился. Прыгнул снова. И снова. И снова.

Изба стонала от криков. Туман клубился под ногами. А Безсон дрался — уворачивался, бил, отступал, снова бил. И не спал. Потому что Безсон не спит. Даже когда кровь течёт по боку, по спине, по руке. Даже когда

темнота сжимается вокруг, как удавка.

Он держался. И ждал рассвета.

Домовой не давал дышать.

Он прыгал, нападал, отскакивал, снова прыгал — быстрее, чем Безсон успевал поднять кинжал. Когти свистели в воздухе, рвали плащ, царапали руки, лицо, шею. Безсон отбивался — слепо, тяжело, уже не целясь, просто ставя преграду там, где в следующий миг должны были вонзиться когти.

Кинжал ходил как заводной — вверх, вниз, в сторону. Но домовой не лез на лезвие. Он был умён. Он изматывал. Ждал ошибки.

Безсон отступил на шаг, споткнулся о корень, едва не упал. Домовой тут же оказался рядом — когти полоснули по плечу, разорвали рукав, добрались до кожи.

— Чтоб тебя! — Безсон рубанул наугад, но дух уже отскочил, замер в трёх шагах, сверкая жёлтыми глазами.

Безсон перевёл дыхание. Грудь ходила ходуном. Бок горел, плечо саднило, из рассечённой ладони всё ещё капала кровь. Он не ожидал, что домовой будет настолько сильным. Не в мышцах — в скорости, в хитрости, в умении бить оттуда, откуда не ждёшь.

«Проиграю, — мелькнуло в голове. — Если так пойдёт дальше — проиграю.»

Он отбил очередной прыжок, откатился в сторону, вскочил на ноги. Домовой уже был рядом — когти просвистели у самого уха.

«Нужно замедлить его. Чем-то замедлить.»

Безсон лихорадочно перебирал в голове всё, чему его учили. Травы? Бесполезно — он не успеет достать, не успеет смешать, не успеет бросить. Соль? Остатки в сумке — но домовой не подпустит к сумке. Кинжал? Не останавливает, только злит.

«Что останавливает духов?»

Железо. Огонь. Святая вода. Имя.

Огонь. У него есть кресало. Но искры — это не огонь. Нужно пламя. Нужно что-то, что загорится быстро, вспыхнет, ослепит.

Трава? Сухая? В сумке, наверное, есть. Но пока он достанет — домовой порвёт ему глотку.

«Имя его?»

Если знать имя — можно позвать. Приказать. Остановить. Но он не знал имени. Дух не назвал себя. Следы? Следы ничего не говорили. Только то, что он был человеком. Только то, что он сломал свою избу. Только то, что он зол.

«Зол. Зол на всех. На меня.»

Безсон отбил ещё один удар, покачнулся, удержался на ногах. Домовой снова прыгнул — и снова отскочил, оставляя на руке Безсона новую царапину.

«Нужно что-то, что он не может игнорировать. Что-то, что заставит его замереть. Хотя бы на миг.»

И вдруг Безсон понял.

Не умом — телом. Тем чутьём, которое остаётся, когда разум уже отключился от усталости.

Он резко развернулся и побежал.

Не от домового — к избе. К той самой, где жил дух. К подполу.

— Стой! — крикнул он на бегу. — Стой, тварь! Я сейчас твой дом разнесу! Все доски повыдираю! Все ходы завалю! Будешь под открытым небом ночевать, как пёс бездомный!

Домовой замер .Всего на мгновение. Но этого хватило.

Безсон развернулся, выхватил из сумки последний мешочек с солью, разорвал зубами тесьму и швырнул содержимое в лицо духу.

Белое облако взметнулось в воздухе. Соль попала в глаза, в нос, в рот домовому. Он заверещал — страшно, пронзительно — отшатнулся, заметался по земле, царапая грязь, вытирая морду.

Безсон не ждал. Он прыгнул следом, навалился всем телом, прижал духа к земле, вдавил в грязь.

Безсон навалился на домового всем телом, прижимая его к земле. Дух дёргался, царапался, пытался вырваться, но соль, въевшаяся в его шкуру, жгла, ослабляла, не давала собраться с силами.

— Лежи, — прошипел Безсон, налегая локтем на горло. — Лежи, тварь. Сейчас я буду читать. Он сунул руку в сумку — туда, где оставалась последняя горсть соли, которую он берёг. Нащупал. Вытащил. Зажал в кулаке вместе с рукоятью кинжала. И начал читать.

Не громко. Не крикливо. А так, как учили в культе — с расстановкой, с силой, с верой в каждое слово. Голос его звучал ровно и страшно, как набат в ночной тишине.

«Перун- батюшка, громовой, огневой,

Кто на кованом коне, кто с палицей свинцовой,

Услышь меня, «Пальца» Кровавой Руки,

Раба твоего, хоть и грешного, да верного.»

Безсон вскинул кинжал к небу. Лезвие блеснуло в лунном свете, поймало тонкий луч, пробившийся сквозь тучи.

«Заклинаю тебя, дух подпольный,

Заклинаю тебя, костолом ночной,

Солью- белицею, железом- кладенцом,

Кровью живою, словом печатным.»

Он разжал кулак и бросил соль на голову домовому. Белые кристаллы посыпались на серую кожу, на закрытые глаза, на кривой рот. Дух заверещал, забился, но Безсон держал крепко, вдавливая его в грязь.

«Уйди туда, откуда пришёл,

В землю сырую, в корни древесные,

В Навь глубокую, в темень кромешную,

Откуда нет выхода, откуда нет голоса.»

Безсон провёл кинжалом по своей раненой ладони — глубоко, до свежей крови. Боль обожгла руку, но он не обратил внимания. Кровь потекла по пальцам, закапала на лицо домового, смешиваясь с солью. Жидкость зашипела, задымилась, будто упала на раскалённое железо.

«Не тронь детей, не тронь стариков,

Не скреби в подполе, не вой на крыльце,

Не дыши в щели, не гляди в оконце.»

Домовой выгибался дугой, хрипел, но не мог вырваться. Жёлтые глаза его потускнели, зрачки расширились. Когти бессильно царапали землю.

«Перун заковал тебя в камень,

Перун запечатал тебя солью,

Перун отринул тебя от мира живого.»

Безсон поднял кинжал над головой. Лезвие дрожало в его руке, но голос не дрожал. Он говорил твёрдо, как приговор.

«Ключ — в земле. Замок — в небе.

Слово моё — железо. Воля моя — огонь.

Изыди. Изыди. Изыди.»

С каждым «изыди» он ударял кинжалом в землю — рядом с головой домового, ближе, ближе, в самую грязь, в корни, в сердце этого проклятого места. На третьем ударе земля вздохнула.

Безсон почувствовал, как под ним что-то сдвинулось — глубоко, тяжело, как просыпающийся зверь. Корни натянулись, заскрипели. Из трещин в земле потянуло холодом — не тем, осенним, а тем, могильным, от которого стынет кровь. Домовой закричал.

Не визжал, не рычал — кричал по-человечески, страшно, безнадёжно, как кричат, когда понимают, что проиграли навсегда. Его тело выгнулось, забилось в конвульсиях, и вдруг — обмякло. Безсон откатился в сторону, тяжело дыша. Кинжал остался торчать в земле. Кровь с руки капала на соль, на грязь, на чёрные корни. Домовой лежал неподвижно. Соль на его лице таяла, смешиваясь с какой-то чёрной жидкостью, похожей на смолу. Жёлтые глаза погасли. Грудная клетка не вздымалась. Безсон ждал. Секунду. Другую. Третью.

Потом тело духа начало бледнеть, становиться прозрачным, как туман. Края его расплывались, теряли форму. Из груди вырвался звук — не голос, не стон, а что-то вроде вздоха. Долгого, тягучего, как ветер в пустой трубе.

— Прощай, — сказал Безсон. — Ты был сильным противником.

Домовой не ответил. Он таял, растворялся в воздухе, оставляя после себя только запах — гнилой, сладковатый, который медленно выветривался, уступая место утренней свежести.

На земле, где он лежал, осталась только соль, перемешанная с чёрной жижей, и глубокие царапины от когтей. И кинжал, торчащий из земли рукоятью вверх — как крест на свежей могиле.

Безсон поднялся на ноги. Подошёл, выдернул кинжал из земли. Вытер лезвие о траву.

Небо на востоке начало светлеть. Туман рассеивался. Где-то вдалеке, за деревней, за лесом, за полями — запел петух.

Из избы Антипа донёсся приглушённый плач — дети. И голос Кузьмы, который кого-то успокаивал. Безсон подошёл к двери. Постучал. Три раза.

Щеколда звякнула. Дверь открылась.

— Всё кончено? — спросил Антип, выглядывая.

— Всё, — ответил Безсон. — Изгнал. Во имя Перуна.

— А где он? — спросила баба из-за плеча старосты.

— Ушёл, — сказал Безсон. — В Навь. Или куда подальше. Не вернётся.

Он перешагнул порог, зашёл в избу, опустился на лавку. Сумку положил рядом. Кинжал — на стол.

Люди смотрели на него. На окровавленный плащ. На исцарапанное лицо. На руку, с которой всё ещё капала кровь.

— Что теперь? — спросил Кузьма.

— Теперь, — сказал Безсон, — я буду искать себе заказ. И есть. Много есть.

Он не закрыл глаза. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Не спал. Просто отдыхал. Впервые за долгое время — без страха, что кто-то нападёт из темноты.

Домовой ушёл. Деревня выжила. И Безсон — «Палец» Кровавой Руки — снова сделал свою работу. За плату. За еду. За право остаться в живых хотя бы до следующего утра.

Дневник Безсона

Гнилые Берега.

Не спрашивай, зачем я это пишу. Сам не знаю. Наставник говорил: «Записывай, что видел. Память врёт. Бумага — нет». Наставник был сволочью, но умным. Хотя его уже, наверное, нет в живых. Или есть. Мне всё равно.

Короче. Деревня Гнилые Берега. Название говорит само за себя.

Я не собирался сюда идти. Просто шёл по дороге, ночь, дождь, голод. Увидел свет — пошёл на свет. Думал, переночую, поем, утром уйду. Не знал, что здесь домовой. Не знал, что детей крадут. Ничего не знал.

Узнал уже на месте. Когда увидел руку из-под крыльца.

Домовой оказался сильным. Быстрее, чем я думал. Хитрее. Он не просто крал детей — он мстил. За что — никто не знает. Даже он сам, кажется. Староста рассказал: при жизни этот мужик сам сломал свою избу. Сам. Руками. Говорят, бес в нём сидел. А потом покончил с собой. Почему — молчит земля. Может, горе. Может, злоба. Может, просто тьма в голове.

Теперь он дух. Голодный. Злой. Жёлтые глаза. Когти, как гвозди. И вонь — сладкая, гнилая. До сих пор чую. Ненавидит всех — и живых, и мёртвых. Себя — тоже, наверное. Но себе не признаётся.

Люди здесь… люди как везде. Сначала шарахались. Потом, когда прижало, попросили помощи. Я не герой. Я просто хотел переночевать. Но они заплатили. Едой. Крышей над головой. И страхом. Этого достаточно.

Староста Антип - старый, хромой, но с характером. Кузьма - мужик кряжистый, с топором. Оксинья - та, чьего сына домовой поцарапал. Мальчишка выжил. Я его перевязал. Кровь остановил.

Дрались мы в подполе. В темноте. Я вслепую, он — дома. Хорошо, что сумку нашёл. Кресало, кинжал, соль. Соль - главное. Без неё меня бы уже не было. Изгнал я его. Обрядом. Кровью, солью, железом и словом. Во имя Перуна. Ирония в том, что Перуну плевать на меня. Я — «Палец» Кровавой Руки. Мы убиваем от его имени, но он нас не слышит. Или слышит, но молчит. Боги молчат всегда. Это я давно понял. Домовой ушёл. В Навь. Или куда подальше. Не вернётся. Надеюсь.

Люди в избе плакали, когда я вернулся. Думали, конец. Я сказал: «Всё кончено». Они поверили. Или сделали вид. Неважно.

Сейчас сижу на крыльце. Рассвет. Туман уходит. Петухи орут, будто их режут. Скоро уйду.

Кузьма дал кусок сала — тонкий, как береста. И немного хлеба. Чёрствого, крошащегося. Антип — пять медяков. Деревня бедная. Я не торговался. Не в этот раз.

Записываю, чтобы не забыть: домовой боится соли, железа и имени. И ещё - одиночества. Когда я сказал, что разнесу его подпол, он испугался. Не смерти — потери дома. Духи как люди. Без дома они ничто. Даже если сами его разрушили.

Может, поэтому я ещё здесь. Дома у меня нет. Только плащ, сумка и дорога.

Ладно. Хватит.

Безсон.

P.S. Раны обработал как смог. Промыл, перевязал тряпицами. До свадьбы заживёт. Плащ женщины заштопали — криво, но спасибо и на том. Не смотрится, конечно. Но мне не на бал. Главное, что не разваливается. Бок болит. Плечо — тоже.

Глава 2. Под крестом

Дорога к Крестограду была пуста. Только ветер шевелил пожухлую траву, только вороны кружили над полем, только где-то далеко, за лесом, гудел колокол — тяжёлый, медный, давящий.

Безсон шёл уже третий день. Раны заживали медленно, бок ныл при каждом шаге, еда кончилась ещё вчера. В кошельке звенели пять медяков — всё, что осталось от платы Антипа. Купить хлеба. Может, найти заказ.

Город показался из-за леса неожиданно — высокие стены, золотые купола церквей, запах дыма и толпы. Но Безсон не дошёл до ворот. Дорогу перерезало дерево.

Старый дуб рос у самой обочины — огромный, раскидистый, чёрный, будто обгоревший. Ветви его тянулись к небу, как скрюченные пальцы. А на ветвях висели люди. Безсон остановился.

Их было семеро. Тела раскачивались на ветру — медленно, нехотя, как тряпичные куклы. Кое-где верёвки истлели, и мёртвые свешивались вниз головами, глядя в землю пустыми глазницами. На некоторых ещё держалась одежда — рваные рубахи, тёмные платки. На других — только кожа, обтянувшая кости, да спутанные волосы. На груди у каждого висела табличка.

Безсон подошёл ближе. Поднял голову. Прочитал.

«Язычник. Поклонялся бесам.»

«Ведьма. Портила скот.»

«Отказался креститься.»

«Сосед донёс.»

Ветер качнул тело. Доска скрипнула, повернулась другой стороной.

«Будет всем, кто чтит старых богов.»

Безсон смотрел на таблички долго. Потом перевёл взгляд на лица. Различить их уже было нельзя — только кожа да кости. Только чёрные провалы ртов. Только глаза, которые когда-то видели солнце.

Он не молился. Не крестился. Не шептал заговоров. Он просто стоял и смотрел.

Потом сказал:

— Я не чту старых богов. Я всего лишь «Палец» . Мы убиваем во имя Перуна. Но Перун молчит. И все боги молчат.

Ворон каркнул. Дёрнул мёртвую плоть.

Безсон отвернулся и пошёл дальше, к городским воротам, оставляя за спиной раскачивающиеся тени и скрип верёвок. Под крест. Под белую власть. Под колокольный звон, который звучал всё громче.

Безсон постоял ещё немного у дерева, глядя на раскачивающиеся тела. Ветер донёс запах — сухой, тошнотворный, сладковатый. Он знал этот запах. Так пахло всё, что долго висело на ветру и не могло упасть. Он понимал: нельзя идти в Крестоград таким, какой он есть. Плащ в заплатках. Рука без пальца. Глаза бессонные, дикие. Его остановят на въезде. Допросят. Может, даже узнают. Нужно слиться. Стать тенью среди других теней.

Он свернул с дороги, сел под кустом у обочины. Достал из сумки тряпицу, вытер лицо от грязи. Плащ застегнул на все застёжки, спрятав дыры. Руку без мизинца сунул за пазуху. Капюшон натянул пониже.

Теперь он — просто прохожий. Один из многих. Никто.

Из города тянулась вереница людей. Кто с телегой, кто пешком, кто с корзиной. Крестьяне, торговцы, нищие. Безсон пристроился к группе мужиков, которые шли с базара — гружёные, уставшие, молчаливые. Никто не спросил, кто он. Никто не посмотрел в лицо.

— Тяжёлый нынче день, — сказал Безсон в пространство, стараясь говорить просто, по-крестьянски.

Один из мужиков — коренастый, с рыжей бородой — покосился на него.

— А ты откуда взялся?

— Из лесу. Охочусь. В город за припасами.

— Охотишься, значит, — мужик хмыкнул. — И что, много дичи нынче?

— Мало, — сказал Безсон. — Твари расплодились. Мутанты.

— А ты их боишься?

— Я их убиваю.

Мужик усмехнулся, но ничего не сказал. Зато другой, помоложе, подал голос:

— А тех, кто на дереве, боишься?

Безсон посмотрел на него. Парень был бледный, глаза бегали.

— Мёртвых не боюсь, — сказал Безсон. — Живых бояться надо.

— Умно сказано, — рыжебородый кивнул. — Только нынче и живые не лучше мёртвых.

Он оглянулся — нет ли лишних ушей — и продолжил тише:

— Говорят, вчера ещё троих повесили. Старуху знахарку и двух мужиков. У одного идола нашли. Деревянного. Под лавкой.

— И что ему за идол? — спросил Безсон. — Щепка.

— А белые плащи говорят — бес. — Мужик сплюнул. — Теперь у них любой сучок — бес. Любая молитва старая — колдовство. Скажут «донёс» — и ты на дереве.

— А кто доносит? — спросил Безсон.

— Кто? — мужик оглянулся ещё раз. — Сосед на соседа. Сын на отца. Брат на брата. За мешок муки. За корову. За то, чтобы самому не попасть.

Парень добавил шёпотом:

— Мой дядька в подвале сидит. Третью неделю. Сказали — язычник. А он просто иконы старые хранил. Бабушкины. Серебром шитые.

— И что с ним будет? — спросил Безсон.

— Да что? — парень махнул рукой. — Или выкупят, или на дерево. А выкупить нечем.

Рыжебородый положил руку парню на плечо.

— Молчи, — сказал он. Скажешь лишнее — сам на дерево полезешь.

Они замолчали. Дорога вилась к городу, и ворота Крестограда становились всё ближе — белые, каменные, с крестом над аркой.

Безсон шёл среди людей, сжимая в кармане пять медяков, и думал.

Дерево с висельниками было не просто предупреждением. Это был закон. Новый закон, при котором виноват любой, кто отличается. Кто молится не так. Кто живёт не так. Кто просто есть.

«И я для них такой же, — понял он. — Я — кровавый. Я — язычник. Я — бес. Если узнают — повесят. Не спросив, за что убивал. Не спросив, во имя кого.»

Он поднял голову. Крест на воротах блестел на солнце — белый, холодный, чужой.

— Под крестом, — прошептал Безсон. — Все мы теперь под крестом.

И шагнул вперёд, в толпу, в город, в серую, тоскливую неизвестность.

Безсон вошёл в городские ворота вместе с толпой. Стражи в белых плащах с красными крестами лишь мельком взглянули на него — ещё один оборванец, ещё один голодный рот. Их больше интересовали телеги с товаром, с которых можно было взять «пошлину».

— Проходи, — буркнул один из них, махнув рукой.

Безсон шагнул в Крестоград.

Сразу ударил шум. Не тот, лесной, где ветер и птицы, а городской — многоголосый, злой, усталый. Крики торговцев, ржание лошадей, звон монет, плач детей. Безсон оказался на базарной площади. Площадь кипела.

Вдоль деревянных лотков тянулись ряды — с овощами, с фруктами, с рыбой, с мясом. Торговцы надрывали глотки:

— Яблоки! Сладкие яблоки! Дёшево!

— Лук, чеснок, кому лук!

— Рыба свежая, только из реки!

Безсон шёл медленно, лавируя между телегами и людьми. Запахи ударили в нос — кислая капуста, печёный хлеб, конский пот, дёготь. Желудок сжался. Он не ел со вчерашнего дня.

Он остановился у лотка с яблоками. Красные, наливные, пахнут мёдом и солнцем. Продавец — толстый мужик с красной рожей — свернул цигарку и смотрел по сторонам, не глядя на товар.

Безсон потянулся за яблоком. И в тот же миг мальчишка — грязный, вихрастый, лет десяти — юркнул под руку продавца, схватил три яблока и исчез в толпе.

— Ах ты щенок! — заорал продавец, бросаясь вдогонку, но мальчишку уже след простыл.

Безсон убрал руку. Взял другое яблоко — то, что упало на землю. Поднял. Отряхнул. Надкусил. Кислое. Но вкусное.

— Мог бы заплатить, — сказал он сам себе.

Но платить было нечем. Пять медяков — это не яблоки. Это хлеб на три дня. Или ночлег на одну ночь. Он пошёл дальше.

В следующем ряду торговали зеленью, крупой, мёдом. Женщина в чистом платке раскладывала на прилавке огурцы — свежие, пупырчатые, пахнущие укропом. Безсон остановился. Понюхал. Женщина посмотрела на него с подозрением.

— Покупать будешь?

— Сколько?

— Две монеты.

Безсон покачал головой и пошёл дальше.

У лотка с хлебом — очередь. Свежий, ржаной, с корочкой, которая трещит. Безсон встал в конец. Когда подошла его очередь, продавец — сухой старик с длинными усами — спросил:

— Сколько тебе?

— На три медяка.

— На три — только чёрствый.

— Давай чёрствый.

Старик отрезал горбушку, завернул в тряпицу. Безсон отсчитал монеты — три медяка ушли. В кошельке осталось два. Он отошёл от лотка, развернул тряпицу. Хлеб был твёрдый, но пах вкусно. Безсон отломил кусок, сунул в рот. Жевал медленно, чтобы растянуть удовольствие. И тут краем глаза он заметил знакомый силуэт.

Человек в тёмном плаще. Капюшон низко надвинут. Руки скрещены на груди. На левой — кожаная перчатка без пальцев. Знак «Ладони».

Безсон замер. Сердце ёкнуло. Он отступил за спину толстой бабы, которая торговалась из-за лука, и выглянул.

«Ладонь» стоял у мясного ряда, но не один. Рядом с ним — двое в белых плащах с красными крестами. «Христовы псы». Один — высокий, худой, с бледным лицом. Другой — коренастый, с рыжей бородой и кривым носом.

Они говорили. «Ладонь» что-то передал высокому — маленький кожаный мешочек. Тот взял, взвесил на ладони, кивнул.

— Заказ выполнен, — донёсся обрывок фразы. Голос «Ладони» — сухой, деловой. — Жду плату.

Коренастый хмыкнул. Достал из-за пазухи другой мешочек — потяжелее, судя по тому, как он перекинул его из руки в руку. Бросил «Ладони».

— Держи, — сказал он. — Но чтобы больше не видели тебя здесь. Твоя рожа — не для нашего города.

— Моя рожа, — усмехнулся «Ладонь», пряча мешочек за пазуху, — делает то, что ваша не умеет. А город ваш — говённый. Не волнуйтесь, я не задержусь.

Он развернулся и пошёл прочь, лавируя между телегами. Не обернулся. Не подал виду, что заметил Безсона. Но Безсон знал — заметил.

«Он здесь по делу, — подумал Безсон. — У христиан есть заказ для кровавых. Или у кровавых — для христиан. Какая разница. Все торгуют всем.»

Он отломил ещё кусок хлеба, сунул в рот. Пожевал.

«А я торгую своей жизнью. И покупателей много. И цена — грош.»

Вокруг него толпа гудела, смеялась, ссорилась, торговалась. Дети бегали между ног, воровали что попало — яблоки, орехи, кошельки. Один мальчишка лет двенадцати ловко вырезал кошелёк у толстого купца и исчез в толпе. Купец ничего не заметил.

— Хорошая школа, — пробормотал Безсон.

Он уже хотел искать ночлег, как вдруг шум на площади переменился. Кто-то закричал:

— К церкви! К церкви идите! Ведьму жгут!

Толпа дрогнула. Люди бросили лотки, бросили корзины, бросили разговоры. Все потянулись в одну сторону — туда, где за крышами виднелся золотой купол собора.

— Ведьму, ведьму! — кричали дети.

— Говорят, детей воровала, — шептала баба.

— Говорят, коров портила, — вторила другая.

— Да какая ведьма, — сказал кто-то рядом. — Обычная знахарка. Старая. Никому не мешала.

— Молчи, — зашипели на него. — Услышат — сам на костёр пойдёшь.

Безсон пошёл с толпой. Не потому, что хотел смотреть. А потому, что надо было слиться. Не выделяться. Идти туда, куда идут все.

На площади перед церковью уже собралась огромная толпа. В центре — костёр. Ещё не зажжённый. Рядом столб, к которому привязана женщина. Старая, седая, в рваной рубахе. Лицо в синяках, губы разбиты.

Священник в белых ризах читал молитву. Рядом — монахи в белых плащах с красными крестами. Двое держали факелы.

— Огнь очищает душу! — крикнул священник. — Да сгорит нечестие во имя Господа!

Толпа загудела. Кто-то кричал: «Сожги её!» Кто-то плакал. Кто-то молча смотрел.

Безсон стоял в задних рядах, сжимая в кармане два медяка и краюху чёрствого хлеба.

Женщина у столба подняла голову. Посмотрела на толпу. Глаза у неё были мутные, старые, но живые.

— Не боюсь я вас, — сказала она тихо, но в тишине, которая вдруг наступила, её голос прозвучал отчётливо. — Вы не Богу служите. Вы дьяволу. Белому, красивому, с крестом в руках.

— Заткнись! — крикнул священник.

— Перун! — крикнула женщина. — Перун, если ты слышишь меня — покарай их! Толпа ахнула. — Факел! — крикнул священник.

Монах шагнул к костру. Поднёс факел к соломе. Пламя вспыхнуло.

Безсон смотрел, как огонь лижет сухие ветки, как дым поднимается к небу, как женщина у столба начинает кричать. Не от боли — от ненависти.

— Чтоб вы сгорели! — кричала она. — Все! В аду! С вашим белым богом!

Толпа ревела. Одни крестились. Другие кричали «Слава тебе, Господи!». Дети плакали. Старухи плевались в сторону костра.

Безсон стоял и смотрел.

Он не крестился. Не плевался. Не кричал.

Он просто смотрел на огонь и думал о том, что в этом городе под крестом его тоже сожгут, если узнают. Или повесят на дубе. Или сгноят в подвале.

Не за дела. За то, кто он есть.

Он развернулся и пошёл прочь, сквозь толпу, сквозь крики, сквозь запах дыма и горящей плоти.

В кошельке звенели два медяка. В руке — чёрствый хлеб. В голове — пустота и злоба.

Безсон свернул в первый же переулок, подальше от церкви, подальше от костра, подальше от криков толпы. Запах дыма преследовал его — въелся в одежду, в волосы, в ноздри. Он шёл быстро, не оглядываясь, пока гул площади не стих за спиной, сменившись обычным городским шумом — скрипом телег, руганью извозчиков, плачем младенцев.

Улицы Крестограда были узкими, кривыми, заставленными навозом и прошлогодней соломой. Дома жались друг к другу, будто боялись остаться в одиночестве. Кое-где на верёвках сушилось тряпьё, кое-где из распахнутых дверей пахло варевом и кислым квасом.

Безсон остановился у колодца. Напился. Прополоскал рот, выплюнул воду с привкусом дыма.

— Нужна комната, — сказал он вслух. — И нужны сведения.

Он пошёл по улице, заглядывая в двери, прислушиваясь к разговорам. В одной избе бабы судачили о ценах на соль. В другой мужики играли в зернь и ругались из-за проигранной монеты. В третьей — никого, только старик дремал на лавке. Безсон толкнул дверь.

— Есть комната? — спросил он. — На ночь.

Старик открыл один глаз, потом другой. Оглядел Безсона с ног до головы.

— Есть, — сказал он скрипучим голосом. — Две монеты.

— Одна, — сказал Безсон.

— Одна — только с крысами.

— Сойдёт.

Старик хмыкнул, поднялся, поковылял в сени. Вернулся с ключом — ржавым, тяжёлым.

— Иди за мной.

Они вышли во двор, прошли мимо поленницы, мимо сарая с курами, мимо заросшего бурьяном огорода. В глубине двора стояла покосившаяся банька.

— Здесь, — сказал старик, отпирая дверь.

Внутри было темно, сыро, пахло гнилым деревом и мышами. В углу — лежанка из досок, накрытая рваной дерюгой. На стене — старый, почерневший крест.

— Забирай, — сказал старик, протягивая ключ. — Утром вернёшь. Если уйдёшь, не заперев — заплатишь за замок.

— Заплачу, — сказал Безсон, отсчитывая одну медную монету.

Старик ушёл, бормоча под нос что-то о дороговизне и голодных годах.

Безсон закрыл дверь. Привалился к косяку. Выдохнул.

Он был один.

Темнота сгущалась. Сквозь щели в стенах пробивался слабый свет — чужой, дворовый, с запахом костра и дыма. Где-то за стеной скреблись мыши. Где-то вдалеке всё ещё гудела толпа — то ли казнь не закончилась, то ли началось что-то новое.

Безсон достал хлеб. Отломил кусок. Пожевал. Запил водой из фляги.

Потом достал из сумки огниво, высек искру, зажёг лучинку, воткнул в трещину между брёвнами.

Свет выхватил из темноты стены, лежанку, рваную дерюгу, крест на стене.

Безсон долго смотрел на крест.

— И здесь ты, — сказал он. — И здесь.

Он не снял его. Не перевернул. Не плюнул. Просто отвернулся и лёг на лежанку, подложив под голову сумку.

Глаза закрывать не стал. Он смотрел в потолок и думал о том, что завтра нужно будет уйти из Крестограда. И чем скорее, тем лучше.

Но сначала — информация. Слухи. Сплетни. Всё, что можно услышать на базаре, в корчме, у колодца. Всё, что поможет ему выжить ещё один день.

Он перевернулся на бок, положил руку на кинжал и стал ждать утра.

Мыши скреблись. Где-то за стеной плакал ребёнок. А над городом, над крестами, над кострами и виселицами, вставала луна — жёлтая, равнодушная, как глаз мертвеца.

Он не заметил, как сомкнул глаза.

Это пришло неожиданно — тяжесть в веках, расслабление в мышцах, тишина, которая оказалась громче любого крика. Безсон боролся. Он пытался открыть глаза, шевельнуть рукой, ущипнуть себя за бедро. Но тело не слушалось. Усталость взяла своё. Две ночи без сна, драка с домовым, потеря крови, дорога, Крестоград, костёр, этот проклятый город, этот проклятый день...

Он уснул.

Спал тяжело, без снов, провалившись в чёрную, липкую пустоту. Не видел мёртвых. Не слышал голосов. Просто исчез на несколько часов.

— Вставай! — голос ударил по ушам вместе с грохотом в дверь. — Вставай, бездельник! Ключ отдавай!

Безсон открыл глаза. Не сразу понял, где он. Потолок. Стены. Крест на стене. Банька. Старик.

— Слышишь?! — старик колотил кулаком по косяку. — Ещё монету возьму, если не откроешь!

Безсон сел. Голова гудела. Тело ломило. Он нашарил в кармане ключ, подошёл к двери, отпер.

Старик стоял на пороге, маленький, злой, с клюкой в руке.

— Доброе утро, — сказал Безсон хрипло.

— Ничего доброго, — буркнул старик, забирая ключ. — Два часа уже как утро. Я думал, ты помер. Пришлось бы хоронить. А это расходы.

— Не помер, — сказал Безсон. — Уснул просто.

— Спать надо ночью, — наставительно сказал старик. — Днём люди работают.

Безсон не стал спорить. Вышел во двор. Умылся из бочки. Надел сумку. Поправил плащ. В кошельке оставался один медяк.

Он пошёл обратно на базар. Надеялся продать остатки трав. Может, найти заказ. Может, просто узнать, куда идти дальше.

Базар уже жил своей обычной жизнью — крики, гам, запахи. Безсон прошёл между рядов, прислушиваясь.

— Огурцы! Свежие огурцы!

— Рыба, рыба, кому рыбу!

— Соль! Соль забирайте, пока есть!

Он уже хотел спросить у торговца зеленью, не нужны ли ему сушёные травы, как краем уха услышал разговор.

Две бабы стояли у лотка с луком, перешёптывались. Одна — в тёмном платке, с красным, заплаканным лицом. Другая — моложе, с быстрыми, испуганными глазами.

—...да говорят, холера, — шептала старшая. — Третью деревню выкосило. Люди падают как мухи.

—А озеро? — спросила младшая.

— А что озеро... Проклятое теперь. Кто туда сунется — не возвращается. Вчера трое парней пошли проверить. Одного нашли у дороги — мёртвого. Глаза выедены. А двое...

Она замолчала, оглянулась.

— А двое? — переспросила младшая.

— А двое исчезли. Ни слуху ни духу.

— Может, сбежали?

— Куда сбежали? Там лес кругом. Болота. Говорят, нечисть там завелась. Может, та, что из озера вылезает.

— Типун тебе на язык, — младшая перекрестилась. — Не поминай нечисть в городе. Услышат — сами на костёр попадём.

Безсон остановился. Сделал вид, что рассматривает лук.

— А далеко то озеро? — спросил он как бы невзначай.

Бабы обернулись. Посмотрели на него с подозрением.

— Ты кто такой?

— Охотник, — сказал Безсон. — Может, заказ возьму. Если заплатят.

Старшая баба помолчала. Потом махнула рукой куда-то на север.

— Две версты от города. За лесом. Дорога через Гнилой мост. Только не ходи туда, парень. Проклятое место.

— Проклятое — самое доходное, — сказал Безсон.

Баба перекрестилась. Младшая отдёрнула подругу и увлекла в толпу, бросив на прощание:

— Не ходи, говорят! Жить хочешь — не ходи!

Безсон остался стоять у лотка с луком.

В голове уже складывался план.

Озеро. Холера. Проклятие. Люди пропадают.

Значит, там есть работа.

А где работа — там еда. И деньги. И может быть, шанс убраться из этого проклятого города подальше.

Он развернулся и пошёл к северным воротам.

В кошельке звенел один медяк. В сумке — горсть сушёных трав и кинжал. В голове — холодная, ясная решимость.

Безсон направился к северным воротам. Хлеб он съел ещё на рассвете. В кошельке оставался один медяк. В сумке — горсть сушёной полыни, узелок с девясилом и кинжал.

Он шёл быстро, не оглядываясь, стараясь не привлекать внимания. Прочь от церквей. Прочь от костров. Прочь от крестов, которые смотрели с каждой стены, с каждых ворот, с каждой шеи.

Город провожал его гулом — телеги, крики, лай собак. Базар остался позади. Улицы стали уже, грязнее, беднее.

Северные ворота показались из-за поворота — массивные, дубовые, обитые железом. Над ними — всё тот же крест, белый, холодный.

Безсон уже почти дошёл до выхода. Ещё несколько шагов — и он будет на свободе. Но у самых ворот он замер.

Человек в тёмном плаще стоял у стены, прислонившись спиной к камню. Руки скрещены на груди. Капюшон низко надвинут. На левой руке — кожаная перчатка без пальцев. Знак «Ладони». Безсон узнал его сразу.

Не по лицу — по знаку. По клейму. По тому, как он стоял — расслабленно, но готово. Как зверь, который притворяется спящим. Его командир. Тот, кто принимает пятину.

— Стоять, — сказал «Ладонь» негромко. — Не дёргайся.

Безсон остановился. Сердце ёкнуло, но лицо осталось спокойным.

— Давно не виделись, — сказал «Ладонь», отталкиваясь от стены. Он подошёл ближе, оглядел Безсона с ног до головы — плащ в заплатках, лицо в царапинах, рука без пальца. — Ты, я смотрю, не в лучшей форме.

— Работаю, — ответил Безсон.

— Вижу.—«Ладонь» кивнул на сумку, на худое лицо, на пустой кошель, который угадывался под тканью. — Где был?

— В деревне. Контракт взял.

— Дух?

— Он самый.

— И как?

— Изгнал.

— Деньги взял?

— Немного.

— Сколько?

Безсон помолчал. Потом сказал:

— Пять медяков.

«Ладонь» усмехнулся. Сплюнул на землю.

— Пять медяков. За домового. Ты бы ещё за еду работал.

— Я и работал за еду, — сказал Безсон. — Деревня бедная. Скот перевели. Детей нечем кормить.

— А нам плевать, — «Ладонь» шагнул ещё ближе. — Пятина. Девяносто пять процентов. Ты помнишь?

— Помню.

— Где деньги?

Безсон вывернул кошель. Медяк упал на землю, звякнул о камень.

— Всё, что осталось.

«Ладонь» посмотрел на монету. Потом на Безсона. Потом снова на монету.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет, — сказал Безсон. — Я заплатил за ночлег. Купил хлеб. Отдал пошлину. Больше ничего нет.

— А контракт?

— Контракт оплачен едой и медяками. Еду я съел. Медяки потратил.

«Ладонь» молчал. Глаза его под капюшоном блестели — холодные, злые.

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто не платит пятину?

— Знаю, — сказал Безсон. — Но я не не плачу. Я плачу всё, что есть.

— Один медяк?

— Один медяк.

Они смотрели друг на друга. Тишина растянулась на несколько ударов сердца.

Потом «Ладонь» нагнулся. Поднял монету. Взвесил на ладони.

— Медь, — сказал он. — Тонкая, стёртая. Даже на хлеб не хватит.

— Но это лучше, чем ничего, — сказал Безсон.

«Ладонь» усмехнулся. Кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Один медяк так один медяк. Я передам выше. Скажут — мало. Я скажу — больше не было.

Он сунул монету за пазуху.

— Ты везучий, Безсон. В другой раз я бы тебя за такое в подвал отправил. Но сегодня... сегодня я добрый.

— Спасибо, — сказал Безсон.

— Не благодари. Просто убирайся из этого города. И чтобы я тебя здесь больше не видел.

— Уже ухожу.

Безсон шагнул к воротам. Сделал несколько шагов. Потом остановился.

— А ты? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты что здесь делаешь? В Крестограде? Под крестом?

«Ладонь» помолчал. Потом ответил:

— Работа. У христиан тоже есть враги. И они платят. Серебром. А не медяками.

Безсон кивнул. И вышел за ворота.

Сзади звякнула щеколда. Скрипнули петли.

Он шёл по дороге, сжимая пустой кошелек в кармане. Впереди был лес. За лесом — проклятое озеро. А позади — Крестоград, где даже свои стали чужими.

В кошельке не осталось ничего. Только дырка. Только ветер. Только пустота.

Но Безсон был жив. И он шёл дальше. Потому что Безсон не спит. И не сдаётся.

Даже когда у него нет ни гроша.

Запись вторая. Крестоград.

Я ненавижу этот город.

С первого взгляда. С того дуба у дороги.

Семь тел. Восьмое — отдельно, на самой нижней ветке, почти касается земли. Качаются. Стучат друг о друга, как костяшки на счётах. Таблички на груди: «Язычник», «Ведьма», «Отказался креститься». Ровные буквы. Красивые. Кто-то старался. Кто-то вырезал их с любовью. В городе ещё хуже.

Белые плащи с красными крестами. Смотрят на тебя сверху вниз, как на дохлую крысу. Могут ударить просто так. Могут забрать последнее. Могут сжечь — и улыбаться при этом.

Я шёл по базару. Дети воровали яблоки. Один мальчишка вырезал кошелёк у толстого купца — и исчез. Я смотрел и завидовал. У них есть навык. У них есть будущее. У меня — только кинжал и пустой живот, который урчит так громко, что слышно за версту.

Купил хлеба. Чёрствого. Отломил кусок — он рассыпался в пальцах, как песок. Я жевал и давился. Но это еда. А еда — это жизнь. Даже такая. Потом был костёр.

Старуха. Седая, худая, лицо в синяках. Привязали к столбу, обложили соломой. Священник кричал: «Огнь очищает душу!» А она крикнула: «Перун, покарай их!»

Толпа заревела. Люди, которых я видел за мгновение до этого — обычные, усталые, с корзинами и детьми — превратились в зверей.

Я стоял и смотрел. Внутри у меня всё кипело. Хотелось выть. Хотелось выхватить кинжал и перерезать глотки всем этим белым плащам. Но я стоял молча. Потому что если бы я дёрнулся — завтра на костре был бы я.

Не за дела. За то, кто я есть. За клеймо. За палец, которого нет. За богов, которым я не молюсь.

Ночлег нашёл у старика. Банька на задворках. Мыши скреблись под полом. Крест на стене смотрел на меня, как все остальные кресты в этом городе.

Я уснул. Впервые за много дней. Просто провалился в темноту, как в болото. Ни снов, ни мёртвых, ни криков. Только чернота и тишина.

На базаре услышал про озеро. Холера. Проклятие. Трое парней пошли — один вернулся мёртвым. Глаза выедены. Двое — как в воду канули.

У ворот меня встретил мой командир. «Ладонь» Кровавой Руки. Стоял у стены, как паук в засаде. Спросил про пятину. Я отдал последний медяк.

Я бы хотел закричать. Ударить кого-нибудь. Сжечь этот город дотла, чтобы от него остались только головешки и запах дыма.

Но я просто шёл. Шёл к лесу. Шёл к озеру. Шёл к проклятому месту, где, может быть, найду работу. Или смерть.

Мне уже всё равно.

Безсон.

P.S. Крестоград — говённый город. Я бы спалил его дотла, если бы мог. Больше не ногой туда. Даже если очень нужно. Даже если заплатят золотом.

Глава 3 Озеро

Лес встретил его тишиной. Не той, спокойной, когда птицы поют, а той, мёртвой, когда не поёт никто. Ни ветер, ни зверь, ни даже комар не жужжал над ухом. Безсон шёл уже второй час. Дорога вилась между замшелых елей, терялась в оврагах, снова появлялась. Воздух стал тяжёлым, сырым, пахло тиной и чем-то сладковатым — тем самым, от чего в Крестограде пахли мёртвые. Он не знал, сколько прошёл. В кошельке по-прежнему было пусто. В животе — тоже. Хлеб, купленный вчера, съеден ещё на рассвете. В сумке — горсть сушёной полыни, узелок с девясилом, льняная нить и кинжал. Тропа вывела к околице. Деревня называлась Подгорная. Безсон узнал это по покосившемуся указателю, который кто-то когда-то вбил у дороги. Буквы стёрлись, но название ещё можно было прочитать. Он остановился на въезде.

Деревня выглядела живой. Избы стояли крепкие, крыши целые, заборы не повалены. Где-то мычала корова, кудахтали куры. На улице — ни души.

Безсон пошёл между домами.Первая изба — ставни открыты, но за ними темно. Вторая — дверь приоткрыта, изнутри пахнет варёной капустой. Третья — у крыльца стоит ведро с водой, рядом валяется мокрая тряпка. Люди были. Но они не выходили. Или выходили, но не смотрели. Мужик с топором прошёл мимо — даже не взглянул. Баба тащила ведро с водой — остановилась на секунду, посмотрела пустыми глазами и пошла дальше. Дети не бегали, не смеялись. Сидели на завалинках, сжимая краюхи хлеба, и молчали.

— Где староста? — спросил Безсон у мужика.

Тот кивнул в сторону озера, даже не обернувшись.

— Там.

Озеро лежало за деревней, в низине, окружённое старыми ивами. Их ветви свисали до самой воды, касаясь её, как мёртвые пальцы.Вода была чёрной. Не тёмно-синей, не коричневой — именно чёрной. Как дёготь. Как сажа. Как зрачок мертвеца. Туман стелился над озером, плотный, молочный, живой. Он клубился, шевелился, будто под ним кто-то дышал. Ветви ив скрывались в нём, теряли очертания. Воздух здесь был тяжёлым. Каждый вдох — как глоток воды. Безсон чувствовал, как лёгкие наполняются сыростью и холодом.

На берегу стояли люди. Пять, семь, десять. Взрослые и старики, несколько детей. Они молчали. Смотрели на чёрную воду. Ждали. Безсон подошёл к ним. Никто не обернулся.

— Кто здесь староста? — спросил он в тишину.

Женщина отделилась от остальных. Седая, сухая, с глубокими морщинами и красными, воспалёнными глазами. Оделась в тёмное, на голове — старый, выцветший платок.

— Я, — сказала она. — Марфа.

— Что здесь случилось? — спросил Безсон.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула в сторону озера.

— Оно случилось.

Безсон стоял на берегу, глядя на чёрную воду. Марфа молчала долго. Потом начала — нехотя, глухо, как вытаскивают занозу.

— Вода почернела не сразу, — сказала она. — Сначала она стала мутнеть. Потом появился запах. А потом... потом они пришли.

— Кто?

— Женщины. Мёртвые. Выходят ночью, поют, зовут. Кто подойдёт — того и нет. Уже десятерых забрали. Муж мой... тоже.

Она замолчала. Вытерла слёзы рукавом.

— Мы перестали ходить к воде. Заборы поставили. Костры жжём по ночам. Но они всё равно снятся. Каждую ночь. Зовут.

Марфа повела его на северную окраину. К старой берёзе. В земле зияла дыра, заваленная камнями.

— Колодец, — сказала она. — Раньше воду брали. А потом... потом здесь хоронили тех, кто умер до свадьбы.

— Много? — спросил Безсон.

— За сто лет — много. Кого не любили. Кого предали. Кого сожгли.

Безсон подошёл к старой берёзе. Колодец был сложен из дикого камня, почерневшего от времени. Края обросли мхом, кое-где каменные плиты вывалились, обнажая чёрную пустоту. Он заглянул внутрь.

Глубоко. Очень глубоко. Дна не видно — только темнота. Пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Тем самым запахом, который тянулся от озера.

— Глубокий, — сказал голос за спиной.

Безсон обернулся. Девушка лет двадцати, худая, с бледным лицом и красными глазами. Платок съехал набок, волосы спутаны.

— Давно не заглядывали, — добавила она. — Люди боятся.

— А ты не боишься?

— Привыкла, — девушка пожала плечами. — Я здесь рядом живу. Каждый день мимо хожу.

— Как тебя зовут?

— Виктория, — ответила она. — А тебе зачем?

— Просто спросил, — Безсон кивнул на колодец. — Что здесь хоронили?

Виктория посмотрела на него долгим взглядом.

— Это место разбитых сердец, — сказала она. — Тех, кого не любили. Кто не дождался. Кого предали. Все они там.

— Сколько их?

— Много, — она покачала головой. — Но главных — трое. Их все знают. Агафья, Марфа, Глафира.

— А четвёртая?

Виктория удивилась.

— Какая четвёртая?

— Говорят, была ещё одна. Самая первая.

Виктория помолчала. Потом покачала головой.

— Не знаю. Бабкины сказки. Здесь только трое. Место разбитых сердец — и три сердца на дне.

Она ушла, оставив Безсона одного у колодца.

Виктория ушла, оставив Безсона одного у колодца.

Он постоял ещё немного, глядя в чёрную глубину. Потом развернулся и пошёл дальше — не к озеру, а по деревне. Нужно было узнать больше. Каждая история могла стать ключом.

Он заходил в каждую избу, где горел свет. Спрашивал. Слушал. Запоминал.

В первой избе старик чинил сеть на крыльце.

— Марфа? — он усмехнулся беззубым ртом. — Ох, Марфа... Её замуж выдали за старого. Она плакала на свадьбе. А он её бил. Двадцать лет терпела. Когда помер — она к колодцу пошла. Сказала: «Наконец-то свободна». И утопилась. Говорят, она злая теперь. На всех, кто счастлив. Особенно на молодых.

Во второй избе баба с красными от слёз глазами перекрестилась:

— Агафья? Это зимой случилось. Лютая зима была, мороз — птицы на лету замерзали. Её суженый пропал без вести. Она ждала. Каждый день на берег ходила. А потом легла на лёд и заснула. Нашли только весной. Она не злая. Она просто ждёт. До сих пор.

У третьей избы мужик у конюшни крякнул, почесал затылок:

— Глафира? Вот уж горькая история. К ней парень один сватался. Молодой, красивый, из соседней деревни. Сделал предложение руки и сердца. Свадьбу назначили на лето.

— И что случилось? — спросил Безсон.

— А за месяц до свадьбы его забрали на войну, — мужик сплюнул. — Провожала его Глафира до околицы. Плакала. Он клялся, что вернётся.

— Не вернулся?

— Прошло несколько зим. Пришла весточка. Погиб, мол, в бою. Где-то далеко. Тела не нашли.

— И Глафира?

— А что Глафира, — мужик махнул рукой. — Месяц не выходила из избы. А потом пошла к колодцу и утопилась. Говорят, перед смертью шептала: «Обещал вернуться. А я обещала ждать». Теперь она там. Выходит по ночам. Ищет его. Думает, он вернётся с войны.

Мужик ушёл в конюшню. Безсон остался стоять у забора, переваривая услышанное.

В голове складывалась картина. Три женщины. Три трагедии. Три разных способа любить — и потерять.

Безсон сел на скамью у крайней избы. Ноги гудели, плечо саднило после недавней царапины, но он не обращал внимания. Он смотрел на озеро — чёрное, неподвижное, живое — и думал.

Три истории. Три женщины. Три боли.

Агафья ждала. Марфа ненавидела. Глафира мстила. Каждая застряла в своём, не отпускала, не могла уйти. Но что им нужно? Что заставит их покинуть этот берег?

Он закрыл глаза.

Перед мысленным взором встало лицо наставника — старого «Ладони» с седой щетиной и ледяными глазами. Тот учил его не только убивать.

— Запомни, Палец, — говорил наставник хриплым голосом. — Духа нельзя победить силой. Железо, соль, огонь — это только стена. А чтобы он ушёл, нужно дать ему то, чего у него не было при жизни. Или то, что он потерял.

— А если он хочет крови? — спросил тогда молодой Безсон.

— Значит, не хватало крови. Или любви. Или покоя. У каждого своё. Узнай —

и дай.

— А если не знаю?

— Тогда не суйся. Или умрёшь.

Безсон открыл глаза.

Он знал их истории. Но чего им не хватало?

Агафья ждала жениха. Значит, ей не хватало... чего? Самого жениха? Или надежды? Или права перестать ждать?

Марфа ненавидела счастливых. Ей не хватало счастья. Двадцать лет в неволе, без любви, без тепла. Она не знала, каково это — быть любимой.

Глафира хотела мстить. Ей не хватало справедливости. Или возможности простить. Или просто — покоя.

— Им нужно то, чего у них не было, — сказал он вслух. — Или то, что они потеряли.

Он поднялся. Отряхнул плащ.

— А что у них было? — спросил он сам себя.

Ничего. Только боль.

Он посмотрел на озеро. Туман клубился над водой, скрывая даль.

— Ладно, — сказал он. — Узнаем позже.

Он пошёл искать Марфу. Нужно было готовиться.

Безсон нашёл Марфу на берегу. Она стояла у самой воды, глядя на чёрную гладь, и не обернулась, когда он подошёл.

— Я берусь за работу, — сказал он.

Марфа медленно повернулась. В её красных глазах мелькнула надежда — и тут же погасла, сменившись осторожностью.

— Сколько?

— Десять серебряных и девяносто медяков.

Марфа усмехнулась — горько, безрадостно.

— Ты видел нашу деревню? Мы не богатые люди. Десять серебра — это годовой доход всей Подгорной.

— Это цена за жизнь, — спокойно ответил Безсон.

— А мы и не просим жизнь. Мы просим избавить нас от того, что уже мёртвое.

Они смотрели друг на друга. Марфа не отводила взгляда. Безсон тоже.

— Дорого, — сказала она.

— Дёшево не бывает.

— Три серебра, — назвала она свою цену. — И десять медяков.

Безсон покачал головой.

— Пять и тридцать.

— Три и десять. Больше нет.

— Четыре и двадцать.

— Три и десять, — повторила Марфа. — Или ищи другую деревню.

Она не блефовала. Безсон видел это по её глазам — усталым, воспалённым, но твёрдым. Деревня и правда была бедной. Он оглянулся на покосившиеся избы, на тощие огороды, на детей с краюхами чёрствого хлеба.

— Ладно, — сказал он. — Три серебра и десять медяков.

Марфа кивнула.

— Раньше у нас порт был, — сказала она, будто оправдываясь. — Небольшой, но купцы заходили. Торговали рыбой, лесом, мёдом. А когда вода почернела — всё. Никто не хочет связываться с проклятым местом.

— Не хочет, — согласился Безсон.

— Мы сами себя кормим. Земля скудная, скотины мало. А что было — духи забрали.

Она замолчала. Потом сняла с пояса гребень — тот самый, что потом протянула Безсону. Старый, тёмный, с тремя уцелевшими зубцами.

— Вот, — сказала она, протягивая его. — Предоплата. Залог. Этой вещи много лет. Бабки говорили — он принадлежал одной из тех, кто в колодце.

Безсон взял. Покрутил в пальцах. Гребень был тяжёлым, тёплым, будто живым.

— Дорогой? — спросил он.

— Дорогой, — кивнула Марфа. — Должен стоить половины твоей платы.

— Половины от трёх серебра?

— От десяти, — поправила она. — Ты сам назвал цену. Значит, вещь стоит пяти.

Безсон усмехнулся.

— Хитрая ты, Марфа.

— Выживаю, — ответила она. — Как и ты.

Он сунул гребень за пазуху.

— Ладно. Остальное — когда закончу.

— Когда закончишь, — согласилась Марфа.

Безсон сидел на перевёрнутой лодке, перебирая в голове истории трёх женщин. Агафья, Марфа, Глафира. Три трагедии. Три ключа.

Он начал с Агафьи. Она ждала жениха. Ждала до самой смерти. Значит, ей нужно то, что связано со свадьбой. Но что именно?

Он перебирал варианты, как чётки.

Каравай? Нет. Свадебный каравай пекут к празднику, но он съедается, исчезает. Духу нужен символ, который остаётся.

Рушник? Вышитое полотенце, на котором молодые стоят во время венчания. Но рушник — это путь, соединение. Агафья не прошла этот путь. Рушник не расстелила. Но он слишком общий. Не личный.

Свадебные свечи? Их зажигают во время обряда. Две свечи — жениха и невесты. Но одна погасла раньше времени. Слишком сложно.

Кольцо? Символ вечности, нерушимой связи. Кольцо надевают на палец, оно всегда с тобой. Но у Агафьи не было кольца. Жених не успел сделать предложение — его забрали на войну раньше.

Фата? Покрывало невесты. Фату надевают перед венчанием. Она скрывает лицо, а потом открывает — символ перехода. Но Агафья не носила фату. Она выходила на лёд в простой одежде.

Венок. Девичий венок — символ невесты, ожидания, надежды. Его плетут перед свадьбой. Его носят на голове. Он виден всем. Он не требует жениха, чтобы существовать. Только надежду.

Безсон закрыл глаза. Венок. Агафья вышла на лёд в венке. И замёрзла в нём. Её нашли с венком на голове.

— Значит, так, — сказал он вслух. — Она должна снять его сама. Не я. Я должен убедить её как то, что ждать больше не имеет смысла. Найти слова, которые пробьют её столетнюю надежду.

Он поднялся.

— А что может убедить ту, кто ждала сто лет? — спросил он сам себя. — Только правда. Что он не вернётся. Что его нет. Что она одна.

Он помолчал не зная сработает ли это все.

Он перевёл взгляд на второе имя. Марфа. Та, что прожила двадцать лет с нелюбимым. Её выдали замуж насильно. Она терпела побои, унижения, холод. А когда муж умер — утопилась. Сказала: «Наконец-то свободна». Но свободы не обрела. Стала злой, голодной, опасной. Ей нужно то, чего у неё не было. Тепло. Дом. Ласка. Он снова начал перебирать. Молоко. Поминальная еда. Оно пахнет детством, материнской грудью, защитой. Но просто поставить кружку — мало. Она может отказаться. Может разбить её. Хлеб. Его пекут в печи. Печь — сердце дома. Хлеб пахнет теплом, уютом, заботой. Но хлеб — это еда. А она голодна не телом — душой. Мёд. Сладость жизни, радость, праздник. У неё не было сладких дней. Только горечь. Но мёд — слишком праздничный. А она не знала праздников.

Пряжа. Безсон вспомнил, как Марфа-староста рассказывала: «Она пряла. Всю жизнь пряла. С утра до ночи. А он сидел рядом, пил и бил. Она пряла и плакала. Нити были мокрыми от слёз». Пряжа — это её жизнь. Длинная, серая, бесконечная нить. Она тянулась годы, а в конце — вода. Если дать ей клубок, она вспомнит. Не боль — работу. Свои руки. Своё терпение. Может, это вернёт её к себе. Пряжа — для души. Для той, кто забыла, что она не только жена и рабыня, но и женщина, которая умела создавать.

Он перевёл взгляд на третье имя. Глафира. Её жениха убили на войне. Она хотела мстить, но не смогла. Утопилась от бессилия. Теперь она выходит ночью, ищет его или тех, кто похож на солдат. В её глазах — жёлтый огонь ненависти. Ей нужно оружие. Не чтобы убивать — чтобы отказаться от мести. Меч? Слишком большой. Не для женщины, которая утопилась от горя. Топор? Грубый. Не её. Лук? Она не воин. Она невестка, которая ждала. Нож? Слишком личный. Слишком больно. Кинжал. Его. Он отдаст его ей в руки. Она должна сама сделать выбор.

Безсон закрыл глаза, представил сцену. Он стоит у воды. Глафира перед ним, злая, с горящими глазами. Он протягивает кинжал рукоятью вперёд. «Возьми, — говорит он. — Это оружие, которым убивали таких, как твой жених. Ударь меня. Стань такой, как они. Или брось». Но перед этим он скажет о женихе. Напомнит ей, кем она была до ненависти. «Твой жених был воином. Он не хотел бы, чтобы ты стала убийцей. Он любил тебя не за ненависть, а за верность. Докажи, что ты достойна его памяти — откажись от оружия». Она возьмёт кинжал. Будет держать. Смотреть на лезвие. Видеть в нём не Безсона — всех, кто убил её любимого. А он будет ждать. Секунду. Две. Три. Если она ударит — он откатится, выхватит льняную нить. План Б. Если бросит — она свободна. Безсон открыл глаза. Рискованно. Но другого выхода нет.

Безсон решил начать с самого простого — с пряжи. Она должна быть у каждой женщины. В каждой избе. Но он ошибся. Первая изба — старуха сказала, что давно не пряла, руки не те. Вторая — молодая баба замотала головой: нет, не пряду, не умею. Третья — пусто. Четвёртая — нитка, но гнилая, рассыпается в пальцах.

Он обошёл почти всю деревню. Уже начал думать, что придётся соседнею деревню и просить о помощи но он заметил крайнюю старую избу которая на первый взгляд гнилая и там никто не живет. Она стояла ближе к горе, покосившаяся, тёмная. Дверь скрипела на одной петле.

Внутри жила старуха. Очень старая. Глаза мутные, почти слепые. Сидела на лавке возле избы, перебирала что-то в руках. Пальцы узловатые, но живые.

— Мне нужна пряжа, — сказал Безсон.

Старуха подняла голову. Посмотрела на него долго, будто вглядывалась сквозь туман.

— Доброе утро нужно бы сказать, а зачем она нужна? — спросила она.

— Доброе, для дельца одного чтобы очистить ваши воды— ответил Безсон.

Она покопалась в сундуке, достала маленький, тугой клубок. Серый, шерстяной, чуть больше кулака.

— Возьми, — сказала она. — Последний. Но должно хватить.

Безсон взял. Клубок был тёплым, будто его только что смотали. Маленький. Но лучше, чем ничего.

— Спасибо, — сказал он.

Старуха не ответила. Отвернулась к стене.

Безсон вышел. Спрятал клубок в сумку.

Теперь кинжал. И венок.

Кинжал не могу отдать свой. Свой — это последняя защита. Остаться без оружия — всё равно что прийти к стае голодных волков связанным. Он спрашивал у мужиков, у стариков, заходил в каждую избу, где могло быть оружие. Ничего. Кому-то кинжал был нужен самому, кто-то давно продал, у кого-то отобрали на войне. Пусто.

Тогда он вспомнил про соседнюю деревню. Ему говорили в люди, вдруг там живёт старый солдат, у которого есть трофейное оружие. Безсон пошёл туда.

Дорога заняла час. Деревня была такой же бедной, как Подгорная, — покосившиеся избы, тощие огороды, пустые глаза людей. Он узнал что тут жил на окраине один солдат, он благодарил за информацию и пошел к этому воину. Он сидел на крыльце, грел кости на вечернем солнце, перебирал чётки.

— Доброе время суток, мне нужен твой кинжал, — сказал Безсон.

— И тебе не хворать, а зачем он тебе нужен? — спросил старик.

—Долгая и запутанная история, если кратко то неподалёку есть озеро. А там появились Духи и они начали губить людей которые пойдут к этому озеру. Одна из них мстит военным. Я должен дать ей оружие, чтобы она от него отказалась и надеюсь что поможет.

Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты воин?

— Был. И есть.

— Тогда знаешь цену оружию. Не продаю.

— Я не прошу продать. Меняю.

Безсон выложил травы — полынь, зверобой, девясил. Старик понюхал, потрогал.

— Ноги болят. Спина. Травы нужнее, — сказал он и ушёл в избу. Вернулся с кинжалом. Старый, ржавый, но острый. Лезвие блеснуло в лучах заката.

— Забирай, — протянул он.

Безсон взял. Взвесил в руке.

— Спасибо.

— Не благодари. Делай дело.

Безсон сунул кинжал за пояс и пошёл обратно. Время поджимало. Вернувшись в Подгорную, он пошёл к Виктории. Девушка сидела на завалинке у своей избы, грызла соломинку.

— Что люди говорят о них? — спросил Безсон. — О духах.

Виктория посмотрела на него. Помолчала. Потом начала — не спеша, как рассказывают басню.

— Говорят, в полночь, когда луна полная, они выходят. Сидят на камнях у воды. Три девицы. Поют. Красиво поют, как русалки. Но русалками они не были.

— А кем?

— Людьми. Просто людьми. — Виктория замолчала, сорвала травинку. — Говорят, если подойти ближе, красота пропадает. Лица становятся серыми, глаза пустыми, волосы — как тина. Их нельзя трогать. Нельзя смотреть долго.

— Как они выглядят? — спросил Безсон.

— По-разному, — Виктория пожала плечами. — Старухи говорят, одна — в венке. Та, что ждала жениха. Вторая — в фате. Ту, что выдали за нелюбимого. А третья — с кольцом на шее. Та, чей жених погиб.

Безсон запомнил.

— Ты видел их?

— Нет, — Виктория покачала головой. — И не хочу.

Безсон поблагодарил и пошёл прочь.

В голове сложилось. Венок — у духа. Не нужно искать труп этой девушки и забирать этот венок. Кинжал есть. Пряжа есть. Осталось дождаться ночи.

Солнце клонилось к закату, когда Безсон поднялся с бревна. Небо на западе наливалось багрянцем, туман над озером стал гуще, будто вода выдыхала холод. Он поправил сумку на плече, проверил, на месте ли кинжал, и пошёл к воде.

Нужно было оценить место. Выбрать, где стоять, куда отступать, если что-то пойдёт не так.

Он обошёл берег. Приметил несколько деревьев — старые ивы с толстыми стволами, за ними можно укрыться. Камни — три валуна у самой воды, на них, по словам Виктории, садились духи. И тропинку, ведущую к деревне. Единственный путь отхода.

Безсон достал из сумки огниво. За полчаса до этого он сложил три маленьких костра в разных концах поляны — за камнями, у корней старой ивы и возле тропинки. Не для тепла — для защиты. Огонь держал духов. Если погоня, если не сработают ни венок, ни пряжа, ни кинжал, он сможет отступить от костра к костру, выигрывая время.

Он проверил каждый. Сухие ветки, трут, кремень наготове. Достаточно одной искры.

Потом сел на корточки у самой воды. Достал из сумки мешочек с серебряной стружкой. Развязал, высыпал на ладонь. Мало. Горсть на донышке. На трёх духов — впритык. А если их больше? Если проснутся те, кто спал на дне?

Он сжал мешочек, сунул обратно.

— Не хватит, — сказал он вслух. — На всех не хватит.

Значит, нужно, чтобы сработало первое. Венок. Пряжа. Кинжал. Без них — серебряная стружка лишь отсрочка.

Он поднялся. Отряхнул колени. Посмотрел на озеро — чёрное, неподвижное, живое.

— Порядок, — сказал он себе.

Осталось дождаться темноты.

Безсон вернулся в деревню, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. Люди попрятались по избам, ставни захлопнулись, тишина стала плотной, как вода в озере. Он сел на крыльце крайнего дома, прислонился спиной к косяку, закрыл глаза.

Нужно было набраться сил. Не физических — их почти не осталось. А тех, что держат голову ясной, когда всё идёт не так.

Он вспомнил домового. Того, в Гнилых Берегах. Тогда он был сытым, отдохнувшим, с полной сумкой соли и острым ножом. И всё равно домовой лишил его пальца. Полоснул по руке, и мизинец остался в подполе. Боль была резкой, короткой, но он не закричал. Только сжал зубы и продолжил.

А сейчас? Сейчас он голоден. Устал. Ранен. Серебряной стружки — горсть на донышке. Свой кинжал он отдавать не мог — это последняя защита. Для Глафиры пришлось добывать другой, чужой. А свой остался при нём, на поясе, на всякий случай. Пряжа — маленький, жалкий клубок. И три духа, которые сильнее и опаснее того домового.

Он не боялся смерти. Смерть была старой знакомой, она всегда дышала в затылок, ждала, когда он споткнётся. Но Безсон не спотыкался. Не потому, что был ловким — потому что не мог себе позволить.

Страшно было другое. Что план провалится. Что венок не снимут, пряжа не поможет, кинжал не бросят. Что он ошибся в главном — в том, что нужно этим трём женщинам. И тогда придётся драться. Втроём. В темноте. У чёрной воды.

Он открыл глаза. Посмотрел на озеро — за избами его не было видно, но чувствовалось. Тяжёлое, холодное, живое.

— Если план провалится, — сказал он вслух, — будет тяжело.

Он поднялся. Отряхнул плащ. Проверил сумку, свой кинжал, чужой — за поясом, мешочек со стружкой.

Ночь накрыла озеро чёрным одеялом. Луна стояла высокая, полная, жёлтая, как глаз мертвеца. Свет её падал на воду, делая её не чёрной, а серебряной — обманчиво спокойной, почти живой. Туман рассеялся. Тишина стала другой — не мёртвой, а затаившейся.

Безсон стоял на краю берега, сжимая в руке сумку. Пора. Он выдохнул, поправил кинжалы — свой на поясе, чужой за голенищем — и шагнул вперёд.

— Что ж, — сказал он тихо. — Пора начинать веселье.

И тут он услышал пение.

Оно лилось от воды, нежное, тягучее, как мёд. Голоса переплетались, звенели, звали. Безсон замер. В ушах зашумело, в груди потеплело. Он понял, что может стоять так часами, слушать и не двигаться. Ничего не нужно. Ни есть, ни пить, ни убивать. Только слушать.

Он тряхнул головой, сжал рукоять кинжала. Боль в ладони отрезвила.

— Не ведись, — сказал он себе. — Это не пение. Это ловушка.

Он посмотрел вдаль. На камнях, у самой воды, сидели три девицы. Красивые. Очень красивые. Такими их рисовали на иконах — нет, не на иконах, на лубочных картинках, которые продавали на ярмарках. Лица светлые, глаза блестят, губы улыбаются. Они болтали ногами по воде, смеялись, пели. Вода вокруг них была чёрной, но это не портило картины.

Первая — русая, кожа темная, загорелая. На голове — венок из полевых цветов. Больше ничего. Только венок.

Вторая — бледная, с рыжими кудрями, рассыпавшимися по плечам. На лице — веснушки, как у девчонки. Фата свисала с головы до самой воды, белая, почти прозрачная.

Третья — блондинка, светлые волосы до пояса, кожа бледная, как молоко. На шее — кольцо на тонкой цепочке. Оно блестело в лунном свете, переливалось.

Безсон стоял и смотрел. Три девицы. Три духа. Три трагедии.

— Агафья, — прошептал он. — Марфа. Глафира.

Он шагнул вперёд. Пение стало громче. Рука сжала кинжал сильнее.

Безсон сделал шаг. Второй. Третий. Чем ближе он подходил к воде, тем прекраснее казались девицы. Их лица светились в лунном свете, кожа была гладкой, как шёлк, глаза блестели, как звёзды. Он почувствовал, как в груди разливается тепло, как руки сами тянутся к ним, как ноги несут вперёд, быстрее, быстрее.

Красивее нет. Никого. Никогда.

Он наступил на ветку. Сухой треск разорвал тишину, как удар плети.

Пение оборвалось. Мгновенно. Словно ножом отрезали.

Наступила мёртвая тишина. Такая, в которой слышно, как бьётся собственное сердце. Как кровь шумит в ушах. Как вода шевелится у берега.

Девицы повернули головы.

Медленно. Не вместе — одна за другой. Первая — та, что с венком. Вторая — в фате. Третья — с кольцом.

Их лица начали меняться.

Кожа стала серой, как старая глина. Глаза — нет, там, где были глаза, зияли чёрные ямы. Глубокие, пустые, как колодец. Волосы превратились в тину и водоросли, мокрые, склизкие, с капельками чёрной воды.

Рты открылись. Челюсти отвисли, языки вывалились наружу, длинные, серые, мёртвые. Из глоток медленно капало что-то чёрное, вонючее, тягучее, как дёготь.

Красота исчезла. Остался только ужас.

Безсон замер. Рука на кинжале сжалась, но он не вытащил его.

Они смотрели на него. Три пары пустых глазниц — чёрных, глубоких, как колодец. Они ждали. Ждали, что он развернётся и побежит. Как все. Как те, кто приходил до него. Увидит их ужас, закричит, бросится прочь — и станет лёгкой добычей. Они уже знали этот танец. Они уже смаковали его.

Но Безсон не побежал.

Холодный пот прокатился по его лицу, заструился по спине под плащом. Ноги предательски дрожали — мелко, противно, будто чужие. Он сжал их, заставил стоять. Сделал шаг. Молча. Не отступая — вперёд.

Они зашипели. Из трёх глоток вырвался звук — не слова, не голос, а хрип, будто кто-то давился водой. Челюсти заскрежетали, языки зашевелились, как черви. Чёрная жижа капала с подбородков, шипела на песке.

Безсон поднял руку. Медленно. Ладонь раскрыта, пальцы разжаты. Ни кинжала. Ни угрозы. Только пустая рука — знак того, что он пришёл с миром.

Они смотрели на эту руку. Пустые глазницы не видели, но он чувствовал — они знали. Они чувствовали, что этот человек не такой, как другие. Что он не боится. Или боится, но не убегает.

— Ну что, красавицы, — сказал Безсон, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти весело. — Жених пришёл. Как говорится, у нас купец, а у вас товар.

Он хотел показать, что пришёл с добрыми намерениями. Не с кинжалом, не с угрозой — с шуткой. Словно на торг пришёл, а не на бой.

Они не оценили.

Три глотки издали звук — не крик, не рык, не стон. Что-то среднее. Злое. Голодное. Оно повисло в воздухе, заставило воду вздрогнуть, а туман — сжаться.

Челюсти заскрежетали громче. Языки забились, как черви на сковороде. Чёрная жижа полилась изо ртов быстрее, закапала на камни, зашипела, задымилась.

Они приготовились нападать.

Первая — с венком — сделала шаг вперёд. Не грациозно, как раньше, а тяжело, будто тащила за собой всю воду озера. Вторая — в фате — подняла руки, скрюченные, с длинными чёрными ногтями. Третья — с кольцом — оскалилась, и в пустых глазницах зажёгся жёлтый огонь.

Безсон попятился. Рука сама легла на кинжал, но он не вытащил его.

— Я знаю, кто вы, — сказал Безсон, пересиливая дрожь в ногах. — Агафья. Марфа. Глафира.

Духи замерли.

Не двинулись с места, не зашипели, не заскрежетали челюстями. Просто замерли. В их пустых глазницах мелькнуло что-то — не огонь, не свет, а тень удивления. Сто лет никто не называл их по именам. Сто лет они были просто «те, из озера», «девицы», «нечисть». А этот — назвал. Каждую. Отдельно.

Но удивление длилось недолго. Челюсти сжались, руки снова поднялись, жёлтый огонь в глазницах разгорелся ярче. Они ждали. Ждали момента, чтобы напасть.

И вдруг Безсона ударило по голове.

Не физически — не когтями, не камнем. Что-то другое. Импульс. Волна. Такая сила, что мир перед глазами поплыл, а в ушах зазвенело. Он пошатнулся, едва не упал на колени, удержался, схватившись за ствол ивы. Боль была тупой, тяжёлой, будто кто-то ударил его по затылку бревном.

А потом он услышал голос. В голове. Не снаружи — внутри. Он шёл откуда-то из глубины, из самого нутра, и звучал не по-человечески.

«Чего ты хочешь от нас?»

Безсон замер. Сжал зубы. Боль не уходила, но он заставил себя выпрямиться.

Он выпрямился. Сжал зубы. Голос внутри всё ещё звучал, давя на череп изнутри.

— Я хочу, — сказал он, медленно, по слогам, — чтобы вы приняли покой.

Вторая волна ударила сильнее первой.

Не импульс — удар. Будто кто-то обухом по темени. Безсон пошатнулся, упал на одно колено, успел подставить руку, чтобы не рухнуть лицом в песок. Голова раскалывалась. Внутри, сквозь звон и боль, пробился голос — не один, сплетённый из трёх:

«И как ты хочешь это сделать?»

Он не ответил. Не мог. Язык не слушался, мысли расползались, как тараканы от света. Ноги стали ватными, тяжёлыми, чужими. Они дрожали — нет, не дрожали, тряслись мелкой, противной дрожью, готовые подломиться в любую секунду.

В ушах звенело. Так громко, что он не слышал ни воды, ни ветра, ни собственного дыхания. Даже мысли потонули в этом звоне. Осталась только боль — тупая, пульсирующая, раскалывающая череп изнутри.

Он поднял голову. Три силуэта стояли перед ним — расплывчатые, двоящиеся, но всё ещё там. Ждали. Смотрели пустыми глазницами.

— Я... — начал он и запнулся. Голос не слушался.

Он сжал кулак, вонзил ногти в ладонь. Боль отрезвила. Только на миг. Но этого хватило, чтобы выпрямиться. Встать на обе ноги. Посмотреть им в лица.

— Я скажу, — произнёс он. Твёрже. Громче. — Каждой. Отдельно. Что ей нужно.

Тишина. Звон в ушах чуть притих.

Они ждали.

— Если не получится, — сказал Безсон, выплёвывая слова сквозь боль, — вы в праве убить меня.

Третья волна ударила в тот же миг.

Не импульс. Не удар. Что-то страшнее — тьма, которая плеснула прямо в глаза. На секунду мир погас. Ноги подкосились, он рухнул на оба колена, ударился костями о землю, но не почувствовал боли. Не было ничего. Только звон. Только пустота.

А потом — одно слово. Прорезало темноту, как ножом:

«Договорись»

Зрение вернулось рывком, будто кто-то дёрнул за занавеску. Звон пропал. Тишина стала настоящей — с водой, с ветром, с его собственным хриплым дыханием.

Он опустил голову. На песок капало. Красное, густое. Кровь из носа. Из ушей. Он провёл рукавом по лицу — рукав стал мокрым, тёмным.

Безсон поднялся. Шатко, тяжело, опираясь на дрожащие ноги. Постоял секунду, давая себе время не упасть. Потом выпрямился.

Обливался своей же кровью. Чувствовал, как она течёт по губам, по подбородку, капает на плащ.

— Это только разговор, — сказал он себе. Шепотом, чтобы они не слышали. — Только разговор.

Он посмотрел на духов. Три силуэта стояли на месте, не двигаясь. Ждали. Он посмотрел на свои руки — дрожали. На ноги — подкашивались.

— А что будет во время битвы? — спросил он себя.

Ответ пришёл сам собой, холодный, как вода в озере.

Он не сможет победить. Не в таком состоянии. Не с такой кровью. Не с такой болью в голове, которая пульсировала в такт сердцу.

— Тогда нужно, чтобы получилось, — сказал он вслух.

Сделал шаг. Второй. Третий.

Подошёл к ним. Ближе, чем следовало. Ближе, чем кто-либо подходил за столько лет.

— Агафья, — сказал он, глядя на ту, что с венком. — Начнём с тебя.

Агафья отделилась от остальных. Шагнула вперёд — медленно, плавно, будто плыла над землёй. Подошла вплотную. Лицом к лицу. От неё пахло тиной, гнилью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который он чуял ещё на подходе к деревне.

Она склонила голову. Челюсть скрипнула. Язык — длинный, серый, мёртвый — выполз изо рта, скользнул по его щеке, собирая кровь. Медленно. Смакуя. Тёплый, шершавый, как у кошки.

Безсон не двинулся. Не отшатнулся. Только сжал кулаки и замер.

Она взяла его на пробу.

Остальные две — Марфа и Глафира — разошлись в стороны. Встали полукругом. Не близко, но достаточно, чтобы отрезать путь к отступлению. К камням. К кострам. К деревне.

Они не нападали. Просто стояли. Ждали. Смотрели пустыми глазницами.

Безсон понял: если что-то пойдёт не так, он не сможет убежать. Они быстрее. Они знают каждую тропинку, каждый камень, каждую корягу. А он едва стоит на ногах, обливаясь кровью.

— Ну что, — сказал он, глядя в пустые глаза Агафьи. — Попробовала? Понравилось?

Она не ответила. Только облизнулась — длинным, медленным движением — и отступила на шаг.

Безсон вытер лицо рукавом. Кровь не останавливалась, но это было не важно.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

— Твоего любимого нет на этом мире, — сказал Безсон, глядя прямо в пустые глаза Агафьи. — Он не вернётся. Ни завтра. Ни через год. Ни через сто лет. Его нет.

Агафья замерла. Челюсть её дрогнула, издав скрежет.

— Ты врёшь, — прошептала она. Голос был чужим, скрипучим, но в нём проступило что-то человеческое — боль.

— Не вру, — Безсон покачал головой. — Ты знаешь это. Ты всегда знала. Ты просто не хотела принимать.

Она сделала шаг назад. Руки её, скрюченные, с чёрными ногтями, опустились.

— Я ждала его, — сказала она. — Сто лет. Я выходила на лёд каждую зиму. Смотрела вдаль.

— И что ты видела?

— Пустоту, — прошептала она.

— Тогда почему ты до сих пор здесь? — спросил Безсон. — Почему не ушла?

— Не знаю, — она покачала головой. — Не знаю.

— Я знаю, — сказал Безсон. — Тебя держит венок. Надежда. Ты не сняла его даже после смерти. Пока он на тебе — ты будешь ждать. А ждать уже некого.

Агафья подняла руки к голове. Коснулась венка. Пальцы её дрожали.

— Снять? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы я сняла его?

— Я хочу, чтобы ты отпустила его, — ответил Безсон. — Не венок. Надежду. Пойми: его нет. Он не вернётся. Он уже в раю, или в Нави, или где он там. А ты здесь. Мёртвая. И пока ты держишься за эту надежду — ты не уйдёшь.

Агафья молчала. Долго. Остальные духи — Марфа и Глафира — замерли, не двигались, только смотрели.

— А если я сниму, — сказала она наконец, — что будет?

— Ты уйдёшь, — сказал Безсон. — На покой. Туда, где он. Может быть.

— Может быть? — переспросила она. Голос её стал твёрже. — Ты не знаешь?

— Не знаю, — признал Безсон. — Я не был там. Но знаю, что здесь тебе делать нечего. Только мучиться. И мучить других.

Агафья снова коснулась венка. Пальцы её замерли.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что если я сниму — и ничего не будет? Я останусь здесь. Без венка. Без надежды. Пустая.

— Ты уже пустая, — сказал Безсон. — Ты просто не хочешь этого замечать.

Она смотрела на него. Пустые глазницы, мёртвое лицо. Но в них — или ему только казалось? — мелькнуло что-то живое

— Нет, — сказала она. — Не сниму. Не сейчас.

Она отступила назад. В воду. Другие духи — за ней.

Безсон остался один на берегу.

— Не сниму, — повторила Агафья из темноты. — Я ещё подумаю.

Он выдохнул. Кровь из носа всё текла.

— Думай, — сказал он. — Время у нас есть.

Но он знал, что времени нет. Ночь коротка. А он уже на пределе.

Безсон сделал шаг вперёд. Протянул руку к венку — медленно, осторожно, словно приближался к дикому зверю.

— Позволь, — сказал он. — Я помогу.

Она не позволила.

Агафья дёрнулась быстрее, чем он ожидал. Рука её — скрюченная, с длинными чёрными ногтями — мелькнула в воздухе, полоснув по его протянутой руке.

Пять порезов. Пять глубоких царапин от запястья до локтя. Не смертельных, не слабых. Боль обожгла, кровь хлынула ручьём, закапала на песок, на плащ, на траву.

Безсон зашипел сквозь зубы, но руку не отдёрнул. Только сжал кулак, чтобы кровь текла медленнее.

— Не трогай, — прошипела Агафья. — Не смей. Только я. Только сама.

Он опустил руку. Кровь капала с пальцев, смешиваясь с той, что текла из носа.

Безсон посмотрел на свою руку. Кровь текла, капала с пальцев, смешивалась с песком. Боль была острой, но он почти не чувствовал её — только холод и пульсацию.

— Быстро, — сказал он, поднимая глаза на Агафью. — Если бы ты хотела убить, я бы не успел моргнуть. Уже бы дух испускал.

Агафья не ответила. Только склонила голову набок, пустые глазницы уставились на него. Челюсть её скрипнула.

— Ты права, — продолжил Безсон, не отводя взгляда. — Не буду трогать. Твой венок. Твоя надежда. Твоя смерть.

Он сделал шаг назад. Не от страха — чтобы показать, что не нападает.

— Но ты должна снять его сама. Не для меня. Для себя.

Агафья медленно подняла руки к голове. Коснулась венка. Пальцы её дрожали.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — сказал Безсон. — Ты просто не хочешь.

Она замерла. Остальные духи — Марфа и Глафира — стояли неподвижно, наблюдали.

— Что будет, если я сниму? — спросила Агафья.

— Ты уйдёшь, — ответил Безсон. — На покой.

— А если не уйду?

— Значит, не судьба, — он пожал плечами.

Безсон краем глаза заметил движение. Марфа и Глафира — те, что стояли позади — начали терять терпение. Пальцы их скрючились, челюсти заскрежетали, из глоток вырвалось низкое, гортанное рычание. Они не нападали, но готовились. Ещё минута — и бросятся.

Он не мог ждать. Не мог уговаривать Агафью вечность.

— Ладно, — сказал он, отступая от неё. — Твоя очередь подождёт.

Он повернулся к другой. К Марфе. Той, что в фате.

— Ты, — сказал он, глядя в её пустые глазницы. — Ты следующая.

Марфа замерла. Фата колыхнулась, хотя ветра не было.

— Что ты хочешь мне сказать? — прошипела она. — Что моего мужа нет? Я знаю. Я сама его убила.

— Нет, — Безсон покачал головой. — Я хочу дать тебе кое-что.

Он полез в сумку. Достал клубок пряжи — маленький, серый, тёплый. Протянул ей.

— Это тебе.

Марфа смотрела на клубок. Пустые глазницы, мёртвое лицо. Но пальцы её дрогнули.

— Что это? — спросила она.

— Пряжа, — ответил Безсон. — Ты всю жизнь пряла. Помнишь? С утра до ночи. Пока он пил и бил. Ты пряла и плакала. Нити были мокрыми от слёз.

— Зачем ты мне это даёшь? — голос её дрогнул.

— Чтобы ты вспомнила, — сказал Безсон. — Кем ты была до него. Не женой. Не рабыней. Женщиной, которая умела создавать.

Марфа протянула руку. Коснулась клубка. Пальцы её, скрюченные, с чёрными ногтями, вдруг стали мягче.

— Я помню, — прошептала она. — Я помню.

Она взяла клубок. Сжала в руках. И заплакала. Чёрные слёзы потекли по её серому лицу, закапали на фату, на песок.

Безсон стоял и смотрел. Он не знал, получится ли. Но если получится с ней — если она уйдёт — Агафья увидит. Поймёт, что это реально. И тогда, может быть, снимет венок.

А если нет? Если ни одна не уйдёт?

Он посмотрел на небо. Луна стояла высоко. Ночь была длинной.

— Тогда, — сказал он себе, — это будет последняя ночь.

Не для них. Для него.

Марфа сжала клубок в руках. Пальцы её, скрюченные, с чёрными ногтями, дрожали. Чёрная слеза скатилась по серой щеке, упала на пряжу, пропитала шерсть. И тело её начало меняться.

Кожа стала светлеть — не серая, не мёртвая, а живая, бледная, но человеческая. Волосы из тины и водорослей превратились в рыжие кудри, рассыпались по плечам. Фата, чёрная от грязи, стала белой, чистой, как в день свадьбы.

Марфа смотрела на свои руки. На клубок. На Безсона.

— Я помню, — прошептала она. — Я помню себя. До него. До всего.

Она становилась прозрачнее. С каждой секундой — легче, светлее, будто уходила не в воду, а в небо.

— Спасибо тебе, — сказала она.

Не прошипела. Не прокричала. Сказала — тихо, тепло, по-человечески. И исчезла.

Фата упала на песок. Клубок — рядом. Пустой. Без нити.

Агафья смотрела на это. Глафира — тоже. Обе молчали.

Безсон поднял фату. Сложил. Положил на камень.

— Одна ушла, — сказал он. — Остались вы.

Он повернулся к Агафье.

— Теперь ты веришь?

Агафья молчала. Но руки её снова потянулись к венку.

Она подняла руки к венку. Медленно, словно в забытьи. Пальцы коснулись сухих цветов — и замерли. На секунду. На две. Безсон затаил дыхание.

Агафья смотрела на венок. На свои руки. На Безсона.

Безсон понял. Она не готова. Не сегодня. Может, никогда. Уговаривать дальше — только злить, а злая Агафья — это риск, которого он сейчас не мог позволить.

— Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — Твоя очередь подождёт.

Он повернулся к третьей. К Глафире. Та стояла у самой воды, кольцо на шее раскачивалось, поблёскивало в лунном свете. Жёлтые глаза горели в пустых глазницах — не так ярко, как в начале, но всё ещё опасно.

— Ты, — сказал Безсон, глядя прямо на неё. — Твоя очередь.

Глафира не двинулась с места. Только склонила голову набок, словно прислушиваясь.

— Что ты можешь мне дать? — спросила она. Голос её был тихим, почти человеческим, но в нём всё ещё скрежетало что-то мёртвое.

— Не дать, — ответил Безсон. — Предложить.

Он вытащил из-за пояса чужой кинжал — тот, что выменял у старого солдата. Положил на землю между собой и ею. Лезвие блеснуло в лунном свете.

— Это оружие, — сказал он. — Не моё. Чужое. Оно убивало. Может, даже таких, как твой жених.

Глафира смотрела на кинжал. Жёлтые глаза сузились.

— Ты хочешь, чтобы я взяла его? — спросила она.

— Хочу, — ответил Безсон. — Чтобы ты сама сделала выбор. Остаться в ненависти или отпустить.

— А если я возьму и ударю тебя?

— Значит, я ошибся, — Безсон пожал плечами. — Но я не думаю, что ты это сделаешь.

— Почему?

— Потому что ты не убийца, — сказал он. — Ты невеста, которая ждала. И которая потеряла.

Глафира наклонилась. Пальцы её, длинные, мёртвые, сжали рукоять кинжала. Жёлтые глаза вспыхнули — не тусклым огнём, как раньше, а ярким, бешеным, полным ненависти.

— Ты думал, я брошу? — прошипела она. — Ты думал, я откажусь?

Она выпрямилась. Кинжал в её руке блеснул в лунном свете.

— Я ждала его сто лет! — крикнула она. — Сто лет! А он не пришёл! Его убили такие, как ты!

Безсон отступил на шаг. Рука сама легла на свой кинжал — тот, что висел на поясе.

— Я не убивал твоего жениха, — сказал он. — Я даже не знаю, кто он.

— Какая разница? — Глафира шагнула вперёд. — Вы все одинаковые.

Она взмахнула кинжалом. Безсон едва успел уклониться — лезвие просвистело в сантиметре от шеи.

Безсон уворачивался не глядя. Тело двигалось само — натренированное, привыкшее к бою, но здесь этого было мало. Удары сыпались градом, словно не два духа, а десяток. Когти свистели у лица, кинжал Глафиры мелькал в лунном свете, слепил, путал.

Он не успевал замечать удары. Только уворачивался — по инерции, на грани. Раз — когти прошли по плащу, распороли ткань. Два — лезвие чиркнуло по плечу, третья царапина за сегодня. Три — он едва не споткнулся о камень, откатился, вскочил.

— К костру, — прохрипел он. — Нужно отходить к костру.

Они не дадут.

Агафья и Глафира двигались слаженно, как волчицы в стае. Одна била — вторая заходила сбоку. Одна отвлекала — вторая целилась в спину. Он не успевал следить за обеими. Глаза разбегались, дыхание сбивалось.

Он попытался сунуть руку в сумку — за серебряной стружкой. Не успел. Когти Марфы полоснули по запястью, заставив отдёрнуть руку. Кровь брызнула.

— Не дадут, — понял он.

Их двое. Он один. И они намного быстрее того домового в Гнилых Берегах. Тот хотя бы давал передышку. Эти — нет. Они прессовали, не отпускали, загоняли.

Безсон отступил к воде. Не потому, что хотел — ноги сами понесли. Один шаг, второй — и пятки уже касались мокрого песка.

— Ещё шаг — и я в озере, — сказал он себе.

Он резко ушёл в сторону, пропустил удар Глафиры, откатился по земле, вскочил. Кинжал в руке, плащ разодран, лицо в крови.

— Если так пойдёт дальше, — прохрипел он, — я не выдержу.

Они не слушали. Они снова нападали.

Безсон уходил в сторону, пропуская очередной удар. Когти просвистели у виска, кинжал Глафиры чиркнул по плечу, снова распарывая ткань. Он откатился, вскочил, прижался спиной к старой иве.

Мысли метались.

«Агафья. Если снять с неё венок — она уйдёт. Бросить в воду? Сжечь?»

Венок, упавший в воду, уплывёт — и она последует за ним. Проводить изгнание? Он мог, но на это нужны были время и силы. А Глафира не даст ни того, ни другого. Она будет бить, рвать, не отпустит, пока не добьёт.

Если сжечь венок — Агафья исчезнет навсегда. Ритуал не нужен. Но пока он будет доставать огниво, пока будет поджигать — Глафира вскроет ему горло.

— Один вариант оставит её здесь, — прохрипел он, уклоняясь от удара. — Придётся проводить изгнание. А она не даст.

Он отбил кинжал Глафиры, отскочил, едва не упал.

— Второй — сжечь. Но пока я буду жечь — она убьёт меня.

Он зарычал от злости. Марфа снова пошла в атаку — когти, когти, когти. Он прикрылся рукой, почувствовал, как они рвут кожу.

— Ничего, — сказал он, отступая к костру. — Буду обороняться. Ждать момента.

Они нападали. Он отбивался. Кровь текла. Ночь тянулась.

«Агафья, — подумал он, — ты должна открыться. Хотя бы на миг. Тогда я успею».

Она не открывалась. Стояла у воды, сжав руки, и смотрела. А Глафира с Агафья делали своё дело.

Безсон понимал: ещё немного — и он упадёт. А тогда — конец.

Безсон отбивался, отступал, снова отбивался. Марфа наседала, когти мелькали перед глазами, Глафира заходила сбоку, не давала передышки. Он понимал — так он не выдержит. Ещё минута, и они собьют его с ног, а тогда всё.

Нужно было отвлечь их. Хотя бы на пару секунд. Достать серебряную стружку. Бросить. Ослабить.

Он сунул руку в сумку — и замер.

Глафиры не было. Справа — пусто. Слева — пусто. Спереди — только Марфа, которая заносила когти для удара. Позади.

Безсон не обернулся. Он просто прыгнул — в сторону, в грязь, перекатился, вскочил.

В тот же миг дерево, у которого он только что стоял, треснуло. Рухнуло. Ветви заскрипели, щепки разлетелись во все стороны.

Глафира стояла над обломками. Кинжал в её руке был чёрным от коры и смолы. Жёлтые глаза горели, как угли.

— Увернулся, — прошипела она.

Безсон посмотрел на свой плащ. Ткань висела клочьями — Глафира полоснула по спине, когда он прыгал. Разодрала почти до пояса.

Он дёрнул завязки, сбросил остатки. Плащ упал на землю — чёрные лохмотья, пропитанные кровью.

— Теперь легче, — сказал он.

Холод ударил в спину, но он не обратил внимания. В руке — кинжал. За поясом — мешочек со стружкой. Агафья и Глафира — перед ним.

— Попробуем ещё раз, — сказал он, сжимая кинжал.

Они бросились снова.

Понял. Агафья не просто смотрит — она нападает вместе с Глафирой. Значит, в этом отрывке нужно исправить: убрать фразы, где она стоит в стороне, и добавить её удары, её присутствие в бою. Исправляю текст с учётом этого. Безсон уворачивался не глядя. Тело двигалось само, но этого было мало. Глафира била с одной стороны, Агафья — с другой. Когти свистели в воздухе, кинжал Глафиры мелькал в лунном свете, слепил, путал.

Две против одной. Обе быстрые. Обе злые. Обе не дают передышки.

Он не успевал замечать удары. Только уворачивался — по инерции, на грани. Когти Агафьи полоснули по спине, разодрали плащ до кожи. Кинжал Глафиры чиркнул по плечу. Он откатился, вскочил, прижался спиной к иве.

— К костру, — прохрипел он. — Нужно отходить к костру. Они не дадут.

Глафира двигалась быстро, зло, не давала передышки. Агафья заходила с другой стороны, била наотмашь, не давала прижаться спиной к дереву. Безсон пытался сунуть руку в сумку — за серебряной стружкой. Не успел. Когти Агафьи полоснули по запястью, заставив отдёрнуть руку. Кровь брызнула.

Они были намного быстрее того домового в Гнилых Берегах. Тот хотя бы давал передышку. Эти — нет. Они прессовали, не отпускали, загоняли.

Безсон отступил к воде. Не потому, что хотел — ноги сами понесли. Один шаг, второй — и пятки уже касались мокрого песка.

— Ещё шаг — и я в озере, — сказал он себе.

Он резко ушёл в сторону, пропустил удар Глафиры, откатился по земле, вскочил. Кинжал в руке, плащ разодран, лицо в крови.

— Если так пойдёт дальше, — прохрипел он, — я не выдержу.

Они не слушали. Они снова нападали.

Он пнул песок и грязь, чтобы поднялось облако. На секунду обе отшатнулись, прикрывая пустые глазницы. Этой секунды хватило, чтобы достать мешочек с серебряной стружкой. Но Глафира прыгнула.

Не так, как прыгают люди. Не так, как прыгают звери. Она взлетела — дугой, длинной, неестественной, как брошенное копьё. Тело выгнулось, когти вытянулись вперёд, и она пронеслась над землёй, не касаясь её.

Безсон не успел ни отшатнуться, ни присесть, ни закрыться.

Когти вошли в левую руку. От кончиков пальцев до самой лопатки. Один длинный, непрерывный разрез. Кожа расступилась, мышцы разошлись, кровь хлынула потоком.

Он не закричал. Только зашипел, сжал зубы, попытался поднять руку — и не смог. Рука висела плетью, бесполезная, чужая.

Глафира приземлилась по ту сторону поляны, развернулась. Жёлтые глаза горели. На когтях — его кровь. Агафья стояла рядом, готовясь к новому удару.

— Ещё? — прошептала Глафира.

Безсон посмотрел на свою левую руку. Кровь текла ручьём, заливала плащ, капала на песок.

— Одна рука, — сказал он. — Осталась правая. Этого достаточно.

Он переложил кинжал в правую. Мешочек со стружкой — туда же. Сжал зубы.

— Давай, — сказал он. — Ещё раз.

Глафира оскалилась. Агафья шагнула ближе. Две против одной.

Безсон знал — это конец. Но он не собирался сдаваться.

Понял. Агафья не просто смотрит — она нападает вместе с Глафирой. Значит, в этом отрывке нужно исправить: убрать фразы, где она стоит в стороне, и добавить её удары, её присутствие в бою. Исправляю текст с учётом этого.

Безсон уворачивался не глядя. Тело двигалось само, но этого было мало. Глафира била с одной стороны, Агафья — с другой. Когти свистели в воздухе, кинжал Глафиры мелькал в лунном свете, слепил, путал.

Две против одной. Обе быстрые. Обе злые. Обе не дают передышки.

Он не успевал замечать удары. Только уворачивался — по инерции, на грани. Когти Агафьи полоснули по спине, разодрали плащ до кожи. Кинжал Глафиры чиркнул по плечу. Он откатился, вскочил, прижался спиной к иве.

— К костру, — прохрипел он. — Нужно отходить к костру.

Они не дадут.

Глафира двигалась быстро, зло, не давала передышки. Агафья заходила с другой стороны, била наотмашь, не давала прижаться спиной к дереву. Безсон пытался сунуть руку в сумку — за серебряной стружкой. Не успел. Когти Агафьи полоснули по запястью, заставив отдёрнуть руку. Кровь брызнула.

Они были намного быстрее того домового в Гнилых Берегах. Тот хотя бы давал передышку. Эти — нет. Они прессовали, не отпускали, загоняли.

Безсон отступил к воде. Не потому, что хотел — ноги сами понесли. Один шаг, второй — и пятки уже касались мокрого песка.

— Ещё шаг — и я в озере, — сказал он себе.

Он резко ушёл в сторону, пропустил удар Глафиры, откатился по земле, вскочил. Кинжал в руке, плащ разодран, лицо в крови.

— Если так пойдёт дальше, — прохрипел он, — я не выдержу.

Они не слушали. Они снова нападали.

Он пнул песок и грязь, чтобы поднялось облако. На секунду обе отшатнулись, прикрывая пустые глазницы. Этой секунды хватило, чтобы достать мешочек с серебряной стружкой.

Но Глафира прыгнула.

Не так, как прыгают люди. Не так, как прыгают звери. Она взлетела — дугой, длинной, неестественной, как брошенное копьё. Тело выгнулось, когти вытянулись вперёд, и она пронеслась над землёй, не касаясь её.

Безсон не успел ни отшатнуться, ни присесть, ни закрыться.

Когти вошли в левую руку. От кончиков пальцев до самой лопатки. Один длинный, непрерывный разрез. Кожа расступилась, мышцы разошлись, кровь хлынула потоком.

Он не закричал. Только зашипел, сжал зубы, попытался поднять руку — и не смог. Рука висела плетью, бесполезная, чужая.

Глафира приземлилась по ту сторону поляны, развернулась. Жёлтые глаза горели. На когтях — его кровь. Агафья стояла рядом, готовясь к новому удару.

— Ещё? — прошептала Глафира.

Безсон посмотрел на свою левую руку. Кровь текла ручьём, заливала плащ, капала на песок.

— Одна рука, — сказал он. — Осталась правая. Этого достаточно.

Он переложил кинжал в правую. Мешочек со стружкой — туда же. Сжал зубы.

— Давай, — сказал он. — Ещё раз.

Глафира оскалилась. Агафья шагнула ближе. Две против одной.

Безсон знал — это конец. Но он не собирался сдаваться.

Безсон понял — дело дрянь. Две против одной, одна рука не работает, кровь течёт, силы уходят. Он не выдержит долгой битвы. Надо менять тактику.

Он рванул к костру. Не к тому, что горел рядом — к тому, что ждал вдали, нетронутый, сухой. Запасной. Если успеет поджечь — будет стена огня. Хотя бы на время. Они бросились следом.

Глафира била справа, Агафья — слева. Когти свистели, кинжал мелькал. Он отбивался как мог — правой рукой, кинжалом, плечом, всем телом. Уклонялся, приседал, падал, вскакивал. Но они всё равно задевали.

Когти Агафьи полоснули по ноге — не глубоко, но достаточно, чтобы он споткнулся, едва не упал. Зарычал, выпрямился, побежал дальше.

Кровь текла из левой руки, из носа, из рассечённой ноги. Плащ превратился в лохмотья. Он оставлял за собой тёмный след на песке — свой, горячий, живой.

А они только набирали оборот. С каждым шагом — быстрее, злее, опаснее. Их удары становились чаще, движения — резче. Они чувствовали его слабость. Они знали — он почти готов.

Безсон видел костер. Шагов десять. Восемь. Пять.

— Успею, — прохрипел он.

Прыжок, удар — он отбил кинжал Глафиры, упал на колено, вскочил. Ещё шаг. Ещё.

Четыре шага до костра. Три. Два.

Он упал. Не от удара — ноги подкосились. Перекатился, вскочил на четвереньки, пополз.

— Не здесь, — сказал он себе. — Не сегодня.

Рука нащупала огниво. Пальцы дрожали, но он высек искру. Трут занялся. Пламя лизнуло сухие ветки.

Костер загорелся.

Безсон откатился в сторону, прижался спиной к камню. Огонь встал стеной между ним и духами. Глафира зашипела, отступила. Агафья — тоже.

— Передышка, — выдохнул он. — Хоть какая-то.

Кровь текла. Он посмотрел на левую руку — вся в красном, пальцы не шевелятся. Нога горела, но держала.

А они стояли за огнём, ждали. Костер не вечен. Дрова сгорят. И тогда — всё.

Безсон сжал кинжал в правой руке.

— Тогда придумаю что-нибудь ещё, — сказал он.

Безсон сидел за огнём, тяжело дыша. Кровь всё текла — из левой руки, из ноги, из рассечённого плеча. Он чувствовал себя овцой, загнанной в угол, а они — волками, которые ждали, когда погаснет костёр. Ждали, когда он ослабеет. Ждали, когда он упадёт.

— Нет, — сказал он себе. — Не дождётесь.

Он разодрал рубаху — свою, единственную, грязную, пропитанную кровью и потом. Сорвал полосы, перевязал левую руку — как смог, одной правой. Криво, но крепко. Ногу — туже. Плечо — наспех. Кровь пошла медленнее.

Потом полез в сумку. Нащупал узелок с травами — полынь, зверобой, девясил. Отсыпал горсть, сунул в рот, разжевал. Горько, противно, но он заставил себя проглотить. Травы ударили по голове — слабость отступила, сознание прояснилось. Кинжал. Свой, родной, тот, что висел на поясе. Он снял его, сунул лезвие в угли костра. Подождал, пока металл раскалился до красна. Потом прижал к ране на левой руке.

Мясо зашипело. Запахло палёным. Безсон зарычал сквозь зубы, но не отвёл лезвие. Ещё раз — к плечу. Ещё — к ноге.

Когда он закончил, от костра остались только тлеющие угли. Огонь слабел. Ещё минута — и погаснет совсем.

Безсон поднялся. Голый по пояс, в одних штанах, перевязанный полосами собственной рубахи. В правой руке — кинжал. В левой, раненой, он сжимал горсть серебряной стружки. Пальцы не слушались, но он держал.

Они ждали. Глафира и Агафья — по ту сторону догорающего костра. Пустые глазницы, мёртвые лица, когти наготове.

— Ну что, красавицы, — сказал Безсон, улыбаясь — криво, страшно, с кровью на губах. — Потанцуем вальс?

Он шагнул вперёд. Не отступая — нападая. Волк, который решил стать охотником. Они бросились навстречу.

Они кружили друг вокруг друга — Безсон, Глафира и Агафья. Удары сыпались градом, он отражал и тут же наносил свои. Кинжал звенел, сталкиваясь с когтями, воздух свистел от каждого выпада. Со стороны это могло показаться диким танцем — злым, отчаянным, без музыки. Но музыка была. Звон металла, скрежет когтей, хриплое дыхание — вот их вальс.

Они встали перед ним — Глафира слева, Агафья справа. Обе занесли руки для удара. Секунда затишья.

Безсон понял — сейчас. Есть возможность избавиться от одной.

Он не раздумывал. Рванул левой рукой, разжал пальцы, бросил серебряную стружку прямо в их лица. Белое облако взметнулось в воздухе. Духи зашипели, отшатнулись, прикрывая пустые глазницы.

Этой секунды хватило.

Он прыгнул к Агафье. Не глядя на Глафиру, не думая о защите. Схватил венок — сухие цветы, сплетённые ветки, сто лет надежды — и сорвал с её головы. Рванул к остывающему костру, к тлеющим углям, бросил венок в самую гущу.

Сухие ветки вспыхнули мгновенно. Пламя лизнуло цветы, затрещало, завыло.

Агафья закричала.

Не тем страшным, мёртвым криком, которым пугала раньше. Живым. Человеческим. Полным боли и облегчения одновременно.

Она начала таять. Как масло на сковороде — медленно, неотвратимо. Кожа её светлела, становилась прозрачной, волосы из тины превращались в русые кудри, лицо — из мёртвой маски в живое, человеческое.

Из её тела повалил дым — чёрный, густой, вонючий. Запах горелой плоти, жжёной шерсти и чего-то сладковатого, тошнотворного забил в ноздри.

Безсон выпрямился, сжимая кинжал в правой руке. Левая висела плетью, перевязанная, обожжённая, бесполезная. Работа сделана. Две ушли. Осталась самая опасная.

Глафира стояла напротив. Одна. Жёлтые глаза горели ярче, чем когда-либо, — не огонь, а адское пламя. Когти дрожали от ярости. Кинжал в её руке блестел в лунном свете.

Она стала злее. И от этого — опаснее.

Она бросилась на него. Не думая о защите — только об атаке. Кинжал — в грудь. Безсон отбил. Когти — в лицо. Увернулся. Снова кинжал — в бок. Снова отбил. Снова когти — в горло. Упал, перекатился, вскочил.

Она выкладывала всю свою злость, всю ненависть в каждый удар. Сто лет боли, сто лет ожидания, сто лет надежды, которая не сбылась, — всё это выплёскивалось в каждом выпаде, в каждом взмахе кинжала, в каждом движении когтей.

Безсон отбивался. Уворачивался. Правой рукой, кинжалом, плечом, всем телом. Он не успевал замечать удары — только чувствовал. Кровь текла по лицу, по груди, по ногам, но он не останавливался.

Она била кинжалом — он отбивал. Она била когтями — он уклонялся. Снова кинжал, снова когти, снова, снова, снова.

Безсон отступал. Не потому, что хотел — ноги сами несли его назад, к последнему костру, к тому, что ещё тлел у самой воды. Глафира наседала, била, не давала передышки. Кинжал в её руке мелькал, как язык пламени. Когти свистели у лица, у горла, у груди.

Он отбивался правой рукой. Левую прижимал к телу, чтобы не мешала. Кровь текла по ногам, по животу, по лицу — он не чувствовал. Только холод. Только звон в ушах.

Он отступил за камни. Глафира — за ним. Когти чиркнули по плечу, оставляя новую царапину. Он упал на колено, вскочил, побежал.

Он бежал. Точнее — ковылял, спотыкался, падал, вставал, снова бежал. Костёр был близко — ещё один, последний, который можно зажечь. Тот, что он приготовил у самой воды, на случай самого худшего. Глафира догнала его в два прыжка.

Он ждал удара. Приготовился отбивать, уворачиваться, падать — что угодно, лишь бы выжить. Но она не ударила.

Она пронеслась мимо. Рванула к костру — к сухим веткам, к единственному шансу Безсона. Разметала всё ударом ноги. Ветки разлетелись в стороны. Безсон замер.

Глафира повернулась к нему. Но она не нападала. Стояла и смотрела.

Ждала, что в его глазах появится страх. Что он сломается. Что упадёт на колени и заплачет, как все, кто приходил до него. Что признает поражение.

Безсон стоял. Смотрел на неё. Кровь текла по лицу, по груди, по ногам. Рука висела плетью. Костров больше не было. Отступать некуда.

Безсон принял условия. Другого выхода не было.

Он сунул левую руку за пояс, нащупал льняную нить — тонкую, крепкую, ту, что дала Марфа. Пальцы не слушались, но он зажал её, как мог. В правой — кинжал. Сжал рукоять так сильно, что кости захрустели.

Не прямо — зигзагами, стороны в стороны, чтобы сбить прицел. Глафира стояла на месте. Не двигалась. Только смотрела. Жёлтые глаза следили за ним, как у кошки за мышью.

Он бежал. Расстояние таяло. Десять шагов. Пять. Три.

Он искал слабое место — куда ударить, чтобы она упала, чтобы замерла, чтобы дала секунду. Шея? Грудь? Рука с кинжалом?

Она стояла. Ждала.

Два шага. Один.

Он замахнулся — правой рукой, кинжалом, целясь в горло. Всё, что было сил.

Она была быстрее.

Глафира двинулась раньше — неуловимо, плавно, как вода. Кинжал в её руке описал дугу, и лезвие вошло ему в грудь.

Не глубоко. Он успел отшатнуться — в последнюю секунду, когда сталь уже коснулась кожи. Клинок скользнул по рёбрам, распорол мышцы, но не дошёл до сердца.

Безсон зарычал от боли. Не отступил. Левой рукой, той, что висела плетью, той, в которой была зажата нить, он рванул вперёд — не к горлу, к шее. Наложил нить на её горло, перекрестил, затянул.

Глафира зашипела. Не от боли — от неожиданности. Нити не было в её мире сто лет. Она забыла, как они жгут.

Безсон потянул. Сильнее. Ещё сильнее. Нить врезалась в серую кожу, задымилась, зашипела.

Глафира смотрела на него. Жёлтые глаза горели — но уже не злобой. Чем-то другим. Тем, что он не мог понять.

Безсон не отпускал. Нить врезалась в серую кожу, дымилась, шипела, но он продолжал наматывать. Левой рукой — бесполезной, почти мёртвой — он прижимал конец, правой тянул, затягивал петлю за петлёй. Глафира дёргалась, пыталась вырваться, когти скребли по его рукам, по плечам, по лицу. Но он не отпускал.

— Сиди, — прохрипел он. — Сиди смирно.

Она забилась сильнее. Нить жгла, плавила её плоть, оставляла чёрные следы на шее, на плечах, на груди. Безсон наматывал, наматывал, прижимая её к себе, не давая вырваться. Они стояли почти в обнимку — охотник и его добыча, живой и мёртвый, сплетённые в один клубок боли и ненависти.

Безсон затянул последний узел. Нить держала — пока держала. Но он знал: это ненадолго. Глафира уже дёргалась, нить врезалась в её плоть, дымилась, но она не слабела. Только злилась.

Он отпустил нить. Отступил на шаг. Поднял руки — правую, здоровую, и левую, бесполезную, висящую плетью.

— Тогда попробуем иначе.

Глафира замерла. Глаза сузились.

Она дёрнулась, но нить держала. Безсон закрыл глаза. Вспомнил слова, которые нашёптывал наставник много лет назад, когда учил не только убивать, но и изгонять.

— Перуне-батюшка, громовой, огневой, — начал он тихо, почти шёпотом. — Кто на кованом коне, кто с палицей свинцовой. Услышь меня, «Пальца». Раба твоего, хоть и грешного, да верного.

Глафира зашипела. Нить задымилась сильнее, начала рваться.

— Заклинаю тебя, дух неутолённый, — продолжал Безсон, не открывая глаз. — Заклинаю тебя, костолом ночной. Солью-белицею, железом-кладенцом, кровью живою, словом печатным.

Она закричала. Не страшно — больно. Нить лопнула. Глафира рванулась

вперёд, когти взметнулись для удара. Но Безсон не остановился.

— Уйди туда, откуда пришла! — крикнул он, открывая глаза. — В землю сырую, в корни древесные, в Навь глубокую, в темень кромешную! Откуда нет выхода, откуда нет голоса!

Глафира замерла в шаге от него. Когти дрожали в сантиметре от его горла.

— Не тронь живых, — сказал Безсон, глядя прямо в них. — Не скреби в подполе, не вой на крыльце. Перун заковал тебя в камень. Перун запечатал тебя солью. Перун отринул тебя от мира живого.

Она начала таять. Не как масло — как лёд. Медленно, с треском. Кожа её серела, становилась прозрачной, сквозь неё проступали кости, потом и они исчезали.

— Ключ — в земле. Замок — в небе, — прошептал Безсон. — Слово моё — железо. Воля моя — огонь. Изыди. Изыди. Изыди.

Глафира исчезла. Нити не осталось. Только чёрный след на песке — и рассвет, который наконец-то занялся.

Безсон опустился на колени. Кровь текла, силы кончились.

— Всё, — сказал он.

Рассвет вставал над озером медленно, нехотя, будто тоже устал за эту ночь.

Безсон сидел на песке, привалившись спиной к валуну. Рука висела плетью, грудь болела при каждом вдохе, кровь запеклась на лице коркой. Он смотрел на воду. Она была чистой.

Не чёрной, не мутной — прозрачной, светлой, живой. В ней отражалось небо — розовое, золотое, чистое. В первый раз за много лет. Из деревни потянулись люди. Сначала один, потом другой, потом — все. Они подходили к берегу, смотрели на воду, крестились, плакали. Кто-то смеялся. Кто-то молчал.

Марфа-староста подошла к Безсону. Остановилась рядом, посмотрела на его раны, на сожжённую руку, на обрывки рубахи, пропитанные кровью.

— Живой? — спросила она.

— Почти, — ответил Безсон.

Она протянула мешочек — хлеб, сало, несколько монет.

— Забирай. Как договаривались.

Безсон взял. Не поблагодарил. Кивнул.

— Похороните, что осталось в колодце, — сказал он. — По-человечески.

— Похороним, — кивнула Марфа. — Теперь можно.

Безсон поднялся. Шатко, тяжело, опираясь на камень. Подобрал с земли остатки плаща — чёрные лохмотья, пропитанные кровью и грязью. Накинул на плечи. Пусть дырявый, пусть грязный — своё.

Посмотрел на озеро, на людей, на рассветное небо.

— Мне пора, — сказал он.

— Куда? — спросила Марфа.

— Дальше.

Он повернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь. Оставляя за спиной чёрные следы на песке — и светлую воду, которая больше никогда не станет чёрной.

Дневник Безсона

Запись третья. Подгорная.

Не хотел писать. А забывать такое нельзя. Особенно такое.

Деревня Подгорная. Озеро. Три духа. Агафья, Марфа, Глафира. Три женщины, которые не могли уйти. Агафья ждала жениха сто лет.

Марфа ненавидела счастливых. Пряжа вернула её к себе. С ними было легче чем с последней а именно с Глафирой которая хотела мстить. Я дал ей кинжал. И это главная ошибка. Я изранен. Рука почти не двигается. Грудь болит. Крови потерял много. Но я жив.

Озеро чистое. Люди плачут от радости. Марфа-староста заплатила сполна. Хлеб, сало, монеты.

Плащ забрал — свой, дырявый, но можно восстановить.

Сейчас сижу у дороги. Солнце греет. Петухи орут где-то далеко. Пора идти дальше.

Безсон.