БЬЁРН. Друзья и попутчики

Пролог

Однажды зимой, в канун Рождественского сочельника, когда снег ложился на крыши особенно густо, будто само небо решило укрыть землю от чужих глаз, а ветер выл так отчаянно, что даже цепные собаки, привыкшие ко всякой непогоде, боялись высунуть нос из будки, два брата по крови, но не по рождению, ехали в своём фургоне по разбитой дороге. Они держали путь в небольшую деревушку, где, по слухам, через три дня открывалась зимняя ярмарка. Друзья надеялись добраться туда засветло и попытаться заработать на горячий ужин, но снегопад задержал их, и теперь солнце клонилось к закату, а до поворота на тракт оставалось ещё добрых пять вёрст.

Колёса вязли в рыхлых сугробах, ось поскрипывала на ухабах, а морозный воздух был таким чистым и холодным, что немедленно щипал лёгкие на вдохе. Их лошадь, низкорослая и лохматая, с налипшими на гриву ледяными сосульками, шла медленно, то и дело спотыкаясь о прячущиеся под снегом корни и камни. Она хрипло дышала, и клубы пара от её дыхания тут же растворялись в белой метели. По сторонам дороги тянулся редкий сосновый частокол, чем дальше, тем больше превращающийся в густой непролазный лес. Голые стволы, почерневшие от мороза, торчали из сугробов, как обгоревшие спички. Ни один след зверя не пересекал их пути, они ехали по девственно чистой и белой дороге, а лес вокруг, казалось, был совсем неподвижен, только изредка с веток срывались комья снега и бесшумно рассыпались внизу.

Бьёрн, тот, что постарше и шире в плечах, сидел на облучке, плотно запахнув овчинный полушубок. Его огромные ладони в вязаных перчатках без пальцев, крепко сжимали вожжи крепко. Бьёрн натягивал возжи не слишком туго, без лишней жестокости, понимая, что их лошадка и так бредёт вперёд на пределе своих сил. Он знал её достаточно давно и доверял ей больше, чем любому компасу. Конг устроился внутри фургона, на своём обычном месте – тощем тюфяке, набитом соломой, расстеленном поверх грубо сколоченного ящика. Он поджимал под себя ноги в валенках, и время от времени выглядывал в заиндевелое оконце, сверяясь с редкими верстовыми столбами. Столбы эти проплывали мимо, почти полностью занесенные снегом, и только самые верхушки с цифрами указывали путникам направление.

Внутри фургона пахло дешёвым крепким табаком, деревом и ещё чем-то неуловимым, что не имело названия: может быть, свободой, что есть только у странников, которые никогда не запирают двери на замок, а может быть, той особенной грустью, которая поселяется в сердцах людей без дома, единственным кровом которых уже много лет был старый фургончик на колёсах.

Уголь заканчивался. Печурка, стоявшая в углу, почти прогорела, и от неё тянуло лишь слабым теплом. Рядом с печкой на вколоченном в стену гвозде позвякивала закопчёная жестяная кружка. На полу лежал мешок с овсом для лошади, да пара сменных подков – Бьёрн собирался подковать её на месте, когда они доберутся до постоялого двора. На полочке у самого входа лежала потёртая гармошка – главное орудие труда Бьёрна. Иногда он брал её в руки на привалах, и тогда из мехов лились такие грустные и тягучие мелодии, что даже не слишком сентиментальный Конг оставлял дела и внимательно слушал, кивая в такт музыке.

Друзья ехали молча уже больше часа. Бьёрн изредка покрикивал на лошадь, но голос его был не сердитым, а скорее ободряющим, и Конг знал этот тон – Бьёрн был очень терпеливый, но если уж он начал покрикивать на кобылу, значит, он и сам чертовски устал и хотел бы поскорее добраться до тепла. Сосновый частокол закончился и за окном проплывало широкое поле, по которому метался ветер. Он швырял о стены фургончика пригоршни сухого снега. Снег колол лицо и забивался за воротник, но Бьёрн не отворачивался, он только щурил свои маленькие круглые глаза и смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в белую пелену, сливаясь с пасмурным небом. Казалось, сам мир сжался до размеров этого фургона, до скрипа колёс, фырканья лошади и белой холодной пелены, которая окутывала всё вокруг, как плотное одеяло.

Конг натянул старый тулуп по самый подбородок и подумал, что скоро пора бы сменить Бьёрна на месте возницы. Он по привычке перебирал в своих толстых огрубевших пальцах маленькие деревянные чётки и думал о том, что неплохо бы остановиться на ночлег, не доезжая деревни, потому что лошадь уже выбивалась из сил, а сумерки сгущались слишком быстро. Он снова выглянул в окошко и увидел, как в сером небе зажглись первые звёзды – их бледный зыбкий свет был едва различим, но всё же виден невооружённым глазом. Этот знак показался ему добрым. Значит, метель стихает, и если не сегодня, то завтра они с Бьёрном точно успеют к ярмарке.

Глава первая

Бьёрн сидел на облучке, пытаясь хоть немного согреть дыханием свои широкие лапы, покрытые густой бурой шерстью. Порой подмывало снова прикрикнуть на лошадь, чтобы она хоть немного ускорила шаг, но он любил и жалел её, зная по опыту, что грубость никогда не приносит пользы. Да и хватало ей бодрости от силы на пару минут, не больше. Ветер трепал его маленькие мохнатые круглые уши. Они чутко ловили каждый звук: хруст снега, завывание ветра, тяжёлое дыхание лошади и даже потрескивание догорающей печурки. Бьёрн уже как час хотел спихнуть этого лежебоку Конга с его тюфяка и самому накрыться с головой тулупом, чтобы хоть немного согреться, но ему было жаль и Конга тоже. Тот хоть и был шерстистый, почти как Бьёрн, но всегда плохо переносил холод. Он родился за морем в жаркой стране, где местные жители не знали, что такое зима и никогда не видели снега. Бьёрн думал о том, как этот бедняга ненавидит зиму и страдает от холода, и его сердце ныло от жалости и нежности. В груди Бьёрна под толстой шерстяной рубахой и старым твидовым жилетом, билось нежное сердце, слишком большое и горячее для суровой бродячей жизни. Природная доброта и мягкость редко помогут путнику в дороге, а то и помешают, но Бьёрна это не волновало. Он считал, что быть добрым куда лучше, чем злым, чего бы это не стоило.

Внутри фургончика Конг ворочался на своём тюфяке и перебирал чётки, давным-давно подаренные ему одной печальной старухой. Они с Бьёрном в те дни остановились в очередном маленьком городишке. Через дорогу от постоялого двора стояло несколько бедняцких лачуг. Большинство их обитателей работали на чужих полях от рассвета до заката, но один не ходил на работу, а только сидел целыми днями под навесом в продавленном кресле, то и дело прикладываясь к бутылке с бормотухой. Вечером он напивался и частенько орал на мать, эту самую старуху, а то и поколачивал её. Никто давно не обращал на их скандалы внимания. Даже обычно сердобольный Бьёрн тогда пожал плечами и сказал, что они не смогут изменить сложившийся порядок вещей, да и не их это дело. Испортить репутацию, которая медленно, но, верно, доползёт и до других маленьких городков, было подобно смерти. Друзья годами выживали именно за счёт того, что нигде и никогда старались не создавать проблем. Они колесили по городам и весям периодически, раз в два-три года, а то и чаще, возвращаясь туда, где они уже побывали раньше. Меньшее чего они хотели – наткнуться на враждебность местных. Конг смирился внешне, но в душе всё равно тлело беспокойство пополам с горьким осадком от несправедливости мира. В один из дней, после особенно громкого скандала, случившегося накануне, пьянчуга сын пропал куда-то на несколько часов, а затем вернулся, таща на плече довольно длинный обрывок цепи. Он вошёл в свою лачугу и вскоре оттуда послышались крики старухи, такие горестные и жалобные, что Конг не выдержал, решительно перешёл дорогу и протиснулся в покосившуюся дверь этого убогого жилища. То, что он увидел, повергло его в ярость – пьянчуга приковал мать цепью за шею, второй конец цепи был накрепко намотан на основание большой тяжелой деревянной кровати, покрытой старым лоскутным одеялом. Пянчуга резко обернулся и на его пропитом лице с синеватыми прожилками отразилась смесь испуга и недоумения. Он открыл было рот, но Конг посмотрел ему прямо в глаза, подошёл к кровати, взял цепь и без видимого усилия разорвал её. Челюсть пьянчуги отвисла, из его рта не вырвалось ни звука. Заплаканная старуха умоляюще смотрела на Конга, на её шее всё ещё болтался конец цепи, замкнутый на небольшой замок. Конг, продолжая смотреть прямо в глаза её сыну медленно приблизился к нему и молча протянул руку. Тот сглотнул, сунул руку в карман и дрожащей рукой положил маленький ключ на широкую, как лопата, ладонь Конга. Сделав это, он попятился и плюхнулся на стоящую тут же табуретку. Конг осторожно, почти нежно, взял замочек и отомкнул его ключом. Цепь с тихим позвякиванием сползла с морщинистой шеи. Старуха вцепилась в его ладонь своими узловатыми пальцами и, прижавшись к ней лбом, разразилась рыданиями. Она нащупала что-то в складках своего выцветшего платья и вложила в ладонь Конга. Это были маленькие деревянные чётки. Конг мягко попытался вложить их обратно в её сморщенную ладонь, но старуха плакала так искренне и жалобно, что Конг не смог отказать ей и принял этот дар. Он положил чётки в карман, снова подошёл к пьянчуге и заглянул в его перепуганные глаза, покрытые от беспробудного пьянства сетью красных прожилок. Конг выразительно посмотрел на старуху, поднял свой толстый палец и покачал им перед самым носом пьянчуги. «Я буду заглядывать» – только и проговорил Конг. Пьянчуга снова сглотнул и часто-часто закивал. Чётки чуть заметно пахли смолой, и Конг перебирал их каждый раз, в минуты раздумий. Сейчас он думал о Бьёрне, о дороге и о том, что они уже десять лет вместе, а ссор у них было меньше, чем пальцев на его огромной ладони.

– Конг, – окликнул его Бьёрн, не оборачиваясь, – сдаётся мне, что мы вряд ли доберёмся до ночи. Я рассчитывал уже сегодня получить горячий ужин.

– Поживём – увидим, – хмыкнул Конг. – Уже почти совсем стемнело, а двигаться ночью бессмысленно и опасно.

Голос его был низким, как гул большого колокола, и слова рождались где-то глубоко в его широкой волосатой груди, проходя сквозь гортань и оседая в воздухе густым басом. Он подумал, что Бьёрн опять будет играть на своей потрёпанной гармошке, и люди бросят в шляпу несколько медяков, а потом они с Бьёрном сядут у костра вдвоём и будут молча смотреть на звёзды, которые в деревенской глуши видны гораздо яснее, чем в душной столице.

– Знаешь, я слышал, – добавил Конг, приподнимаясь на локте, – что здесь делают хорошее пиво. Если доберёмся завтра и нам заплатят хоть пару монет, с меня по кружке нам обоим.

Бьёрн медленно улыбнулся той тёплой улыбкой, которая не так часто появлялась на его морде, но уж когда появлялась, то напоминала солнце, пробивающееся сквозь тучи.

Снег начал сыпать ещё сильнее, а ветер стал таким пронизывающим, что их бедная терпеливая лошадка начала беспокойно фыркать, прижимая уши и косить глазом на хозяина, будто спрашивая: «Долго ли ещё терпеть?». Бьёрн чуть отпустил вожжи и что-то тихо сказал ей, то ли обещание скорого отдыха, то ли просто доброе слово, которое она понимала лучше любых команд. Бьёрн верил в глубине души, что она понимает некоторые простые слова, но и не забывал о том, что сказал как-то Конг, мол лошади едва ли понимают наш язык, зато они прекрасно чувствуют настроение и интонацию хозяина. Якобы и обругать лошадь можно, но мягко, будто хвалишь. Бьёрну эта идея понравилась и с тех пор он никогда не позволял себе резкого тона в общении с их боевой подругой, прошедшей с ними столько дорог.

Они поехали дальше, в вечер, в метель, в неизвестность, которая всегда ждала их за поворотом.

Ещё около получаса они медленно тащились по заснеженной дороге. Бьёрн хотел остановиться на ночлег, высматривая подходящее место для лагеря, но как назло вокруг тянулись поля, плоские, как сковородка. Лошадь совсем уже выбивалась из сил, а снег валил стеной. Внезапно он заметил у обочины маленькую фигурку, сжавшуюся в комок под хилым деревом, которое не могло защитить от пронизывающего ветра. Бьёрн натянул вожжи, и лошадь тут же остановилась.

– Эй, Конг, – сказал он, не оборачиваясь. – Глянь-ка, там вроде кто-то копошится на обочине.

Конг приподнялся на тюфяке, отодвинул занавеску и выглянул в заиндевевшее окошко. Он прищурился, всматриваясь в темноту, и его широкие ноздри дрогнули – он уловил запах страха и мокрой шерсти, исходящий от маленького живого существа.

– Слушай, – сказал Конг медленно. – Там какой-то бедолага того и гляди окочурится. Он один, чуть живой и скоро отдаст Богу душу, если мы его не подберём. Давай-ка, тащи его сюда, отогреем.

Бьёрн спрыгнул с облучка, и его большие лапы сразу утонули в рыхлом снегу по щиколотку. Каждый шаг звучал гулко в морозной тишине. Звук казался неестественно громким, будто лес затаил дыхание. Когда он подошёл поближе, фигура под деревом подалась вперёд, и Бьёрн увидел молодого парня. Он был очень худым, с острыми чертами лица и слишком большими для его узкой морды глазами, в которых застыл страх, смешанный с отчаянной надеждой. Его маленькие уши с тёмными кисточками на концах были плотно прижаты к голове. Длинный гибкий хвост, выглядывавший из-под полы ветхого пальто, дрожал и нервно подёргивался, выдавая его состояние больше, чем любые слова. Шерсть на голове взъерошилась, а тонкие пальцы, которыми он судорожно сжимал маленький узелок, тряслись так сильно, что Бьёрн сразу понял: этот парень не привык к такой жизни и не так давно странствует. Возможно, он и вовсе никогда не знал настоящего холода и не ночевал под открытым небом.

– Эй, малый, – сказал Бьёрн мягко, – ты замёрзнешь. Давай к нам, у нас есть печка и чего-нибудь перекусить найдётся. Чёрт тебя дёрнул бродить по полям в такую погоду!

Парнишка поднял голову и попытался улыбнуться, но его тонкие губы совсем окоченели и не слушались, поэтому вышла не улыбка, а какая-то жалкая гримаса.

– Я… я не хочу вас обременять, – сказал тихо он, и голос его прерывался, как у птенца, выпавшего из гнезда. – Я надеялся как-то переждать непогоду. Не рассчитывал, что снегопад так разыграется. Я вообще-то в столицу иду.

– Переждать под этим чахлым деревцем точно не получится, – сказал Бьёрн. – Так ты только весной оттаешь. Давай, не боись, у нас какая-никая, а крыша над головой. Мы не жулики, если что, а странствующие артисты.

Он протянул свою широкую, мохнатую лапу, и паренёк судорожно схватился за неё. Его хвост, наконец, перестал дёргаться и обвился вокруг собственной ноги, будто ища опору. Бьёрн, поддерживая парня поковылял с ним в сторону фургона по рыхлому снегу. Он думал о том, что отзывчивость в пути – залог выживания, и о том, как парню повезло, что по этой Богом забытой дороге в такую ненастную пору катился их фургончик.

В фургончике было тесно. Конг всё также сидел на тюфяке, поджав ноги, и смотрел на вошедшего с любопытством, слегка наклонив голову. Молодой человек, сгорбившись, юркнул внутрь и сел на деревянный ящик напротив, прижимая свой узелок к груди.

– Большое спасибо, что приютили меня, джентльмены! Меня зовут Карл, – проговорил он. – Я… я иду к моей невесте. Она уехала в столицу полгода назад. Работает там в мастерской по пошиву шляп. Она почти каждую неделю пишет мне письма. Вот, – он осторожно достал фотографию – это она. Шарлотта.

Конг чуть подался вперёд, чтобы разглядеть. На фото была девушка, похожая на Карла, с милым лицом и карими глазами, в шляпке, которая казалась слишком большой для её головы.

– Красивая, – улыбнулся Бьёрн, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. – Замечательно, что вы наконец воссоединитесь.

– Я верю в это, – ответил Карл, и его глаза на миг зажглись, –Я храню все её письма. – Он показал пачку конвертов, которые лежали в узелке. – Мне нужно только добраться до столицы. У меня есть её адрес. Я найду её, устроюсь на работу, и мы поженимся.

Конг молча взял одно письмо, повертел его в своих огромных, как лопаты, ладонях, и его грубое лицо смягчилось. Он умел читать, но не любил читать чужие слова – он просто посмотрел на почерк, аккуратный, чуть наклонный, и вернул письмо Карлу.

– Возьми, – сказал Конг, и его низкий голос прозвучал почти отечески. – Береги.

В фургончике было куда теплее, чем в чистом поле и друзья внимательно рассматривали Карла в тусклом свете лампы. На нём было длинное потёртое пальто, явно с чужого плеча и широкий вязаный шарф. Он носил сорочку и жилет, на ногах были узкие брюки и модные, хоть и стоптанные, штиблеты, явно не предназначенные для скитаний по зимней просёлочной дороге.

– Странно ты вырядился для дальнего похода, парень, – задумчиво протянул Конг. – Ты из своего городка хоть раз в жизни выбирался до этого? И чем там занимался?

Карл растерялся. Он перевёл взгляд с Конга на Бьёрна, потом снова на свои руки – тонкие, покрытые короткой тёмной шерстью. Его уши дрогнули, прижались ещё сильнее, и хвост снова начал нервно подёргиваться.

– Честно говоря, я действительно никогда не выбирался из нашего городка дальше ближайших деревень, – сказал он, запинаясь. – Подготовился к путешествию как смог. Я работал помощником у торговца красками. Жалованье небольшое и отложить удалось совсем немного. Но я не мог больше ждать! Я немного умею рисовать, а ещё складывать вещи. Я аккуратный. Я могу помогать вам по хозяйству и отплатить за дорогу, если… Если возьмётесь подбросить меня до столицы.

Он говорил быстро-быстро, почти тараторя, как будто боялся, что его перебьют и скажут, что он никуда не годится. Бьёрн посмотрел на Конга, и Конг едва заметно кивнул. И без слов было понятно: парень порядочный, хоть и не особо приспособлен к жизни в дороге, можно взять с собой, вреда точно не будет.

– Мы действительно едем в столицу, – сказал Бьёрн, – Правда, придётся сделать пару остановок по пути. Я же тебе говорил, что мы бродячие артисты. Я вот играю на гармошке, пою, жонглирую, а Конг у нас силач. Видел бы ты как он гнёт подковы и рвёт цепи. Мы даём представления в попутных городках и деревушках. Иногда удаётся заработать несколько монет, крестьяне чаще кормят и дают еду в дорогу. Предупреждаю, такая жизнь не сахар, но в дороге можно повидать много интересного. Если хочешь, езжай с нами. Помогай по хозяйству. Если повезёт, завтра доберёмся до деревни, там поможешь с реквизитом, а там и до столицы докатимся, найдёшь свою Шарлотту.

Карл посмотрел на них с недоверием – он явно ожидал чего-то худшего, может быть, насмешки над его жалким видом, может быть, отказа или даже злой шутки. Но он увидел только два лица: одно – широкое, с ушами, похожими на лепёшки, и другое – тёмное, с глубокими глазами и руками, которые могли бы сломать его пополам, но держались на удивление спокойно. Карл перевёл дух, и его хвост, до этого напряжённый, медленно расслабился.

– Спасибо, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я… я не знаю, как вас благодарить.

– Благодарить будешь, когда доберёмся, – ответил Конг, и в его голосе мелькнула тень улыбки. – А пока согрейся. Мне нужно установить навес для лошади, тут ты в помощники не сгодишься, уж извини. Бьёрн покемарит с полчаса – он с утра правил фургоном на холоде. Готовить-то умеешь?

Карл с готовностью кивнул.

– Ну тогда вот гляди – есть немного картошки, крупа, сухари. Посуда вон в том ящике, – Конг деловито водил пальцем по фургону. – Подкинь угольку из того мешка и навари похлёбки, парень.

Конг встал и нахлобучил на голову старый котелок, бывший когда-то коричневым, но сейчас совершенно засаленный, неопределённого цвета и вышел в снежную тьму. Карл скинул пальто и начал проворно колдовать у печурки, а Бьёрн с наслаждением вытянулся на тюфяке, укутав тулупом ноги.

Меньше, чем через час, все трое сидели поближе к печке и ели неожиданно вкусную похлёбку Карла вприкуску с сухарями. После Карл примостился в уголке, улегшись на одну полу своего пальто и накрывшись другой, Бьёрн захрапел на тюфяке, а Конг ещё долго сидел у печки, подбрасывая в неё щепочки.

Так втроём они и поехали дальше.

С рассветом фургон уже мерно покачивался на ухабах. Снег сыпал с неба уже не так обильно, но всё ещё плотно укутывал лес и поля в белое.

Карл оказался отличным помощником: он проснулся раньше всех, помыл посуду и натопил снега для кофе. На следующем привале он, не дожидаясь просьбы, отправился в лес за дровами, здраво рассудив, что уголь лучше экономить. Он мгновенно карабкался на замёрзшие валежины, ненадолго скрывшись из виду, а вернулся уже с большой охапкой хвороста.

Когда Бьёрн взобрался на козлы и фургончик снова покатился по дороге, Карл решил не сидеть без дела и, взяв метёлку из угла, начал деловито подметать дощатый пол фургончика, выметая сор из углов.

Конг, который всё это время лежал на тюфяке с закрытыми глазами и мерно дышал, приоткрыл один глаз и посмотрел на снующего мимо него с метёлкой Карла – долго, изучающе.

– Ты умеешь жонглировать? – спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка.

– Нет, – растерянно ответил Карл, опустив метлу, и его уши чуть дрогнули.

– Умеешь гнуть подковы?

– Тоже нет.

– Значит, в нашем деле от тебя толку мало, приятель, – сказал Конг, закрывая глаз и отворачиваясь к стенке, – может попробуешь петь, работать зазывалой. Посмотришь на этих горлопанов на ярмарке, наука там не хитрая. Ну и подавать реквизит, конечно. К вечеру доберёмся, погода улучшилась. А на выступлении посмотрим, что ты можешь.

Он не улыбнулся, но в его голосе была такая тёплая, почти отцовская снисходительность, что Карл на миг замер, а потом улыбнулся во весь рот, широко и радостно, так что его маленькие клыки блеснули в тусклом свете, сочившемся из замёрзшего оконца.

К вечеру они добрались до деревушки, в центре которой раскинулась ярмарка. Эта деревня была самая большая в округе, и в канун Нового года сюда стекались крестьяне с близлежащих поселений и хуторов продавать копчёное сало, мёд, полотно и множество других товаров. Староста был несказанно рад, что артисты подоспели почти вовремя. Первый день ярмарки прошёл хоть и с немалой выгодой для торговцев, но как-то без огонька. Бьёрна и Конга здесь помнили и знали. Боле-менее крупные бродячие труппы почти никогда не заглядывали в такую глушь, не говоря уже о бродячих цирках, появление которых здесь помнили только старожилы. Бьёрн и Конг же были доступны, просты и так же голодны и оборваны, как большинство здешних зрителей.

Друзья с помощью Карла быстро установили небольшие подмостки и натянули занавес из крашеного брезента на утоптанной площадке рядом с торговыми рядами. Работа спорилась. По бокам сцены местные развели два больших костра и притащили несколько длинных скамеек. Деревенские рассаживались прямо на открытом воздухе, мороз нынче был не такой трескучий. Кто-то тайком прикладывался к бутылочке, припрятанной за пазухой. Некоторые торговцы покинули свои места, одним глазом поглядывая на свои прилавки, а другим наблюдая за приготовлениями артистов.

Выступление прошло даже лучше, чем они ожидали. Народу было не очень много – человек сорок, не больше, но люди платили охотно, и монеты звонко падали в старую шляпу, с которой Карл, пританцовывая прохаживался вдоль рядов публики, галантно кланяясь каждому, кто бросал в шляпу медячок.

Бьёрн выступал первым. Он играл на гармошке и тянул старые, но всё ещё очень популярные в здешних краях песни про любовь, про бесконечную дорогу, про то, как больно терять и как сладко находить. Его, низкий и чуть хриплый голос, разносился над снежным полем, заставляя даже самых хмурых зрителей задуматься о чём-то своём, и в этот момент взгляды их теплели, а глаза увлажнялись.

Затем на подмостки вышел Конг, скинул сюртук, и его могучая фигура вызвала одобрительный гул. Он согнул несколько подков, и каждый раз, когда железо поддавалось его пальцам, толпа ахала и хлопала в ладоши. Карл стоял сбоку, ловко подхватывая упавшие подковы, и делал это так естественно, будто всю жизнь только и ждал этой роли. Затем Конг пригласил на подмостки одного из зрителей – здоровенного широкоплечего детину, помощника кузнеца, и протянул ему толстый стальной прут, предложив его согнуть. Детина славился в деревне недюжинной силой, он горделиво качнул рогами и взялся за концы прута. Его лицо с широким носом раскраснелось, на толстенной шее вздулись жилы, но он только слегка согнул прут и отступил. Конг с улыбкой взялся за прут, крякнул и согнул его почти пополам, затем он упёрся посередине своим мощным волосатым запястьем в холодную сталь и быстро свернул прут в кольцо, работая запястьем как рычагом. Он стряхнул кольцо с руки и передал его растерянному помощнику кузнеца, а затем взял того за натруженное копыто и поднял его вверх, чествуя как победителя. Детина расплылся в счастливой почти детской улыбке и вернулся на своё место тут же забыв, что только что был посрамлён Конгом. Кульминацией выступления было разрывание толстенной якорной цепи. Карл вытащил длинную цепь из-за брезентового занавеса и торжественно водрузил её на плечи Конга, затем он взял большой амбарный замок и замкнул концы цепи на его широкой груди. Карл подёргал цепь и сделал в сторону публики широкий приглашающий жест, предлагая и другим проверить её крепость. Со скамейки снова вскочил помощник кузнеца – ему очень понравилось быть на подмостках и слышать аплодисменты в свою честь. Он несколько раз с силой потянул цепь, затем резко рванул, но ни одно звено не согнулось ни на йоту. Он обернулся к односельчанам и помахал им рукой, сорвав новую порцию аплодисментов, а затем довольный вернулся на своё место. Наступила тишина. Конг сцепил руки перед собой в замок и его плечи напряглись. Даже под толстой шерстяной рубахой было видно, как вздулись его мышцы, словно пушечные ядра. Желваки заиграли на его скулах, он зарычал, и толстая цепь начала поддаваться. Сразу два звена на груди начали растягиваться, словно воск, наконец одно из них жалобно дзынькнуло и лопнуло. Цепь упала с плеч Конга и была тут же подхвачена Карлом, который поднял её высоко над головой, демонстрируя зрителям. Публика взорвалась овациями, а Конг и Карл церемонно раскланялись.

Когда всё закончилось, одна старая женщина в потёртом платке и валенках подошла к Карлу и погладила его по голове.

– Ты такой молодой, – сказала она, и в глазах её блеснула влага. – Береги себя. Эти двое – хорошие ребята. Я видела их в позапрошлом году, когда они проезжали через нашу деревню. Они никого не обижают, с ними безопасно.

Карл смущённо покраснел. Он не нашёлся, что ответить, только кивнул и пошёл собирать ящики, стараясь спрятать своё смущение за деловитой суетой.

Все собранные в шляпу монеты Карл передал Бьёрну, а тот ссыпал их в тощий кожаный кошель. Староста радостно хлопал Бьёрна по плечу – выступление артистов делало их ярмарку настоящей и поднимало статус в глазах соседних селений. Всех троих пригласили в корчму, где для них был накрыт шикарный ужин – наваристая похлёбка с мясом, жареная курица с овощами и рисом, душистый свежеиспечённый хлеб и запотевшая бутылочка мутноватого самогона, которую корчмарь ловко как фокусник поставил на стол перед друзьями, подмигнув, мол из личных запасов. Друзья были голодны, но пересилили себя и не набросились с жадностью на еду, а ели понемногу, ведя с примостившимся тут же старостой светскую беседу о погоде, налогах и перспективах ранней весны. Бьёрн налил Конгу и старости по стопке из подарка корчмаря, но Карл замахал руками и вежливо отказался.

Через пару часов друзья вежливо распрощались со старостой. Спальных мест в корчме по случаю ярмарки не оказалось, зато корчмарь с удовольствием согласился приютить их лошадку, даже не попросив за это плату.

Конг распряг лошадь, отвёл её на конюшню, завалился на свой тюфяк, накрывшись тулупом и тут же захрапел. Бьёрн остался посидеть у костра, разведённого рядом с фургончиком.

Ночью, когда костёр уже почти догорал, сытый, довольный и слегка хмельной Бьёрн сидел на перевёрнутом ящике и смотрел на тлеющие угли. Карл подошёл и сел рядом.

– Расскажи мне о Конге, – сказал он тихо. – Откуда он такой сильный?

Бьёрн не сразу ответил, задумавшись. Вокруг было тихо, только потрескивали угли да где-то вдалеке ухал филин.

– Он родился далеко за морем, – наконец сказал Бьёрн, и голос его стал тише, будто он вспоминал что-то давнее и почти сакральное. – Я сам точно не знаю. Он не любит говорить о детстве. Я знаю только, что его привезли сюда, когда он был совсем маленьким. Он был сильным и диким, его держали в железной клетке, кормили как зверя, пока он не вырос и не сбежал. Ему было пятнадцать. Он долго скитался по дорогам, добывая себе пропитание, берясь за любую работу. Я повстречал его лет десять назад. Он был одинокий, как и я. Мы поняли, что вместе странствовать легче.

– Он тебе как брат? – спросил Карл.

– Лучше, – рассмеялся Бьёрн. – Братья иногда ссорятся. А мы – никогда. Мы слишком многое потеряли, чтобы ссориться по пустякам.

Он замолчал, и Карл не стал больше спрашивать. Они сидели у костра, слушая, как ветер шевелит снег на верхушках деревьев.

Утром, пока Бьёрн и Конг пили чай, Карл тихо выскользнул за дверь со своим узелком.

На старой доске, приколоченной к борту фургончика, крупными, но уже поблёкшими буквами значилось: «Бьёрн и Конг – невероятное представление! Спешите видеть!». Карл извлёк из своего узелка тюбик с краской и аккуратно подновил вывеску, обведя каждую букву и сделав их ровными и яркими, а внизу вывел маленькие, почти незаметные, но от этого ещё более трогательные слова: «и Карл».

Бьёрн увидел это, когда направлялся за лошадью в корчму. Бледное зимнее солнце пробивалось сквозь тучи. Он долго смотрел на обновлённую вывеску, потом повернулся и зашёл внутрь. Карл сидел на ящике и сосредоточенно чистил свою единственную пару ботинок.

– Ты чего сделал с вывеской, парень?

– Подновил немного, господин Бьёрн, очень кстати подходящий тюбик с собой оказался.

– Ты там дописал «и Карл», – сказал Бьёрн.

– Да, – ответил Карл, не поднимая головы, но пальцы его на мгновение замерли. – Я хочу быть с вами. Если вы не против. Вы были так добры ко мне. Я не хочу казаться нахлебником. Я хочу быть частью… вашего дела.

– Гляди-ка, Конг! – хохотнул Бьёрн. – Малец всего пару дней с нами, а уже решил стать артистом!

Он говорил это без насмешки, пытливо вглядываясь в лицо Карла.

– Знаешь, парень, – продолжил он. – Это тяжелый хлеб. Жизнь бродячего артиста – это не только выступления, но и холод, нужда и вечно пустое брюхо. И только иногда ты выходишь на подмостки и видишь радостные лица, слышишь смех и аплодисменты. Это подкупает, да. Помогает жить – безусловно. Но эта стезя не каждому по плечу. Поговорим ещё раз, когда доберёмся до столицы. Покажем тебе кое-что интересное.

Ещё неделю они провели в пути. Карл всё также хлопотал по хозяйству, Бьёрн правил фургончиком, а иногда, когда было потеплее, его подменял Конг. Вечера они проводили в разговорах обо всякой ерунде. Бьёрн, забирая лошадь у корчмаря, прихватил по его настоятельной просьбе пару бутылок того самого самогона «из личных запасов», и теперь друзья порой выпивали на сон грядущий стопку-другую, чтобы согреться. Карл неизменно отказывался, сказав однажды, что поклялся умирающей матушке никогда не притрагиваться к бутылке, чтобы не закончить как его отец, который много лет назад замёрз спьяну под забором.

Столица встретила их низким серым небом и тяжёлым запахом, которого Бьёрн никогда не любил – едкой смесью угольного дыма, сырой грязи, пота тысяч людей и ещё чего-то кислого, что витает над большими городами, как невидимое покрывало. Проехав через городские ворота мимо стражников, цепко осматривающих пришельцев, Бьёрн остановился на обочине и вытащил из-за пазухи аккуратно сложенную аляповатую афишу, сверяясь с адресом. Цирк Корбуччи, о котором они с Конгом много слышали в пути, ждал их. Бьёрн натянул вожжи, лошадь всхрапнула, и фургон покатил дальше. Туда, где начиналась новая, неизведанная часть их общей истории.

Глава вторая

Фургончик катился по узкой булыжной мостовой. Бьёрн сидел на козлах, сжимая вожжи, и каждый толчок колеса отдавался в его широкой спине. Лошадке не нравилось здесь – слишком много шума и неприятных запахов, она то и дело фыркала и прядала ушами. Мостовая лоснилась от жирной грязи, из водосточных канав тянуло кислятиной, а в воздухе, сыром и тяжёлом, смешивались запахи прокисшего пива, жжёного жира с уличных лотков и приторных, дешёвых духов, которыми заливали себя женщины в пёстрых юбках, стоящие почти на каждом углу. Они окликали прохожих прокуренными, приторно-ласковыми голосами, и их неестественный смех резал слух, как стекло. Тут и там прямо на тротуарах, попадались пьянчуги. Кто-то спал, привалившись к стене, уткнувшись носом в собственные колени, кто-то просто бессмысленно переминался с ноги на ногу, то и дело прикладываясь к бутылке. Бьёрн смотрел на них с настороженной брезгливостью, но без удивления – он много раз бывал в столице, да и кроме неё уже видал подобные города. Многие из них, справедливости ради, были и погрязнее, и похуже.

Какофония звуков стояла невыносимая: газетчики с пачками жёлтых листков надрывали глотки, выкрикивая броские заголовки; торговцы уличной снедью зазывно стучали ложками по медным тазам, расхваливая свои истекающие жиром пирожки, от которых шёл густой пар; где-то слева пилила дрова циркулярная пила, а справа дребезжала конка, и всё это накладывалось на лай собак и детский плач. Почти на каждом перекрёстке застыли дюжие полицейские –плечистые павианы с жёсткой шерстью, торчащей из-под шлемов, с начищенными до зеркального блеска бляхами на синих мундирах. Их морды были непроницаемы, маленькие глаза равнодушно скользили по толпе, а руки в белых перчатках сжимали дубинки. Они не вмешивались в происходящее – только смотрели, и от этого взгляда Бьёрну становилось зябко.

Наконец, после получаса такой тряски, они вырулили на площадь, где возвышалось обшарпанное здание с большой, облупившейся вывеской: «Цирк Корбуччи – грандиозные представления». Бьёрн натянул вожжи, фургончик, жалобно скрипнув, остановился у бокового входа. Он спрыгнул на мокрую брусчатку и осмотрелся. Затем постучал по борту фургона:

– Приехали. Выходи, Конг. Пора знакомиться с хозяином.

В кабинете господина Корбуччи пахло пылью, кожей и старой бумагой. Сам Корбуччи сидел за массивным столом, заваленным папками и счетами. Он был толст и двигался с той характерной неуклюжей плавностью, что свойственна существам, привыкшим к тому, чтобы им уступали дорогу. Голова была почти лысая, блестящая и покрытая мелкими морщинками, зато по её краям торчали жесткие кустики щетины – седые, колючие, как старая зубная щётка, а под ними, на широком, немного вытянутом лице, выделялись маленькие, глубоко посаженные глазки, бегающие по сторонам, будто он всё время высматривал добычу.

В дверь постучали и в кабинет по очереди зашли рослый медведь, широкоплечий здоровяк в котелке, которому пришлось повернуться чуть боком, чтобы протиснуться в дверной проём и какой-то вертлявый юнец в длинном пальто, тут же прислонившийся к стенке у самого входа.

Корбуччи расплылся в широкой, натужно-радушной улыбке, обнажая крепкие желтоватые клыки, которые торчали из нижней челюсти.

– А, Бьёрн! Конг! Я слышал о вас! Самые сильные, самые талантливые! А это что за парнишка? А, впрочем, ладно. Добро пожаловать, ребята! Чем может моё скромное заведение быть полезным таким великолепным артистам?

Он поднялся им навстречу, широко распахнул руки и прижал опешившего Бьёрна к своей потной груди. Объятие это было похоже на паутину: вязким, липким и ничего не стоящим. Бьёрн отстранился, мягко, но решительно, и посмотрел Корбуччи прямо в глаза, которые уже оценивали его, взвешивали, прикидывали, сколько можно содрать с него и Конга.

– Мы хотим выступать у вас, господин Корбуччи, – сказал Бьёрн. – У нас хорошие номера. Силовые, музыкальные. Мы не просим много, но нам нужны нормальные условия.

– Конечно, конечно! – замахал руками Корбуччи. – Всё будет! Лучшие условия! Лучший гонорар! Только подпишите контракт…

Он протянул тонкий, почти прозрачный лист, испещрённый мелким, убористым шрифтом. Бьёрн взял её, чувствуя, как бумага холодит его мохнатые пальцы. Конг стоял у двери, сложив руки на широкой груди, и наблюдал.

Бьёрн читал медленно и внимательно, водя пальцем по строкам.

– Здесь написано, – сказал он, поднимая глаза на Корбуччи, – что мы получаем пять процентов от сборов. Но не написано, как эти проценты считаются. И что мы должны выступать каждый день, без выходных. А если мы заболеем, мы должны платить штраф.

Корбуччи, до этого выжидающе глядевший на Бьёрна, побагровел.

– Это стандартный контракт! – возмутился он. – Все подписывают! Артисты должны понимать, что цирк – это бизнес! Если бы я давал каждому особые условия, я бы давно разорился!

Бьёрн не раз уже видел подобный театр – Корбуччи сейчас одновременно играл и хорошего и плохого полицейского. Он аккуратно положил бумагу на стол.

– Мы не отказываемся, уважаемый. Работа в вашем цирке сделает честь любому артисту. Просто хотелось бы немного ясности – мы подпишем, если вы дадите нам десять процентов. И один выходной в неделю. Ах да, если мы болеем – мы болеем. Штрафа не будет.

Корбуччи покраснел ещё сильнее. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но, взглянув на Конга, сглотнул.

– Хорошо, – выдавил он наконец. – Давайте так: семь процентов. Один выходной. Без штрафа. Но вы будете выступать на открытии и закрытии. Без этого договора не будет.

– Договорились, – сказал Бьёрн.

Он расписался на тонкой бумаге. Затем Конг шагнул вперёд, взял перо, которое в его огромной ладони казалось игрушечным, и тоже поставил ровную, аккуратную подпись – «К. Конг». Он передал бумагу Корбуччи, и тот, схватив её, быстро сунул в ящик стола.

Карл стоял у двери, прижав к груди свой узелок, и смотрел на всё это с тихим восторгом. Ему казалось, что Бьёрн и Конг – настоящие герои, которые могут договориться с кем угодно, не дать себя обмануть и при этом сохранить достоинство. Он не знал, что в жизни герои часто платят за свою прямоту высокую цену.

– Добро пожаловать в нашу цирковую семью, парни! – громко и торжественно произнёс Корбуччи. – Уверен, вы не пожалеете! Можете осмотреться. На чём вы прибыли? Фургон? Присмотрите себе местечко на заднем дворе. У нас имеется конюшня, сможете пристроить лошадь, но учтите – за присмотр мы берём четыре медяка в неделю. Ну всё-всё, ступайте! Мне надо работать!

Он пожал руку Бьёрну, Конг дотронулся двумя пальцами до своего котелка. Друзья развернулись и вышли из душного кабинета. Карл юркнул следом.

В кабинете, когда за посетителями захлопнулась тяжёлая дверь, воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем напольных часов в углу. Корбуччи постоял с минуту, прислушиваясь к удаляющимся шагам, затем тяжело опустился в своё кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он вытащил из ящика толстую амбарную книгу в потёртом переплёте, скрывавшую в себе всю бухгалтерию цирка. Пальцы пробежали по колонкам цифр, и он нахмурился.

– Две сотни на корм зверям… пятьдесят на починку манежа… жалованье клоунам – и когда они уже научатся смешить, а не пугать детей? – бормотал он себе под нос, щёлкая костяшками счётов. Костяшки ходили туда-сюда с сухим цоканьем, и каждый щелчок был как укол булавкой. – А эти двое… Бьёрн и Конг, – процедил он сквозь зубы, задумчиво почёсывая лысину. – Наглецы, конечно. Семь процентов! Талант? Есть. Номера неплохие, но очень уж провинциальные. Звёзд с неба они не хватают, ох не хватают. С такими не разбогатеешь.

Он сердито сдвинул счёты и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. В голове одна за другой проносились статьи расходов: овёс для лошадей, новые костюмы для канатоходцев, взятка пожарному инспектору… И всё это на фоне тощих кассовых отчётов за прошлый месяц. Он попытался сложить в уме ожидаемую прибыль от сегодняшних переговоров – семь процентов этим дурням! Семь! – и кисло поморщился. Но не выгонять же их было на улицу, – улыбнулся Корбуччи. – такие ребята с сельской ярмарки другой работы по специальности в этом городе точно не найдут. Ладно! Берём на борт ещё одних убогих. Бог даст – выплывем!

Он снова решительно взялся за счёты, яростно передвигая костяшки, и цифры поплыли перед глазами мутной рябью: пятьдесят три… семьдесят один… минус двести… минус триста… Он уже почти свёл концы с концами, как вдруг грудь пронзила острая, колючая боль, знакомая, но каждый раз внезапная, как удар дубиной. Корбуччи замер, сильно потер грудь шершавой ладонью, растирая кожу через жилет, но боль не уходила, только разгоралась тупым жаром. Он, кряхтя поднялся, опираясь на стол, и тяжело перевалился к маленькой конторке у окна, где стояла стеклянная склянка с мутной, цвета спитого чая жидкостью. Он вытащил её дрожащими пальцами, плеснул добрую порцию в серебряную ложку и, скривившись от горького, травяного привкуса, разом проглотил. От лекарства по телу разлилась теплота, боль схлынула, оставив лишь противный осадок на нёбе.

Корбуччи сунул склянку обратно, вытер губы тыльной стороной ладони и, достал из кармана сигару. Густой, маслянистый дым наполнил кабинет, смешиваясь с запахом лекарства. Он медленно опустился обратно в кресло, чувствуя, как деревянные подлокотники упираются в его бока. Сигара тлела ровно, успокаивая, и Корбуччи полузакрыл глаза, наблюдая за колечками дыма, которые плыли к потолку. Он затянулся глубже, выпустил струю дыма и невесело усмехнулся. Снаружи, за мутным стеклом, слышался шум города. Здесь, в кабинете, он казался далёким и неважным. Корбуччи ещё раз глянул на счёты, но трогать их не стал. Цифры никуда не убегут, а силы сегодня уже на исходе. Он отложил сигару на край пепельницы, прикрыл веки и замер, слушая, как ровно и тяжело стучит сердце, притихшее после лекарства. «Всё правильно, – прошептал он почти беззвучно. – Всё правильно».

Когда дверь за ними закрылась, Карл перевёл дух, будто только что вынырнул из омута.

– Пойдём и вправду осмотримся, – предложил Бьёрн. – Нужно познакомиться с местными. Нам с этими ребятами работать и жить какое-то время.

Друзья вышли на широкую площадку заднего двора, скрытую от глаз уличных зевак высоким забором, обклеенным с обеих сторон яркими афишами. Она была уставлена фургончиками. Одни были старыми, с облупившейся краской и проржавевшими колёсами, другие новее, с натянутыми тентами, под которыми угадывалось жильё. Воздух здесь густел от запахов варёной картошки, мокрой шерсти и прогорклого масла. Площадка гудела, как потревоженный улей: каждый был занят своим делом, и эта занятость имела сотню обличий. У открытого фургона с надписью «Братья Грей» трое мужчин в меховых жилетках – серых, лоснящихся от старости – сосредоточенно играли в карты, положив засаленную колоду прямо на перевёрнутый ящик с каким-то реквизитом. Один из них, с моноклем на левом глазу, нервно постукивал когтем по краю стола, прикидывая следующий ход, двое других переглядывались с той хитрой молчаливой понятливостью, что бывает только у партнёров по многолетнему обману. Рядом, на расстеленном брезенте, девушка в ситцевом платке разминала лапы перед каким-то силовым акробатическим номером – она крутила и подбрасывала тяжёлые булавы, и от каждого её движения хрустели суставы, а шерсть на загривке вставала дыбом от напряжения. Дальше пара в ярких трико репетировала прыжки на трапеции: они бесшумно взлетали на перекладину, кувыркались в воздухе, ловя друг друга за лапы, и приземлялись на пружинистый мат с таким изяществом, что их хвосты чертили в воздухе ровные дуги. Тут же, под навесом, закреплённым между двумя фургонами, сидел пожилой мужчина в берете и крутил на пальцах пять керамических шаров. Шары будто не подчинялись законам гравитации, они то и дело взлетали, поблёскивая в скудном солнечном свете, соединялись в пары и тройки, продолжая вращаться уже друг вокруг друга, а он, не глядя на них, что-то тихо напевал себе под нос, будто в трансе. Мимо то и дело сновали сосредоточенные рабочие с кожаными сумками для инструментов через плечо, таскавшие реквизит. Рабочие перекликались грубыми голосами, и их длинные хвосты мели пыль между колёсами. Из открытого окна соседнего фургона доносились звуки фисгармонии – кто-то раз за разом проигрывал одну и ту же гамму, фальшивя на третьем такте, и каждый раз сердито хлопал крышкой клавиатуры.

На бочке возле одного из фургонов сидел пожилой широкоплечий мужчина в потёртой бархатной куртке, с длинной, но сильно поредевшей гривой, и сосредоточенно чистил когти. Он поднял голову и, заметив новеньких, приветливо оскалился, обнажая сточенные, но всё ещё крепкие клыки.

– Новенькие? – улыбнулся он. – Добро пожаловать! Меня Элиас звать! А вы кто будете?

Они вежливо представились и Элиас одобрительно кивнул.

– Вы располагайтесь. Скоро обед будет готов, а вечером посмотрите, как наши ребята выступают. Мы всегда рады новым друзьям, да и цирк этот, честно говоря, не самое плохое место. Я много лет по всей стране путешествовал, видал такое, что моё почтение. Корбуччи прижимистый, но не злодей, и действительно душой за цирк болеет. Если не будете филонить или бухать, к примеру, ну… сверх меры – Элиас весело подмигнул, –вполне приживётесь и на хлеб с маслом точно заработаете.

Карл восторженно смотрел на этого бывалого циркового ветерана, но вдруг заторопился, вспомнив, зачем вообще-то приехал в столицу.

– Бьёрн, Конг, я пойду, – сказал он, застёгивая пальто. – Нужно найти Шарлотту. Вернусь к утру.

– Секундочку, юноша, – нахмурился Конг. – А как насчёт помочь нам вытащить барахло? Кто-то вроде говорил, что хочет частью общего дела стать…

На лице Карла отразился испуг и замешательство.

– Конг, я…

Но тут Конг расхохотался и хлопнул Карла по плечу:

– Да брось ты, парень! Я прекрасно понимаю, что ты готов бегом бежать к своей девушке! Мы с Бьёрном справимся, а ты давай, двигай, только на ужин хотя бы не опоздай, а то будешь потом сухари грызть.

– Будь осторожен, – добавил Бьёрн с тревогой. – Это опасный город.

Карл улыбнулся своей застенчивой, чуть виноватой улыбкой.

– Конечно буду, господин Бьёрн, но я должен найти её, – сказал он. – Она ждёт меня.

Карл пошёл по улице, маленький и худой, сжимая узелок в тонких пальцах, и его фигура быстро растворялась в сером, дымном воздухе столицы. Бьёрн смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается странная, беспричинная тяжесть. Захотелось окликнуть его, сказать: «Вернись, не ходи». Но он не сказал.

– Пойдём, – сказал Конг, кладя руку ему на плечо, и от этого прикосновения холод в груди немного отступил. – Нам нужно немного отдохнуть и подготовиться к выступлению. Завтра первый раз на этой сцене. Нужно показать им себя с наилучшей стороны, всё на что мы способны.

Бьёрн кивнул и пошёл за другом, стараясь не думать о том, что Карл теперь один в этом огромном, чужом городе.

Они распрягли лошадь и отвели её в конюшню неподалёку. Молодой улыбающийся конюх с соломинками, торчащими из бороды, взял её под уздцы и отвёл в стойло.

– Ты уж позаботься о ней, приятель, – попросил Бьёрн и сунул в ладонь конюха медяк. – Она нам как семья, любит ласковые слова и почесушки.

– Да все мы тут как семья, дядя, – ещё шире улыбнулся конюх. – Будь спок! Я лошадок страсть как люблю, накормим, почистим, сахарком угостим – всё в лучшем виде. Меня Панч зовут, кстати, рад знакомству! А за чаёк премного благодарен, все бы так.

Друзья представились и пошли к фургончику разбирать вещи. Мысль о Карле, беспокоившая Бьёрна, понемногу отступила на второй план.

Глава третья

«Улица Липовая, дом четырнадцать». Карл повторил эти слова про себя, когда свернул за угол, и сердце его забилось быстрее. Дом оказался вовсе не шляпной мастерской – это был кабак, грязный и обшарпанный, с едва освещёнными окнами, из которых доносилась музыка, пьяные выкрики и грубый смех. Вывеска над входом гласила: «У Гастона». Карл замедлил шаг, потом остановился в нерешительности. Он вдруг понял, что боится. Боится того, что может увидеть там, внутри. Он постоял несколько минут, прислушиваясь и пытаясь разглядеть что-то сквозь закопчёные оконные стёкла. Дверь распахнулась и из кабака не вышел, почти вывалился пьяный матрос. Он запрокинул голову и приложился к бутылке, рыгнул и нетвёрдой походкой поплёлся вниз по улице. Собрав всю свою решимость в кулак, Карл толкнул дверь, и та поддалась с тяжёлым, простуженным скрипом.

Внутри было душно. Свет тусклых ламп выхватывал из полумрака раскрасневшиеся потные чумазые лица, грязные кружки на неструганных столах, окурки, плавающие в лужах пролитого эля. За стойкой стоял хозяин – высокий, тощий, с непропорционально длинными конечностями. Кожа его, покрытая редкой пятнистой шерстью, натягивалась на скулах так туго, что проступали очертания черепа, а жёлтые, навыкате глаза смотрели на мир с холодной расчётливостью падальщика. Гастон протирал стойку грязной тряпкой. Увидев Карла, он осклабился, на его вытянутой морде обозначились кривые, жёлтые зубы.

– Проходи, парнишка! Не стой столбом! Я смотрю, ты не местный? – с притворной любезностью выкрикнул Гастон из-за своей стойки. – Чего изволит юный джентльмен? Эля или чего покрепче?

Карл кивнул, промямлив что-то неразборчивое, затем повернулся лицом к залу, осматривая ряды столов, заполненные разношерстными посетителями. И тут он увидел.

За дальним столом, в окружении троих пьянчуг в потёртых пиджаках, сидела Шарлотта. Карл узнал её мгновенно. Она была пьяна. Она подпёрла голову ладошкой, её мутные глаза безучастно смотрели в кружку, а когда-то аккуратная шерсть на голове слиплась и торчала неопрятными прядями. Одета она была в грязноватое платье. Когда-то яркие розовые и белые ленточки на нём выглядели будто пожеванными и безвольно свисали вниз. Один из собутыльников, с гнилыми, коричневыми клыками, по-хозяйски обнимал её за талию жирными, покрытыми щетиной лапами и что-то шептал ей на ухо слюнявым ртом, скабрезно улыбаясь.

– Господи, Шарлотта! – вскрикнул Карл, и его голос, тонкий и высокий, перекрыл гул кабака.

Она медленно повернула голову и увидела его. На её мордочке мелькнула такая смесь ужаса, стыда и отчаяния, что Карл понял всё без слов. Письма были ложью. Она не нашла хорошего места в столице и не работала в шляпной мастерской. Она жила здесь, в этой грязной дыре, и каждый вечер продавала себя этим пьянчугам за кружку пива и пару медяков.

– Карл, – сказала она тихо, и голос её сорвался. – Зачем ты здесь? Ты не должен был приезжать.

– Шарлотта, – сказал Карл, решительно подходя к столу – я заберу тебя. Пойдём со мной. Мы уедем. Мы будем вместе, как планировали…

Он протянул к ней руку и на миг ему показалось, что она потянется навстречу. Но забулдыга с гнилыми клыками тяжело поднялся, заслонил её своим тучным телом и грубо оттолкнул Карла так, что тот пошатнулся.

– Эй, малый, – резко сказал он. – Не видишь? Девушка работает! Она занята, понял? Иди отсюда, пока цел.

Гастон, стоявший за стойкой, ухмылялся, скрестив свои длинные лапы на груди. Он был явно рад этому спектаклю. Ему нравилось смотреть на страдания, особенно на чужие, особенно когда они были такими искренними.

– Шарлотта, – сказал Карл, не обращая внимания на окружающих, и голос его дрогнул, но не сломался, – я люблю тебя. Я прошу тебя, пойдём! Я отдам все деньги, которые у меня есть. Я буду работать. Я сделаю всё…

Шарлотта заплакала и закрыла лицо руками.

– Никуда она не пойдёт, – зарычал забулдыга. – Ты что не слышал? Я заплатил Гастону за неё до утра, и она моя!

Он схватил Карла за грудки и с силой оттолкнул его, тот попятился и ударился о чей-то стол. Карл почувствовал, как грубые руки толкнули его в спину, отшвыривая от стола. Он огляделся и не увидел в десятках пар глаз, уставившихся на него, ни тени сочувствия. Мутные пьяные глаза смотрели на него со всех углов как на что-то чужеродное. В их глазах был азарт, они ждали его публичного унижения. Скучный тягучий вечер не предлагал этим пропащим пьяницам ничего, кроме выпивки и привычного похмелья на утро, но теперь местные завсегдатаи понимали – их ждёт развлечение.

– Ну чего встал, чучело? Вали отсюда! – клыкастый сделал ещё шаг к Карлу и вызывающе толкнул его в грудь.

Карл бросился на него. Он был хилым и худым, в нём не было и капли той силы, что была у Конга, но в нём была ярость – дикое безрассудное желание защитить, отбить, спасти. Он вцепился пальцами в грязный пиджак, попытался ударить, но удар вышел слабым, почти смешным, словно птенец клюнул волка.

Клыкастый захохотал и обернулся на своих дружков.

– Мужики, вы свидетели – этот нахал сам набросился на меня с кулаками! – театрально закатил глаза клыкастый. – Задевать рабочего человека в его законный выходной… Да ты попал, парень!

Трое пьянчуг переглянулись и встали из-за стола. Кто-то потянулся за ножом, но другой схватил его за руку и мотнул головой. Нож здесь не понадобится – лёгкая добыча, доступное развлечение. Карл попятился, резко обернулся на Гастона, в отчаянии ища хоть какой-то поддержки, но тот лишь иезуитски улыбнулся и пожал плечами, мол «сам виноват». Пьянчуги обступили Карла. Шарлотта за столом в отчаянии зажмурилась и отвернулась. Сначала его пихали друг на друга как мяч или тряпичную куклу, он беспомощно отлетал из стороны в сторону, пытаясь уклоняться от толчков и пинков. Наконец клыкастому надоело это развлечение, и в следующий раз, когда Карл от очередного сильного толчка его дружка полетел в его сторону, клыкастый выставил вперёд крупный волосатый кулак, и Карл врезался в него переносицей. Брызнула кровь, Карл закрыл лицо руками и сложился пополам. Кто-то ударил его по затылку, кто-то сбил с ног мощным пинком. Они били его долго, со звериной жестокостью, нанося удары ногами, кулаками, тяжёлыми кружками. Карл пытался отворачиваться от ударов, прикрывать голову, но удары достигали своей цели. Он слышал, как Шарлотта кричит где-то вдалеке, как его тело швыряют о грязные доски, как ломаются его рёбра, как его собственный хрип прорывается сквозь разбитые губы. Он слышал, как они хохотали. Потом кто-то с силой ударил каблуком тяжелого ботинка его по голове, и мир погас, как задутая свеча.

Пьянчуги стояли над распростёртым телом Карла тяжело дыша. И тут, наконец, решил вмешаться Гастон.

– Баста парни! С него хватит! – Гастон вышел на середину круга и примирительно поднял руки. – Где ваше гостеприимство, господа? Ну-ка, живой хоть?

Гастон нагнулся и нащупал тонкую жилку на шее Карла, которая едва пульсировала.

Значит так, – Гастон брезгливо поморщился, вытирая испачканные в крови пальцы той самой грязной тряпкой, которой он вытирал стойку, – пацана на улицу. В моём заведении с ним ничего не случилось, он был живой. Все слышали? – Гастон обвёл суровым взглядом притихшую толпу. – Марсель, давай, убирайте его отсюда! Ты мне теперь должен за беспорядок!

Гастон повернулся к Шарлотте и его глаза сузились.

– Ты сама виновата, деточка. Зачем давала этому клоуну адрес? Это твоя благодарность за то, что Гастон позаботился о тебе? Только пискни, – Гастон покачал когтистым пальцем прямо перед её заплаканными глазами, – я тебе отрежу нос и уши и лично утоплю в нужнике. Поняла меня?

Шарлотта судорожно кивнула и снова залилась слезами.

Клыкастый с дружками подхватили Карла под руки и потащили к выходу. Они вынесли его на другую сторону улицы и бросили в сугроб. Карл упал лицом в холодный, колючий снег, почти не чувствуя боли – только пустоту. Он пролежал несколько часов без сознания, и только когда небо на востоке начало светлеть, он очнулся. Было очень холодно, он почти не чувствовал конечностей, но он понимал, что помощи здесь ждать неоткуда. Карл медленно подтянул под себя одну ногу, потом вторую, упёрся руками в снег и осторожно встал. Боль в голове и рёбрах была мучительной, но он заставил себя двигаться. Медленно переставляя ноги, он брёл по Липовой улице, оставляя за собой тёмный кровавый след. Брёл, сжимая в разбитых пальцах свой узелок, который ему чудом удалось сохранить. Брёл из последних сил, пока не добрался до фургона Бьёрна и Конга.

Бьёрн сидел в фургончике возле печки и подбрасывал щепочки в огонь. Конг ворочался на своём тюфяке и постанывал во сне. Внезапно Бьёрн услышал шорох. Он насторожился, приподнялся со своего ящика и прислушался, и когда шорох повторился уже ближе, у самой двери, он рывком открыл её. Лунный свет выхватил из темноты фигуру, распластанную в снегу. Карл лежал лицом вниз, и снег вокруг него был весь пропитан кровью. Его лицо было настолько разбито, что Бьёрн не сразу узнал его.

– Конг! – закричал Бьёрн, и голос его сорвался на хрип. – Вставай! Скорее! У нас беда!

Конг вскочил как ошпаренный и вылетел из фургона. Они вдвоём осторожно подняли Карла и занесли его внутрь. Кровь, сочившаяся из разбитой головы, оставляла на полу тёмные пятна. Друзья, не говоря ни слова, уложили его на тюфяк. Конг подбросил в печь сухих дров, и пламя с жадностью лизнуло кору, разгоняя тьму. Бьёрн сел рядом с Карлом, взял его тонкую, безжизненную руку в свои широкие лапы. Карл приоткрыл глаза. Сначала он просто смотрел в потолок, не фокусируясь ни на чём, потом его взгляд медленно сместился на Бьёрна, и в нём мелькнула искра узнавания. Он собрался с силами и прошептал:

– Она… она не моя. Она… Я хотел… я хотел её спасти. Но они… они избили меня. Шарлотта… она плакала…

Каждое слово давалось ему с трудом, он задыхался, и Бьёрн, не медля, поднёс к его губам кружку с тёплой водой. Карлу было больно глотать, но он пил жадно, проливая половину на подбородок, вода смешивалась с кровью и стекала по шее.

– Я не смог. Я слишком слаб. Я всегда был слишком слаб. Моя мать говорила мне… когда я был маленьким… она говорила, что я слишком добрый для этого мира. Она была права. Я слишком добрый, господин Бьёрн. Я пытался быть сильным, но у меня не получилось…

Он заплакал – слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, и он не мог вытереть их, потому что руки больше не слушались. Бьёрн не мог смотреть на это – он отвернулся, сжал зубы, чтобы не закричать, но Карл, собрав последние силы, схватил его за лапу.

– Не уходите, – сказал он, и голос его дрогнул. – Пожалуйста. Не оставляйте меня одного. Я боюсь… Я боюсь, что умру один. Я всегда боялся этого. В письмах я писал Шарлотте, что я не боюсь. Но я боялся. Я просто хотел… хотел быть с ней. Теперь я умру. Я знаю. Я чувствую это. Скажите мне… скажите, что она будет жить. Скажите, что она будет счастлива… когда-нибудь…

Бьёрн повернулся, посмотрел в его глаза – тускнеющие, затягивающиеся пеленой, – и выдавил из себя:

– Карл, ты будешь жить. Ты сильный. Ты просто устал. Отдохни немного. Мы обязательно найдём и вернём Шарлотту. Мы всё решим. Поспи, – собственный голос казался Бьёрну чужим и далёким.

Карл медленно покачал головой. Он знал, что умирает. Он чувствовал это – пустоту, которая начала разрастаться в голове и груди. Мысли путались, будто кто-то тёмный и молчаливый перетасовывал их как карты. Он из последних сил держал руку Бьёрна, впиваясь пальцами в его шерсть, и смотрел на него широко открытыми глазами, в которых уже угасал свет – медленно, как закат за горизонтом.

– Бьёрн… – прошептал он, и голос его стал почти неслышным. – Вы были добры ко мне. Добрее, чем кто-либо… Спасибо вам. И Конгу. Скажите ему… скажите ему, что я… что я горжусь тем, что был с вами… что я написал… внизу… на фургоне… я дописал… «и Карл»… это было самое важное… для меня… самое важное… быть частью…

Он замолчал. Пальцы, сжимавшие руку Бьёрна, медленно разжались, голова безжизненно упала набок. Его хвос, всегда такой подвижный и чуткий, дрогнул в последний раз и замер, обмякнув, как увядшая ветка. Бьёрн ещё долго сидел рядом и молчал. Он не плакал – у него не было слёз, только тяжесть в груди, которая давила на сердце.

Конг, всё это время сидевший у входа, заглянул внутрь. Он увидел неподвижное тело Карла, его закрытые глаза, и на его широком, тёмном лице не дрогнул ни один мускул. Он повернулся и вышел наружу. Сел на перевёрнутую бочку, набил трубку и долго дымил, глядя на цветастую вывеску, которую Карл так старательно подновил всего несколько дней назад. На ней теперь навсегда остались слова «и Карл» – последний след, который этот маленький тощий парнишка оставил в этом мире. Конг сидел, и в его глазах, обычно спокойных и глубоких, медленно разгорался холодный, беспощадный огонь.

Вскоре на место прибежал заспанный и раздражённый Корбуччи. На нём был тёплый стёганый халат и фланелевый колпак.

– Парни, вы ещё ни дня не выступали, а уже принесли мне ворох проблем! Что мне теперь делать с этим… телом? Вызвать полицию – смерти подобно! Они тут целый день будут шляться и вынюхивать. Плакало вечернее представление!

Элиас, который тоже был рядом, мягко положил лапу на плечо Корбуччи.

– Успокойся, Лоренцо. Полицию вызывать и правда нет смысла. Концов теперь не сыщешь. Мы цирковые все вопросы решаем внутри своего круга, тебе ли не знать. Давай просто похороним паренька, чего уж тут…

Господин Корбуччи раздражённо махнул рукой.

– Ну само собой. Мы же не звери! Элиас, займись пожалуйста, сделайте всё как надо. Я… я устал. Нехорошо мне, друг, – он привалился к стене фургончика и неожиданно скривился, растирая грудь под халатом. – Пойду я… Лекарство надо выпить. Простите за резкость, парни. Я очень соболезную.

Он нетвёрдой походкой ушёл в сторону своего жилища.

Элиас тоже ушёл, но вернулся через несколько минут с тремя крепкими парнями.

Конг молча наблюдал, как цирковые зашли в фургон и вынесли Карла аккуратно и даже нежно. Его укутали в подобие савана и положили на небольшую тележку. Тележка тронулась. Бьёрн вопросительно взглянул на Конга, но тот лишь покачал головой. Бьёрн и Элиас вдвоём ушли вслед за тележкой.

Когда Бьёрн вернулся, уже вечерело.

– Похоронили достойно, Конг. Крестик поставили… – хрипло проговорил Бьёрн. – Чёрт! А я ведь даже не знал, когда у него день рождения…

Конг, казалось, не слышал Бьёрна. Он выбил трубку, очень старательно вычистил её и положил в карман. Потом он просто встал и пошёл прочь – не оглядываясь, не останавливаясь. Бьёрн поспешил за ним.

– Куда ты, друг? – спросил Бьёрн, и голос его звучал хрипло.

– В тот кабак на Липовой улице, – ответил Конг, не оборачиваясь. – Я хочу поговорить с хозяином.

– Конг, – сказал Бьёрн, и в голосе его послышалась мольба, – не делай этого. Мы не вернём Карла. Всё будет…

– Всё будет, – перебил его Конг, и голос его был ровным, как ледяная гладь, – когда я поговорю с хозяином.

Конг не смотрел на Бьёрна – он смотрел прямо перед собой, и Бьёрн, заглянув ему в лицо, увидел в его глазах ярость.

– Только не наломай дров, братишка, – сказал Бьёрн, вздыхая, и голос его был тихим, как шорох листьев. – Я с тобой.

Он понимал, что это бессмысленно, что месть не воскресит Карла, но он не мог отпустить Конга одного. Они были друзьями, почти братьями. А братья держатся вместе даже на краю пропасти.

Позади остались фургон, холодное тело и маленькие, почти незаметные буквы на старой вывеске.

Глава четвёртая

Друзья подошли к злосчастному кабаку на Липовой улице уже в сумерках. Конг шёл широкими уверенными шагами так быстро, что Бьёрну приходилось порой срываться на бег, чтобы поспеть за товарищем. Они остановились перед входом и Конг внимательно осмотрел улицу. Снег давно припорошил кровавые следы, но большой сугроб на другой стороне мостовой привлёк его внимание. Конг подошёл к сугробу и раскидал рукой снег. Под белым снежным покровом угадывались замёрзшие кровавые сгустки. Он протянул руку и извлёк из-под снега размокший конверт, выпавший из узелка Карла. Чернила на нём потекли, но смазанное имя ещё угадывалось. Конг скрипнул зубами, бережно отряхнул конверт и положил его в карман. Затем он резко встал, повернулся и пошёл к двери кабака.

Заведение Гастона встретило их тревожной тишиной. Хозяин стоял за стойкой, протирая грязную кружку. Он поднял настороженный взгляд на вошедших, и его жёлтые глаза на мгновение расширились. В зале было почти пусто – даже завсегдатаи, памятуя о вчерашнем вечере, не решились заглянуть сегодня на кружку эля. Лишь четверо посетителей сидели в углу и негромко переговаривались.

– Ты убил парня, – сказал Конг, подходя к стойке вплотную. Голос его прозвучал негромко, но в этой тишине он прозвучал как удар колокола. – Ты и твои люди забили его до смерти.

Гастон нервно сглотнул и попытался улыбнуться. Его вытянутая морда скривилась в жалком, подобострастном оскале, но глаза бегали, а по пятнистой шерсти на загривке пробежала дрожь.

– Послушай, приятель, – сказал он, и голос его, обычно уверенный, вдруг стал тонким, как у провинившегося щенка. – Это был несчастный случай! Недоразумение… Он набросился на моих клиентов. Я не хотел…

– Никакой я тебе не приятель, – перебил его Конг, и в его голосе послышалось такое ледяное спокойствие, от которого у Гастона подкосились колени. – Ты врёшь. Всё ты хотел. Хотел убить его. Ты забрал его девушку. Ты – гниль. Ты – мусор. Ты не заслуживаешь жить, и я с удовольствием убью тебя.

Гастон побледнел и попятился, натыкаясь на полки с посудой. Бутылки и стаканы жалобно зазвенели. Конг легко перескочил через стойку, сгрёб Гастона за грудки, и его огромные ладони сомкнулись на его горле. Пальцы сжались – медленно – и Гастон захрипел, забился, пытаясь разжать эту железную хватку. Конг не убивал его сразу, он хотел, чтобы тот страдал, чтобы каждая секунда была мукой, чтобы он прочувствовал всё, что чувствовал Карл.

– Это… кххх… кххх… не я!.. Они! Это они!.. – Гастон, задыхаясь, дрожащим пальцем ткнул в сторону стола, где сидел Марсель со своими дружками.

Посетители, сидевшие в углу, вскочили из-за стола, опрокидывая кружки. Один из них бросился к двери, Марсель выхватил из-за пояса нож и попятился. Конг отпустил Гастона и тот с грохотом повалился на пол. Он повернулся к Марселю. Его лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым, но в глазах горел такой огонь, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился.

– Кто это сделал? – спросил он. – Если не ответите, я убью всех. Мне не жалко.

Он медленно обошёл стойку и пошёл прямо к их столу. Один из пьянчуг не выдержал и бросился на него размахивая кривым складным ножом. Конг даже не дрогнул, он перехватил лапу с ножом и резко вывернул её к потолку. Запястье сломалось с сухим треском, он дернул пьянчугу в сторону и отбросил, как мешок с соломой. Марсель, обливаясь потом от страха, попытался обойти Конга сзади, но тот развернулся, схватил его за шиворот и швырнул на пол. Марсель ударился лицом об пол с глухим стуком и затих, сжавшись в комок.

– Сдаётся мне, что на Карла напал ты, резвый парень, – проговорил Конг, переворачивая Марселя ногой навзничь. Он встал ему коленом на грудь и тот отчаянно захрипел.

– Не я! Это не! Он первый напал! – повизгивал Марсель, корчась от ужаса.

Конг похлопал его по щеке и неожиданно обрушил сокрушительный удар прямо в нос. Кровь брызнула фонтаном. Кулак Конга поднялся снова. И снова. И снова. Марсель уже не кричал. Он лишь хрипел и булькал. Свёрнутая набок челюсть обнажила остатки разбитых клыков. Кулак Конга был весь изранен, но он не замечал этого. Он монотонно выбивал из убийцы Карла жизнь, пока стоны и хрипы не прекратились и были слышны лишь глухие шлепки его кулака по мешанине из мяса и костей.

Бьёрн с ужасом смотрел на друга, лицо и руки которого были залиты кровью. Он не понимал, что делать и как прекратить это безумие. Конга в таком состоянии он не мог себе даже представить.

Гастон, всё это время корчившийся на полу за стойкой, с трудом поднялся на ноги, и выхватил из-за голенища длинный, узкий кинжал. Его морда была перекошена страхом и ненавистью. Он бросился на Конга, целясь в шею, но Бьёрн был быстрее – он перехватил его лапу, сжал запястье с такой силой, что кость хрустнула, и Гастон взвизгнул, выронив оружие. Бьёрн поднял его и швырнул лицом прямо в мойку, где громоздилась гора грязной посуды – грохот был оглушительным, и осколки разлетелись по всему залу, а пол залило мутной мыльной водой.

В этот момент раздалась пронзительная трель полицейского свистка, входная дверь с треском распахнулась, и в кабак ворвалась полиция. Полдюжины здоровенных дуболомов в форменных сюртуках с блестящими медными бляхами на груди – их морды, широкие и красные, с выступающими челюстями и острыми клыками, были искажены боевым оскалом, а длинные, гибкие хвосты нервно подрагивали за спинами. Они были обучены пресекать беспорядки, но то, что они увидели внутри, явно превосходило их ожидания.

Конг стоял посреди кабака, и кровь – тёмная, густая – текла по его рукам, капая на грязный пол. Он смотрел на полицейских, и в глазах его горела ярость.

– Эй, парень! – рявкнул один из полицейских. – Не дури! Тебе не уйти! Руки за голову и пойдём с нами. И никто не пострадает, обещаю!

– Этот подонок убил нашего друга, – проговорил Конг, пиная тело Марселя. – И напал на нас с ножом. Я вынужден был защищаться!

– Разбираться со всем будем в участке, – процедил полицейский. – Или может нам тебя отпустить восвояси? Давай, не выкаблучивайся! А то за сопротивление аресту отведаешь моей дубинки!

Он шагнул вперёд, занося дубинку для удара. Конг рефлекторно пытался уклониться, затем выбросил вперёд руку и оттолкнул его одним движением. Сила в этом толчке была такой чудовищной, что полицейского отбросило назад, он поскользнулся на мокром полу, залитом элем и кровью, и, потеряв равновесие, упал головой на каминную решётку. Затылок влажно хрустнул, и он замер, даже не вскрикнув.

Наступила тишина – абсолютная, звенящая, как после взрыва. Даже дрова в печи перестали трещать, будто затаили дыхание. Тело полицейского распростёрлось на полу у камина. Шлем съехал ему на лоб, дубинка выскользнула из безвольно разжатой лапы.

– Братцы, он Шелби прикончил! – срывающимся голосом вскрикнул самый молодой из полицейских. – Ну всё, ты покойник, урод!

Полицейские начали медленно окружать Конга, сжимая дубинки в лапах. Они не рисковали подходить близко, видели, что он сделал с их товарищем, – но их было много, и они смыкали круг, шаг за шагом, не оставляя ему лазейки. Конг стоял неподвижно, глядя на лежащие на полу тела, руки его опустились, а огонь в глазах медленно угасал. Ярость ушла, оставив после себя только пустоту.

– Бьёрн, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Уходи. Сейчас же. Не дай им схватить тебя. Я справлюсь.

– Конг… – начал Бьёрн, и в его голосе послышалась мольба, смешанная с отчаянием.

– Уходи! – закричал Конг, и этот крик, вырвавшийся из самой глубины его широкой груди, заставил стёкла задрожать в окнах. – Я сказал – уходи!

Бьёрн понял. Он развернулся и, сжав зубы, выбежал из кабака. Полицейские не пытались его задержать, они бросились вперёд все одновременно. За спиной Бьёрна слышались крики, глухие удары, тяжёлое дыхание и хрип. Он бежал не оглядываясь, и слёзы текли по щекам, обжигая холодную кожу. В голове стучала только одна мысль: Конга арестуют, и никто не сможет его спасти – ни адвокаты, ни деньги, ни молитвы.

– Прости меня, – шептал Бьёрн, задыхаясь от бега и слёз. – Прости меня, брат.

Снег падал, укрывая следы, и Липовая улица тонула в белой тишине, равнодушной к чьим-то трагедиям.

Бьёрн провёл всю ночь в тяжких раздумьях. Он сидел в фургоне, глядя на тлеющие в печке угли, и в голове его кружились обрывки мыслей, как листья в осеннем вихре – о Карле, о Конге, о том, как всё могло бы быть иначе, если бы он не отпустил Карла одного в этот проклятый город. Он не сомкнул глаз до самого рассвета, прислушиваясь к каждому шороху, надеясь услышать тяжёлые шаги Конга за дверью, но там было тихо.

На рассвете Бьёрн забылся тяжелым сном. Он метался на тюфяке и стонал. Проснулся он когда за окном уже было светло. В фургончике было непривычно тихо, пусто и холодно.

Бьёрн быстро умылся и почти бегом вернулся в кабак. Там было пусто. Полиция всё опечатала сургучными печатями. На двери висела бумага с сургучной печатью, гласившая, что заведение закрыто до выяснения обстоятельств. Гастон сидел на крыльце, сгорбившись и прижимая к лицу окровавленную тряпку. Один глаз у него был выбит, и кровавая повязка не могла скрыть глубокую, зияющую рану, а по щеке всё ещё сочилась кровь.

Он увидел Бьёрна, и его единственный глаз, жёлтый и воспалённый, сверкнул ненавистью, в которой, однако, читался и страх.

– Ты, – прошипел он. – Пришёл добить меня? Давай! Делай! Мне всё равно! Легавые закрыли мой кабачок. Клиенты разбежались. Всё рухнуло! Моё дело, моя репутация… Вы всё разрушили, сволочи!

– Что с Конгом? Отвечай, иначе я тебе второй глаз выдавлю! – проговорил Бьёрн, всё ещё задыхаясь от бега.

– А как ты думаешь? – злорадно оскалился Гастон. – Он в каталажке. На Марселя, конечно, всем наплевать, но твой друг убил полицейского. Его как пить дать повесят. И кстати, Шарлотту я уже продал сутенёру в порту. Так что ты всё равно её не найдёшь.

Бьёрн презрительно посмотрел на него. В груди его закипала злость. Он чувствовал, как сжимаются кулаки, как напрягаются мышцы. Ему хотелось схватить этого подонка за горло и смотреть, как угасает свет в его единственном глазу. Но он сделал над собой усилие и сдержался. Бьёрн глубоко вздохнул, и вдруг в голове его прозвучали слова Карла: «Я слишком добрый для этого мира». Может быть, это было правдой. Может быть, доброта не спасает от зла, не побеждает его и не даёт сил. Но он не хотел быть как Гастон. Бьёрн разжал кулаки, медленно повернулся и пошёл прочь, оставляя Гастона сидеть на крыльце, в луже собственной крови и грязи.

Бьёрн, не мешкая, отправился в порт. Там было шумно и многолюдно, пахло рыбой и дёгтем. Гастон зря зубоскалил, сутенёра Бьёрн нашёл очень быстро. Здесь все знали, кто торгует живым товаром, и ему не пришлось долго расспрашивать. Он прошёл вдоль пирса туда, куда ему указал дорогу один докер в замызганной робе. На большой бухте просмоленного каната сидел низенький хорёк с хищной, острой мордой и золотыми зубами. Когда Бьёрн подошёл к нему, сутенёр уже знал, кто это и зачем его ищут – слухи о драке в кабаке распространялись быстрее ветра.

– Эй, здоровяк, а я тебя жду! – сказал он, даже не дожидаясь вопроса, и голос его дрожал от желания побыстрее закончить разговор. – Мне не нужны проблемы.

Он примирительно поднял лапы и указал пальцем на помещение склада прямо у него за спиной.

– Ну что, никаких претензий? – хорёк заискивающе улыбнулся, золотые зубы блеснули во рту.

Бьёрн, даже не взглянув на него, прошёл внутрь провонявшего рыбой склада. Шарлотта была там одна. Она была бледна, на её лице, заплаканном и осунувшемся, застыли усталость и печаль. Хвост, обычно такой живой и подвижный, безжизненно висел, почти касаясь пола. Она никак не отреагировала, когда увидела Бьёрна, только спросила:

– Карл жив?

Бьёрн опустил глаза и покачал головой.

Шарлотта заплакала тихо, почти беззвучно. Она позволила Бьёрну взять её за руку и повести за собой, и шла, не спрашивая, куда они идут, не оглядываясь, будто всё, что оставалось позади, потеряло для неё всякое значение.

Бьёрн привёл её прямо на кладбище, где цирковые похоронили Карла накануне. Могила была крошечной, почти незаметной, с маленьким деревянным крестом, на котором кто-то аккуратно вырезал «Карл». Никто не знал дня его рождения или откуда он родом, – он пришёл из ниоткуда и ушёл в никуда, оставив только надпись на вывеске фургона. Шарлотта нетвёрдой походкой подошла ближе, упала на колени перед могилой и долго рыдала, содрогаясь всем телом. Бьёрн стоял рядом и молчал, потому что слова, которые могли бы утешить, не рождались в его голове.

Наконец Шарлотта повернула своё бледное заплаканное лицо к Бьёрну.

– Знаешь, я ведь любила его, так любила. Но он всегда был такой… воздушный, понимаешь? Вечно витал в облаках, мечтал, что мы поженимся и всё как-то само собой наладится. Я приехала сюда найти работу, заложить какой-то фундамент, а это чёртово место не предложило ничего, кроме панели. Я писала ему ободряющие письма, а сама думала каждый день как выбраться из этой помойки. Мне так стыдно, так горько… Я не знаю, как теперь жить!

Бьёрн положил лапу ей на плечо.

– Слушай, Шарлотта, у меня сейчас очень много забот. Мне нужно как-то помочь Конгу, но и тебя я бросить не могу. У нас есть фургончик, который был недолго домом и для Карла. Можешь пока остановиться там. Мне нужно будет отлучиться, а ты отдыхай. Сейчас никакие слова не утолят твоё горе, только время, отдых, сон. Пойдём, здесь недалеко.

Они пришли на площадку за цирком. Цирковые, занятые своими обычными дневными делами, с интересом глазели на них. Элиас хотел было подойти и завести разговор, но Бьёрн только посмотрел на него и мотнул головой: «не сейчас». Элиас понимающе кивнул и повернулся к товарищам:

– Ну всё, народ! Не на что тут глазеть! Занимаемся своими делами! С дамочкой познакомимся позже.

Бьёрн открыл перед Шарлоттой дверь. Внутри он растопил потухшую печку и кивком указал ей на тюфяк

– Спи, отдыхай, восстанавливайся. Я вернусь, как только смогу.

Оставив Шарлотту, Бьёрн пошёл прямо в кабинет к господину Корбуччи. Тот, по обыкновению, сидел в своём кресле, уткнувшись в бухгалтерскую книгу на столе, и почёсывал огрызком карандаша ухо. Увидев в дверях Бьёрна он поднялся.

– Всё совсем плохо?

Бьёрн молча кивнул.

– Чёрт побери, парни! Ну как же так, а? – с горечью воскликнул Корбуччи, хлопнув ладонью по потёртой столешнице.

– Господин Корбуччи, я очень прошу вас позволить нашему фургончику и лошади остаться пока у вас, – тихо проговорил Бьёрн. – Я непременно всё отработаю, но сначала мне…

– Да понял я, понял! – перебил его Корбуччи. – Оставляй свой чёртов фургон и свою чёртову лошадь! Это ведь я, старый дурак, сам вам этот контракт подсунул.

– Благодарю вас от всей души! – с чувством сказал Бьёрн.

– Ладно уж, все мы люди. Жаль твоего друга, парень, – сказал Корбуччи уже гораздо мягче. Он на секунду задумался и открыл ящик стола. – На вот. В долг! Конгу понадобится адвокат, помяни моё слово.

На стол со звоном упали четыре серебряные монеты. В глазах Бьёрна блеснули слёзы благодарности.

– Господин Корбуччи, я…

– Да-да-да, понятно. Всё! Поспеши – эти ленивые трутни небось почти все свои конторы уже позакрывали. И запомни – это в долг! С возвратом! Всё, ступай!

Бьёрн поклонился, сгрёб монеты со стола и быстро вышел за дверь.

Лоренцо Корбуччи, устало откинувшись в кресле, пробормотал: «Надеюсь этим дурням повезёт. Ну может хоть на небе мне зачтётся» и задумчиво потёр снова начинающую саднить грудь.

Глава пятая

Бьёрн направился прямо в полицейский участок. Он не думал о том, что его могут арестовать как соучастника Конга. Нужно было с чего-то начинать. Он понимал, что нужен адвокат, но хотел сначала убедиться, что Конг точно в тюрьме, и полицейские ничего не сделали с ним за убийство их товарища.

Внутри участка было шумно. Стрекотали печатные машинки, жужжал телеграф. Справа от входа висела большая доска с портретами разыскиваемых преступников. Бьёрн украдкой оглядел её, опасаясь увидеть там свой собственный портрет. По левую сторону двери вдоль стены стояла длинная скамья для посетителей, на ней сидели двое – какой-то бедолага с подбитым глазом и женщина в куцей траченной молью шубе, беспрестанно шмыгающая носом и промакивающая большим платком красные воспалённые глаза. В центре помещения высилась большая стойка в форме подковы, за ней сидел пожилой полицейский со сточенными клыками и поредевшей седой гривой. На груди его висела бляха, такая же, как у его коллег, но в отличии от уличных полицейских она не сияла медью. Металл окислился от постоянного нахождения в душном помещении, и бляха лишь тускло поблёскивала на синем сукне мундира.

– Кто таков? – рявкнул полицейский, уставившись на Бьёрна поверх очков.

– Простите, господин, я хотел бы поинтересоваться судьбой моего друга, – вежливо проговорил Бьёрн.

– Хм, друга, да? А может подельника? Как звать?

– Меня? Бьёрн…

– Нет, мамку твою! Друга твоего как звать, дурила? Как мне искать-то его?

– Простите… Его зовут Конг.

Лицо полицейского вытянулось. Глаза сузились. Он медленно и очень чётко проговорил:

– Значит ты дружок этого бесноватого? Убийцы полицейских?

– Так он у вас?

– У нас, у нас, – сварливо ответил полицейский, – только лучше тебе тут не ошиваться. Свиданки ему запрещены, разве что с адвокатом. А откуда у вас, голодранцев, деньги на адвоката? Давай-ка, двигай отсюда подобру-поздорову, не то и тебя упеку!

Бьёрн положил лапы на стойку и взмолился:

– Пожалуйста, господин! Ближе него у меня никого нет! Скажите хоть что с ним?

Полицейский немного смягчился.

– Жив твой близкий. Ребята, конечно, отделали его знатно, ну так за дело же! У Шелби семеро по лавкам было! Знаешь, парень, ты бы и правда тут не отсвечивал. Суд по таким делам обычно скорый… и правый.

Он многозначительно провёл когтём по горлу.

– Конга твоего вздёрнут как миленького, к гадалке не ходи. Тут не то что адвокат, тут и Господь Бог не поможет! С душегубами у нас разговор короткий! Всё, вали! Я достаточно сказал.

Бьёрн молча кивнул и вышел из участка. Вечерело, холодный ветер гнал по булыжникам обрывки газет и сухой снег. Фонари уже начали зажигаться, разгоняя сумерки своим дрожащим маслянистым светом. Он остановил горластого газетчика в засаленном картузе, который надрывался, выкрикивая свежие новости из вечерней газеты.

– Эй, друг, – окликнул его Бьёрн, перекрывая шум экипажей. – Где тут у вас адвокаты сидят? Мне бы толкового, но чтоб не драл три шкуры.

Газетчик, не переставая махать пачкой листков, махнул лапой в сторону высокого серого здания на углу, утыканного разнокалиберными латунными табличками. Таблички занимали всё пространство вокруг массивных входных дверей.

– Вон там, браток, – выкрикнул он. – Там пара этажей адвокатами забита, как сельдями бочка. Только не все тебе по карману, – хохотнул он, и его острые зубы блеснули в свете фонаря.

Бьёрн поблагодарил и направился к зданию. На входе стоял высокий швейцар с длинными, холёными усами, в ливрее с медными пуговицами, он лениво переминался с ноги на ногу. Окинув Бьёрна цепким взглядом, он оценил потёртую одежду и стоптанные сапоги, и насмешливо приподнял бровь.

– Вам кого, уважаемый? – спросил он с той особенной, сладковатой вежливостью, что обычно предназначена для нищих.

– Мне бы адвоката, – ответил Бьёрн, стараясь говорить твёрдо. – За умеренную плату. Дело серьёзное, – он запнулся. – Убийство… самооборона… Моего друга посадили…

Усы швейцара дрогнули. Он задумчиво поскрёб когтем по медной пуговице, затем ткнул длинным пальцем в таблички, висящие справа от двери.

– Вот, паря, гляди. Двое на втором этаже – мэтр Хенриксен и мэтр Свифт. Хенриксен – старый, дотошный, по земельным делам мастак, но если у тебя не участок оспаривают, вряд ли он слушать станет. Свифт – тот шустрый, хваткий, но у него ценник… – швейцар выразительно пощёлкал языком. – А на третьем, – он махнул рукой куда-то вверх, – есть ещё один, мэтр Браун. Берёт недорого, но звёзд с неба, честно говоря, не хватает. Иди сразу на третий, паря, если у тебя денег в обрез. Выше, на четвёртый, не поднимайся, у тебя таких денег явно нет, – усмехнулся он в усы.

Бьёрн коротко поблагодарил и пошёл к лестнице. В груди противно ныло от ощущения, что каждая минута промедления приближает Конга к виселице.

Поднявшись на второй этаж, он остановился у первой двери, на которой золотыми буквами значилось: «Мэтр Филипп Хенриксен – налоговое и земельное право». Бьёрн перевёл дыхание и толкнул дверь. Внутри оказалась тесная приёмная, заставленная шкафами с папками и книгами. За конторкой сидел клерк – пожилой, с тусклой шерстью и близорукими глазами, в круглых очках на мясистом носу. Он поднял голову от бумаг и вопросительно уставился на Бьёрна.

– Добрый вечер, – проговорил Бьёрн, снимая шапку. – Мне нужна консультация по уголовному делу. Моего друга обвиняют в убийстве полицейского, но это была самооборона…

Клерк выслушал его, не перебивая, затем медленно снял очки и потёр переносицу. Взгляд его стал скучающим и немного усталым.

– Мэтр Хенриксен, к сожалению, не ведёт уголовных дел, – сказал он ровным, безжизненным голосом. – Мы специализируемся на спорах о земле, а также о налогах и сборах. Вам нужен криминальный адвокат. Попробуйте дверью правее, мэтр Свифт как раз этим промышляет.

Бьёрн почувствовал, как надежда, только-только затеплившаяся, снова остывает. Он поблагодарил клерка и вышел.

Соседняя дверь была обита тёмным дерматином и украшена бронзовой табличкой: «Мэтр Себастьян Свифт – любые судебные дела. Быстро. Дёшево. Надёжно». Бьёрн усмехнулся контрасту между вывеской и тем, что он слышал о цене. Он вошёл.

За большим столом, заваленным бумагами, сидел невысокий, худощавый тип с острыми чертами лица и цепкими, бегающими глазками. Его шерсть была тёмной, с серебристой проседью на висках, а на губах играла плутовская улыбка. Он даже не поднялся, когда Бьёрн вошёл, только указал ему на стул и жестом предложил садиться.

– Мэтр Свифт, к вашим услугам, – проговорил он голосом, скользким, как мыло. – Слушаю вас, мой дорогой. Чем могу помочь?

Бьёрн сел на краешек стула и начал рассказывать всё как было: Карл, кабак, драка, случайная смерть полицейского, арест Конга. Мэтр Свифт слушал вполуха, покусывая кончик пера и рассеянно перебирая бумаги на столе. Когда Бьёрн закончил, адвокат откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и радостно оскалился.

– Пф-ф! Дорогой мой, да это же проще пареной репы! – воскликнул он, и его глаза заблестели. – Самооборона – очевидно! Свидетели? Нет? Не беда! У меня есть связи, пара нужных людей, и мы перепишем показания так, что ваш друг выйдет на волю если не завтра, то послезавтра. Тут и думать нечего. Абсолютно никаких шансов у обвинения!

Бьёрн почувствовал, как в груди теплеет, но эта теплота была слишком быстрой, слишком лёгкой, чтобы быть настоящей. Он настороженно посмотрел на Свифта.

– И сколько это будет стоить? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Свифт театрально вздохнул, закатил глаза и принялся загибать пальцы, перечисляя статьи расходов.

– Ну, во-первых, аванс за ведение дела – пятьдесят золотых, – сказал он буднично, словно речь шла о пятаке. – Во-вторых, пошлины, взятки секретарю суда, оплата услуг экспертов… В общем, для начала сотня, а там посмотрим.

У Бьёрна перехватило дыхание. Пятьдесят золотых – это больше, чем он зарабатывал за год, а то и за два. В кармане у него был десяток серебряных монет, четыре из которых дал господин Корбуччи.

– Господин Свифт, – тихо сказал Бьёрн, – у меня нет таких денег. Я… я могу предложить десять серебряных сейчас, а остальное отработать…

Свифт мгновенно переменился в лице. Его широкая улыбка погасла, глаза сузились, и он холодно, почти зло посмотрел на Бьёрна.

– Десять серебряных? – переспросил он, и голос его потерял всякую приветливость. – Дорогой мой, вы, видимо, плохо представляете себе, как устроен этот мир. Здесь не работают за обещания. Я дал вам добрый совет, потратил своё время. За консультацию извольте две серебряных монеты.

Бьёрн медленно встал. Кулаки его сжались, но он заставил себя успокоиться. Он посмотрел на Свифта в упор, и в его голосе появилась сталь, которой не было раньше.

– Ты мне ничего не советовал, дармоед, – сказал он негромко, но твёрдо. – Ты просто пытался содрать с меня деньги за пустые обещания. Ты ничем не лучше уличного вора. – Он шагнул к двери, не оборачиваясь. – Счастливо оставаться.

– Эй, деньги за консультацию! – крикнул Свифт, вскакивая из-за стола. – Ты мне должен! Я вызову полицию!

– Зови, – ответил Бьёрн, уже взявшись за ручку двери. – Расскажешь им, как берёшь за консультацию, которая ничего не стоила. Думаю, они будут рады познакомиться с тобой поближе.

Он вышел, захлопнув дверь так, что звякнуло стекло в маленьком окошке. Свифт остался в кабинете, яростно сопя, но преследовать не решился.

Бьёрн постоял на лестничной площадке и посмотрел на крутую лестницу, ведущую на третий этаж, и вспомнил слова швейцара про мэтра Брауна. У него не было выбора.

Поднявшись на этаж выше, он увидел дверь, обитую выцветшим зелёным сукном, без блестящих табличек, только скромная медная пластинка: «Мэтр Генрих Браун. Адвокат». Бьёрн постучал, и из-за двери раздалось:

– Войдите.

Внутри было тесно. Единственная лампа под зелёным абажуром освещала большой письменный стол, заваленный папками и какими-то документами. За столом сидел невысокий, коренастый барсук в простом шерстяном жилете поверх сорочки, с аккуратной седой бородкой и внимательными, умными глазами, которые смотрели на Бьёрна без тени высокомерия. Он отложил перо и сложил лапы на столе.

– Садитесь, – сказал он, и его голос был ровным и тёплым. – Рассказывайте.

Бьёрн сел. Он чувствовал странное спокойствие, исходящее от него, словно тот не оценивал его, а просто слушал. И Бьёрн снова рассказал всё – от начала до конца, не упуская ни единой детали. Рассказал о Карле, о кабаке, о том, как Конг защищался, как полицейский поскользнулся и ударился головой, как Конга схватили и как он, Бьёрн, теперь хочет найти ему защиту.

Мэтр Браун выслушал его молча, не перебивая. Когда Бьёрн замолчал, адвокат медленно снял очки и посмотрел на него долгим, печальным взглядом.

– Мне очень жаль, друг мой, – сказал он тихо. – Я скажу вам честно, без прикрас. Это дело безнадёжное. Убийство полицейского – это не просто преступление. Это вызов системе. Никакие смягчающие обстоятельства – ни то, что он защищался, ни то, что толкнул случайно – не спасут вашего друга. Суд в нашем городе работает на страх и порядок, а не на справедливость. Вашего друга повесят, и я не смогу ничего сделать.

Бьёрн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опустил голову.

– Но вы же адвокат… – выдавил он. – Вы же знаете законы. Может, есть какая-то лазейка? Апелляция, прошение о помиловании?

Браун покачал головой.

– Я не могу взять это дело, потому что оно проиграно заранее. И я не стану брать с вас деньги за ложную надежду.

Он протянул руку и положил её поверх ладони Бьёрна – сухую, тёплую ладонь.

– Вы хороший человек, Бьёрн, – сказал он. – Я вижу это. Но этот мир не всегда вознаграждает тех, кто добр. Иногда он просто ломает их. Вам нужно быть сильным ради тех, кто остался. Я говорю это не как адвокат, а как человек, который видел много таких дел.

Бьёрн поднял на него глаза. В них блестела влага, но он сдержал слёзы.

– Сколько я должен вам за консультацию? – спросил он, и голос его дрогнул.

Вольф махнул рукой.

– Ничего. За такой разговор платы не берут. Идите, друг мой. И не теряйте надежды – не на оправдание, а на то, что ваша любовь к другу останется с ним до конца.

Бьёрн медленно поднялся и на прощание крепко пожал барсучью лапу.

Он спустился вниз, прошёл мимо швейцара, который вдруг окликнул его:

– Ну что, паря, не срослось?

Бьёрн грустно помотал головой.

– Слушай, а попробуй к моему соседу заглянуть! Мэтр Вольф его зовут, – проговорил швейцар. – Он молодой, конечно, но вроде толковый. И берёт точно не дорого. Они, представь себе, в нашем районе живут! Адвокат с женой! Странная парочка, конечно… Из этих… Современных, ну ты понял, наверное. Короче, я тебе сейчас адресок набросаю, а ты дуй к нему, только не сегодня – стемнело уже. Завтра с утречка. Он прямо на дому принимает, контора ему, видать, не по карману.

Швейцар выудил из кармана ливреи маленький клочок бумаги и огрызок карандаша и нацарапал адрес.

– Держи! Попробуй, чем чёрт не шутит! Бывай, паря, утро вечера мудренее!

Снег всё падал, укрывая город белым саваном, и Бьёрн побрёл к цирку, где его ждала Шарлотта.

Конга держали в подземной камере, сырой и холодной, где вода сочилась по стенам и собиралась в лужи на каменном полу. На нём были тяжёлые кандалы. Толстая цепь приковывала его к стене. Даже он не мог разорвать её: она была сделана специально для него, из закалённой стали, которую выковали умельцы в тюремной кузнице.

В ту минуту, когда Бьёрн, вымотанный дневными поисками повалился на тюфяк, игнорируя вопросительный взгляд Шарлотты, двери камеры Конга распахнулись и внутрь вошли пятеро надзирателей с дубинками.

Страх читался в их глазах, но свой страх они превратили в жестокость. Они набросились на него молча и принялись избивать. Каждый удар был нацелен не на то, чтобы сломить тело, а чтобы унизить дух. Конг не издавал ни звука. Надзиратели злились ещё больше, били сильнее, но так и не могли добиться того, чего хотели – слёз, мольбы, страха.

– Ты – зверь, – рычали они, и их голоса дрожали от злобы и напряжения. – Ты убил полицейского. Ты – убийца. Тебя повесят, и никто не будет по тебе плакать.

Конг зажмурился, стойко перенося удары, и думал о Бьёрне. Он надеялся, что Бьёрн сбежал, что он жив и не попытается его спасти, потому что спасти его было невозможно. Он молился, чтобы Бьёрн жил, чтобы он продолжал радовать людей, чтобы мир, в котором так мало добра, не потерял ещё одну его искру.

Неожиданно раздалась резкая трель полицейского свистка и властный окрик:

– Отставить! Вы что творите, сволочи?!

Потные раскрасневшиеся надзиратели тут же прекратили бить Конга и построились в шеренгу. В камеру вошёл сутулый мужчина с золотыми знаками различия на мундире.

– Кретины, зачем колотить того, кто не боится боли? Тоньше надо, тоньше! Приведите заключённого в порядок и приведите ко мне для допроса.

– Будет исполнено, господин инспектор! – нестройным хором рявкнули надзиратели.

Мужчина вышел из камеры. Конга окатили водой из ведра и швырнули ему какую-то тряпку утереться.

Через пять минут он уже сидел на вмонтированном в пол табурете посреди почти пустого кабинета, где кроме стола и пары стульев ничего не было.

– Снимите с него кандалы.

– Но господин инспектор…

Инспектор пронзил надзирателя таким взглядом, что тот икнул и поспешил выполнить приказ.

– Выметайся. Позову.

Надзиратель исчез за дверью. Конг и инспектор остались один на один.

Инспектор медленно сел и потянулся куда-то под стол со своей стороны. Он поставил на стол кружку чая и придвинул её к Конгу:

– Пей.

Конг не пошевелился. Инспектор достал из внутреннего кармана портсигар и спички, вынул папиросу и протянул Конгу:

– Кури.

Конг заёрзал на табурете, курить и правда очень хотелось. Он на секунду задумался, но принял папиросу из рук инспектора. Тот чиркнул спичкой и Конг с наслаждением затянулся.

– Послушай, Конг, – проговорил инспектор. – Мне нет смысла тебя пытать или обманывать. Дело ясное, как божий день. Ты здесь по другому поводу. Твоё дело передают судье Лейбовицу. Это крайне неприятный тип. Он приговорит тебя к виселице в любом случае, признаешь ты вину или нет. Просто если ты будешь устраивать в суде клоунаду и скулить, что это была самооборона, суд затянется на день, может быть на два. Тебя, как я уже сказал, всё равно приговорят и вздёрнут, а старый хрыч Лейбовиц будет отчитывать моего начальника за паршивое качество следствия. Тот, как ты понимаешь, будет отчитывать меня, а мне осталась пара месяцев до пенсии. Ты чай-то пей, остынет.

Конг взял кружку со стола и осторожно отпил глоток. Чай был ещё горячим и сладким.

– А если я всё-таки устрою клоунаду? – он вопросительно посмотрел в глаза инспектору.

– Рад, что ты спросил, – инспектор улыбнулся одними губами. – Тогда я отправлю наряд полицейских за твоим сообщником, Бьёрном.

– Впервые слышу.

– Ну разумеется, впервые слышишь. Тогда тебе будет интересно узнать, что у тебя был сообщник, который прямо сейчас гужуется в вашем фургоне на заднем дворе цирка Корбуччи. И кстати – вот его-то как раз можно будет и бить, и пытать. Я лично им займусь, и он у меня запоёт как соловей.

Конг сжал челюсти и подался вперёд, но на лице инспектора не дрогнул ни один мускул.

– Знаю о чём ты думаешь, приятель. Ты скорее всего успеешь, да. Но чем это поможет твоему дружку? – инспектор перегнулся через стол и посмотрел Конгу прямо в глаза. – Ну давай рассуждать вместе. На того отброса, которого ты пришил, мне плевать. Но ведь ты толкнул капрала Шелби. Было?

Конг медленно кивнул.

– Шелби упал и расколол свою бестолковку о каминную решётку. Было?

Конг промолчал и отвёл глаза.

– Смотри, между твоим действием и результатом есть прямая связь. Конг, ты уже покойник, а я тут нянчусь с тобой. Ну что, договорились?

Конг докурил папиросу и задумчиво крутил окурок в пальцах, не зная, куда его деть. Он поднял глаза на инспектора и хрипло проговорил:

– Договорились.

– Ну вот и славно! – инспектор явно подобрел. – Ты чай-то пей. Ещё папироску? А впрочем, на, – он вытащил из портсигара полдюжины папирос и положил рядом спички. – Сейчас же распоряжусь перевести тебя наверх в камеру покомфортнее. Получишь матрас и одеяло, а ещё, разрешу гулять во дворе с другими заключёнными час в день. И за приятеля своего не волнуйся, слово даю.

– С каких пор у нас такие добренькие полицейские? – проговорил Конг, бережно убирая папиросы в карман.

Инспектор вздохнул, достал из кармана часы, щёлкнул крышкой и сунул под нос Конгу.

– Время – одиннадцать часов. Ты думаешь я не хочу домой? Или я хочу мучать тебя, унижать или вешать? Это моя работа, приятель. И я стараюсь делать её хорошо. Ты решил не артачиться, значит получишь всё, что я обещал. Наша система не жестокая, Конг. Просто это… система.

Инспектор дунул в свисток и передал вбежавшему надзирателю свои распоряжения. Конга увели. Его повели не в подвал, а на второй этаж и втолкнули в одиночную камеру, где было гораздо теплее и суше, а главное – было окно, маленькое и зарешечённое, но через него было видно луну и немного звёзд. Надзиратель вошёл в камеру и бросил на нары скатанный матрас и одеяло, поставил возле нар ведро воды и молча вышел.

Конг подошёл к окошку и долго смотрел в небо, представляя, что в этот самый момент на звёзды вместе с ним смотрит и Бьёрн.

Глава шестая

Бьёрн проснулся с первыми лучами солнца. Первое, что он услышал, кто-то тихо, почти беззвучно, двигался по фургончику. Сначала он не понял, где находится, голова продолжала гудеть от суеты вчерашнего дня, а лапы ныли от долгой ходьбы по булыжной мостовой и бесконечных лестниц. Он приоткрыл один глаз и сквозь сонную пелену увидел Шарлотту. Она сидела на том самом ящике, где когда-то сидел Карл, и смотрела на него, не мигая и не отводя взгляда, будто ждала, когда он очнётся.

В фургончике было тепло. Печурка горела ровным огнём, и от неё тянуло сухим жаром, а на маленьком столике стоял закопчённый чайник, из его носика шёл пар. Пол был подметён, старая солома на тюфяке, где спал Бьёрн, аккуратно взбита, а его тулуп висел на гвозде, а не валялся на полу. Даже грязная посуда была вымыта и стояла на полке ровными рядами. Шарлотта, видно, не спала всю ночь – или встала затемно, чтобы занять себя хоть чем-то, чтобы не думать.

– Доброе утро, – сказала она тихо. – Я воды нагрела, можете умыться.

Бьёрн сел и потёр ладонями морду и признательно кивнул.

– Ты не спала, – сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. – Напрасно. Силы нужны.

– А я и не хочу спать. Всё равно не спится. Закрываю глаза и вижу его… Вот, пыталась себя чем-то занять.

Бьёрн налил в кружку воду из чайника, плеснул в ладонь и ополоснул лицо.

– Как там Конг? – спросила Шарлотта. Она задала этот вопрос так спокойно, будто спрашивала о погоде, но Бьёрн увидел, как её пальцы сжали край ящика.

Он помедлил. Сказать правду, значило признать, что Конг, скорее всего, не выйдет живым из тюрьмы. Солгать – значило обмануть её, а он не хотел лгать.

– Плохо, – мрачно ответил он, и голос его прозвучал глухо, как камень, упавший в колодец. – Он в тюрьме, его ждёт суд. Обвинения очень тяжелые.

Шарлотта опустила голову, но ничего не сказала. Тогда Бьёрн, сам не зная зачем, добавил:

– Но есть одна зацепка. Сегодня попробую.

Он не знал, откуда взялись эти слова. Вчера все адвокаты отказали ему, но швейцар дал клочок бумаги с адресом какого-то Вольфа, который жил в рабочем районе и принимал на дому. Шанс был смехотворно мал, но Бьёрн понял, что не может сидеть сложа руки, пока Конг гниёт в камере.

Шарлотта посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом кивнула, и в этом кивке было больше надежды, чем во всех его словах.

– Идите, господин Бьёрн, – сказала она. – Я побуду здесь, если вы не против.

Бьёрн натянул тулуп, нахлобучил шапку и вышел в серое, хмурое утро. Небо было низким и тяжёлым, словно набрякшим, готовым вот-вот выплюнуть новую порцию снега на обледеневшие улицы. Он вытащил из кармана бумажку и, прищурившись, разобрал кривой почерк швейцара: «ул. Котельная, д. 7, мансарда».

Адрес вёл его на южную окраину, где город начинал задыхаться от дыма фабричных труб и железнодорожных путей. Дома становились всё ниже, а запахи – резче и неприятнее. Вместо газетчиков и полицейских на углах стояли женщины с вёдрами, черпавшие воду из водоразборных колонок, и дети, гонявшие обручи по обледенелым тротуарам. Здесь не было ни вывесок с золотыми буквами, ни швейцаров в ливреях – только длинные ряды серых доходных домов, где на каждом этаже висело бельё, а в окнах, занавешенных ситцем, угадывались силуэты жильцов.

Бьёрн нашёл дом номер семь. Он был выше соседних – пять этажей, с крутой черепичной крышей, на которой чернели слуховые окошки. Лестница внутри пахла капустой, махоркой и кошками. Ступени были скользкими от натоптанного снега, но Бьёрн поднимался быстро, почти бегом, считая пролёты. На пятом этаже он остановился перед дверью, обитой дешёвым дерматином, с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Г. Вольф». Он постучал – сначала робко, потом сильнее.

Дверь открылась почти сразу, будто его ждали. На пороге стоял невысокий, но ладно скроенный мужчина – молодой, с узким лицом, острыми стоячими ушами, которые чуть подрагивали при каждом звуке. Шерсть его была серой, с серебряной искрой на загривке, и двигался он с той лёгкой, пружинистой грацией, что бывает у существ, привыкших к быстрым решениям. В руках он держал толстую книгу, заложенную пальцем, но, увидев Бьёрна, тут же захлопнул её и отступил в сторону.

– Проходите, – сказал он, и голос его был ровным, спокойным, без той фальшивой сладости, что так раздражала Бьёрна в кабинетах других адвокатов. – Вы, верно, Бьёрн? Мне сосед снизу уже передал, что вы придёте.

Бьёрн перешагнул порог и оказался в крошечной прихожей, где едва хватило места, чтобы повернуться. Из прихожей была видна скромно обставленная гостинная. Мебели было мало: диван, этажерка с книгами, да в центре – большой стол, за которым сидела молодая женщина. Она была худенькой, с пепельной шерстью, гладкой и короткой, а на плечи ей была наброшена клетчатая шаль, концы которой свисали почти до пояса. Перед ней лежал раскрытый учебник, исчерченный карандашными пометками, и ещё целая стопка книг – по анатомии, по истории, по ботанике, – и все они были заложены самодельными закладками. Она подняла голову, когда Бьёрн вошёл, и на её лице, тонком и задумчивом, с большими карими глазами и маленькими, чуть загнутыми назад рожками, которые выбивались из-под косынки, мелькнула приветливая, но рассеянная улыбка.

– Доброе утро, – сказала она, и голос её был мягким, чуть певучим. – Генрих, вы что, прямо в прихожей гостя оставите?

– Сейчас, сейчас, – отозвался Вольф. – Раздевайтесь, Бьёрн! Проходите на кухню, там и поговорим. Я как раз чай заварил. Кстати, знакомьтесь – моя супруга, Мэри. Учится на медицинском, – не без гордости добавил он.

Он повернулся к жене:

– Мы недолго, милая. Занимайся.

Она кивнула и снова склонилась над учебником, водя пальцем по строчкам, но Бьёрн заметил, как её взгляд на мгновение задержался на нём – не любопытный, а скорее сочувственный, как будто она уже знала, зачем он пришёл.

Узкое окно кухни выходило на крышу, и через него было видно только серое небо и трубы соседних домов. На плите стоял чайник. Вольф ловко разлил кипяток по кружкам, положил в каждую по ложке мелко наколотого сахара и подвинул одну Бьёрну.

– Присаживайтесь, – сказал он, указав на табуретку. – Рассказывайте. Но только с самого начала.

Бьёрн сел, чувствуя, как табуретка под под ним жалобно скрипнула. Он начал рассказывать – снова, в который уже раз, – про Карла, про кабак, про драку, про то, как Конг защищался, как полицейский поскользнулся, как его схватили. Он рассказывал всё, не упуская ни одной детали, даже той, что Гастон продал Шарлотту, и что он сам едва не убил Гастона в порыве ярости. Он говорил, и голос его становился хриплым, но он не останавливался.

Вольф слушал молча. Он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов, только иногда делал пометки в маленьком блокноте – остро отточенным карандашом. Его уши слегка поворачивались к Бьёрну при каждой паузе, и было видно, что он впитывает не только слова, но и интонации, паузы, дрожь в голосе. Когда Бьёрн замолчал, Вольф ещё с минуту сидел неподвижно, глядя в свои записи, потом медленно поднял глаза.

– Дело сложное, – сказал он, и в его голосе не было той слащавой бодрости, что у Свифта, и той безнадёжности, что у Брауна. – Но не безнадёжное. У меня есть пара идей.

Он отпил чай, задумчиво покрутил кружку в руках.

– Самооборона – это очевидно. У нас есть смягчающие обстоятельства: ваш друг не нападал первым, он защищался от нападения с оружием. Полицейский погиб случайно. Я могу завтра же встретиться с Конгом, обсудить стратегию защиты. В суде я постараюсь доказать отсутствие умысла на убийство полицейского.

– Вы думаете, это сработает? – спросил Бьёрн, и в голосе его прозвучала та отчаянная надежда, которую он так старался прятать.

– Я думаю, мы должны попытаться, – просто ответил Вольф. – Суд суров, но не бездушен. Если представить дело как трагическую случайность, а не как убийство, можно добиться снисхождения. Каторга вместо виселицы была бы отличным результатом.

Бьёрн почувствовал, как у него перехватило дыхание. Каторга – это не свобода, но это жизнь. Это надежда.

– Передайте ему, что у нас всё нормально, – сказал Бьёрн, и голос его дрогнул. – Скажите, что Шарлотта в безопасности, что я не оставлю его. Пусть знает, что я бьюсь за него.

Вольф кивнул, записал что-то ещё в свой блокнот, потом поднял глаза и мягко улыбнулся.

– Хорошо. Я завтра же встречусь с ним и всё передам. А теперь давайте поговорим о плате.

Бьёрн на мгновение замер. Он знал, что этот момент наступит. Он вытащил из кармана потёртый кожаный кошелёк и высыпал на стол все десять серебряных монет – те, что они заработали в деревне, плюс четыре, что дал Корбуччи.

– Вот, – сказал он. – Всё, что есть. Я могу отработать остальное. Я сильный, я могу таскать, чинить, да всё, что прикажете…

Вольф посмотрел на монеты, потом на Бьёрна, и его лицо смягчилось. Он медленно снял очки и аккуратно отделил от общей горки ровно пять серебряных монет. Остальные пять он подвинул обратно к Бьёрну.

– Этого достаточно для начала, – сказал он. – Я не граблю клиентов.

Бьёрн открыл было рот, чтобы возразить, но Вольф поднял руку.

– Деньги мне нужны, не спорю. Но не все сразу. Мы договоримся о рассрочке, если понадобится. А пока – забирайте сдачу.

Бьёрн смотрел на пять серебряных монет, которые лежали перед ним на столе, и не знал, что сказать. Голос застревал где-то в горле, и он только молча кивнул, пряча монеты обратно в кошель. Он чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое – не такое яркое, как надежда, но близкое к ней.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Спасибо, мэтр Вольф.

Вольф снова надел очки и улыбнулся.

– Приходите послезавтра к полудню. Я скажу вам новости о Конге. А пока – идите, отдыхайте. До завтрашнего дня ничего не произойдёт.

Бьёрн поднялся и крепко пожал протянутую ладонь. Он вышел из кухни, прошёл мимо гостиной, где молодая женщина всё так же склонилась над книгами, и уже на пороге услышал её негромкий голос:

– Всего доброго, господин Бьёрн. Держитесь.

На улице снова начал падать снег. Бьёрн поднял воротник и пошёл к цирку. Он шёл медленно, снег падал ровно и густо, укрывая мостовую свежим, нетронутым полотном, и каждый след, который он оставлял, тут же затягивался белой пеленой. День стоял серый, но светлый, и город казался чуть тише, чем вчера, будто и он устал от собственного шума.

Когда Бьёрн свернул за угол и вышел на площадку заднего двора, его встретил привычный гул цирковой жизни. Фургончики стояли на своих местах, между ними сновали рабочие с досками и верёвками, кто-то настраивал инструмент, кто-то снова развешивал бельё. Прямо рядом с его собственным фургончиком сегодня развернулось представление.

На тонкой стальной трапеции, закреплённой между двумя высокими столбами, раскачивался и кувыркался молодой акробат. Он был гибким, как тростник, его рыжая шерсть с тёмными пятнами, переливалась в лучах тусклого зимнего солнца. Он взлетал над перекладиной, делал сальто назад, перехватывал лапами трапецию и снова взмывал вверх, и каждый его прыжок сопровождался одобрительными возгласами товарищей, стоявших внизу. Его старший брат, пошире в плечах и уже с сединой на морде, стоял неподалёку и не сводил глаз с брата.

Шарлотта стояла у самого края площадки и смотрела вверх. Она была без пальто – видно, вышла на минутку и забыла про холод. Её тонкая фигурка казалась почти невесомой в этом плотном, морозном воздухе. На её лице блуждала лёгкая, едва заметная улыбка, которую Бьёрн не видел у неё ни разу. Она не была широкой или радостной, но она была настоящей – и от этого Бьёрну вдруг стало легче дышать.

– Нравится? – спросил он, подходя ближе.

Шарлотта обернулась, и её глаза, всё ещё с красноватыми прожилками после вчерашних слёз, на мгновение засветились.

– Очень, – ответила она. – Мы с Карлом в детстве обожали всякие трюки. Помню, как забирались на самые высокие деревья в саду, там росли старые яблони, ветки толстые, раскидистые. Мы скакали с ветки на ветку, пока садовник не прибегал и не начинал орать благим матом. Карл всегда говорил, что если бы мы не жили в глуши, мы бы пошли в цирк. А я смеялась и говорила, что в цирк берут только настоящих артистов, а не таких, как мы, деревенских.

Она говорила, и голос её дрожал, но уже не от горя, а от какого-то светлого, щемящего воспоминания. Бьёрн молча слушал, глядя на её осунувшееся лицо, сквозь которое на миг проступила мордашка той девочки, что когда-то скакала по яблоням.

Старший брат услышал её слова. Он повернул голову, и его глаза – жёлтые, с вертикальными зрачками внимательно уставились на Шарлотту. Он был сух и поджар, а его усы, длинные и чуткие, слегка подрагивали.

– Деревенская, говоришь? – переспросил он ифыркнул. – А мы с братишкой выросли вообще в глухом лесу. Это мы сейчас Зигфрид и Морис, а матушка звала нас Биб и Боб. Смелости у тебя, видно, не занимать. Хочешь попробовать? У нас высота-то плёвая, да и маты внизу лежат. Не убьёшься.

Шарлотта вздрогнула и растерянно посмотрела на него. Потом перевела взгляд на площадку, где Морис только что закончил серию трюков и ловко спрыгнул на мат, вызвав одобрительный гул зрителей, которых уже набралось человек десять. Кто-то стоял, кто-то сидел на перевёрнутых ящиках.

– Это не опасно? – спросил Бьёрн, и в голосе его прозвучала тревога. – Она же не тренировалась…

Рысь старший хмыкнул и махнул лапой в сторону матраса.

– Не бойся, здоровяк. С такой высоты если и упадёшь, то только ушибешься. А у твоей подруги, судя по виду, косточки гибкие. Давай, девушка, решайся!

Шарлотта на мгновение замерла. Её хвост, который всё это время неподвижно висел, вдруг дрогнул, и в нём появилась пружинистая, живая упругость.

Она подбежала к лестнице, ловко взобралась на площадку, откуда свисала трапеция, и, схватившись за перекладину лапами, легко подтянулась. Её тело, такое хрупкое с виду, оказалось удивительно сильным. Она раскачалась, пробуя разные хваты, потом поджала колени к груди и, сделав короткий мах, встала на перекладину на руках. Руки у неё были тонкие, но держали её вес так уверенно, будто она всю жизнь только этим и занималась. Потом она отпустила одной лапу и, выгнувшись дугой, начала вращаться вокруг своей оси.

– Господи, – прошептал кто-то из зрителей, и в голосе его слышался испуганный восторг.

В кульминационный момент Шарлотта отпустила и вторую лапу и повисла в воздухе вниз головой, и на какой-то страшный миг показалось, что она сейчас рухнет на землю. Но её хвост молниеносно обвился вокруг перекладины, задержал падение, и она повисла на нём, раскачиваясь, как маятник. Потом она подтянулась, перехватилась лапами и мягко, почти бесшумно, спрыгнула на матрас, приземлившись на все четыре лапы с грацией кошки.

Тишина длилась ровно секунду. А потом зрители, что собрались вокруг, взорвались аплодисментами и свистом. Кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел, а старый Элиас, который как раз вылез из своего фургона с кружкой чая, одобрительно хмыкнул и кивнул.

Шарлотта стояла, тяжело дыша, и её мордочка раскраснелась от напряжения и счастья. Глаза её сияли, и вокруг них расползались мелкие лучики морщинок, которых Бьёрн раньше не замечал. Она смотрела на свои лапы, на хвост, будто не веря, что это всё она сделала, и улыбалась.

– Ничего себе, – сказала она наконец, и голос её дрожал от восторга. – Я и не знала, что ещё умею это.

Бьёрн подошёл к ней и положил свою широкую мохнатую лапу ей на плечо.

– Ты молодец, – сказал он тихо, и в его голосе не было ни удивления, ни похвалы – только тёплая, простая уверенность. – Ты можешь остаться с цирком, Шарлотта. Здесь хорошие, честные ребята. Я знаю их недолго, но уже вижу, что они не дадут тебя в обиду. Они примут тебя.

Шарлотта подняла на него глаза – огромные, влажные, в которых вдруг снова мелькнула бездонная печаль, смешанная с той робкой, только что родившейся искрой надежды. Бьёрн на миг пожалел о своих словах, потому что боль в её взгляде была такой острой, что могла порезать. Но она не отшатнулась, не заплакала, она просто смотрела на него, и в этом взгляде читалась борьба, которую она вела внутри себя.

– Карл хотел бы, чтобы ты была счастлива, – сказал Бьёрн почти шёпотом. – Он говорил мне, что хотел, чтобы вы жили вместе. Ты будешь жить за вас двоих, Шарлотта. Ты будешь счастлива. Хотя бы ради него.

Она медленно кивнула. Потом она отвела взгляд и посмотрела на трапецию, на Мориса и Зигфрида, на зрителей, которые всё ещё стояли вокруг.

Тут Элиас, поставив кружку с чаем на бочку, не спеша одёрнул свою потёртую бархатную куртку и подошёл к ним.

– Слыхала, девочка? Ты прирождённая акробатка. Талант у тебя – на вес золота, а в нашем деле это значит многое. Если хочешь, я выбью для тебя ставку у Корбуччи. Он, конечно, скряга, но он видит, кто чего стоит. Мы тебя примем.

Он повернулся к небольшой толпе собравшихся цирковые, артистов, рабочих, всех, кто был не занят сейчас своим делом.

– Примем девушку в семью? Правда, ребята?

Толпа загудела. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то просто одобрительно кивнул.

– Можешь с нами тренироваться, – сказал Зигфрид. – Я тебе пару приёмов покажу, ты быстро всё схватишь.

Шарлотта стояла среди них, и её глаза, которые ещё минуту назад были полны боли, теперь медленно наполнялись светом.

– Я останусь, – сказала она, и голос её был тихим и твёрдым. – Спасибо тебе, Элиас! И тебе, Бьёрн. Я… я не знаю, что бы я делала без вас.

Бьёрн молча стоял рядом. Снег падал на её плечи, на его тулуп, на старую вывеску с дописанными словами «и Карл», и Бьёрн вдруг подумал, что, может быть, это и есть то самое, что Карл хотел им оставить, уходя из жизни, – не месть, не горе, а вот эту возможность продолжать.

Глава седьмая

Генрих Вольф вошёл под сводчатые стены городской тюрьмы ровно в девять утра. Снег, начавшийся накануне, за ночь превратился в мелкую, колючую крупу, которая била в лицо и противно шуршала под ногами, смешиваясь с грязью. Вольф поправил на плече потрёпанный кожаный портфель и решительно толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Вольф подошёл к стойке картотеки, положил на неё свою сухую, аккуратную ладонь и кашлянул, привлекая внимание.

– Мэтр Вольф, адвокат, – сказал он ровным, деловым тоном. – У меня ордер на защиту интересов заключённого по имени Конг. Мне необходимо увидеть его.

Клерк поднял на него близорукие глаза, поверх очков, и долго изучал его лицо. Потом нехотя взял бумагу, которую протянул Вольф, пробежал по ней глазами, почесал затылок и крикнул куда-то вглубь коридора:

– Эй, Баркер! Проводи адвоката к этому… ну, к здоровяку, что Шелби пристукнул. К Конгу.

Из полумрака вынырнул молодой надзиратель с длинным носом и постоянно моргающими глазами. Он жестом указал Вольфу следовать за ним, и они пошли по длинному, сырому коридору. Вольф шагал быстро, и его острые уши чуть подрагивали, улавливая каждый звук: шаги в отдалении, звон ключей, чей-то сдавленный кашель. Он сосредоточенно сжимал в кармане маленькую бронзовую фигурку черепахи – талисман, который ему подарила жена.

Надзиратель остановился перед дверью с табличкой «Следственный кабинет №3», отомкнул замок и жестом пригласил Вольфа войти.

Кабинет был почти пустым, с оштукатуренными стенами и вмонтированным в пол столом посередине с двумя табуретами.

Конга в кандалах привели через четверть часа.

– У вас полчаса, – сказал надзиратель. – Позовёте потом. Я у дверей.

Свет проникал только через маленькое, зарешечённое окно под потолком, и в этом скудном освещении фигура Конга, сидевшего на табурете, казалась ещё более массивной – гора мышц и шерсти, сжатая в тесном пространстве. Руки его лежали на коленях, кандалы с него сняли, но Вольф заметил, как он машинально потёр запястье, где кожа была стёрта до красноты. На лице Конга, широком и тёмном, застыла та особая, тяжёлая усталость, которая бывает у людей, переставших ждать чего-то хорошего.

– Доброе утро, – сказал Вольф, садясь на стул напротив и аккуратно ставя портфель на пол. – Меня зовут Генрих Вольф. Я адвокат. Бьёрн заключил со мной соглашение для защиты ваших интересов.

– Адвокат, значит, – сказал Конг, и голос его был хриплым, будто он долго молчал. – Зачем? Я всё уже решил.

Вольф нахмурился, но не показал удивления. Он положил перед собой чистый лист бумаги, достал карандаш и приготовился записывать.

– Решили? И что именно?

– На суде я признаю вину, – сказал Конг, и слова его падали тяжело, как камни. – Полностью. Безоговорочно.

Вольф опустил карандаш и посмотрел на Конга в упор.

– Это абсурд, – в голосе Вольфа прозвучала та холодная, собранная твёрдость, которую он обычно приберегал для самых сложных дел. – Вы не виноваты в смерти того полицейского. Я изучил обстоятельства. Он поскользнулся и ударился головой. Это несчастный случай. Если мы правильно построим защиту, суд может признать это непредумышленным убийством, и вас ждёт не виселица, а каторга. Это не свобода, но жизнь.

Конг покачал головой, медленно, тяжело, будто воротник его давил на шею.

– Нет, – сказал он. – Не будет никакой защиты. Я всё решил. Я признаю вину.

Вольф почувствовал, как у него начинают дрожать пальцы. Он положил карандаш и опёрся руками о стол, подавшись вперёд.

– Послушайте, Конг, –голос его стал тише и пронзительнее. – Вы отказываетесь от единственного шанса. Вы хотите умереть? Зачем?

Конг опустил голову, и в этом движении было столько покорности, что Вольфу вдруг стало не по себе. Это был не тот Конг, о котором рассказывал Бьёрн.

– Они слушают, – сказал Конг тихо, почти беззвучно. – Стены здесь тонкие. Это чтобы Бьёрн не пострадал.

В груди Вольфа закипело.

– Вы дурак, – голос вольфа сорвался. – Вы слышите меня, Конг? Дурак!

Конг поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. Он явно не ожидал такой реакции от маленького, сдержанного адвоката.

– Этот инспектор, – продолжал Вольф, и он уже не пытался сдерживаться, слова лились потоком, – он не имеет власти над судом. Он не может предъявить обвинения Бьёрну – нет никаких доказательств, что Бьёрн был с вами в тот момент. Только слова Гастона, а Гастон – уголовник, его показания суд проигнорирует. И инспектор знает это! Он просто использовал эту угрозу, чтобы сломить вас, и вы, вместо того чтобы бороться, позволили ему выиграть.

Он замолчал, тяжело дыша. Шерсть на его загривке слегка приподнялась, и он на мгновение почувствовал себя мальчишкой, который только что накричал на старшего. Конг смотрел на него, и в его взгляде, впервые за всё время разговора, что-то дрогнуло. Там, под слоем пепла, мелькнула искра – слабая, но живая.

– Хотите вы этого или нет, – сказал Вольф, уже тише, но с той же твёрдостью, – у вас будет защита. Закон обязывает суд предоставить вам адвоката, если у вас нет собственного. Вы не можете отказаться от защиты. Я не позволю вам умереть по собственной глупости.

Конг молчал. Он смотрел на Вольфа долгим, испытующим взглядом, в котором постепенно угасала та безнадёжная покорность, что была в нём в начале разговора.

– Простите, – голос Вольфа смягчился. – Я не должен был кричать. Но я не могу смотреть, как вы делаете эту ошибку. Ваш друг, Бьёрн, пришёл ко мне вчера утром, весь замёрзший, с десятью серебряными монетами в кармане. Он готов был отдать всё, что у него было, только чтобы я пришёл к вам. Он не сдаётся. И я не сдамся тоже.

Конг опустил голову. Прошла минута, может быть, две. Где-то в коридоре звякнули ключи, и Вольф услышал, как надзиратель переминается с ноги на ногу за дверью. Потом Конг поднял глаза.

– Передайте Бьёрну, что я каждый день думаю о нём. Каждую минуту, каждую секунду. Что я благодарен ему за то, что он не оставил меня. Что я… – он запнулся, сглотнул, – что я люблю его как брата.

Вольф кивнул и аккуратно записал эти слова в блокнот.

– Я передам, – сказал он. – А теперь давайте поговорим о том, что мы скажем судье.

Он начал медленно, терпеливо объяснять, как будет строиться защита. Конг слушал не перебивая, иногда кивая, и в его лице постепенно появлялось что-то, чего не было раньше. Не надежда, нет, но хотя бы готовность принять помощь.

Через полчаса Вольф сложил бумаги в портфель и поднялся. Он подошёл к Конгу, протянул руку, и тот пожал её.

– На суде я сделаю всё, что смогу.

– Спасибо, – сказал Конг, и от этого простого слова у Вольфа сжалось сердце.

Он повернулся к двери, постучал. В кабинет вошёл надзиратель. Вольф уже шагнул к выходу, когда услышал за спиной тихий голос Конга:

– Господин Вольф.

– Скажите Бьёрну… – Конг на секунду замолчал, подбирая слова, – скажите, что я ещё не сдался. И пусть он тоже не сдаётся.

Вольф улыбнулся.

– Передам обязательно, – сказал он и вышел.

В коридоре было холодно. Вольф быстрым шагом направился к выходу, чувствуя, как в груди, разливается уверенность. Он не знал, выиграет ли это дело, но знал, что будет биться до конца. Потому что иногда в жизни случались те самые редкие моменты, когда защищать кого-то – значит не просто работать, а жить. И этот момент был одним из них.

Бьёрн ждал адвоката в его подъезде, устроившись на широком подоконнике. Солнце уже поднялось высоко, но не грело. Оно просто висело в бледном, промозглом небе, как тусклая лампочка. Бьёрн ждал с самого утра, и каждая минута тянулась вязко, как патока. Увидев Вольфа, он шагнул навстречу, и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, вдруг выдало всё: и тревогу, и надежду, и страх.

– Господин Вольф! – выдохнул Бьёрн, и в голосе его прозвучала та отчаянная, детская мольба, которую он не мог скрыть. – Ну что? Как он?

Вольф остановился, перевёл дыхание – он шёл быстро, почти бегом, – и посмотрел на Бьёрна долгим, изучающим взглядом. Его серая шерсть была покрыта мелкими капельками тающего снега, а очки запотели, и он снял их, чтобы протереть рукавом.

– Я видел его, – сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась та сдержанная теплота, которая появляется у людей, когда они приносят весть, что всё не так плохо, как могло быть. – Он жив. Он в порядке. Его не бьют и условия содержания сносные.

– Спасибо, – выдохнул Бьёрн. – Спасибо вам, господин Вольф!

– Всегда пожалуйста, – ответил Вольф, пряча очки в карман. – Я всё равно бы пошёл, даже если бы вы не заплатили. Но я должен сказать вам одну вещь. Мы встретились с ним в следственном кабинете. И сначала он отказывался от защиты. Он собирался признать вину.

У Бьёрна перехватило дыхание. Он открыл рот, но Вольф поднял руку, останавливая его.

– Он боялся, что если будет сопротивляться, то полиция начнёт преследовать вас. Он хотел защитить вас, Бьёрн. Но я убедил его, что это бессмысленно. Он согласился на защиту. Я уже продумываю стратегию. Мы будем доказывать, что смерть полицейского была несчастным случаем, а не умышленным убийством.

Бьёрн молчал. Он смотрел на Вольфа, и его большие, тёмные глаза наполнялись влагой, которую он не пытался скрыть. Он просто стоял и слушал, и каждое слово впитывалось в него, как вода в сухую землю.

– Когда суд? – спросил он наконец, и голос его дрогнул. – Я смогу быть там? Я должен быть там, я…

Вольф замялся. Он опустил глаза, потом снова поднял их на Бьёрна, и в этом взгляде было что-то, от чего у Бьёрна похолодело внутри.

– Суд ещё не назначен. Ориентировочно он состоится через две недели, – сказал Вольф. – Я буду представлять его интересы. Но я должен вас попросить об одной вещи, и я знаю, как это тяжело.

– О чём?

– Не приходите на суд, Бьёрн.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Бьёрн смотрел на Вольфа, и его лицо медленно бледнело, а глаза расширялись.

– Что? – переспросил он. – Но… он же мой друг. Он мой брат. Я должен быть рядом с ним. Я не могу его оставить одного на суде.

– Я понимаю, –голос Вольфа стал мягче. – Я понимаю это лучше, чем вы себе представляете. Но я видел его сегодня. Он был готов пожертвовать собой, чтобы защитить вас. Если он увидит вас в зале суда, он сломается. Он начнёт думать не о своей защите, а о том, что вас могут арестовать, что вас могут пытать, что он подставит вас. Он будет пытаться обвинить себя ещё сильнее, чтобы отвести угрозу от вас. Это разрушит всю нашу стратегию.

Вольф замолчал, давая Бьёрну время переварить слова. Бьёрн стоял неподвижно, как скала.

– Я даю вам слово, – продолжил Вольф, – я сделаю всё, что в моих силах. Я не оставлю его. Я буду биться за него, как за самого себя. Я не позволю, чтобы его повесили. Но я прошу вас – доверьтесь мне. Сделайте это ради него.

Бьёрн молчал долго – так долго, что Вольф уже начал волноваться, не перегнул ли он палку.

– Я не пойду, – сказал он наконец, и голос его был твёрд. – Если вы думаете, что это поможет ему… я не пойду.

Он посмотрел на Вольфа, и в его глазах, влажных и красных, стояла такая бездна благодарности, что Вольфу стало не по себе.

– Спасибо, – сказал Бьёрн. – Я знаю, что вы хороший человек. Я верю вам.

Вольф положил свою ладонь на плечо Бьёрна.

– Я сделаю всё возможное, – повторил он. – А вы пока берегите себя. И Шарлотту. Конгу будет легче знать, что вы в безопасности.

Вольф попрощался и направился вверх по лестнице к своей мансарде. Бьёрн пошёл обратно в цирк. Там его ждала Шарлотта, ждал фургон, ждала вывеска с надписью «…и Карл». И это, возможно, было единственным, что могло удержать его на плаву в эти чёрные, безнадёжные дни.

Суд над Конгом действительно начался ровно через две недели, как и предполагал Вольф.

Зал заседаний встретил Конга гулкой тишиной. Скамьи для публики были почти пусты, только два стажёра в чёрных сюртуках сидели на заднем ряду, нервно теребя блокноты и перешёптываясь.

Конга ввели под конвоем. Тяжёлые кандалы, позвякивая, волочились за ним по каменному полу, и каждый шаг отдавался в тишине гулко, как удар колокола. На нём была та же самая одежда, в которой его арестовали. Он тяжело опустился на скамью подсудимых.

Судья Лейбовиц вошёл в зал с той медленной, торжественной важностью, что свойственна старым чиновникам. Он был высок и сух, его седая, длинная борода, похожая на паклю, свисала почти до пояса, а из-под мантии торчали узкие копытца. Он уселся в кресло, поправил очки на длинном, мясистом носу и обвёл зал холодным, цепким взглядом, остановившись на Конге.

– Ну что ж, – сказал он, и голос его, скрипучий и сухой, разлетелся по залу. – Слушаем дело номер двести сорок пять, обвинение в убийстве полицейского капрала Шелби и в тяжких телесных повреждениях, повлёкших смерть гражданина Марселя Дюбуа. Прокурор, доложите суть обвинения.

Прокурор, толстый, рыхлый тип с блестящей лысиной и мелкими поросячьими глазками, поднялся из-за своего стола и, шурша бумагами, начал зачитывать текст. Он монотонно перечислил все пункты обвинения. Конг сидел неподвижно, опустив голову, и только иногда покачивал ногой.

Когда прокурор закончил, Лейбовиц откашлялся, и его жёлтые, мутные глаза уставились на Конга поверх очков.

– Подсудимый, – сказал он. – Вы признаёте свою вину?

Наступила тишина. Вольф, сидевший справа от судьи за отдельным столом, сжал ручку в пальцах так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел на Конга и молился, чтобы тот не наделал глупостей.

Конг медленно встал. В его глазах, уставших и глубоких, мелькнула искра, та самая, которую Вольф видел в следственном кабинете две недели назад.

– Ваша честь, – ровным голосом проговорил Конг, – я признаю свою вину частично. Полицейского Шелби я не хотел убивать. Он поскользнулся на мокром полу и ударился головой о решётку камина. Это был несчастный случай. А Марсель Дюбуа напал на меня с ножом, и я защищался. Я признаю, что нанёс ему телесные повреждения, но это была самооборона.

Прокурор заёрзал на стуле. Судья Лейбовиц снял очки, долго протирал их кончиком мантии, затем снова водрузил на нос.

– Частичное признание, значит, – пробормотал он. – Интересно. Очень интересно. Адвокат, вам слово.

Вольф встал. Он говорил долго – почти полчаса, перечисляя факты: нападение на Конгааке, угроза жизни, нож в руках Марселя, самозащита, непреднамеренная смерть Шелби. Он цитировал статьи закона, ссылался на прецеденты, и каждое его слово было выверенным, как у хирурга, который знает, где сделать разрез. Он говорил что Конг – не убийца, а трагическая жертва обстоятельств.

Судья слушал скептически. Он сидел неподвижно, сложив руки на столе, и его козлиная борода не шевелилась, только кончики губ иногда кривились в едва заметной усмешке. Он не перебивал, не задавал вопросов, он просто ждал, когда Вольф закончит, и когда тот замолчал, положив ладони на стол, Лейбовиц медленно постучал костяшками пальцев по судейскому молотку.

– Хорошо. Суд выслушал позицию. Суду требуется время на изучение материалов. Объявляется перерыв на полчаса.

Он поднялся, и его мантия тяжело колыхнулась за спиной. Но вместо того, чтобы выйти в боковую дверь, он обратился прямо к Вольфу:

– Адвокат, пройдите в мой кабинет. У меня есть пара вопросов к вам.

Прокурор, сидевший слева, резво вскочил и шагнул было следом, но Лейбовиц, не оборачиваясь, махнул рукой, будто отгонял назойливую муху.

– Только адвокат, – сказал он, и в голосе его прозвучала такая ледяная непреклонность, что прокурор застыл на месте, открыв рот. – Вас никто не звал, господин Торнтон. Ждите в зале.

Вольф медленно поднялся. Он чувствовал, как сердце стучит где-то в горле, но постарался не показать волнения. Он перехватил взгляд Конга – тот смотрел на него с той странной, молчаливой надеждой, которую Вольф уже начинал узнавать, и кивнул ему, как бы говоря: «Я здесь. Я не брошу».

Кабинет судьи Лейбовица был тесным и душным, как старая нора. Стены от пола до потолка занимали шкафы с потрёпанными томами судебных отчётов и подшивками газет, а в углу, на массивном дубовом столе, стояла единственная лампа под зелёным абажуром, отбрасывающая на всё вокруг жёлтый, маслянистый свет. Запах старой бумаги смешивался с густым, сладковатым ароматом сигар, который, казалось, въелся в обои, в ковёр, в сам воздух.

Лейбовиц жестом указал Вольфу на стул, но сам не сел. Он прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, и его мантия волочилась по полу, шурша, как сухая листва. Затем он остановился у окна, вынул из внутреннего кармана длинную, тёмную сигару, неторопливо обрезал кончик и, чиркнув спичкой, раскурил её с ритуальной неторопливостью.

Вольф сидел, выпрямившись, и смотрел прямо перед собой. Он знал Лейбовица не один год. Он знал, что сейчас будет трудно.

– Ты хоть понимаешь, Генрих, – сказал Лейбовиц, не оборачиваясь, и голос его, лишённый теперь официальной сухости, звучал хрипло и устало, – что ты делаешь со своей жизнью? Ты получил лучшее образование в городе, ты бы давно сидел на месте этого жирного идиота Торнтона! А лет через десять, кто знает… – он на мгновение замолчал, затянулся сигарой и выпустил струю дыма, которая поплыла к потолку, – на моём месте, например.

– Ваша честь… – начал Вольф, но Лейбовиц резко обернулся, и его жёлтые глаза сверкнули в полумраке.

– Брось, Генрих! – сказал он, и в голосе его послышалось нетерпение, почти злость. – Давай уж без чинов. Ты сидишь в моём кабинете, дышишь моим воздухом, и хочешь, чтобы я называл тебя «мэтр»? Мы оба знаем, кто ты мне.

Он снова заходил по комнате, яростно пыхтя сигарой. Вольф молчал, сжимая в кармане ту самую черепашку, которую подарила ему жена, и старался дышать ровно.

– Как Мэри? – спросил Лейбовиц неожиданно, и голос его вдруг потерял всю свою резкость, стал тихим и почти неуверенным.

Вольф на мгновение замер. Он смотрел на тестя – на этого старого, склочного человека, который так гордо носил свою мантию и так же гордо носил свою боль, – и в груди у него что-то сжалось.

– По-прежнему не хочет с вами общаться, Людвиг, – ответил он тихо, но твёрдо.

Лейбовиц остановился. Он стоял у окна, спиной к Вольфу, и его плечи, под мантией, чуть дрогнули. Потом он медленно повернулся, и в его глазах, обычно холодных и цепких, промелькнула такая старая, выжженная боль, что Вольфу на миг стало жаль его.

– Ты прекраснодушный кретин! – выкрикнул Лейбовиц, и голос его сорвался на хрип. – Вы живёте как шантрапа! Ты позволяешь ей учиться! Учиться! Генрих, какой прок от этой учёбы? Ты превращаешь её в посмешище! Она должна заниматься домом, растить детей, а не корпеть над этими… этими книгами, которые она таскает из библиотеки!

Вольф встал.

– Она этого хотела! – сказал он, и слова его били, как камни. – Она хотела учиться с детства, но вы не позволили ей, вы отправили её в пансион, вы запретили ей даже думать о науке! А я, Людвиг, я работаю как лошадь, я беру любые дела, только чтобы у неё была эта возможность. И я не позволю вам отнять это у неё, понятно?

В кабинете повисла свинцовая тишина. Лейбовиц стоял, глядя на Вольфа, и в его лице, старом и морщинистом, вдруг мелькнуло что-то, похожее на удивление. Потом он медленно опустился в своё кресло, положил сигару на край пепельницы и долго молчал, глядя в одну точку.

– Десять лет, – сказал он наконец.

Вольф замер. Он не понял, что имел в виду Лейбовиц, и только смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится в груди.

– Что, простите?

– Десять лет каторги, – сказал Лейбовиц, и голос его был ровным, почти безразличным, как будто он говорил о погоде. – Этому проходимцу, Конгу. В южных колониях, там, где климат мягкий и работы не слишком много. Почти курорт. Он и не заметит, как отсидит, а если не совсем дурак, то вообще сбежит по дороге.

Он поднял глаза на Вольфа, и в его взгляде была та холодная, расчётливая твёрдость, которую Вольф так хорошо знал.

– Но при одном условии.

Вольф шагнул вперёд. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как в груди разливается горячая, липкая надежда, смешанная с тревогой.

– Что вам нужно, Людвиг? – спросил он, и голос его дрогнул.

– Ты запретишь моей дочери учиться, – сказал Лейбовиц. – Я не требую, чтобы вы появлялись в моём доме – раз ей это так претит, чёрт с вами. Ты просто заберёшь её документы из университета. Она останется дома, будет заниматься хозяйством, будет тем, кем должна быть

Вольф стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на Лейбовица и в голове его проносились картины: Мэри за столом, склонившаяся над учебниками, её счастливая улыбка, когда она рассказывала ему о том, что узнала, что поняла, что открыла. И он представил, как она сидит дома, одна, без книг, без своих конспектов, без того света, который горел в её глазах, когда она говорила о ботанике, об анатомии, о мире.

– Боже, Людвиг! – выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип. – Как вы низко пали! Вы торгуетесь за чужую жизнь! Вам плевать на счастье вашей дочери! Всё, что вас заботит, – это ваша глупая гордыня, ваше имя, ваша репутация! Вы готовы погубить её будущее, только чтобы она не стала «слишком учёной» для вашего круга!

Лейбовиц не шелохнулся. Он сидел неподвижно, глядя на Вольфа.

– Ты принимаешь условие или нет, мальчик? – спросил он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь.

Вольф почувствовал, как внутри него что-то ломается. Он посмотрел на свои руки и медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он, и слово это прозвучало тихо, но твёрдо. – Никогда. Я не пожертвую её счастьем. Ни за какую цену.

Лейбовиц смотрел на него долго, очень долго. Потом он медленно поднялся, взял сигару, которая уже почти догорела в пепельнице, и, не глядя на Вольфа, сказал:

– Ну как знаешь, защитник висельников. Рано или поздно вы всё равно приползёте ко мне на брюхе. Ты не представляешь, как устроен этот мир, Генрих. Ты думаешь, что можешь его изменить, но ты просто заигравшийся мальчишка. А теперь выметайся из совещательной комнаты, парень. Мне надо подумать над приговором.

Он отвернулся к окну.

– Людвиг, – сказал Вольф, уже взявшись за ручку двери, – вы теряете свою дочь. Не из-за меня. Из-за себя.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В коридоре Вольф остановился на секунду, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза.

Он прошёл в зал заседаний. Конг сидел на скамье подсудимых, в кандалах, и смотрел прямо перед собой уставшим взглядом. Вольф боялся встретиться с ним глазами, потому что знал, что только что отказался от шанса, который мог бы спасти его жизнь. Он прошёл к своему столу, сел, и, глядя на свои руки, сжатые в кулаки, прошептал одними губами, беззвучно, так, чтобы никто не услышал:

– Прости.

Конг не заметил этого.

Через четверть часа судья Лейбовиц вышел из совещательной комнаты. Вольф, сидевший за своим столом, смотрел прямо перед собой, но его пальцы, лежавшие на столешнице, чуть заметно дрожали – так, как дрожат руки у человека, который знает, что сейчас решится чья-то судьба. Стажёры на задних рядах притихли. Прокурор сидел, покусывая кончик пера. Лейбовиц поднялся на своё место, тяжело опустился в кресло, поправил мантию и долго молчал. Так долго, что Вольфу показалось, что он никогда не заговорит.

– Суд, – начал Лейбовиц, и голос его, сухой и скрипучий, разлетелся по залу, – досконально изучил все обстоятельства дела, заслушал аргументы сторон и взвесил все представленные доказательства. Мы тщательно рассмотрели материалы следствия и доводы защиты, а также обстоятельства, смягчающие и отягчающие вину подсудимого.

Он сделал паузу и медленно снял очки. Вольф сжимал в кармане черепашку, и пытался дышать ровно, но дыхание сбивалось, и он знал, что сейчас, в следующую секунду, этот старый, жестокий человек скажет те слова, которые определят всё.

– Суд приходит к выводу, – продолжал Лейбовиц, и голос его стал ещё более сухим и отстранённым, – что подсудимый Конг виновен в умышленном убийстве гражданина Марселя Дюбуа и в умышленном убийстве полицейского капрала Чарльза Шелби. Характер совершённых преступлений, а также личность подсудимого, его склонность к насилию, дают суду основание полагать, что он представляет серьёзную опасность для общества. Меры исправительного характера в отношении данного лица не могут быть признаны достаточными.

Он замолчал. Тишина в зале стала абсолютной, такой, что было слышно, как за окном падает снег, как скрипит половица под ногой конвоира. Вольф сидел, не дыша, и смотрел на Лейбовица, в груди его разрасталась холодная, липкая пустота.

– Исходя из вышеизложенного, – сказал Лейбовиц, и на его тонких, сухих губах мелькнула едва заметная, почти неуловимая усмешка, – суд постановляет назначить подсудимому исключительную меру наказания – смертную казнь через повешение.

Он выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе, и добавил:

– Приговор будет приведён в исполнение на городской площади через две недели, в пятницу, в десять часов утра.

Вольф сидел неподвижно. Он знал, что этот старый, жестокий козёл не простит ему отказа, не простит того, что он не сломался в кабинете, не принял его грязное условие. Но он не ожидал, что месть будет такой быстрой и такой беспощадной. Он не ожидал, что Лейбовиц приговорит Конга к смерти просто из принципа.

Он перевёл взгляд на Конга. Тот сидел, всё так же опустив голову, и его лицо, широкое и тёмное, не выражало ничего. Ни ужаса, ни отчаяния, ни гнева. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Лейбовиц насмешливо посмотрел на Вольфа.

– Заседание закрыто, – сказал он, и, взяв молоток, негромко стукнул им по столу.

Конвой шагнул к Конгу. Двое надзирателей в синих мундирах подхватили его под руки, и Конг медленно поднялся и повернулся к Вольфу. Он смотрел на него долго, очень долго, и в его глазах, тёмных и глубоких, не было ни упрёка, ни страха.

– Всё хорошо, – сказал он. – Я всё понимаю. Спасибо вам, мэтр.

Эти слова упали в гулкую тишину зала, и Вольф почувствовал, как у него сжимается горло. Он открыл рот, чтобы сказать что-то – что угодно, хоть слово, хоть звук, но голос не шёл.

Конвоиры повели Конга к двери.

Вольф сидел, глядя на опустевшую скамью подсудимых, и его пальцы всё ещё дрожали на столе. Он не знал, сколько прошло времени – минута, две, десять. Он слышал, как стажёры собирают вещи и тихо переговариваются за его спиной. Он слышал, как прокурор Торнтон с довольным кряхтеньем поднимается из-за стола. Но он ничего не видел – только пустую скамью. Затем он медленно встал, собрал свои бумаги, аккуратно сложил их в портфель. Он не смотрел на Лейбовица. Он просто прошёл мимо, чувствуя на себе его тяжёлый, насмешливый взгляд, и вышел из зала, не оборачиваясь.

Глава восьмая

Вольф вышел из здания суда, и холодный, колючий ветер ударил ему в лицо, заставив зажмуриться. Он остановился на верхней ступеньке, поправил съехавший на плече портфель и перевёл дыхание. В груди всё ещё ныла та холодная пустота, что поселилась там после приговора, и он знал, что сейчас ему предстоит сделать то, чего он боялся больше всего.

На другой стороне улицы, у самого края тротуара, стоял Бьёрн. Он стоял неподвижно, как скала, и смотрел на дверь суда с той отчаянной надеждой. Увидев Вольфа, он рванул с места, перебегая через мостовую, не глядя по сторонам.

– Ну? – выдохнул Бьёрн, и голос его сорвался на хрип. – Как всё прошло? Что сказал судья? Он… он же оправдал его, да? Он же не мог… не мог…

Он остановился в двух шагах от Вольфа, и его широкие, мохнатые лапы сжались в кулаки, а глаза, влажные и тёмные, впились в лицо адвоката, словно пытаясь вычитать ответ до того, как он прозвучит.

Вольф молчал. Он стоял, опустив голову, и смотрел на свои башмаки. Он не мог поднять глаз, не мог встретиться взглядом с Бьёрном, потому что знал – то, что он скажет, раздавит его.

– Ну что же ты молчишь?! – закричал Бьёрн, и голос его дрогнул, сорвался на звонкий, отчаянный фальцет, которого Вольф никогда не слышал. – Говори же!

Вольф медленно покачал головой. В этом движении было столько безнадёжности, что Бьёрн отшатнулся, будто его ударили.

– Что это значит? – проговорил он, и голос его упал до шёпота. – Что значит этот чёртов кивок? Ты же сказал, что сделаешь всё возможное! Ты обещал мне! Ты…

Он шагнул вперёд, и толкнул Вольфа в грудь. Тот пошатнулся, но удержался на ногах, и в его глазах, наконец поднявшихся на Бьёрна, была только покорность, только та тихая, беззащитная боль, которая не ищет оправданий.

– Я сделал всё, что мог, – сказал он, и голос его был глухим, надломленным. – Всё, что было в моих силах. Я не смог его спасти. Судья приговорил его к смерти. Через две недели.

Бьёрн застыл. Он отступил на шаг, как будто только что осознал, что сделал. Он смотрел на Вольфа, и в его глазах, только что полных ярости, теперь стояло что-то другое – стыд, смешанный с тем же отчаянием, которое поселилось в душе Вольфа.

– Прости, – сказал Бьёрн тихо, и голос его дрогнул. – Я не должен был… я просто… я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как жить без него. Ты сделал всё, что мог. Я верю тебе. Ты хороший человек, господин Вольф. Ты сделал всё, что мог.

Бьёрн взял руку Вольфа – сухую, холодную, безвольную – и вложил в его ладонь оставшиеся пять серебряных монет, сжав пальцы так, чтобы они не выпали.

– Спасибо вам за всё, – сказал он, и голос его был ровным и пустым, как зимнее поле. – За то, что были с ним. За то, что не бросили. Я никогда не забуду этого.

Он развернулся и пошёл. Шаги его были тяжёлыми, ноги утопали в снегу, и он двигался медленно, будто неся на плечах всю тяжесть мира.

– Бьёрн! – крикнул Вольф, и голос его сорвался на хрип. – Через две недели! В пятницу, в десять утра! На городской площади!

Бьёрн вздрогнул, будто его ударили плетью, и Вольф увидел, как его спина, такая прямая и твёрдая, вдруг сгорбилась. А потом он пошёл дальше – медленно, тяжело, не оглядываясь, и его фигура постепенно таяла в белой круговерти, становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла совсем.

Вольф стоял на тротуаре, глядя на пустую улицу, по которой только что прошёл Бьёрн, и чувствовал, как монеты в его ладони, сжатые в кулак, нагреваются от тепла его пальцев. Он медленно разжал кулак и посмотрел на них – пять серебряных кружков, последняя плата за надежду, которую он не смог оправдать.

Он сунул их в карман, и пальцы его наткнулись на что-то гладкое и тёплое – черепашка. Он всегда носил её с собой, и в трудные минуты гладил её, чувствуя его гладкую, отполированную поверхность. И тогда плотина, которую он строил все эти долгие, мучительные дни, рухнула. Вольф остановился посреди улицы, и слёзы хлынули из его глаз, смешиваясь со снегом, который падал на лицо, таял на щеках и стекал по ним солёными ручьями. Он плакал – тихо, беззвучно, как плачут мужчины, когда уже не могут держать себя в руках. Он плакал о Конге, который умрёт через две недели. Он плакал о Бьёрне, который потерял брата. Он плакал о Мэри, о своей любви, о той жестокой цене, которую ему пришлось заплатить за своё упрямство. Он не смог спасти никого, и эта ноша была тяжелее, чем любая виселица.

Он шёл к дому, к Мэри, которая ждала его, и знал, что никогда не сможет рассказать ей о том, что произошло сегодня. Потому что некоторые вещи нельзя произнести вслух, их можно только носить в себе, как эту тяжёлую, горькую правду, которая с каждым шагом становилась всё невыносимее.

Конг вошёл в камеру, и дверь за ним захлопнулась. Он медленно опустился на нары, и уставился в стену. Он лежал так долго, не двигаясь, слушая, как в коридоре стихают шаги надзирателей, как где-то вдалеке лает собака, как ветер завывает в решётке маленького окна. Мысли его, обычно собранные и ясные, теперь текли медленно, вязко, как смола, и он не пытался их остановить. Он впервые за много лет позволил себе вспомнить.

Он вспомнил запах влажной земли, тёплой и рыхлой, запах мха и диких цветов, которые росли прямо на камнях, прогретых солнцем. Он вспомнил горный склон, где густая, изумрудная растительность спускалась к самой реке, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, оставляя на земле золотые, дрожащие пятна. Он вспомнил дом.

Конг увидел себя маленьким, с мягкой, пушистой шерстью, которая торчала во все стороны, и неуклюжими лапами, которые ещё не умели твёрдо стоять на земле. Он стоял на краю большого, круглого гнезда, сплетённого из веток и сухой травы, и смотрел вниз, на широкое зелёное плато, где резвились его сородичи. Их было много, десятки, может быть, сотни. Они двигались медленно, переваливаясь, как большие, тёплые камни, и их шерсть переливалась на солнце разными оттенками: от глубокого, тёмно-бурого до почти чёрного. Он вспомнил своего отца. Тот стоял на самом высоком уступе, огромный, как скала, и его спина была покрыта густой, серебристой шерстью. «Смотри, – говорил он, – запоминай каждый запах, каждый звук. Лес говорит с тобой, если ты умеешь слушать. Голоса зверей, шум ветра, треск сухой ветки, всё это его язык, и ты должен научиться понимать его». Потом пришла мама. Её руки были мягкими и тёплыми, они пахли молоком и цветами. Она часто гладила его по голове, перебирая шерсть, и прижимала к себе, когда на склоне начинался гром. «Не бойся, — шептала она, и голос её был как журчание горного ручья, — мы здесь, мы рядом. Никто не причинит тебе вреда». Конг чувствовал, как её сердце бьётся рядом с его сердцем, ровно и спокойно, и этот звук, этот ритм успокаивал его лучше любых слов. Он вспомнил, как они ходили в лес, и он карабкался на деревья, тонкие и гибкие, цепляясь за кору и подтягиваясь на руках, пока его ноги ещё не умели держать его на ветках. Он падал много раз, но мама всегда была рядом, чтобы подхватить его и поставить на ноги, стряхнуть листья и улыбнуться той улыбкой, от которой у него внутри всё теплело. А потом они сидели все вместе на краю обрыва и смотрели на закат, который окрашивал небо в розовые, золотые и лиловые цвета, а где-то вдалеке пели птицы, и было так хорошо, так спокойно, что хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Конг моргнул, и картина исчезла. Он снова лежал в камере, на жёстких нарах, глядя в серую, холодную стену. Он чувствовал, как по щеке скатывается что-то тёплое. Слеза. Он не вытер её. Он просто лежал и смотрел в стену, в которой больше не было ни картин, ни запахов, ни звуков, только тишина.

Он медленно закрыл глаза. Дыхание его стало ровным и глубоким, и тело, уставшее от долгих дней ожидания, начало проваливаться в сон. И Конг снова был там, на горном склоне, где солнце пробивалось сквозь листву и пахло влажной землёй, и его мама улыбалась ему, протягивая руки, и её глаза, тёплые и тёмные, говорили ему: «Всё хорошо. Ты дома».

Утром дверь камеры отворилась. Конг повернул голову и увидел инспектора. Сегодня тот был без фуражки, в простом, не форменном сюртуке, и в его облике, чувствовалась какая-то странная, непривычная мягкость.

Он помедлил на пороге, потом шагнул внутрь и, не спрашивая разрешения, присел на нары рядом с Конгом.

– Слышал, ты всё-таки валял дурака в суде. Я тебя предупреждал, что Лейбовиц не прощает таких вещей. Но не волнуйся, я не злопамятный. Дело закрыто. На днях тебя переведут в камеру смертников.

Конг молчал. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой.

– Сожалею, Конг, – проговорил инспектор, и в голосе его впервые прозвучало что-то, похожее на искренность. – Работа есть работа.

Он снова замолчал, и тишина повисла между ними, тяжёлая, но не враждебная. Инспектор достал небольшой блокнот и вырвал из него листок.

– Слушай, я решил оказать тебе последнюю услугу, парень. Всё-таки проблем ты нам не создал, вёл себя достойно, да и твой баламут-адвокат тоже не наделал много шума. Напиши своему приятелю. Что-нибудь от души.

Он протянул Конгу листок и огрызок карандаша. Тот, помедлив, взял его.

– Читать не буду, – добавил инспектор. – Обещаю доставить в цирк сегодня же. Слово офицера.

Конг поднял на него глаза. Инспектор выдержал его взгляд и не отвёл глаз. В них не было ни жалости, ни насмешки – только тихое, почти человеческое понимание.

Конг отвернулся. Он положил листок на колено, взял карандаш, и начал писать – медленно, тщательно, выводя каждую букву. Инспектор не смотрел на бумагу. Он сидел рядом, глядя в стену напротив, и только иногда постукивал пальцем по колену, выбивая какой-то свой, внутренний ритм.

Конг писал недолго. Он несколько раз останавливался, перечитывал написанное, потом снова водил карандашом по бумаге. И когда он наконец закончил, он аккуратно сложил листок вчетверо и протянул его инспектору.

Тот взял бумагу, не глядя, и сунул её в нагрудный карман. Потом поднялся, поправил сюртук и посмотрел на Конга сверху вниз – долгим, серьёзным взглядом.

– Ну всё, прощай, парень. На казни меня не будет. Не люблю я это дело. С возрастом становишься сентиментальным.

Инспектор развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась, и шаги его затихли в коридоре, поглощённые тюремной тишиной.

Конг сидел на нарах и смотрел на дверь, которая только что закрылась за инспектором. Он медленно перевёл взгляд на нары, и вдруг заметил что-то в углу, под краем тощего одеяла. Он протянул руку и вытащил пачку папирос и спички, которые оставил ему инспектор.

Он закурил. Горький дым наполнил лёгкие, и Конг закрыл глаза, позволяя себе прочувствовать этот простой момент. Он думал о Бьёрне, о том, как тот получит его письмо, о том, как он прочитает его и, может быть, улыбнётся, несмотря ни на что. Он курил долго и чувствовал, как внутри него, там, где раньше была только пустота, медленно разгорается что-то тёплое и ровное. Не надежда – нет, надежды больше не осталось, – а просто принятие. Принятие того, что его жизнь закончится через две недели, но что он прожил её не зря. Что он любил и был любим. Что у него был брат, настоящий брат, не по крови, а по духу. И что это было важнее любых слов, любых приговоров и любых смертей.

На заднем дворе цирка Корбуччи кипела привычная жизнь. Акробаты снова тренировались на трапеции, их тела мелькали в воздухе, отбрасывая длинные тени на утоптанный снег. Где-то в углу Элиас сидел на своей любимой бочке и с наслаждением грыз яблоко. Шарлотта возилась у фургона, она чистила снег. На ней был простой шерстяной платок, и щёки её раскраснелись от холода и работы. Она уже почти привыкла к этой новой жизни, к тому, что вокруг неё суетятся цирковые и что Элиас иногда подшучивает над ней. Она не заметила, как со стороны забора к ней приблизился мужчина. Шарлотта обернулась, когда услышала хруст снега под его сапогами, и настороженно уставилась на незнакомца.

– Здравствуйте, – сказал инспектор, останавливаясь в двух шагах от неё. – Вы, случайно, не знаете Бьёрна? Говорят, он здесь живёт.

Шарлотта нахмурилась и инстинктивно поправила платок.

– А вам зачем? – в голосе её послышалась настороженность.

–У меня есть кое-что для Бьёрна. Передайте ему, пожалуйста.

Он протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги.

– Это… это от Конга? – спросила она, и голос её сорвался на шёпот.

Инспектор кивнул и оглянулся через плечо, проверяя, не следит ли кто за ними.

– Он просил передать, – сказал он, и голос его был ровным, без особого выражения. – Скажите Бьёрну, что Конг в порядке – насколько это возможно в его положении.

– А вы кто вообще? – уже чуть менее настороженно спросила Шарлотта.

– Я… такой же узник, как и Конг, девушка. Он узнал, что сегодня я выхожу и передал через меня письмо.

Шарлотта смотрела на него широко открытыми глазами, и в них боролись надежда и недоверие.

– А как он сам? – спросила она. – Конг – он… он жив? Его не били?

Инспектор покачал головой.

– Жив, цел. Передайте Бьёрну, что он держится. – Он помедлил и добавил уже тише: – Удачи ему. И вам. Прощайте.

Он развернулся и быстро зашагал к выходу, оставляя на снегу цепочку следов. Шарлотта стояла, сжимая в руках письмо. Она не знала, что думать, не знала, кому верить, но письмо было настоящим.

Она сорвалась с места и побежала к фургону. Снег хрустел под её ногами, и она почти не замечала холода, не замечала цирковых, которые с удивлением смотрели на неё. Она влетела внутрь, хлопнув дверью так сильно, что задребезжала посуда на полке.

Бьёрн лежал на тюфяке, неподвижный, как камень, и смотрел в потолок. Он не двигался с тех пор, как вернулся от суда. Его глаза, красные и воспалённые, не реагировали на свет, а дыхание было таким тихим, что трудно было понять, жив ли он вообще.

– Бьёрн! – выдохнула Шарлотта, и голос её дрогнул от бега и волнения. Она подбежала к нему и протянула письмо, сжимая его в дрожащих руках. – От Конга! Это от Конга!

Бьёрн не шевельнулся. Он продолжал смотреть в потолок, и только его веки чуть дрогнули, когда она произнесла имя друга. Шарлотта опустилась на колени рядом с ним и положила письмо ему на грудь – прямо на то место, где билось его сердце, медленно и тяжело.

– Прочитай, – сказала она тихо. – Это он. Он прислал тебе весточку.

Бьёрн медленно опустил взгляд. Его большие, мохнатые руки, которые ещё вчера были полны сил, теперь дрожали, когда он взял листок, развернул его. На нём было написано твёрдым почерком: «Я умру через две недели, в пятницу. Живи, брат. Я люблю тебя. Прощай. К.»

Бьёрн перечитал записку несколько раз, будто надеялся, что смысл изменится. Но строчки оставались прежними. Медленно, очень медленно он сложил бумажку и положил в нагрудный карман, у сердца.

Вечер накануне казни выдался тихим и морозным. Снег перестал падать ещё днём, и теперь над цирком нависало низкое, тяжёлое небо, усыпанное редкими, бледными звёздами, которые дрожали в холодной вышине. На заднем дворе было непривычно тихо – никто не тренировался, не играл в карты, не спорил о реквизите. Цирковые собирались по двое, по трое, перешёптывались у своих фургонов, и в воздухе висела та особая, тягучая напряжённость, которая бывает перед чем-то важным и неизбежным.

Когда совсем стемнело, Элиас обошёл всех – постучал в каждый фургончик, заглянул под каждый тент. Он был без своей бархатной куртки, в простом, поношенном жилете, и на плечи его был накинут старый шерстяной платок. Он позвал Шарлотту, когда подошёл к фургону Бьёрна, и голос его был тихим, но настойчивым.

– Шарлотта, – сказал он, заглядывая внутрь. – Выходи. У нас совет. Ты теперь одна из нас.

Шарлотта вышла, накинув пальто на плечи, и пошла за Элиасом к центру площадки, где уже собрались почти все. Акробаты стояли рядом, их хвосты нервно подрагивали. Братья Грей, обычно такие шумные и неунывающие, сидели на перевёрнутых ящиках и молчали, опустив головы. Даже Панч, молодой конюх, стоял в стороне, теребя в пальцах соломинку, и его весёлая, вечно улыбающаяся морда сегодня была серьёзной и встревоженной.

В центре круга стоял Корбуччи. Он был в простом, тёмном сюртуке, и его лысая голова блестела в свете единственного фонаря, укреплённого между двумя фургонами. Он выглядел постаревшим, и его лицо с мелкими морщинками было суровым и сосредоточенным.

– Я собрал вас, – сказал он, и голос его, обычно громкий и требовательный, сегодня звучал глухо и устало, – потому что завтра произойдёт то, о чём мы все знаем. Завтра повесят Конга. И я хочу, чтобы вы знали моё мнение. Казнь на площади – это всегда развлечение. Люди собираются, как на ярмарку, смотрят, как умирает человек, и расходятся по домам, довольные, что сами не на его месте.

Он сделал паузу и обвёл взглядом цирковых.

– Мы не имеем права быть там завтра, – сказал Корбуччи, и голос его стал твёрже, почти суровым. – Конг был частью нашей семьи, пусть и совсем недолго. Мы не можем стоять в толпе и смотреть, как умирает тот, кого мы знали, с кем работали, кого уважали. Это было бы предательством. Запомним его живым.

Он замолчал и перевёл дух. Кто-то из цирковых кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не сказал ни слова. Элиас шагнул вперёд и обвёл всех своим мудрым, усталым взглядом.

– Я предлагаю, – сказал он, – завтра приспустить флаг над цирком. В знак траура. В знак того, что мы его помним. Что он был нашим.

Он посмотрел на Корбуччи, и тот медленно кивнул, соглашаясь. Потом Элиас повернулся к остальным.

– Кто за?

Одна за другой поднялись руки. Шарлотта подняла руку последней, чувствуя, как по щеке скатывается горячая, непрошеная слеза. Она не вытерла её, потому что не хотела прятать свою скорбь.

– Значит, решено, – сказал Корбуччи. – Завтра флаг будет приспущен.

– А как же Бьёрн? – спросила Шарлотта, и голос её дрогнул. – Он… он захочет пойти. Я знаю. Он не сможет остаться здесь.

Корбуччи вздохнул, и его плечи, широкие и тяжёлые, опустились ещё ниже. Он потёр грудь и медленно покачал головой.

– Бьёрн, – сказал он, и голос его стал тихим и почти печальным, – мы не можем останавливать его. Ближе Конга у него никого нет в этом мире. Мы не имеем права сказать ему «не ходи». Если он решит, что должен быть там завтра, мы не сможем его удержать.

Шарлотта знала, что Бьёрн пойдёт, не сможет не пойти. И она знала, что когда он увидит, как Конг умирает, в нём, возможно, умрёт что-то ещё – что-то, что держало его на плаву все эти годы.

– Мы будем здесь, – сказал Элиас, и голос его был тёплым и уверенным, как рука, которую кладут на плечо в трудную минуту. – Мы будем ждать его, когда он вернётся. И мы сделаем всё, что сможем, чтобы он не остался один.

Шарлотта посмотрела на цирковых, на их лица, освещённые дрожащим светом фонаря, и почувствовала, как внутри неё, там, где ещё недавно была только боль, начинает разгораться что-то новое – благодарность, смешанная с тихой надеждой. Она кивнула, не в силах говорить, и Элиас положил свою ладонь на её плечо, сжимая его так бережно, как сжимают плечо родного человека.

Цирковые начали расходиться. Шарлотта постояла ещё немного в центре площадки, глядя на фонарь, который освещал пустое пространство между фургонами, и думала о Бьёрне. О том, что он сейчас лежит в фургоне, держа в руках письмо от Конга, и, возможно, перечитывает его в сотый раз, вглядываясь в каждую букву. И о том, что завтра наступит день, который изменит всё.

В пятницу утром Бьёрн пришёл на площадь. Вокруг уже толпился народ. Зеваки, торговцы с тележками, предлагающими горячие пирожки и дешёвый эль, дети, которых родители привели посмотреть на казнь, будто на ярмарочное представление… Все они гудели, переговаривались, смеялись, и их голоса сливались в единый назойливый гул, который бил по ушам, как надоедливая муха.

Бьёрн с трудом пробивался сквозь этот людской поток. Он не видел лиц, не слышал слов, только толпу, которая смыкалась вокруг него, как живая стена, отталкивая, заставляя пробиваться локтями и плечами. Он добрался до передних рядов, когда на площадь въехал полицейский фургон с решётками. Колёса скрипели по замёрзшим булыжникам, лошади фыркали и прядали ушами, недовольные шумом и суетой. Дверца фургона отворилась, и из него вывели Конга. Он был в тяжелых кандалах, сковывающих запястья и лодыжки, на плечи его было накинуто старое одеяло, которое почти не спасало от холода. Он держался прямо, так прямо, будто эти цепи не могли согнуть его спину, будто сама смерть, стоящая за его плечом, не имела над ним власти.

Конвой повёл его к эшафоту. Шаги его был твёрдыми, и Бьёрн видел, как он шёл, не опуская головы, и в этом было столько достоинства, что у Бьёрна перехватило дыхание. Конг поднялся на эшафот и медленно, неторопливо оглядел толпу. Его глаза, тёмные и глубокие, скользили по лицам, по шляпам и платкам, по рукам, сжимающим кошельки и кружки, – и вдруг остановились. Они нашли Бьёрна.

И тогда лицо Конга вдруг просветлело. Он улыбнулся самой светлой, живой улыбкой, какой улыбаются при встрече после долгой разлуки, той улыбкой, которая стирает все тяготы, все страхи, всю боль, которая осталась позади. Он широко раскрыл глаза и радостно воскликнул:

– Бьёрн! Ты здесь! Я знал, что ты придёшь!

Его голос прорвался сквозь гул толпы, и Бьёрн услышал его так ясно, будто они стояли рядом, друг напротив друга, в тесной уютной тишине фургона, который столько лет был их домом. Он рванулся вперёд, расталкивая зевак в стороны, и люди возмущённо охали и отшатывались, но он не замечал их, только Конга, только эту улыбку, только этот взгляд, который говорил ему: «Всё хорошо. Я не боюсь. Я рад, что ты здесь».

Полицейские из оцепления схватили Бьёрна. Их ладони, грубые и сильные, вцепились в его плечи, в руки, в тулуп, и они оттолкнули его назад с такой силой, что он потерял равновесие и упал на колени. Он поднялся, рванулся снова, но его снова его схватили, и снова оттолкнули. Их было слишком много, они стояли стеной, непроницаемой и безжалостной, между ним и Конгом.

– Конг! – закричал он, и голос его сорвался на хрип. – Я люблю тебя! Я люблю тебя, брат!

Слёзы, которые он сдерживал столько дней, столько ночей с тех пор, как прочитал письмо, – наконец полились по его щекам. Он не вытирал их, потому что не мог оторвать взгляда от эшафота, от Конга, который стоял там, наверху, и смотрел на него.

Конг снова улыбнулся, но уже другой улыбкой, тихой и спокойной, как у человека, который нашёл покой. Он не говорил ни слова, но его глаза говорили всё: «Я знаю. Я всегда знал. Ты был моим братом. Ты всегда им будешь. Не плачь. Всё будет хорошо».

Палач шагнул вперёд. Он накинул на голову Конга чёрный капюшон, проверил петлю и дёрнул за рычаг. Люк под ногами Конга распахнулся с глухим, резким стуком. Конг провалился вниз мгновенно, беззвучно, только цепь звякнула на прощание, коротко и жалобно, как последний вздох. Верёвка натянулась с коротким рывком, и тело Конга, огромное и сильное, дёрнулось в последний раз и замерло. Всё было кончено.

Толпа вздохнула – единым, коротким, жадным вздохом, – и по площади пробежал тот особенный, нервный гул, который бывает после казни. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то равнодушно отвернулся. Бьёрн стоял, вросший в мёрзлую землю, и смотрел на висящее тело своего друга – на того, кто был рядом с ним десять лет, кто смеялся с ним у костра, кто рвал цепи и гнул подковы, кто был сильнее любого человека и добрее любого ангела. Мир вокруг словно замер, осталась только тишина, в которой он слышал лишь стук собственного сердца – медленный, тяжёлый, умирающий вместе с тем, кто только что покинул этот мир.

Когда толпа разошлась, оставляя после себя мусор, Бьёрн не вернулся в цирк, а пошёл в ближайший кабак. Он пил так, как не пил никогда в жизни – жадно, исступлённо, заливая в себя горькую, мутную жидкость, которая жгла горло, но не приносила облегчения. Он пил, пока не перестал чувствовать запах и вкус, пока мир вокруг не поплыл и не потерял очертания, пока он не упал лицом на липкий, залитый пивом стол. Хозяин кабака равнодушно схватил его за шиворот и вышвырнул на улицу, в грязь и холод.

Бьёрн лежал в канаве, глядя в серое, низкое небо, и думал о том, что у него больше нет брата. Нет друга. Нет никого. Только гармошка, оставшаяся в фургоне, и пустой тюфяк, на котором когда-то спал Конг. Всё, что осталось от десяти лет жизни, помещалось сейчас в его груди, как камень, и этот камень тянул его вниз, к земле, к вечному сну.

– Я хочу умереть, – прошептал он, и его голос, хриплый и сломанный, растворился в воздухе. – Я хочу умереть и быть с ним.

Бьёрн медленно, с трудом поднялся, опираясь на стену, и пошёл к реке. Каждый шаг давался ему с усилием, ноги не слушались, тело ныло от боли и выпитого спирта, но он шёл, потому что знал: там, в холодной воде, он найдёт покой. Он думал, что если он упадёт в реку, то всё закончится – боль уйдёт, пустота заполнится светом, и он снова увидит Конга.

По дороге к мосту он внезапно услышал детский плач. Тонкий, отчаянный, перекрывающий шум ветра. Он остановился, не сразу поняв, что это. Плач доносился из картонной коробки, стоявшей у мусорного бака. Бьёрн подошёл, наклонился и заглянул внутрь.

Там лежал младенец. Маленькая девочка с рыжей пушистой шерстью и с огромными зелёными глазами. Её тонкий, длинный хвостик, беспомощно подрагивал на холодном воздухе. Она плакала навзрыд, и этот плач прорезал сердце Бьёрна острее любого ножа.

Бьёрн не знал, кто её оставил. Может быть, бедная женщина, которая не могла её прокормить. Может быть, кто-то, кто не хотел брать на себя ответственность. Он просто взял её, лёгкую, почти невесомую, и прижал к своей широкой груди. Девочка перестала плакать, и её большие глаза, всё ещё влажные, посмотрели на него с таким доверием, с такой беззаветной нежностью, что Бьёрн не выдержал и заплакал навзрыд.

– Ты знак, – сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. – Ты знак, что я должен жить. Жить ради тебя. Я назову тебя Вита. От слова «жизнь». Ты будешь моей жизнью, малышка. Ты будешь моей надеждой.

Он развернулся и пошёл обратно к цирку, к теплу, к жизни, которая, как оказалось, не кончается, даже когда кажется, что всё потеряно. Снег падал на его плечи, но он не чувствовал холода, он чувствовал только тепло маленького тела, прильнувшего к нему, и слышал ровное, спокойное дыхание девочки, которая наконец уснула, чувствуя себя в безопасности. Он держал её и думал о том, что мир не кончается, что даже в самой большой боли есть место для любви, и что иногда, чтобы найти смысл жить, нужно просто услышать детский плач в картонной коробке.

– Я буду жить, – сказал он тихо, обращаясь к ней, к себе, к тем, кого уже нет. – Я буду жить ради тебя. А когда ты вырастешь, я расскажу тебе о Конге. О Карле. Я расскажу тебе, что даже когда кажется, что всё кончено, всегда есть что-то, ради чего стоит жить.

Он шёл по заснеженной улице, прижимая к груди Виту, и снег всё падал и падал, укрывая его следы.

Эпилог

Бьёрн сдержал обещание. Он продолжал жить. Он играл на своей старой гармошке, и её голос разносился над площадями и ярмарками. Он играл, чтобы люди забывали о своих бедах, чтобы в их сердцах просыпалась лёгкость, чтобы мир вокруг становился хоть чуточку добрее, теплее, человечнее. Он играл так, будто в каждой ноте, в каждом аккорде передавал им частицу себя и частицу тех, кого уже нет рядом. Он всё также ездил в своём фургоне, который за эти годы стал чуть старше, чуть потёртее, а в колёсах поселился тихий, привычный скрип, который Бьёрн уже не замечал, как не замечают собственное дыхание.

Иногда он подолгу смотрел на старую вывеску над фургоном. «Бьёрн и Конг… и Карл». В его памяти всплывали лица, голоса, мгновения, которые давно ушли, но остались внутри, как бережно хранимые письма.

– Я помню вас, – шептал он. – Я помню вас, друзья. Я не забыл. Я никогда не забуду.

Даже когда всё плохо, можно найти причину жить, например, маленькую девочку, которая нуждается в любви и заботе. И он жил. Жил ради неё, ради музыки, ради обещаний, которые дал когда-то тем, кого любил. Он просыпался каждое утро, запрягал лошадь и выезжал на дорогу, которая никогда не кончается.

Он жил. И жил. И жил.

Но это уже другая история.