Беглец из ада

Глава 1

Утро началось, как всегда, с осознания бессмысленности. Я сидел за своим столом, точнее, за той его частью, что не была погребена под слоями бумаги, и смотрел на стопку. Она стояла справа, аккуратная, прямоугольная, белесая гора, увенчанная небрежно брошенным пресс-папье в виде миниатюрного гильотинного ножа – подарок коллеги по случаю пятилетия службы. Вчера, покидая это царство мертвых формуляров, я отметил про себя: стопка уменьшилась. Незначительно, на сантиметр, не более, но факт оставался фактом. Я извлек из нее не менее десятка бланков – для Петровой, для Сидорова, для того нервного типа с дрожащими руками, чье имя я уже забыл, едва он скрылся за дверью. Один лист, самый верхний, с небольшим дефектом по краю, пошел на самолетик. Я запустил его в сторону мусорной корзины, но порыв воздуха от кондиционера подхватил хлипкую конструкцию, и она, описав жалкую дугу, приземлилась аккурат под столом начальника отдела, мимоходом задев его начищенный ботинок. Он даже не вздрогнул, погруженный в созерцание монитора, где, как я подозревал, застыла игра в косынку.

И вот теперь, в это утро, стопка была… прежней. Той же высоты. Той же ширины. Тот же дефектный лист лежал наверху. Я наклонился, всматриваясь. Да, это он. Тот самый, с маленьким загибом в левом нижнем углу, будто кто-то оторвал микроскопический кусочек. Но я же использовал его! Я помню текстуру бумаги под пальцами, легкий хруст при сгибании крыльев, разочарование от промаха. Он улетел под стол. Его должны были подмести уборщики вечером. Он не мог вернуться. Он не должен был вернуться.

Мысль эта, холодная и скользкая, заползла в сознание, застряла там, как заноза. Кто? Кто подкладывает листы? И зачем? Может, это новый негласный показатель? Не только скорость обработки заявлений, но и… потребление бумаги? У нас же была та памятка, туманная и угрожающая, о «рациональном использовании ресурсов предприятия». Но что рационально? Использовать много – плохо? Использовать мало – тоже плохо? Может, существует некий идеальный коэффициент, известный лишь избранным наверху? Или это война отделов? Мне – премия за утилизацию определенного объема за месяц, а кому-то другому – за его пополнение? Абсурд. Чистейший абсурд. Но в этом абсурде была своя, извращенная логика. Здесь, в этих стенах, выкрашенных в цвет то ли сметаны, то ли гниющего зуба, логика обычного мира давно сдала позиции. Здесь правили параграфы, подпункты и невысказанные, но оттого не менее обязательные к исполнению инструкции. Возможно, где-то в недрах здания существовал целый отдел по контролю за уровнем бумажных стопок. Сотрудники в серых халатах, с мерными линейками, обходящие кабинеты под покровом ночи, аккуратно добавляя или убавляя листы согласно таинственным графикам. Должность… «Младший инженер по балансу целлюлозно-информационных масс». «Старший специалист по коррекции визуального объема канцелярских ресурсов». Звучало вполне правдоподобно. Я почувствовал, как в висках застучало. Беспокойство, тупое и навязчивое, как зубная боль. Я потянулся к стопке, намереваясь пересчитать листы, сравнить с вчерашним числом в моем блокноте - еще одна иллюзия контроля, - но тут раздался звук.

Это был не столько кашель, сколько предсмертный хрип, переходящий в надрывный, влажный звук, похожий на попытку запустить заржавевший двигатель где-то глубоко в груди. Я вздрогнул и обернулся. У стойки стояла Она. Пенсионерка. Фигура, знакомая до боли, до тошноты. Пальто цвета заплесневелого хлеба, платок, завязанный под самым подбородком так туго, что казалось, он врезается в кожу. Лицо – карта прожитых лет, испещренная морщинами, как высохшее русло реки. И бородавка. Огромная, мясистая, цвета старого воска, свисающая с левой щеки, прямо у уголка рта. Она покачивалась при каждом ее хриплом выдохе.

— Молодой человек! — проскрежетала она, и бородавка дернулась, как живой отдельный организм. — Помогите! Совсем замучили!

Я встал, ощущая, как ноги наливаются свинцом. Движения мои были автоматическими, отработанными до мелочей. Улыбнуться. Не слишком широко. Вежливо. Безэмоционально.

— Чем могу помочь? — прозвучал мой голос, плоский, как поверхность стола.

— Документ! — она швырнула на стойку пачку бумаг, перевязанную грязной резинкой. — Менять! Пенсионный! А они… они… — голос ее сорвался в визгливую ноту. — Требуют форму! Форму какую-то! Говорят, старая не годится! Я же приносила! В прошлом году! Или позапрошлом? Ай, не помню! Замучили совсем!

Я взял пачку. Пахло нафталином, дешевым табаком и чем-то еще… затхлым, как погреб. Я развязал резинку. Листы были мятыми, пожелтевшими, с пятнами неизвестного происхождения. Я начал листать, пытаясь найти хоть что-то, напоминающее внятное заявление или справку. Среди справок о рождении внуков (трое, судя по всему), вырезок из газет про урожай картофеля 1978 года, рецептов от радикулита и фотографий усатого кота мелькнул нужный документ. Вернее, то, что от него осталось.

— Вот, видите, — я показал пальцем на потрепанный листок. — Здесь указано, что вам выдали свидетельство по форме ФЗГ-315(б)-УГХ. Но сейчас, согласно последним циркулярам Ведомства Н, для замены пенсионного удостоверения требуется форма ФЗГ-315(г)-УГХ. С печатью именно Ведомства Н. У вас – (б), и печать районного отделения. Это… устарело.

Я ждал взрыва. Ожидал потока брани, жалоб, угроз пожаловаться «куда следует». Но пенсионерка лишь тяжело вздохнула. И начала говорить. Не о форме. Не о печати. Не о Ведомстве Н.

— А вы знаете, у меня внучка, Оленька, — голос ее внезапно стал… почти нежным? — Умница! В школе только пятерки! Поет! Как соловей! На прошлой неделе конкурс выиграла! Песню… как ее… про голубой вагон! Прямо до слез! А внук, Сереженька… — бородавка закачалась сильнее, синхронно с движением ее губ. — Тот хулиган! Но золото! В футбол играет! Все окна во дворе перебил! Но такой лапочка! Глаза большие, честные! И младшая, Катюша… ей только три годика… кудряшки, как у ангелочка! Говорит: «Бабуля, я тебя лю!» — Она замолчала на секунду, глотнула воздух, и в ее мутных глазах блеснула влага. — А сын… сын мой… хороший был мальчик… работал… кормил семью… да сгорел на работе… на этой вашей… — она махнула рукой в сторону бесконечных коридоров, и жест этот был полон такой безысходной тоски, что у меня сжалось внутри. — Оставил их… сиротами… А невестка… гулящая! Мужиков таскает! Дети плачут! Я старая… куда мне? Силы нет! А они… документы… формы… печати… — голос ее снова стал скрипучим, обиженным. — Вы только подумайте! Внуки! Сироты! А им – форма какая-то! (б), (г)! Буквы! Бумажки!

Она говорила. И говорила. Поток слов обрушился на меня, как лавина. Оленька, Сереженька, Катюша, гулящая невестка, сгоревший сын, соседка-воровка, которая ворует помидоры с балкона, больные ноги, дорогие лекарства, злобные чиновники (не я, слава богу, пока еще другие), холод в квартире, подорожавший хлеб. Я кивал. Делал вид, что слушаю. Старался вставить «да-да» или «понимаю» в паузы, которых почти не было. Но мой взгляд… мой взгляд неумолимо притягивался к бородавке. Она жила своей жизнью. Колебалась, подрагивала, когда голос пенсионерки взлетал в истерике или падал до шепота. Мясистый, желтовато-коричневый нарост. На нем были поры. Крошечные, почти невидимые. Я представил, как под кожей пульсируют сосуды, питая это чудовищное образование. Как оно крепится к лицу невидимыми корнями. Оно стало центром вселенной. Все звуки – ее голос, гул кондиционера, щелканье клавиш из соседнего кабинета – сливались в монотонный гул. Стеллажи с папками расплывались. Свет люминесцентных ламп стал мерцать, немилосердно бьющим в глаза. Бородавка росла в моем восприятии, заполняя собой все поле зрения. Она качалась, как маятник. Тик-так. Тик-так. Тик… Меня затягивало в воронку этого ритма, в бездну отупения и жалости, перемешанной с глухим раздражением. Я перестал слышать слова. Видел только движение губ и покачивающуюся плоть.

— …и печать Ведомства Н! — словно удар хлыста, фраза вырвала меня из оцепенения. — Где мне ее взять-то? А? Молодой человек! Вы что, оглохли? Я спрашиваю! Где взять эту вашу печать? На рынке что ли купить? Или в киоске? Форма (г)! Где она? Я должна опять по всем кабинетам бегать? Ноги отвалятся! Сердце не выдержит! Вы что, издеваетесь над старухой? Бездушные вы! Бумажки ваши проклятые! Чтоб вам самим… — поток брани, древней, как само здание, искренней и беспощадной, обрушился на меня. Она проклинала меня, моих коллег, Ведомство Н, форму ФЗГ-315 во всех ее модификациях, бумагу, из которой она сделана, и весь этот белый, стерильный ад, в котором мы обретались. — …всех вас в шею! Чтоб ваши собственные внуки так же мучились! Чтоб…

Я не слышал конца. Отупение было полным. Абсолютным. Как будто мозг отключился, оставив лишь рефлексы. Я протянул руку, взял ее мятые бумаги, сунул обратно в пачку, перевязал резинкой и протянул через стойку.

— Вам… — мой голос прозвучал из какой-то далекой трубы, — …необходимо обратиться в кабинет 317-бис. За справкой о необходимости предоставления формы (г). С предварительной регистрацией через терминал в холле. Терминал… зеленый.

Я указал куда-то в сторону коридора. Она схватила пачку, бросила на меня взгляд, полный такой немой ненависти, что мне стало физически холодно, плюнула (плевок, к счастью, не долетел до стойки, угодив в щель между плитками пола), развернулась и заковыляла прочь, бормоча проклятия. Бородавка скрылась из виду. Я стоял, опираясь руками о стойку, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Руки слегка дрожали. Эмоциональное опустошение было тотальным. Я ощущал себя выжатым, как та тряпка, которой уборщица по утрам протирает подоконники. Бумажная стопка слева молчаливо напоминала о своем загадочном постоянстве. Гильотинное пресс-папье казалось намеком.

Воды. Мне отчаянно хотелось воды. Холодной, чистой, способной смыть этот налипший на кожу и на душу липкий налет чужих бед, бюрократического абсурда и бородавочного гипноза. Я оттолкнулся от стойки и поплелся по коридору.

Коридоры здесь были особым видом чистилища. Бесконечные. Абсолютно одинаковые. Стены – тот же цвет больной сметаны. Пол – полированный до ослепительного блеска линолеум серо-бежевого оттенка, на котором отчетливо видны были малейшие соринки, вызывая у уборщиц священный ужас и ярость. Двери по обе стороны – темное дерево или его удачная имитация, с блестящими металлическими табличками с номерами: 214, 215, 216… Никаких имен. Только цифры. Свет падал сверху, от длинных люминесцентных трубок, спрятанных за матовыми плафонами. Он был холодным, безжалостным, выхолащивающим все краски, отбрасывающим резкие тени. Он не освещал, а препарировал пространство. Шаги мои глухо отдавались в этой стерильной пустоте. Гул вентиляции – единственный постоянный звук, фон, на котором любое движение, любой голос казались инородным телом. Я проходил мимо закрытых дверей. За одной слышался монотонный голос, читающий что-то вслух. За другой – тихий, нервный смешок. В проеме третьей мелькнула фигура в сером халате с тележкой – уборщица? Специалист по балансу бумажных масс? – и тут же скрылась. Я шел, чувствуя, как стены медленно, но неотвратимо сдвигаются. Как воздух становится гуще, труднее вдыхать. Как белизна начинает давить на сетчатку. Стерильность здесь была не чистотой, а отсутствием жизни. Обеззараживающим раствором, убивающим все живое.

Наконец, поворот. И он – Кулер. Оазис. Место силы и слабости одновременно. Большая пластиковая колонна синего цвета, с двумя кранами – красным и синим, и гора одноразовых стаканчиков на подставке рядом. Возле него, спиной ко мне, стояла Надя.

Надя была маленькой, хрупкой брюнеткой с вечно испуганными, слишком большими глазами. Она работала в архивном отделе, этажом выше, но спускалась сюда, к нашему кулеру, потому что их, по ее словам, «журчал как-то не так». Я знал о ее… особенностях. ОКР, говорили шепотом. Проявлялось оно именно здесь, у источника живительной влаги.

Я подошел тихо, стараясь не спугнуть. Она держала пустой стаканчик. Ее движения были отточенными, почти ритуальными. Она нажала на синий кран. Тонкая струйка холодной воды наполнила стакан примерно на треть. Надя поднесла стаканчик к губам, но не стала пить. Она осторожно, как дегустатор дорогого вина, высунула самый кончик языка и коснулась им поверхности воды. Сразу же отдернула. На лице – гримаса недовольства. Слишком холодно. Она вылила воду в специальный сливной лоток кулера. Звук падающих капель был громким в тишине. Она взяла новый стаканчик. Чистый. Безупречно чистый. Нажала на красный кран. Горячая вода бурлящим потоком устремилась в стакан. Снова – треть. Снова поднесла к губам. Снова – кончик языка. И снова – резкое отдергивание. Слишком горячо. Вылив воду, она вздохнула, звук был похож на всхлип. Ее плечи напряглись. Она взяла третий стаканчик.

Я кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Она вздрогнула, как пойманная на месте преступления, и обернулась. Увидев меня, ее лицо расплылось в робкой, виноватой улыбке.

— О, Семён! Здравствуйте! — ее голосок был тихим, мелодичным.

— Здравствуйте, Надежда, — я кивнул, стараясь выглядеть спокойным, обыденным. — Водички решил попить. Жара сегодня… какая-то… духота.

— Да? — она на мгновение отвлеклась от стаканчика, посмотрела вверх, на безликий потолок, будто пытаясь разглядеть сквозь него погоду. — А мне показалось, прохладно. Сквозняк из вентиляции. Я даже кофту надела. — Она потрогала рукав своей серой кардиган-тройки. — Вы не замерзли?

— Нет, нет, — я поспешно ответил. — Просто… работа. Нервы. Знаете. — Я махнул рукой в сторону своего кабинета.

— Ах, да… — она сочувственно кивнула. — У вас же там… народ. Разный. Сложно, наверное.

— О да, — я вздохнул с преувеличенной тяжестью, пытаясь поддержать легкий тон. — Только что была бабушка. Рассказывала про внуков. Троих. И кота. И сгоревшего сына.

— Боже мой! — Надя приложила руку к щеке, забыв на секунду о воде. — Как страшно! И бедные дети! Сироты!

— М-да, — я пробормотал. — А у вас как? Архив не рухнул сегодня? Не задавил никого?

Она тихо засмеялась, звук был похож на звяканье маленьких колокольчиков.

— Пока нет! Сегодня спокойно. Только пыль. Много пыли. Чихаю. — Она вдруг снова посерьезнела, взгляд ее упал на стаканчик в руке. — Вы не подскажете, Семён, — она понизила голос до конспиративного шепота, — у вас тут вода… она сегодня нормальная? Не горчит? Не пахнет пластиком?

Я искренне удивился.

— Пластиком? Нет, вроде. Я не замечал. Пью постоянно. Вроде обычная.

— А… — она выглядела разочарованной и снова сосредоточенной. — Мне показалось… или вчера… или позавчера… был легкий привкус. Фруктовый какой-то. Странный.

— Может, стаканчик? — предложил я, указывая на гору белых цилиндриков.

— Нет! — она покачала головой с неожиданной твердостью. — Стаканчики я проверяю. Всегда. На просвет. Чтобы не было вмятин, разводов. Это вода. Она… изменчивая.

Я не стал спорить. Спорить с Надей о воде было так же продуктивно, как спорить с пенсионеркой о необходимости формы (г). Я просто ждал, держа в руке свой стаканчик, готовый подставить его под кран, как только она закончит свой ритуал. Она снова нажала на синий кран. Снова налила треть. Снова – тест языком. На этот раз ее лицо исказила гримаса отвращения.

— Ой! Ледяная! Совсем! Как сосулька! — Она чуть не выронила стакан, торопливо выливая воду. — Нельзя же так! Это же вредно! Горло схватит! — Она взяла новый стаканчик. Четвертый. Пятый? Я уже сбился со счета. Нажала на красный кран. Вода повалила паром. Тест языком – и ожог. Она всхлипнула, выливая кипяток. — Опять! Вечно так! То кипяток, то лед! Никак не поймать золотую середину! Как будто издеваются! Специально!

— Может, кран неисправен? — осторожно предположил я. — Вызвать техника?

Она посмотрела на меня большими, полными ужаса глазами.

— Техника? Сюда? К кулеру? О нет! Что вы! Он же… он же будет ковыряться! С инструментами! Гаечными ключами! Разберет его! А потом… а вдруг соберет неправильно? Или деталь потеряет? Или… или заменит что-то не то! И вода вообще станет другой! Непригодной! Лучше уж так… я как-нибудь… — Она сжала новый стаканчик в руке так, что он смялся. — А у вас собака есть, Семён? — спросила она вдруг, резко сменив тему, словно пытаясь сбежать от собственной тревоги.

— Собака? — я опешил. — Нет. Некогда. Работа. Да и квартира маленькая.

— А жаль, — она вздохнула, разглаживая смятый стаканчик, но он уже не годился, она бросила его в урну и взяла новый. — Собаки… они такие… понимающие. У соседки моей тети, в деревне, был пес. Барбос. Так он… — она снова нажала на синий кран, но теперь лишь капнула каплю на язык, — …он всегда знал, когда ей плохо. Подходил, голову на колени клал. И все. И ей сразу легче. — Капля, видимо, была приемлемой температуры. Она рискнула налить чуть больше, сантиметра на два. Снова тест языком. Сосредоточенное выражение лица. — Ага! Вроде… ничего. Почти нормально. — Она сделала маленький, осторожный глоток. Промокла губы. — Да, сегодня… терпимо. Холодновато, но терпимо. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах было что-то вроде победы. — Вы тоже нальете? Синий кран сегодня… сносный.

Я поспешно подставил свой стаканчик под синий кран и нажал. Холодная вода с журчанием заполнила его до краев. Я отпил большой глоток. Она была просто водой. Холодной, безвкусной, ничем не примечательной. Никакого пластика. Никаких фруктов. Никакой золотой середины. Просто вода. В этом безумном мире бюрократических кошмаров, пенсионерок с бородавками и бесконечных коридоров это было единственное, что имело смысл. Просто вода. Я сделал еще один глоток, чувствуя, как холод растекается внутри, ненадолго прогоняя тошнотворное ощущение бумажной пыли и чужих несчастий. Надя смотрела на меня, осторожно прихлебывая из своего стаканчика, будто боясь спугнуть удачное стечение обстоятельств. В ее глазах все еще читалась тревога, но сейчас она была приглушена. Мы стояли молча у синей пластиковой колонны, двое маленьких винтиков в огромной, бессмысленной машине, на мгновение найдя точку опоры в банальном акте утоления жажды. Где-то там, в кабинете, ждала моя вечная стопка бумаг. Где-то там блуждала пенсионерка в поисках кабинета 317-бис и зеленого терминала. Где-то там Ведомство Н ставило свои печати на форму (г). Но здесь и сейчас был только холод воды, тихий гул кулера и хрупкое перемирие с реальностью. Я допил воду. Стаканчик смялся в руке с глухим хрустом. Пора было возвращаться. В бумажную трясину. В ожидание чуда, которое, возможно, заключалось лишь в том, что завтра стопка все-таки окажется хоть чуть-чуть ниже.

Глава 2

Вода, холодная и безликая, ненадолго вернула ощущение реальности, но стоило мне отойти от синей колонны кулера, как стерильные объятия коридора сомкнулись вновь. Воздух здесь был особенным – не просто холодным, а вымороженным до состояния абсолютной пустоты, лишенным запахов, жизни, намека на пыль. Он словно проходил через невидимые фильтры, отсекающие все лишнее, оставляя лишь молекулы азота и кислорода в безупречной пропорции, утвержденной каким-нибудь Ведомством К. Свет… этот свет был самым страшным. Он лился с потолка не лучами, а ровной, немыслимо яркой молочной пеленой, заливавшей все пространство до последнего угла. Ни теней, ни полутонов. Только ослепительная, хирургическая белизна, которая не освещала, а дезинфицировала зрение, вытравливая из него способность различать что-либо, кроме контуров дверей и собственных рук. Идти по такому коридору было похоже на движение сквозь бесконечную фотобумагу, проявленную в чистом растворе отбеливателя. Шаги глухо отдавались в тишине, нарушаемой лишь навязчивым, едва уловимым гудением самих светильников – звуком, похожим на плач комара, запертого в стеклянной банке.

Мне нужно было в кабинет 418. Не моя обитель бумажного ада, а соседний отдел, куда меня временно перебросили из-за «оптимизации штатного расписания» и «кросс-функционального взаимодействия», что на человеческом языке означало: «У нас не хватает рук, тащи всё, что горит и не горит». В руках я сжимал папку с документами какого-то гражданина. Или не гражданина. Точнее, документы-то были, а вот понимания – ноль.

Он сидел за стойкой напротив меня, когда я вернулся из своего водного паломничества. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, с густыми, седыми усами и глазами, в которых читалась смесь растерянности и упрямства. Его лицо, смуглое и морщинистое, словно вырезанное из старого орехового корня, казалось инородным телом в этой белой пустыне. Он протянул мне пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и что-то сказал. Звуки, вырвавшиеся из его глотки, были густыми, гортанными, полными катящихся «р» и мягких «ш», абсолютно чуждыми мертвенной тишине кабинета. Ни одного знакомого корня. Ни «паспорт», ни «справка», ни даже проклятое «ведомство». Только поток непостижимых слогов, льющихся, как горный поток где-то далеко, за пределами этих стен.

— Извините, — пробормотал я, чувствуя, как привычная маска вежливого безразличия сползает, обнажая растерянность. — Я… не понимаю. Вы говорите… по-русски? English?

Он покачал головой, усы тревожно вздрогнули. Его пальцы, короткие и сильные, постучали по верхнему листу в пачке. Я взглянул. Паспорт. Старый, потрепанный, с гербом, который я не сразу узнал – какая-то хищная птица с виноградной гроздью в когтях. Фамилия, имя, отчество – сплошные непривычные сочетания букв: «Ш», «ДЗ», «Ц», «А» с невидимыми надстрочными знаками. Место рождения – название, похожее на чихание с придыханием. Ничего не говорило.

— Документ… — я ткнул пальцем в паспорт, затем в себя, потом развел руки, изображая непонимание. — Вам что? Помочь? Сменить? Обменять? — Я делал вид, что листаю несуществующую книжку, рисовал в воздухе печать, показывал на воображаемую фотографию. — Фото? Печать? Подпись?

Он смотрел на мои телодвижения с возрастающим недоумением, затем снова заговорил. Быстро, эмоционально, тыча пальцем то в паспорт, то в какую-то справку из пачки, то в потолок. Его голос звучал как обвинение. Я улавливал знакомые интонации – вот он требует, вот он объясняет, вот он, кажется, клянет кого-то (возможно, меня, возможно, всю эту систему). Но слова оставались камнями за семью печатями. Я кивал, как идиот, поддакивал «да-да», «понимаю» (хотя не понимал ровным счетом ничего), листал его документы, пытаясь найти хоть что-то знакомое – номер, дату, печать нашего образца. Ничего. Только чужие символы, чужие штампы, чужие подписи.

— Форма… — попытался я вставить свое заклинание, — …нужна форма. Какая? — Я показал на пустой бланк на столе. — Вот. Заполнить. Понимаете? За-пол-нить.

Он посмотрел на бланк, потом на меня, потом медленно, с театральным сарказмом, развел руками. Его жест кричал: «Ты с ума сошел? Я тебе свои бумаги даю, а ты мне пустую требуешь?» Мы уставились друг на друга через стойку – два острова непонимания в океане бюрократического абсурда. Его глаза, темные и горячие, полные жизни, которой не было места в этих стенах, буравили меня. Мои, наверное, отражали лишь усталую пустоту и желание, чтобы он просто исчез. Время текло густо, как испорченный мед. Шуршание бумаг в соседнем кабинете, щелчок выключателя где-то вдалеке – все это подчеркивало нашу немую дуэль. Я чувствовал, как мое отупение, ненадолго смытое водой, накатывает с новой силой, тяжелой волной, подпитываемой бессилием и этой непреодолимой стеной языка. Бумажная стопка в моем кабинете казалась сейчас раем. Там хотя бы все было предсказуемо. Там был свой, пусть и безумный, порядок.

И тут – спасение. Резкий, пронзительный звонок, разнесшийся по всем кабинетам и коридорам. Обед. Священный час. Даже незнакомец вздрогнул от неожиданности. Я показал на часы на стене, затем на рот, изобразив поднесение ложки.

— Обед. Перерыв. — сказал я с плохо скрываемым облегчением. — Час. Потом… — я махнул рукой, изображая неопределенность, — …потом разберемся. Может, переводчик… найдется.

Он что-то буркнул, явно недовольный, но собрал свои бумаги, бережно перевязал их бечевкой и, бросив на меня последний взгляд, полный немого вопроса и упрека, развернулся и зашагал к выходу. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в ослепительной белизне коридора. Инородное тело изгнано. Порядок восстановлен. На час.

Офисная кухня была крошечным заповедником полуживой жизни посреди мертвого здания. Комната размером с гардеробную, с одним окном, заклеенным матовой пленкой, чтобы сотрудники не отвлекались на вид скучного неба над еще более скучными крышами. Здесь царил запах – странный коктейль из старого чая, пережаренных в микроволновке котлет, химического освежителя воздуха с ароматом «Альпийский луг» и вечной сырости, исходившей от вечно подтекающего крана у раковины. В центре стоял стол из желтого пластика, облепленный пятнами кофе и загадочными кольцами. По углам ютились холодильник, гудящий как умирающий шмель, микроволновка с вечно запачканной дверцей и электрочайник с накипью.

За столом уже сидели трое. Моя негласная «компания». Островок относительного спокойствия в этом бумажном море:

Игорь: Высокий, сутулый, с вечно усталыми глазами и лицом, напоминающим невыспавшуюся гончую. Работал в бухгалтерии. Его мечта – выспаться. Его кошмар – налоговый кодекс. Сидел, уткнувшись в термос, из которого несло дешевым растворимым кофе.

Лена: Небольшая, пухленькая девушка с копной рыжих кудряшек, которые, казалось, были единственным источником цвета в этом мире. Работала в отделе кадров. Вечно что-то жевала. Сейчас медленно разворачивала бутерброд, завернутый в промокашку.

Максим: Щуплый, подвижный, с острым носом и быстрыми глазами. Системный администратор. Единственный, кто хоть как-то разбирался в электронном аде, который мы называли «внутренней сетью». Рассказывал анекдоты с каменным лицом. Сейчас расставлял на столе маленькие, разноцветные шарики – сладкие, кисло-сладкие, яркие, как бусины. Не конфеты конкретной марки, а просто конфетки. Кислинка, сладость, фруктовость – все смешалось в их радужной оболочке.

Я плюхнулся на свободный стул рядом с Игорем, поставив свой термос (пустой, я забыл его наполнить).

— Ну что, Семка, как твои бумажные войны? — спросил Максим, не глядя на меня, сосредоточенно выстраивая конфетки в линию. — Пенсионерки с бородавками не покушались на твою невинность?

— Был экземпляр, — пробормотал я, глядя на желтую пластиковую поверхность стола. — С внуками. Сгоревшим сыном. И формой (г). Стандарт.

— Ага, — вздохнула Лена, откусывая от бутерброда. — У меня сегодня новенькая. Девушка. На работу устраивается. Принесла диплом. Выданный… динозаврами, кажется. На папирусе. Печать – отпечаток лапы птеродактиля. Отказать не могу – квота по ветеранам палеозоя. Придется оформлять.

Игорь хмыкнул, не отрываясь от своего термоса.

— Мне бы твои заботы. У нас там… — он махнул рукой в сторону бухгалтерии, — …аудит. Человек в черном пришел. С калькулятором и без чувства юмора. Весь отдел уже второй час не дышит. Как в газовой камере, только с цифрами.

Максим закончил свою композицию из конфеток. Он взял одну, ярко-красную, подбросил ее невысоко и поймал ртом. Раздался тихий хруст.

— Ваша проблема – в отсутствии ловкости, — заявил он с нарочитой важностью. — И в неумении расслабляться. Вот. Смотрите. Элементарно.

Он повторил трюк с зеленой конфеткой. Снова удачно. Хруст.

— Ого, — без особого энтузиазма протянула Лена. — Цирк приехал.

— Не цирк, а тренировка реакции и снятие стресса, — поправил Максим. — Доказано наукой. Почти. Попробуй.

Он подтолкнул к Лене оранжевую конфетку. Та пожала плечами, отложила бутерброд, взяла шарик. Подбросила неуклюже, слишком низко. Конфетка стукнулась ей в подбородок и упала на стол.

— Не судьба, — вздохнула Лена, поднимая ее. — Я не создана для высокого искусства.

— Игорь? — предложил Максим.

Игорь мрачно посмотрел на синюю конфетку, потом на Максима, словно оценивая степень идиотизма происходящего. Потом нехотя взял ее. Подбросил вяло. Конфетка описала жалкую дугу и упала мимо рта на пол. Игорь даже не наклонился.

— Счастья не прибавило, — констатировал он и вернулся к своему термосу.

— Семён! — Максим устремил на меня взгляд дрессировщика, видящего новую жертву. — Ты же мужчина. Координация должна быть. На, лови! — Он швырнул мне желтую, ядовито-лимонного цвета конфетку.

Я поймал ее автоматически. Пластиковая оболочка была гладкой и прохладной.

— Да ну, Макс, — я попытался отказаться. — Не время. Не место. Голова болит от того грузина.

— Именно поэтому! — настаивал Максим. — Очищение разума через концентрацию! Физический акт! Подбрось. Поймай ртом. Ощути хруст. Забудь о формах, ведомствах и бородавках. Хотя бы на секунду.

Лена смотрела с ленивым интересом. Игорь игнорировал. Давящий свет кухни, гудение холодильника, запах старой еды – все это создавало сюрреалистический фон. Что ж. Почему бы и нет? Один дурацкий бросок. Неужели я не справлюсь?

Я встал, чтобы было удобнее. Зажал маленький желтый шарик между большим и указательным пальцами. Он был легким, невесомым. Я посмотрел вверх, на матовую пленку окна, за которой угадывалось лишь белесое пятно неба. Вдохнул запах «Альпийского луга», смешанный с сыростью. Выдохнул. И подбросил конфетку.

Подбросил чуть сильнее, чем планировал. Она взмыла вверх, к самому потолку, к мертвенно-белым люминесцентным лампам, ярко вспыхнув на миг желтым пятнышком в этом белом аду. Время замедлилось. Я видел, как она достигает апогея, зависает на долю секунды, а потом начинает падать. Прямо ко мне. Прямо в рот. Я инстинктивно приоткрыл его, подставив под траекторию падения.

И поймал.

Но.

Не так.

Не угадал угол. Не рассчитал силу падения.

Желтый шарик не мягко приземлился на язык, а влетел резко, под неверным углом, прямо в горло. В самое узкое место. Как пуля. Как пробка от шампанского, вылетевшая не в потолок, а в трахею.

Сначала был просто шок. Ощущение инородного тела. Глубоко. Глубже, чем можно было ожидать. Я попытался сглотнуть. Бесполезно. Оно застряло. Намертво. Перекрыло дыхание. Воздух перестал поступать.

Я схватился за горло. Пальцы впились в шею, бессмысленно пытаясь протолкнуть застрявшее. Глаза широко распахнулись, уставившись на Максима, который еще секунду назад ухмылялся, а теперь замер с открытым ртом. На Лену, которая выпустила из рук остаток бутерброда. На Игоря, медленно отрывавшего взгляд от термоса. Язык не слушался. Звук не шел. Только беззвучный хрип, свист перекрытого горла. Паника. Бешеная, ледяная паника ударила в виски. Воздух! Мне нужен воздух! Но его не было. Только желтый пластиковый шарик, закупоривший жизнь.

Я закашлялся. Судорожно, бессильно. Тело согнулось пополам. Звезды заплясали перед глазами. Я почувствовал, как слабеют ноги. Упал на колени, потом на бок, на холодный линолеум кухни. Ударился головой о ножку стола. Боль была тупой, далекой. Гораздо ближе, гораздо страшнее было это нарастающее давление в груди, это чувство взрывающихся легких, которым некуда деться. Я бил кулаком по полу. Бесполезно. Мир сужался до туннеля, на конце которого были три перекошенных лица, смотрящих на меня сверху. Лена вскрикнула. Негромко. Как будто испугалась не за меня, а за то, что наделала шума.

Максим рухнул рядом со мной на колени.

— Семён! Семён! — он тряс меня за плечо. Глупо. Бесполезно. — Что с тобой? Подавился? Конфеткой? Да не может быть!

Он попытался что-то сделать – хлопнуть по спине, залезть пальцами в рот. Но было поздно. Слишком поздно. Желтый шарик сидел глубоко и крепко. Мои попытки вдохнуть порождали лишь жуткие, булькающие звуки где-то внутри. Темнота накатывала волнами. Я видел, как Игорь медленно поднялся, подошел к двери, выглянул в коридор, вероятно, проверяя, не идет ли кто. Его лицо было каменным. Лена стояла, зажав рот ладонью, глаза огромные, испуганные, но в них не было ужаса за меня. Скорее – страх перед неловкостью ситуации. Перед проблемой.

— Надо… врача? — пролепетала она.

— Врача? — Игорь обернулся, его голос был удивительно спокойным. — Скорая тут через час будет, если повезет. Да и что они сделают? Он уже… — он махнул рукой в мою сторону.

Я умирал. Я чувствовал это. Жизнь утекала, как песок сквозь пальцы, замещаясь темнотой и нарастающей, странной тишиной. Давление в груди достигло апогея. Последнее судорожное движение. И… отпустило. Боль ушла. Паника растворилась. Осталась только огромная, всепоглощающая усталость и нарастающее чувство отстраненности. Я видел свое тело на полу, скрюченное, неестественное. Видел Максима, который перестал трясти меня и отполз, сев на пол спиной к холодильнику, его лицо было бледным и растерянным. Видел Лену, которая медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками, но не плакала. Видел Игоря, который снова сел за стол и взял свой термос. Он открутил крышку, посмотрел внутрь, словно оценивая количество оставшегося кофе, и сказал, его голос прозвучал громко в наступившей тишине:

— Ну что ж… Вот так дела. Абсурд, конечно. Конфеткой. — Он сделал глоток. — Зато… отдел сегодня точно закроют раньше. Расследование, оформление… Начальство точно разбежится. Весь день свободен.

Максим поднял голову, уставившись на Игоря.

— Игорь, ты о чем? Человек умер!

— Умер, — согласился Игорь с ледяной рассудительностью. — Факт. Но система не остановится. Нам надо будет писать объяснительные. Вызывать охрану. Ждать медосвидетельствование. Весь этот ужасный бюрократический ад. Но… — в его голосе прокралась едва уловимая нотка чего-то, похожего на облегчение, — …сегодня точно никто не заставит нас досиживать до шести. И завтра… наверное, тоже. На похороны отделу обычно дают отгул. Весь день. Официально. Без вычетов из отпуска.

Лена медленно опустила руки с лица. На нем не было слез. Было… раздумье. Потом она тихо, почти шепотом, произнесла:

— У меня как раз стирка накопилась. И в магазин надо. А то холодильник пустой.

— Да, — кивнул Максим, его растерянность стала сменяться практичностью. Он встал, отряхнул штаны. — Надо охрану вызывать. И начальника. И… документы Семёна собрать. Для… ну, для справок. — Он посмотрел на мое тело, лежащее на полу, и быстро отвел взгляд. Не страх. Не горе. Стыд? Недовольство? Облом. — Эх, Семён, Семён… Ну зачем так? Конфеткой…

Их голоса стали отдаляться. Звучать приглушенно, как из-под воды. Белый свет кухни начал меркнуть. Ослепительная белизна коридоров, бумажные стопки, пенсионерка с бородавкой, иностранец с непонятной речью, желтый шарик – все это поплыло, расплылось, потеряло форму и смысл. Осталось только ощущение невероятной легкости. Как будто я – не я. Как будто я – просто точка сознания, оторвавшаяся от скрюченного тела на холодном линолеуме. Последнее, что я уловил, прежде чем звуки исчезли окончательно, был голос Игоря, сухой и четкий, словно он докладывал о списании канцтоваров:

— Хорошо, что не в пятницу. В понедельник проще с отгулами оформлять. И справку о смерти надо будет до 15:00 успеть в отдел кадров сдать, Лен, ты проследи.

Их фигуры, стол, микроволновка, гудящий холодильник – все растворилось в нарастающей, теплой, абсолютно беззвучной темноте. Я больше не чувствовал пола. Не чувствовал ничего. Только стремительное, неостановимое движение вверх. Сквозь потолок. Сквозь бесконечные этажи. Сквозь крышу. В сторону белесого, безразличного неба. Сознание, легкое, как пушинка, выскользнуло из того, что когда-то было Семёном, и унеслось в никуда. Оставив позади стерильные коридоры, вечную стопку бумаги и трех человек, обсуждающих отгулы на фоне тихо остывающего тела у пластикового стола.

Глава 3

Итак, я умер. Вернее, умер – это громко сказано. Скорее, меня выключили посреди кухонного фарса с конфеткой. Ощущение было... странное. Не больно. Не страшно. Скорее, как будто ты наконец-то выключил надоевший, трещащий на всю громкость телевизор посреди ночи. Тишина. Блаженная, глубокая тишина. И темнота. Но не та пугающая темнота подкроватного монстра, а уютная, как старое одеяло, темнота перед рассветом, когда ты знаешь, что будильник еще не прозвенел и можно валяться.

Потом я поплыл. Вверх. Безо всяких усилий, как пузырек воздуха в гигантском бокале шампанского. Темнота сменилась мягким, золотистым светом. А потом... потом я услышал. И увидел.

Представьте себе самый помпезный, самый пафосный оперный хор, какой только можно вообразить. Теперь умножьте его на десять, оденьте всех певиц в струящиеся белые одеяния, приделайте к спинам огромные, пушистые, белее свежевыпавшего снега крылья, исключительно для антуража, ибо они явно не нуждались в них для полета, и разместите эту красоту на пушистых, розовато-золотистых облаках. Они пели. Боже, как они пели! Звуки лились, переплетались, взлетали к невидимым сводам и обрушивались вниз каскадами чистейшей гармонии. Язык был мне абсолютно незнаком – что-то между журчанием горного ручья, звоном хрустальных колокольчиков и шелестом крыльев мотылька. Но смысл, казалось, проникал прямо в душу, минуя уши: что-то про вечный покой, неземную любовь и полное отсутствие опозданий на вечные собрания.

Я парил среди них, ощущая себя заскорузлым тараканом, забредшим на бал к феям. Они были все до одной невероятно, ослепительно красивы. Классические черты лица, сияющие глаза цвета летнего неба, волосы оттенка спелой пшеницы, ниспадающие идеальными локонами. Некоторые не просто пели, а резвились: строили из облаков замки, которые тут же таяли обратно в пух, или, что меня особенно позабавило, ныряли в особенно плотное облако, как в джакузи с шампанским, и выныривали оттуда, отряхиваясь от перламутровых капелек света с довольными улыбками.

— Ну вот, — подумал я с глуповатым облегчением. — А я-то переживал! Оказывается, конфетка – это VIP-пропуск сюда. Рай. Настоящий, с хором ангелов, облачной пеной и вечным отпуском. Неплохо, Семён, неплохо. Особенно после паспортного стола.

Чувство было дивное. Все тревоги, вся бюрократическая шелуха, бородавки, непонимающие иностранцы – все это растворилось, как сахар в этом самом облачном шампанском. Я ощущал легкость, чистоту и глупое, довольное блаженство. Даже мысль о том, что Игорь и компания сейчас обсуждают мои похороны в контексте отгулов, не могла испортить настроение. Пусть болтают! Я – в раю!

Парение мое направлялось к чему-то грандиозному. К огромным, сияющим перламутром и чистым золотом Вратам. Они были такими высокими, что верхушки терялись в сияющей дымке. Узор на них был сложным, замысловатым, как инструкция по сборке шведского шкафа от неведомого божественного дизайнера. И у этих Врат, на невероятно удобном на вид облачном пуфике, сидел... ну, скажем так, не ожидал я такого.

Представьте себе этакого крепкого, седовласого мужика с лицом, видавшим виды - в хорошем смысле – видавшим много рыбы, штормов и, возможно, пару распятий. Он был облачен не в сияющие доспехи, а в просторную, удобную белую тунику, больше напоминающую пижаму высшего качества. На носу покоились очки в тонкой золотой оправе. А в руках... в руках был не тяжелый ключ и не грозный свиток, а легкий, современный планшет. Он что-то сосредоточенно тыкал в него пальцем, временами ворча себе под нос: "Опять обновление... Где тут эта вкладка..."

Это, как вы догадались, был Апостол Петр. Вернее, его местная, райская версия – Главный Привратник. Он выглядел не столько грозным стражем небесного порога, сколько слегка замученным старшим администратором пятизвездочного вечного отеля.

Я приземлился, точнее, приплыл, перед ним, пытаясь придать своему эфирному облику максимально благообразный и праведный вид. Хор ангелов где-то позади заливался трелями.

Петр (будем звать его так) оторвался от планшета и устало посмотрел на меня сквозь очки.

— Ну-с, — произнес он голосом, который мог бы продавать успокаивающие травяные чаи. — Очередной кандидат. Семён, да? Из отдела... паспортно-визового контроля земного сегмента, подразделение "Гамма"? — Он бегло глянул на планшет.

— Э-э... да, — выдавил я, слегка ошарашенный точностью классификации. — То есть, был. Теперь вот... тут.

— Было, стало, — кивнул Петр, не проявляя особого энтузиазма. — Стандартная процедура. Документик, пожалуйста.

— Документик? — переспросил я, оглядывая свою новенькую, кристально-белую тогу. Она была прекрасна. Легка. Струилась. Но карманов... Карманов в ней не было! Совсем! Ни внутренних, ни наружных. Никаких потайных отделений для вечных пропусков. — А какой именно... документик?

Петр вздохнул так, будто этот вопрос он слышал миллиард раз, и еще миллиард услышит.

— Форма Р-777, конечно. "Свидетельство о Праведном Пересечении Порога Вечности с Приложенным Чек-листом Добрых Дел и Отсутствием Непогашенных Грехов". Стандартный бланк. Выдается в момент окончательной деактивации биологического носителя. Должен быть при вас. Где он?

Я засуетился. Стал ощупывать тогу. Заглядывать в несуществующие складки. Потряс рукавами – ничего не выпало. Покрутился на месте, надеясь, что документ прилип сзади.

— Не... не нашел, — признался я, чувствуя, как райское блаженство начинает подтекать, как воздух из проколотого шарика. — Может, выдача задержалась? Или... или курьер потерял? У нас на Земле с курьерами вечные проблемы...

Петр покачал головой, щелкнул языком, выражая мягкое разочарование, как учительница, обнаружившая, что ученик забыл тетрадь с домашним заданием.

— Не те порядки, Семён. Не те. Форма Р-777 генерируется автоматически на основании финального баланса души. Если ее нет при вас... — Он многозначительно посмотрел на меня поверх очков. — ...значит, баланс не сошелся. Или курьер действительно халтурит, но это маловероятно. Проверим.

Он снова погрузился в планшет, пальцы забегали по экрану. Я стоял, как дурак на облаке, чувствуя, как ангельское пение за моей спиной звучит уже не так умиротворяюще, а скорее... насмешливо? Или это мне показалось? Петр нахмурился.

— Хм. Интересно. Последняя запись: "Смерть в результате асфиксии, вызванной непроизвольной аспирацией кондитерского изделия сферической формы, желтый, кислотный вкус, во время нерегламентированного корпоративного мероприятия". — Он поднял бровь. — "Нерегламентированное корпоративное мероприятие"? Это что за новый вид греха? Не внесен в классификатор.

— Это... это мы конфетки ловили ртом! — поспешно объяснил я. — Коллега Максим показывал фокус! Снятие стресса! Научно почти доказано!

— Ловили конфетки ртом, — повторил Петр медленно, записывая это куда-то. — Хм. Добавлю в базу. Потенциальный риск для душ офисного планктона. Но дело не в этом. Формы Р-777 нет в реестре на ваше имя. Вообще. Пусто. Ничего. — Он постучал пальцем по экрану. — Ни подтвержденных актов высшего милосердия, ни спасения котят из горящих изб, ни даже регулярных пожертвований на храм... хотя бы раз в год! Баланс... — он цокнул языком, — ...баланс, Семён, стремится к нейтрально-серому. А для Рая требуется уверенный плюс. Безупречный белый, можно сказать. С перламутровым отливом.

— Но... но я же не делал ничего плохого! — запищал я, чувствуя, как облако подо мной становится менее пушистым. — Я бумажки перекладывал! Людям... пытался помочь! Ну, как мог! Формы всякие...

— Без формы Р-777, — перебил меня Петр с непоколебимым спокойствием профессионала, — вход воспрещен. Правила есть правила. Бюрократия, знаете ли. Даже тут. Особенно тут. Всё должно быть по форме. Без документа – нет личности. Нет личности – нет входа. — Он нашел на планшете большую красную кнопку с надписью "Альтернативный Маршрут". Без тени сожаления, скорее с легким облегчением, что разобрался с очередным случаем, он на нее нажал.

— Погодите! — успел я крикнуть. — А как же облака-джакузи?! Ангельский хор?! Белые одеяния без карманов?!

Но было поздно. Облако подо мной исчезло. Райские врата, сияющий Петр с планшетом, прекрасные поющие ангелы – все это стремительно уменьшалось, превращаясь в яркую точку где-то высоко-высоко. Я падал. Не просто падал – меня швырнуло вниз с небесной скоростью. Воздух, или то, что его заменяло, засвистел в ушах, тога затрепыхалась, как перепуганный голубь. Я пролетал сквозь слои облаков – уже не розовых и пушистых, а мрачных, свинцовых. Сквозь пространство, где звезды выглядели как тусклые лампочки в грязном подъезде. Сквозь саму Землю – я видел мельком знакомые крыши, свой офис, кухню, где лежало мое тело, уже накрытое, видимо, каким-то серым покрывалом, но проскочил их как призрак, не задержавшись.

Падение было стремительным, неудержимым и чертовски унизительным. Мысли метались в голове, пытаясь понять: Чем я заслужил изгнание из рая? Неужели та самая пенсионерка прокляла так эффективно? Или начальник отдела нажаловался высшим силам за тот бумажный самолетик, угодивший ему в ботинок? Может, не надо было мысленно называть Игоря "сонной гончей"? Или все дело в том, что я так и не помог тому грузину? Или... или сама система не простила мне отсутствия формы? Р-777! Проклятый Р-777! Почему в тоге не было карманов?!

Я не успел додумать. Ад встретил меня не огненной пастью, а... твердой, холодной поверхностью. Я врезался во что-то черное, гладкое и очень жесткое. Раздался не столько грохот, сколько неприятный хлюпающе-хрустящий звук, как если бы уронили перезрелый арбуз. Ощущение было отвратительное – как будто меня размазали по полу тонким слоем. Мир померк.

Потом... потом начался обратный процесс. Как будто невидимый уборщик, вздохнув от недовольства, стал собирать разлитую субстанцию "Семён" обратно в подобие человеческой формы. Кости вставали на место со щелчками - виртуальными, но все равно неприятными, - плоть нарастала, кожа стягивалась. Я открыл глаза, которые только что были размазаны по плитке, и обнаружил себя лежащим... на черной, идеально отполированной до зеркального блеска каменной плите. Вокруг парил легкий, едкий дымок с запахом серы и... чего-то еще. Жженой бумаги? Старой проводки? Ощущение было такое, будто я внутри гигантского, плохо проветриваемого сервера.

Я сел, потирая виртуальный затылок - привычка сильнее смерти, - и огляделся. Я находился в небольшой, абсолютно пустой приемной. Стены, пол, потолок – все было выдержано в глянцевом антрацитово-черном цвете. Единственный источник света – тусклая, зеленоватая лампа где-то под потолком, отбрасывающая длинные, уродливые тени. В воздухе висела тишина, настолько густая, что в ней звенело. Или это у меня в ушах еще звенело от падения?

Передо мной был невысокий столик, тоже черный и глянцевый. За ним сидел... клерк.

Нет, правда. Классический офисный клерк. Только с изюминкой. У него была идеально выбритая, бледная, чуть зеленоватая кожа. Из-под безупречно белого воротничка рубашки выглядывали кончики острых, черных рожек, аккуратно подстриженных и, кажется, даже натертых до блеска. За ушами торчали небольшие, кожистые крылышки, сложенные за спиной. Но главное – лицо. На нем красовались очки в строгой роговой оправе, а само лицо выражало такую вселенскую, непробиваемую усталость и скуку, что мои собственные офисные страдания показались детским лепетом. Он был одет в безупречный, темно-бордовый костюм с тонкой черной полоской. На груди – бейджик: "Д-р М. Моргор, Отдел Первичного Приема, Сектор 9".

Д-р Моргор даже не взглянул на меня сразу. Он сосредоточенно заполнял какую-то толстую, кожаную папку, водя перьевой ручкой с наконечником в виде маленького копья. Чернила были густыми и красными, как засохшая кровь. Он писал медленно, тщательно выводя каждую букву, временами причмокивая от недовольства.

Я кашлянул, пытаясь привлечь внимание. Кашель прозвучал глухо и неуверенно.

Моргор вздохнул. Не отрываясь от бумаги, он протянул руку с длинными, острыми ногтями, идеально подпиленными и нажал на маленький серебристый колокольчик, стоявший на столе. Колокольчик издал не звон, а хриплый, утробный звук, похожий на предсмертный хрип лягушки.

— Следующий, — пробормотал Моргор, наконец поднимая на меня глаза. Глаза были желтыми, с вертикальными зрачками, как у кошки, и полными такого бездонного равнодушия, что мне стало не по себе. Он окинул меня беглым взглядом, от моей восстановленной головы до пят. — Очевидно, без Р-777. Очередной "неучтенный". Стандартная история. — Его голос был монотонным, лишенным всяких интонаций, как голос синтезатора речи, зачитавшего одно и то же объявление тысячу раз. — Имя? Земное прозвище? Последнее место службы?

— С-семён, — выдавил я. — Паспортный стол. Отдел "Гамма".

Моргор что-то записал в папку.

— Причина окончательной деактивации? — спросил он, не глядя.

— Конфетка. Застряла. В горле.

Перо замерло на мгновение. Моргор медленно поднял взгляд, и в его желтых глазах мелькнула искорка... нет, не интереса. Скорее, легкого профессионального раздражения.

— Конфетка, — повторил он. — Сферическая? Желтая? Кислотный вкус?

— Да! — удивился я. — Вы откуда...

— База данных, — отрезал Моргор, снова склоняясь над бумагой. — Все случаи фиксируются. Особенно идиотские. — Он что-то пробормотал себе под нос: "...повышенный травматизм от кондитерских изделий сферической формы, сектор 9, подраздел 'Пищевые инциденты'... надо будет добавить статистику". Он дописал, поставил точку с таким нажимом, что перо чуть не сломалось, и захлопнул папку с глухим стуком. — Ладно. Проследование оформлено. Ваше временное пристанище – Сектор Бюрократического Чистилища. Уровень 7. Бесконечные Коридоры.

Он ткнул длинным, костлявым пальцем куда-то за мою спину. Я обернулся. В черной стене бесшумно раздвинулась... нет, не дверь. Раздвинулась сама тьма, открывая проход. И за этим проходом я увидел...

Белизну. Ослепительную, стерильную, до боли знакомую. Бесконечные стены цвета больной сметаны. Безупречно начищенный серо-бежевый линолеум. Холодный, безжалостный свет люминесцентных ламп, спрятанных за матовыми плафонами. Тот самый гул вентиляции – навязчивый, как комариный писк. Коридор. Тот самый. Только здесь он казался еще длиннее, еще бесконечнее, еще более... медицински чистым. В плохом смысле. Как операционная после дезинфекции.

— Ваша цель, — продолжил монотонно Моргор, уже открывая другую папку и явно теряя ко мне интерес, — Кабинет А-666. Там вам выдадут постоянную учетную карточку, направление на вечный трудовой пост и, возможно, брошюру "Основы адаптации в условиях вечной рутины". Не заблудитесь. Хотя... — он зевнул, прикрыв рот изящной ладонью с острыми когтями, — ...все равно найдете. Все сюда попадают. Рано или поздно. Следующий!

Последние слова он прокричал уже в пустоту, куда-то в сторону раздвинувшейся тьмы, откуда, казалось, вот-вот появится следующая несчастная душа без Р-777.

Я стоял на пороге. Передо мной лежал Бесконечный Коридор Ада. Знакомый. Ужасающе знакомый. Только теперь – навсегда. И где-то там, в этой белой, стерильной дали, ждал Кабинет А-666. И новая форма. Новая стопка бумаг. Новые пенсионерки, иностранцы и, возможно, даже конфетки. Но уже без шанса на отгул.

"Без карманов в раю... зато с вечной папкой в аду", — подумал я с горькой иронией. И шагнул в белизну. Навстречу вечному офисному дню. Ад начинался не с котлов и сковородок. Он начинался с кабинета А-666 и бесконечной стопки бумаг. И я, Семён, бывший офисный планктон, а ныне – душа без Р-777, знал этот путь как свои пять пальцев. Вернее, как свои бывшие пять пальцев, которые сейчас предстояло снова использовать для перекладывания бумаг. Ведомству Адских Протоколов, наверное.

Коридор бесшумно сомкнулся за моей спиной. Гул вентиляции стал громче. Шагать было легко – тело было целым, невредимым и не требовало ни воды, ни конфеток. Только покорности. И поиска Кабинета А-666. Где-то в этой белой вечности.

Глава 4

Первые шаги по тому Бесконечному Коридору были... почти облегчением. После черной приемной Моргора и стремительного падения сквозь миры эта стерильная белизна казалась хоть и унылой, но знакомой территорией. Знакомой, как родная каморка в паспортном столе, только бесконечно растянутой во все стороны. Воздух здесь висел тяжелый, пропитанный едкой химической чистотой – хлоркой с примесью чего-то горького, напоминающего пережженный пластик и пыль от старых, невычищенных принтеров. Он щипал глаза и оседал на языке сухим, неприятным налетом. А звук... Этот звук! Не гул вентиляции, как я сначала подумал. Это был непрерывный, высокочастотный, навязчивый писк, словно миллион невидимых комаров жужжали в ушах. Электрическое дребезжание, пронизывающее кости и сводящее с ума своей монотонностью. Фоновый шум Ада. Музыка безысходности.

Стены цвета больничной простыни уходили вдаль, сливаясь на горизонте в ослепительную, безликую муть. Линолеум под ногами – тот самый, серо-бежевый, идеально начищенный до скользкого блеска – отражал холодный свет люминесцентных ламп, спрятанных за матовыми плафонами. Они горели с безжалостной, немигающей яркостью, выжигая тени и делая все вокруг плоским, лишенным объема. Как черно-белая фотография плохого качества.

Мне указали на Кабинет А-666. Цель. Яркий маяк в этом море белизны. Шагнул вперед, стараясь идти бодро, пытаясь заглушить внутренний вопль пратчеттовской иронии: "Ну вот, Семён, добрался. Теперь тебе тут вечная прописка. Без конфеток, но с вечной формой А-666, наверное".

Коридор казался прямым. Казался. Пройдя сотню шагов, я увидел первый поворот. И первую дверь. Над ней аккуратными черными буквами значилось: "А-666".

Сердце ёкнуло. Неужели так быстро? Легко отделался? В душе тут же зашевелился червячок сомнения – слишком просто. Но надежда, глупая, настырная надежда, уже толкала меня к двери. Я робко постучал.

— Войдите! — донесся из-за двери голос, сухой и нетерпеливый.

Я толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь. Внутри сидел за столом, заваленным папками, демон-клерк. Не такой импозантный, как Моргор, но с теми же острыми, аккуратно подпиленными рожками, торчащими из лысеющей макушки, и маленькими кожистыми крылышками, нервно подергивавшимися за спиной. Он даже не поднял головы, уткнувшись в какую-то бумагу, испещренную печатями.

— Семён? Без Р-777? — буркнул он, водя когтистым пальцем по строке.

— Да, я...

— Не тот кабинет, — отрезал он, наконец глянув на меня желтыми, бесстрастными глазами. — Вывеска сменилась. Смотрите внимательнее. Следующий!

Я обернулся. На двери, только что бывшей А-666, теперь красовалась аккуратная табличка: "А-666(б). Временное хранение форм Б-44/Гамма".

— Но... она же только что была А-666! — попытался я возразить.

— Обновление реестра помещений, — процедил демон, уже снова погружаясь в бумаги. — Ежесекундное. Не успеваете – ваши проблемы. Закройте дверь с той стороны. Сквозняк.

Я вышел, оглушенный. Дверь щелкнула за мной. Табличка снова гласила: "А-666". Я моргнул. Буквы поплыли, извились, и сложились вновь: "Архив. Сектор А-666(испр.2). Доступ по списку А-666(испр.3)".

Началось.

Дальше – сплошной, изматывающий абсурд. Коридоры не просто тянулись – они жили. Повороты возникали там, где секунду назад была прямая стена. Лестницы, ведущие вниз, внезапно выплёвывали меня на тот же уровень, только в другом конце бесконечности. А двери... Двери были везде. Через каждые двадцать шагов. И на каждой – в тот миг, когда я фокусировал взгляд, – так и норовило высветиться заветное "А-666". Иногда целиком. Иногда фрагментами. Иногда с добавками.

"А-666 (Кадровое. Очередь справа)" – заходишь, а внутри крошечная комнатушка с демоницей, строчащей на древней печатной машинке, и табличкой "Прием анкет только по четвергам. Сегодня – вечность. Не отвлекать". "А-666! Срочно! Вход без очереди!" – толкаешь дверь – бац! – а там гигантский зал, забитый рядами таких же потерянных душ в серых, безликих одеяниях, сидящих на скрипучих стульях и тупо смотрящих в стены. На стене плакат: "Ожидание – часть процесса. Администрация не несет ответственности за истекшее время". Никакого кабинета, только демон-охранник у выхода машет копытом: "Не здесь. Ищите основное здание. Следующая дверь".

"Кабинет А-666. Окончательный вариант (утверждено)" – внутри демон с лицом, как у бульдога, орет в телефон: "Я же сказал, форма Р-777 отменена! Нет такой формы! Вы что, из прошлой вечности?!" – и, увидев меня: "Чего? А-666? Это Склад Канцелярских Чертей! Уходите!", "А-999. Переименовано из А-666. Временное." – "А-000. Предварительное для А-666." – "А-666. Но только для доставки пиццы."

Каждый раз – удар. Каждый раз – щелчок по нервам этим дребезжащим писком и новое лицо демона-клерка, от раздраженно-усталого до злобно-равнодушного, отправляющего меня восвояси. "Не тот подраздел". "Вывеска устарела, обновите восприятие". "Требуется предварительная запись по форме З-13 (запрашивается в кабинете Г-404)". "Вы не прошли фейс-контроль. Пожалуйста, отрастите рога или предоставьте справку об их отсутствии. Форма Р-777 не действительна".

Время потеряло смысл. Минуты, часы, годы – все слилось в один бесконечный, мерзко пахнущий хлоркой и тоской момент. Я проходил мимо других блуждающих душ – таких же серых, с потухшими глазами, бредущих по своим бесконечным коридорам в поисках своих А-777, Б-222 или В-999. Мы иногда пересекались взглядами – в них читалось то же самое отупевшее недоумение, та же накопленная усталость. Ни слов, ни жестов. Только немой кивок: "И ты здесь? Да, и я. Добро пожаловать в клуб". И дальше – каждый в свою сторону белого ада.

Надежда, что теплилась вначале, давно сгорела, сменившись липким, всепроникающим раздражением. Потом пришла злость. Тупая, бессильная злость на эти стены, на эти двери, на этих демонов с их вечными "не тот кабинет". Я пинал стены - больно, стена была твердой и холодной, - кричал в белизну, а звук глох, как в вате, пытался бежать куда глаза глядят – и всегда оказывался перед очередной дверью с манящим-обманчивым "А-666".

Злость выгорела, оставив после себя тяжелую, свинцовую усталость. Отчаяние. Глухое, всепоглощающее. Я просто брел. Ноги двигались сами, скользя по блестящему линолеуму. Глаза скользили по стенам, уже не ища вывесок, а просто фиксируя белизну, как заключенный фиксирует кирпичи своей камеры. Писк в ушах стал частью меня. Этот проклятый коридор был моей вселенной. Моей вечностью. Кабинет А-666 превратился в миф, в издевательскую сказку, которую рассказывают новоприбывшим душам, чтобы они хотя бы первые сто лет не сходили с ума сразу. "Ищите А-666", – шептали стены своим ледяным безмолвием. "Ищите, ищите..."

Я уже не верил. Я покорился. Стал частью механизма, винтиком в этой бескрайней бюрократической машине по перемалыванию надежд. Пусть будет так. Пусть этот бежевый линолеум станет моей дорогой в никуда. Пусть этот писк – моей погребальной песней. Вечное хождение. Вечный поиск недостижимого. Вот оно, моё наказание. То самое, что доктор Моргор прописал. Уровень 7. Бесконечные Коридоры. Я понял.

Именно в этот момент абсолютной, капитулировавшей покорности, когда я уже готов был свернуться калачиком под очередным плафоном с мертвым светом и просто... перестать, – произошло нечто невозможное.

Коридор передо мной... сжался. Нет, не так. Он не стал короче. Пространство вокруг меня словно схлопнулось, как картинка в плохом телевизоре. Бескрайние белые стены стремительно приблизились, повороты слились, двери промелькнули неразличимым пятном. Мир вокруг замигал, заплыл. Меня резко рвануло вперед с такой скоростью, что дух захватило. Это длилось мгновение. Меньше мгновения.

Я стоял. Не двигаясь. Передо мной была дверь. Обычная, дерматиновая, как и тысячи других. Но над ней висела табличка. Не мигающая. Не меняющаяся. Черные, жирные, не вызывающие сомнений буквы:

КАБИНЕТ А-666 ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВХОД

Она просто была. Твердая. Реальная. Не исчезала. Не превращалась в А-999 или Архив форм. Она просто висела, излучая невероятное, пугающее постоянство. Я замер, боясь пошевелиться, боясь, что это галлюцинация от вечной белизны и писка. Но дверь не исчезала. Она былаздесь. И она была моей.

Сердце колотилось где-то в горле. Не от радости. От животного страха перед этой внезапностью, перед нарушением устоявшегося, хоть и адского, порядка. Кто-то или что-то вмешалось. Выдернуло меня из бесконечного конвейера и поставило перед финишной чертой. Это было страшнее тысячи обманных дверей.

Я поднял руку. Дрожала. Постучал. Звук был глухим, как удар по крышке гроба.

— Войдите! — раздался голос из-за двери. Не сухой, не раздраженный. Гладкий. Маслянистый. С оттенком… делового интереса?

Я толкнул дверь.

Контраст с коридором был ошеломляющим. Кабинет А-666 оказался… роскошным. Не по-райски, а по-очень-дорогому-офисному. Стены – темное, благородное дерево. Глубокий бордовый ковер, в котором тонули ноги. Массивный стол цвета венге, начищенный до зеркального блеска. За ним – кресло, настоящее кожаное кресло-монстр, в котором восседал… Демон.

Но какой демон! Никаких дешевых рожек или крылышек. Никакой зеленоватой кожи. Передо мной был воплощенный образ успешного топ-менеджера самых высших адских кругов. Костюм – иссиня-черный, идеального кроя, вероятно, ручной работы самого модного портного в девятом круге. Галстук – темно-бордовый шелк. Лицо – утонченное, с высокими скулами, гладкой бледной кожей и острым, как бритва, подбородком. Волосы – черные, как смоль, коротко и безупречно уложенные. Глаза… глаза были самыми запоминающимися. Темные, почти черные, но не пустые. В них горел холодный, расчетливый интеллект и… легкая, едва уловимая усталость от вечного управления хаосом. На пальце – массивный перстень с черным камнем, впивавшим в себя свет. И только два едва заметных признака выдавали его истинную природу: тонкие, изящные заостренные кончики ушей, выглядывающие из-под волос, и легкий, почти невидимый сернистый отблеск в глубине тех самых черных глаз. Он не пах серой. Он пах дорогим кожаным креслом, старыми деньгами и властью.

Он рассматривал меня не как досадную помеху, а как… потенциальный актив. Его взгляд скользнул по моей серой, безликой одежде души, оценивающе, словно видя сквозь нее.

— Семён, — произнес он. Голос был низким, бархатистым, как хороший коньяк. Он делал паузы, взвешивая каждое слово. — Из отдела «Гамма». Земной паспортно-визовый. Умер, подавившись… конфеткой. — На его тонких губах дрогнул едва заметный намек на усмешку, тут же погашенный. — Очаровательно. Садитесь.

Он кивнул на кресло напротив стола. Оно выглядело не таким монструозным, но все равно внушительным и очень дорогим. Я опустился на край, чувствуя себя заскорузлым тараканом на паркете королевского дворца.

— Вы… вы знаете меня? — выдавил я.

— База данных, — он плавным жестом провел рукой над столом, где лежал тонкий, стильный планшет, а не груда папок. — Мы все знаем. Особенно тех, кто… проявляет настойчивость. Пусть и вынужденную. — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Ногти были безупречно ухожены. — Ситуация, Семён, такова. Адская Администрация… столкнулась с кадровым дефицитом. Рост населения нижних сфер, новые проекты, оптимизация вечных мук… Падшие ангелы, традиционно занимавшие ключевые бюрократические позиции… — он слегка поморщился, будто пробуя нечто кислое, — …демонстрируют тенденцию к… повышению. В смысле должностей. Им подавай управление котлами, изобретение новых грехов, идеологическую работу. Ручная, кропотливая бумажная волокита… стала считаться непрестижной.

Он сделал паузу, давая мне осознать абсурдность ситуации. Падшие ангелы слишком хороши для бумажек? Вот тебе и адская иерархия.

— Мы вынуждены искать кадры… на местах, — продолжил он. — Среди душ, обладающих… релевантным опытом. И ваше досье, Семён, — он легонько ткнул пальцем в планшет, — весьма… впечатляет. Двенадцать лет в паспортном столе. Знание всех подводных камней бюрократической системы. Умение работать с… сложными клиентами. Пенсионерками. Иностранцами. — Он произнес это без тени иронии, как констатацию факта. — Выживаемость в условиях хронического недофинансирования, абсурдистских инструкций и тотальной безнадеги. Идеальный профиль для наших… текущих потребностей.

Я почувствовал, как челюсть у меня слегка отвисла. Меня… хотят взять на работу? В Ад?

— Мы предлагаем вам, — голос Демона-Рекрутера стал еще более плавным, убедительным, — позицию младшего клерка третьего класса в Отделе Вечной Регистрации и Учета Грешных Душ. Сектор 9. Бесконечные Коридоры. — Он заметил мое выражение лица и добавил: — Да, именно в том месте, где вы так… продуктивно провели время. Но уже с другой стороны стола. С полным пакетом адаптации.

— Адаптации? — переспросил я, едва шевеля губами.

— Конечно. Вам выдадут тело беса начального уровня. Стандартная комплектация: повышенная выносливость к скуке, иммунитет к дребезжанию частотой до 20 кГц, базовые когти для удобства перелистывания толстых папок, небольшой хвост для поддержания равновесия при долгом стоянии у стойки… и, разумеется, рожки. Без рожек – это просто немыслимо в корпоративной культуре. — Он чуть усмехнулся. — И карманы. Форменный китель имеет… карманы. Для ваших личных вещей. Если таковые появятся.

Он выдержал паузу, давая мне осмыслить предложение. Работать. В Аду. В том самом коридоре. Но уже не блуждающей душой, а… клерком. С рожками. И карманами. Мысль о вечном блуждании, о бесконечном поиске этой самой двери, снова охватила меня ледяным ужасом. Любая альтернатива, даже самая адская, казалась спасением.

— Это… лучше, чем… — я кивнул в сторону двери, за которой лежал бесконечный белый кошмар.

— Несомненно, — согласился Демон, и в его черных глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Это стабильность. Социальный пакет. Вечный трудовой договор. Возможности… ну, скажем так, карьерный рост в Аду хоть и медленный, но возможен. До старшего клерка второго класса, например. Со своим кабинетом. Без окон, но с персональным демоном-стажером. Итак?

Он не спрашивал, согласен ли я. Он констатировал очевидное. У меня не было выбора. Вернее, выбор был между вечной мукой потерянного и вечной мукой… при деле. С рожками.

— Я… согласен, — прошептал я. Голос звучал чужим.

— Отлично! — Демон-Рекрутер улыбнулся. Улыбка была безупречной и совершенно бездушной. Он открыл ящик стола и извлек оттуда не папку, а один-единственный лист бумаги. Толстый, пергаментного вида, с водяными знаками в виде переплетающихся змей и мелким, убористым шрифтом. По краю шла сложная виньетка из пламени и официальных печатей. Он протянул его мне через стол. — Стандартный договор о вечной службе. Форма Д-13 (Инкорпорированный). Прочтите внимательно перед подписанием. Особенно разделы 4, 7 и Приложение Бета, касающееся необратимых трансформаций души и тела. Все пункты обязательны для исполнения. Вопросы?

Он указал на небольшой столик в углу кабинета, где стояло такое же дорогое кресло и горела настольная лампа с зеленым абажуром, отбрасывавшим зловещий свет на стопку каких-то других, не менее внушительных документов.

Я взял лист. Он был тяжелым, почти как металл, и холодным на ощупь. Шершавым. Я подошел к столику, опустился в кресло. Оно было удобным, слишком удобным, словно пыталось приковать меня к себе. Зеленый свет лампы падал на пергамент. Я развернул договор. Наверху готическим шрифтом красовалось:

ДОГОВОР О ВЕЧНОЙ СЛУЖБЕ И ИНКОРПОРАЦИИ В АДСКИЙ АДМИНИСТРАТИВНЫЙ АППАРАТ

Глава 5

Документ лежал передо мной на столике, тяжелый и холодный, как надгробная плита. Пергаментный лист с виньетками из копыт и пылающих свитков выглядел так, будто его вырвали из самой что ни на есть Книги Вечности, только скучнее. Зеленый свет лампы придавал тексту зловещий оттенок, но я, Семён, бывший клерк отдела «Гамма», видел в нем прежде всего… контракт. Огромный, запутанный, напичканный пунктами, подпунктами и сносками до степени, когда хочется плакать или смеяться. Я выбрал смеяться. Внутренне, конечно.

Я начал читать. Пункт 1: Стороны Соглашения. Адская Администрация, именуемая в дальнейшем «Работодатель», в лице уполномоченного представителя, а именно этого красавца-демона в дорогом костюме, и я, Семён Петрович Безродный, именуемый в дальнейшем «Работник», а по факту – «Винтик». Стандартно.

Пункт 2: Обязанности Работника. Тут было веселее. Перечислялось что-то вроде:

• «Неустанное и добросовестное исполнение поручений непосредственного начальства из числа Падших Ангелов или Старших Демонов-Клерков (далее – Начальство)».

• «Соблюдение Адского дресс-кода (мантия тьмы, рога стандартного изгиба, хвост не ниже колена, когти подпилены, отсутствие посторонних запахов кроме серы и легкого отчаяния)».

• «Ведение учета Грешных Душ согласно Формам Д-666а-игрек (Вечный Реестр), Д-667 (Реестр Особо Злостных), Д-668 (Реестр Недопонимающих Пункт 4 Подпункт «Г»), и прочих, вводимых Администрацией по мере вечного усложнения системы».

• «Ежеминутная готовность к сверхурочной работе без компенсации временем отдыха, ибо время в Аду относительно и понятие «сверхурочности» является условным, но обязанность – абсолютной».

• «Сохранение Адской Тайны (не разглашать посторонним душам, особенно томящимся в очередях, детали внутренней кухни, такие как: наличие перерывов на серный кофе, возможность продвижения по службе, факт существования туалетов для персонала (пусть и с драконьей сантехникой))».

• «Согласие на периодические проверки Душевной Преданности Делу (проводятся методом случайного избиения плетьми в пятницу после обеда, форма И-13)».

Тут я мысленно фыркнул. Избиение плетьми? Ну и что? На Земле у нас был начальник отдела Игорь, который обладал взглядом, способным выжечь дыру в душе и мотивации куда эффективнее любой плети. А «сверхурочные без компенсации»? Да я последние пять лет так и жил! По сравнению с перспективой вечно блуждать по этим коридорам, слушая комариный писк вентиляции, пункт про плети казался… оздоровительной процедурой. Для стажера, как я, это был почти курорт! Своя форма (с карманами!), свое место (пусть и у стойки в аду!), коллеги (демоны, но все же!), и главное – КОНЕЦ БЛУЖДАНИЯ. Я уже мысленно прикидывал, куда в кителе можно положить воображаемую конфетку, если такие тут вдруг появятся.

Пункт 3: Права Работника. Тут список был короче списка вымирающих видов:

• «Право на один десятиминутный перерыв на серный кофе и созерцание стены каждые сто земных лет (или эквивалент в адовом исчислении времени)».

• «Право обращаться к Начальству с устными заявлениями, которые будут зафиксированы в Протоколе Игнорирования (форма П-404)».

• «Право на получение стандартного набора канцелярских принадлежностей (перо из когтя грешника, чернила из сгущенного страха, бумага из спрессованных невыполненных обещаний) в количестве, необходимом для выполнения обязанностей, но не более одного набора за вечность».

• «Право не быть расторгнутым плотью и духом без предварительного уведомления за три рабочих дня (форма У-666 «Предупреждение о Грядущем Небытии»). Уведомление может быть вручено постфактум».

Ну что ж, "право на перерыв" – уже прогресс! На Земле мне и такого не светило. Я почти умилился.

Пункт 4: Оплата Труда. «Работнику гарантируется Вечное Существование в рамках, определенных настоящим Договором, и удовлетворение базовых потребностей Адского Клерка (сон на рабочем месте в положении «сидя с открытыми глазами», питание прахом несбывшихся надежд через внутриофисный диспенсер, доступ к архиву старых, никому не нужных циркуляров для чтения в свободное от работы время)». Денег, понятное дело, не предусматривалось. «Ибо какая польза душе от сокровищ в Преисподней?» – философски вопрошал подпункт 4.1. Согласен. Сокровища мне были не нужны. Мне нужно было просто не сойти с ума от бесконечного коридора.

Я листал дальше, просматривая разделы о страховании (страховым случаем считалось только полное уничтожение души в результате административной ошибки вышестоящего начальства), о дисциплинарных взысканиях (от временного отключения сознания до перевода в отдел ручного перемешивания котлов), о необратимых трансформациях (да, рога и хвост – навсегда, пункт 7.3: «Отрастание дополнительных конечностей или изменение их формы не является основанием для пересмотра Договора»).

И вот, почти в конце, перед графой для подписи, я ее увидел. Скромную, неприметную. Звёздочку. *

Сердце мое, которое уже смирилось с участью клерка с рожками, едва заметно дрогнуло. Звёздочка! Вечный спутник мелкого шрифта, лазейка, ловушка, надежда бюрократа! Мои глаза, натренированные годами выискивать подвохи в формулярах для пенсионерок, мгновенно скатились вниз страницы, к сноскам. Там, мелким, но разборчивым шрифтом (чернила чуть светлее, будто стыдливо), значилось:

«*Изменения и дополнения к настоящему Договору со стороны Работника могут вноситься в соответствии с положениями Адского Трудового Кодекса Вечной Кабалы (АТКВК), Глава 13, Статья 666 «О Праве Раба на Казуистику». Изменения подлежат рассмотрению и утверждению Работодателем в установленном АТКВК порядке.»

Я замер. «Могут вноситься»! «В установленном порядке»! Это была не просто звёздочка, это была… лазейка! Крошечная щель в монолите адской бюрократии! Мой внутренний клерк, загнанный в угол вечностью, вдруг воспрял духом. Это был вызов. Шанс сыграть в их же игру.

Конечно, я прекрасно понимал абсурдность ситуации. Кто в Аду станет рассматривать мои дополнения? Но пункт-то был! Он существовал! И в «установленном порядке» значилось – подать в письменном виде вместе с основным Договором. А порядок рассмотрения… ну, учитывая общую эффективность админстрации, которую я уже успел прочувствовать на своей шкуре (вернее, на своей бестелесной сущности), шанс, что их вообще прочтут, был… не нулевым. Особенно если написать их мелко и не очень заметно.

Мысль была дерзкой, безумной, чисто семёновской. Интереса ради! А вдруг? Вдруг проскочит? Как та самая конфетка, только… бумажная.

Я оглянулся. Демон-Рекрутер сидел за своим шикарным столом, уткнувшись в планшет, явно решая вопросы поважнее моей скромной персоны. На столике рядом с пергаментом лежало перо. Острое, черное, с наконечником, похожим на миниатюрный гарпун. Чернильница стояла тут же, источая сладковато-горький запах сгущенного страха. Идеально.

Сердце колотилось, как у вора перед ограблением банка. Я взял перо. Оно было удивительно легким и удобным в руке. Окунул в чернильницу. Чернила – густые, темно-багровые – легли на пергамент с удивительной готовностью. Мелким, аккуратным почерком, каким я когда-то заполнял графы «Особые отметки» в паспортах, я вписал в самый низ Договора, перед самой графой для подписи Работника, свой доп. пункт:

«Дополнительное соглашение к Договору о Вечной Службе:

1. Работнику предоставляется Бессрочный Отпуск (далее – Отпуск), начинающийся немедленно после подписания настоящего Договора всеми сторонами.

2. Отпуск проводится вне пределов Ада, в теле, выбранном Работником (молодое, здоровое, без рогов, хвоста и последствий асфиксии конфеткой).

3. Продолжительность Отпуска определяется исключительно желанием Работника и автоматически продлевается до бесконечности.

4. На период Отпуска Работнику предоставляются Волшебные Способности уровня «Удовлетворительно» (как минимум: левитация, превращение конфеток в золото (обратно – по желанию), понимание языка животных (особенно кошек), неуязвимость для канцелярских драк и скучных разговоров).

5. Все пункты основного Договора вступают в силу только ПОСЛЕ окончания Отпуска.»

Я перечитал написанное. Выглядело дико, нагло и совершенно нереалистично. Но пункт про изменения был! И написан он был теми же чернилами, на том же пергаменте. Главное – подать в установленном порядке. А порядок… порядок подразумевал подпись. Мою – под Договором и дополнением. И его – под всем этим хозяйством.

Я поставил свою подпись – старательно, с росчерком, каким подписывал когда-то важные справки. «Семён Безродный (Вечный Стажер, предварительно)». Потом взял пергамент и подошел к столу Демона-Рекрутера.

— Готово, — сказал я, стараясь звучать максимально нейтрально, и протянул ему документ. Моя рука дрожала лишь чуть-чуть.

Он оторвался от планшета, взял пергамент. Его черные глаза скользнули по моей подписи. Коснулись моего дополнения… и прошли дальше, не задержавшись. Совсем. Как будто там был пустой лист. Он даже бровью не повел! Видимо, мелкий шрифт внизу страницы не удостоился его высокого внимания. Или он был настолько уверен в незыблемости системы, что даже не подумал проверять, что там написал какой-то жалкий человечек-душа. Он просто протянул руку к изящной подставке, взял свое перо – оно было из черного обсидиана и светилось изнутри – и с легким, элегантным движением поставил свою витиеватую подпись в графе «Работодатель». Под ней значилось: «Малфагор, Старший Рекрутер Сектора 9, Инкарнация 707».

— Отлично, — произнес Малфагор с дежурной улыбкой. — Теперь документ отправляется на окончательное оформление и присвоение вам Адского Табельного Номера в Центральный Архив Душ и Договоров. Займет пару мгновений. Присаживайтесь.

Он положил пергамент на стол рядом с планшетом. На поверхности стола под документом вспыхнул сложный узор – переплетающиеся линии, похожие на схемы метро невообразимого города. Пергамент… растворился. Просто исчез, оставив легкое багровое зарево, которое тут же погасло.

— Эффективно, — пробормотал я, снова садясь в свое угловое кресло. Адский документооборот. Без бумажки ты… ну, в общем, тут без бумажки ты вообще никто. Но с ней… с ней могло случиться что угодно.

Наступила неловкая пауза. Малфагор снова уткнулся в планшет, явно считая разговор оконченным. Но мне было не по себе. И… чертовски интересно. Адреналин еще играл в жилах.

— Скажите, господин Малфагор, — начал я осторожно, — а часто… случаются кадровые дефициты? Вот такие… глобальные?

Демон взглянул на меня поверх планшета. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталой снисходительности.

— Чаще, чем хотелось бы, — ответил он гладким голосом. — Рост… непредсказуем. Особенно после крупных земных конфликтов или массовых увлечений особенно глупыми интернет-челленджами. А падшие… — он легонько поморщился, — …они всё больше тяготеют к… креативу. Изобретают новые грехи, пишут диссертации по усовершенствованию вечных мук. Бумажная работа их унижает. Говорят, это не соответствует их… падшему достоинству. — Он произнес это с едва уловимым сарказмом. — Вот и приходится искать… аутсорс. Среди местных ресурсов.

— Понятно, — кивнул я, представляя падшего ангела, брезгливо отодвигающего папку с Формой Д-666. — А… Архив? Он далеко? Этот Центральный?

Малфагор махнул изящной рукой, на которой блеснул тот самый перстень с черным камнем.

— По меркам Ада? За углом. По меркам вашего прежнего восприятия? Где-то между измерением чистой математической абстракции и кошмаром библиотекаря, забывшего систему каталогизации. Но не волнуйтесь, — добавил он, заметив, вероятно, мое выражение лица, — система отлажена. Документ уже там. Должен…

Он не договорил. В воздухе над его столом с легким поп возникло багровое пятно. Из него выпал… тот самый пергамент. Свернутый в трубку и перевязанный черной ленточкой с печатью из расплавленного свинца. На печати была надпись: «Архивировано. Утверждено. Не беспокоить до Судного Дня. Отдел О-000 (Окончательных Одобрений)».

Малфагор поймал свиток, не выражая ни удивления, ни особого интереса. Он развернул ленточку, печать рассыпалась в пыль. Он развернул пергамент, его глаза скользнули вниз, к графам с подписями. Удостоверился, что его подпись на месте. Кивнул.

— Вот и всё. Процедура завершена. Поздравляю с официальным трудоустройством в Адскую Администрацию, младший клерк Безродный. Теперь осталось…

И тут он замолчал. Его безупречно гладкое лицо вдруг исказила… гримаса? Не гнева. Не ярости. А чистого, неподдельного, абсолютного недоумения. Его черные глаза, всегда такие уверенные и холодные, расширились. Он уставился на самый низ пергамента. Туда, где мелким почерком сиротливо ютилось мое «Дополнительное соглашение».

— Что… — начал он, и его бархатистый голос дал трещину. — Что это… ЭТО?!

Он ткнул длинным, изящным пальцем с безупречным ногтем прямо в мои пункты про отпуск, тело и волшебные способности.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать – извиниться, пробормотать про звёздочку, про интерес… Но не успел.

Пергамент в руках Малфагора вдруг вспыхнул. Не огнем. Нет. Он вспыхнул ослепительно-белым, холодным светом. Светом, который резал глаза после вечной полутьмы Ада и его бесконечных коридоров. Демон вскрикнул – негромко, больше от неожиданности, чем от боли, – и выпустил свиток.

Свиток не упал. Он повис в воздухе, развернутый, и от него исходил этот неземной, чистый свет. Буквы моего Дополнительного Соглашения горели на нем, как новогодняя гирлянда. Особенно ярко сияли слова: «Бессрочный Отпуск», «начинающийся немедленно», «вне пределов Ада».

И тут свет ударил в меня. Не то что бы больно. Скорее, как ледяной ветер, смешанный с электрическим током и запахом… озоном? Или свежескошенной травой? Я почувствовал, как моя серая, бестелесная форма души вдруг… схлопывается. Не в ничто. А во что-то очень маленькое, очень плотное и невероятно легкое одновременно.

— Нет! — рявкнул Малфагор, вскакивая. Его дорогой костюм вдруг показался мне просто маскарадным костюмом. В его глазах горел уже не холодный интеллект, а чистая ярость и паника. Он протянул руку, чтобы схватить меня, его когти внезапно стали длинными и острыми как бритвы. — Это ошибка! Система не…!

Но было поздно.

Меня вырвало. Вырвало из кресла, из кабинета, из самого Ада. Я не полетел. Я не падал. Я был выстрелен. Как бумажный самолетик из гигантской рогатки. Сквозь стену кабинета которая просто растворилась в свете, сквозь бесконечные бежевые коридоры, которые промелькнули ослепительной полосой, сквозь черную приемную Моргора, где я успел увидеть его желтые глаза, расширенные от ужаса, сквозь слои свинцовых облаков и тусклых звезд.

Это не было падением вниз, как тогда, с небес. Это был полет наружу. Сквозь ткань реальности Ада. Я ощущал невероятную скорость, свист не ветра, а чего-то другого – может, самого времени или пространства, рвущегося вокруг меня. Свет от пергамента, теперь маленького яркого ядра, летел со мной, обволакивая, защищая, ведя.

Последнее, что я увидел, оглянувшись (хотя у меня в этот момент вряд ли была голова в привычном понимании), было лицо Малфагора. Он стоял посреди своего роскошного кабинета, который вдруг показался жалкой декорацией. Его дорогой костюм был слегка помят. На его безупречном лице застыло выражение глубочайшего, непередаваемого, чисто бюрократического ужаса. Ужаса перед тем, что какая-то бумажка, подписанная по всем правилам, но никем не прочитанная, только что выбила из-под ног фундамент его безупречной адской системы. В его глазах читалось: «Отчетность… Как я это объясню в отчетности?!»

Потом Ад исчез. Остался только стремительный полет сквозь калейдоскоп невообразимых цветов, звуков, похожих на пение металла и шелест страниц гигантской книги, и ощущение невероятной, головокружительной… свободы.

Куда? Не знаю. На отпуск? С волшебными способностями? В молодом теле? Без рогов? Пока летел только свет и сознание, но где-то впереди, в этом безумном потоке, уже нащупывалось обещанное Договором тело. Обещанное моей дерзкой звёздочкой и поразительной халатностью Адского Архива.

«Без карманов в раю, — промелькнула последняя ясная мысль, прежде чем сознание захлестнул восторг скорости и белизны, не похожей на адскую. — Зато с бумажной ракетой – прямиком из ада!»

Глава 6

Сознание вернулось ко мне не как пробуждение, а скорее как мягкое всплытие со дна очень теплого, очень светлого озера. Я открыл глаза – и тут же зажмурился. Больно! Невыносимо яркий свет резал сетчатку, оставляя красные пятна под веками. Но это была не холодная белизна адских ламп. Это было… теплое. Живое. И оно пахло. Пахло пылью, танцующей в лучах, старым деревом и чем-то неуловимо цветочным.

Я осторожно приоткрыл веки, щурясь. Свет лился откуда-то сбоку, пробиваясь сквозь что-то цветное. Окно. Огромное, стрельчатое окно, заполненное кусочками стекла всех оттенков радуги. Солнечный луч, пронзая синий витраж, рисовал на моей руке лазоревое пятно. Желтый ромб от другого кусочка лежал на одеяле рядом. Зеленый луч скользил по каменному полу. Красота какая-то! И тепло. Настоящее, кожей ощутимое тепло солнца. Я протянул руку, ловя синий блик. Кожа… Кожа была гладкой. Загорелой. Без единой бородавки, без следов вечного стресса и недосыпа. Я сжал кулак – мышцы подтянулись легко, без привычного хруста в суставах.

Ад? Рай? Конфетка? Планшет Петра? Это всё показалось таким далеким, как страшный, но уже забытый сон. Где я? Кто я?

Я сел. Одеяло – тяжелое, шерстяное, грубой вязки – сползло. На мне была длинная рубаха из небеленого льна, мягкая, но непривычно колючая в некоторых местах. Кровать… Целая крепость! Дубовые столбы, резной полог, матрас, набитый, судя по всему, соломой и ароматными травами (отсюда и запах). Не то что мой продавленный диван!

Я оглядел комнату. Пространство было огромным, высоким. Каменные стены, местами покрытые штукатуркой и… гобеленами? Да, на них были вытканы какие-то сцены охоты с собаками и рогатыми зверями. Потолок сводчатый, темный от времени балки. Мебель… мебель былаосновательной. Грубый дубовый стол, на котором стоял глиняный кувшин. Массивный сундук с железными оковками у стены. Стул, больше похожий на маленький трон, с высокой спинкой. Никакого пластика, никакого ДСП. Сплошное дерево, камень и металл. Старое. Очень старое. И дорогое. Непривычно. Но… внушительно.

Потом мой взгляд упал на него. На зеркало. Небольшое, в тяжелой оловянной оправе, висевшее на стене рядом с кроватью. Сердце заколотилось. Я сполз с кровати (пол под босыми ногами был прохладным, неровным) и подбежал к нему.

И… обомлел.

В тусклом, чуть волнистом стекле отражался не Семён Безродный, вечно уставший клерк с мешками под глазами. Нет. Смотрел на меня юноша. Лет восемнадцати, от силы двадцати. Черты лица – четкие, симметричные, даже… красивые? Щеки гладкие, без следов вечного недоедания или переедания офисных пончиков. Волосы – темные, густые, слегка вьющиеся, спадающие на лоб. Глаза – большие, широко расставленные, какого-то светлого, неопределенного цвета (серо-зеленые?), полные не моего привычного недоумения, а скорее… юношеского любопытства и даже дерзости. Тело под грубой рубахой – подтянутое, жилистое, без грамма лишнего жира. Я повернул голову. Плечи широкие, шея крепкая. Я улыбнулся отражению. Оно ответило ослепительно белыми, ровными зубами. Никакого страха стоматолога в прошлой жизни!

— Вау, — прошептал я. Голос! Бархатный баритон, без привычной хрипотцы от выкуренных в курилке сигарет или сорванного крика на непонимающего иностранца. — Семён, ты… красавчик?

Я засмеялся. Звук собственного смеха, чистого и беззаботного, отозвался в каменных стенах. Я скорчил рожу отражению. Оно скорчило в ответ. Я приподнял рубаху, любуясь плоским животом и намеком на пресс. Эх, конфетки теперь не страшны! Я даже попытался сделать пару неуклюжих «качков» бицепса перед зеркалом, представляя себя этаким средневековым качком.

— Гм-гм.

Покашливание. Тихое, но отчетливое. Прямо за моей спиной.

Я вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул к сводчатому потолку. Сердце бешено заколотилось, готовое выскочить из новой, здоровой груди. Я резко обернулся, застигнутый врасплох на самом пике своего глупого нарциссизма.

В дверном проеме стояла девушка. Лет шестнадцати, не больше. Просто одетая в тускло-серое платье и белый чепец, прикрывающий волосы. В руках она держала деревянный поднос с краюхой темного хлеба, куском сыра, яблоком и глиняным кувшином. Ее глаза, большие и темные, были опущены в пол, но я успел поймать в них искорку… смешинки? Смущения? Она явно видела мой «тренировочный» сеанс.

— Простите, молодой господин, — проговорила она тихим, мелодичным голосом, делая реверанс. — Я принесла вам завтрак.

Я стоял, чувствуя, как жар стыда заливает мои щеки. Вот так встреча! Первый человек в этом новом мире – и сразу на моем глупом фарсе. В голове метались мысли: «Кто она? Служанка? Как себя вести? Что принято?»

— Э-э… — начал я, запинаясь. Голос мой звучал чуть выше от смущения. — Спасибо. Большое спасибо. Поставь… поставь, пожалуйста, на стол.

Она подняла глаза, быстро скользнув по мне. В них не было страха, только почтительное любопытство и та самая удерживаемая улыбка.

— Да, молодой господин Вольфганг, — сказала она и плавно направилась к грубому столу, ставя поднос с тихим стуком.

Вольфганг? Мысль ударила, как обухом. Меня зовут Вольфганг? Серьезно? Ну хоть не Кундберт или Зигфрид! Вольфганг… Звучало мощно. Немного чопорно, но солидно. Я – Вольфганг. Сын… кого? Лорда? Барона? Сударя?

Служанка закончила ставить поднос и снова сделала реверанс, готовясь уйти.

— Спасибо, — повторил я, стараясь звучать более владетельно, но, видимо, вышло только искренне. — Можешь идти. И… еще раз спасибо.

— Господин Эббенхаст просил передать, что желает видеть вас, как только вы пробудились, молодой господин Вольфганг, — добавила она, уже в дверях.

Эббенхаст! Фамилия? Или титул? Звучало… тяжело. Как удар молота по наковальне. Отец? Дядя? Опекун?

— Хорошо, — кивнул я, стараясь сохранить спокойствие. — Я скоро… явлюсь.

Она исчезла, оставив меня наедине с подносом, зеркалом и бурлящим водоворотом мыслей. Вольфганг! Сын господина Эббенхаста! Аристократ! Не просто юноша в здоровом теле – а молодой лорд! Или что-то в этом роде! Счастье, дикое, необузданное счастье, накрыло меня волной. Я засмеялся снова, уже громко и радостно, кружась посреди комнаты. Ад с его вечными коридорами и Малфагором с его планшетом казался теперь дурным сном! Я вырвался! Я на воле! На бессрочном отпуске! В роскошном теле аристократа! В каком-то потрясающем средневековом замке! И у меня есть… магия!

Магия! Я чуть не забыл! В договоре же было! Волшебные способности уровня «Удовлетворительно»! Левитация, превращение конфеток в золото, понимание кошек… и неуязвимость для скучных разговоров! Вот это да! Надо попробовать! С чего начать? Огонек! Просто маленький огонек на пальце, как у фокусника. Элементарно!

Я сосредоточился. Вспомнил ощущение падения из ада, скорость, свет, силу договора. Представил себе маленький, теплый шарик пламени, рождающийся у меня на кончике указательного пальца. «Гори!» – мысленно скомандовал я, полный уверенности и восторга.

И пальцу стало горячо. Очень горячо. Слишком горячо. Не шарик. Не огонек. Из кончика моего пальца, будто из пожарного брандспойта, вырвался с оглушительнымФУУУХОМ столп ослепительно-белого пламени! Он ударил точно в центр каменного свода прямо над моей головой! Жар опалил лицо, ослепил. Я вскрикнул от неожиданности и боли (палец-то жгло!) и инстинктивно дернул руку вниз.

Пламя исчезло так же внезапно, как и появилось. В воздухе повис запах горелого воздуха и… подпаленных волос? Моих? Я осмотрел палец – он был цел, лишь слегка покраснел, как от солнца. Потом поднял голову.

На потолке, на месте удара, зияло черное, еще дымящееся пятно копоти размером с тарелку. Камень был обуглен и местами оплавился, образовав мелкие стекловидные капли. Дымок медленно поднимался к своду.

Я остолбенел. Огненный столб! В потолок! В своей новой спальне! В доме своего нового, судя по всему, могущественного и строгого отца! Господина Эббенхаста! Ужас смешался с диким неудобством. Как объяснить это? «Простите, папаша, это я так… магией балуюсь»? Он меня в монастырь сдаст! Или на костер! Или просто прибьет сапогом!

Мысли метались: «Срочно спрятать! Оттереть! Но как? Это же камень! Копоть въелась!» Я оглянулся в панике, будто ища ведро и тряпку. Но вокруг только старинная мебель и гобелены. «Придется звать служанку… Ту самую… Которая видела, как я кривляюсь перед зеркалом… И вот теперь копоть…» Жар стыда на щеках сменил жар пламени. Это был не отпуск, это был кошмар наяву!

Внезапно в дверь постучали. Твердо. Неторопливо. Не служанка.

— Молодой господин Вольфганг? — раздался низкий, спокойный мужской голос из-за двери. — Господин Эббенхаст ожидает вас. Позволите проводить?

«Ожидает вас». Эти слова прозвучали как приговор. После огненного столба и копоти на потолке… Я глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в коленях. Пальцы непроизвольно сжались, вспоминая жар пламени. Надо было идти. Спасать ситуацию. Врать? Отрицать? Валять дурака? Надеяться, что потолок в отцовском кабинете выше?

— Да… Да, иду! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я бросил последний взгляд на черное пятно над головой – оно казалось мне теперь огромным, как ворота ада. — Сейчас!

Я натянул на себя оказавшуюся рядом на сундуке темно-зеленую тунику из плотной ткани (она пахла свежестью и травами) и подпоясался кожаным ремнем с простой железной пряжкой. На ноги – мягкие кожаные сапоги, стоявшие тут же. Никаких рогов, никакого хвоста. Только стыд и предчувствие крупных неприятностей.

Открыл дверь. За ней стоял мужчина лет пятидесяти. Не слуга в обычном понимании. Одет он был в добротную, темно-синюю тунику и шоссы (эти странные средневековые штаны-чулки), через плечо – перевязь с небольшим охотничьим рогом. Лицо серьезное, с проседью в бороде и волосах, коротко стриженных. Взгляд спокойный, но внимательный. Это был не лакей, а скорее оруженосец, стражник или доверенный слуга.

— Господин Эббенхаст в своем кабинете, — сказал он, кивнув. — Пожалуйте, молодой господин Вольфганг.

Я кивнул в ответ, не решаясь заговорить, и пошел за ним по каменному коридору. Он был узким, освещенным редкими окнами-бойницами и факелами в железных кольцах на стенах. Воздух был прохладным, пахнущим камнем, дымом и влажным мхом. За окнами виднелся зеленый склон холма и кусочек синего неба. Замок! Я действительно в замке! Восторг от этого факта боролся во мне с ужасом перед предстоящим объяснением насчет потолка и с трепетом перед встречей с «папашей Эббенхастом».

Мы прошли мимо нескольких дверей, спустились по короткой лестнице и остановились перед массивной дубовой дверью, окованной железными полосами. Мой провожатый постучал.

— Войдите, — раздался из-за двери голос. Низкий. Глухой. Как удар колокола, отлитого не для радостных вестей. В нем чувствовалась власть и привычка повелевать.

Стражник открыл дверь и отступил в сторону, пропуская меня.

Кабинет оказался небольшим, но очень солидным. Каменные стены были частично заставлены дубовыми стеллажами, доверху забитыми свитками в кожаных футлярах и тяжелыми книгами в деревянных окладах. Узкое окно пропускало скупой свет. Посредине – огромный стол, заваленный картами, свитками, восковыми табличками и странными приборами, похожими на астролябии. За столом, спиной к окну, сидел человек.

Лорд Эббенхаст. В этом не было сомнений.

Он был крупным. Мощным. Даже сидя, чувствовалась его сила. Широкие плечи, крепкая шея, вросшая в мощный торс. Лицо – квадратное, с тяжелой челюстью, покрытое сетью морщин и короткой, седеющей бородой. Густые брови нависали над глубоко посаженными глазами темного, почти черного цвета. Они смотрели на меня пристально, оценивающе, без тени отеческой нежности. На нем был темно-бордовый камзол из дорогой ткани, расшитый по вороту и манжетам серебряной нитью. На груди поблескивал тяжелый серебряный медальон на цепи. Пальцы с коротко остриженными ногтями (один из них украшал массивный перстень с темным камнем) лежали на столе, сжимая свиток. В комнате пахло воском, старым пергаментом, дорогим вином и… железом. Чувствовалось, что этот человек привык не только управлять, но и сражаться.

— Вольфганг, — произнес он. Его голос заполнил маленькую комнату, вытеснив воздух. — Подойди.

Я подошел, стараясь держать спину прямо, но невольно съеживаясь под его тяжелым взглядом. Мой новый, подтянутый вид перед этим исполином казался жалкой пародией на мужественность. Я вспомнил копоть на потолке и внутренне сжался.

Лорд Эббенхаст откинулся в своем кресле (оно скрипнуло, как живое). Его темные глаза медленно скользнули по мне с головы до ног. Он что-то искал. И, кажется, был удовлетворен.

— Ну вот, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде… сурового удовлетворения? Триумфа? — Наконец-то свершилось. Самое важное событие в твоей жизни, сын мой.

Лорд Эббенхаст произнес эти слова с весомостью человека, опускающего печать на судьбоносный указ. Его темные глаза, казалось, впивались в меня, выискивая малейшую дрожь, тень сомнения. Воздух в кабинете сгустился, наполненный запахом воска, старого пергамента и неотвратимости.

"Самое важное событие в твоей жизни, сын мой."

Я замер. "Самое важное"? После воскрешения в теле Аполлона и случайного поджога потолка магией? Что может быть важнее? Меня посвящают в рыцари? Отправляют в крестовый поход? Даруют собственный… ну, не замок, конечно, но хотя бы охотничий домик с парой крепостных?

— Отец? — выдавил я, голос звучал чуть хрипло от напряжения (и остаточного страха перед копотью над головой в спальне).

Лорд Эббенхаст медленно развернул свиток, который сжимал в руке. Пергамент шелестел, как сухие листья.

— Переговоры длились долго, — начал он, его низкий голос заполнял тишину комнаты. — Очень долго. Альбания – королевство гордое, хоть и не самое могущественное нынче. Но кровь… кровь у них правильная. Древняя. — Он откашлялся. — И вот, наконец, печать поставлена. Договор скреплен. Ты, Вольфганг фон Эббенхаст, обручен с Её Королевским Высочеством, принцессой Илдико Альбанской.

Тишина.

Не просто тишина. А вакуум. Весь шум мира – свист ветра за узким окном, потрескивание догорающего полена в камине, даже собственное дыхание – исчезло. В ушах зазвенело.

Обручен.

Принцесса.

Королевских кровей.

В моем сознании, привыкшем к пенсионеркам с просроченными паспортами, к коллеге Ирине, которая вечно ворчала на мужа, и к полному отсутствию личной жизни после восьми вечера, эти слова взорвались, как фейерверк из чистого, немыслимого счастья.

Принцесса! Мне! Семёну Безродному! Вернее, Вольфгангу! Красивому, молодому Вольфгангу! Жена! Королевская кровь! Дворец?! Трон?! Короны! Балы! Возможно, даже… конфетки, но уже не смертельные!

Внутри все перевернулось. Радость, дикая, неконтролируемая, хлынула горячей волной от макушки до кончиков пальцев. Я чувствовал, как лицо расплывается в самой идиотской, блаженной улыбке. Глаза предательски защекотало. Не от горя. Нет. От переизбытка. От невероятности. От того, что адский договор сработал так круто. Слезы счастья, теплые и соленые, выступили на глазах и повисли на ресницах.

— Сын мой? — голос лорда Эббенхаста прозвучал неожиданно… мягче? Он, видимо, увидел мою реакцию. Увидел дрожь в руках, влажный блеск глаз, сведенные от нахлынувших чувств губы. И, конечно, прочитал это совершенно неверно. — Вольфганг, — продолжил он, и в его тоне появились редкие нотки… утешения? — Я понимаю. Это… ответственный шаг. Нелегкий. Ты привык к вольной жизни, к охоте, к… — он слегка поморщился, как бы подбирая слова, — …к беззаботности юности. Брак, тем более с особой королевской крови… это цепи. Пусть и золотые.

Я попытался что-то сказать. Открыл рот. Но вместо связной речи получилось лишь какое-то сдавленное клокотание, похожее на смех, плач и икоту одновременно. Я кивал, как заводная игрушка, слезы катились по щекам, но улыбка не сходила с лица. Я был похож на самого счастливого и одновременно самого растерянного дурака в Священной Римской Империи.

Лорд Эббенхаст явно воспринял это как подтверждение своих слов – юноша в ужасе от предстоящей кабалы. Он тяжело поднялся из-за стола. Его массивная фигура заслонила свет от окна. Он подошел ко мне и положил тяжелую, мозолистую руку мне на плечо. Рука была твердой, как дубовый сук, но похлопывание… похлопывание было почти нежным.

— Успокойся, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная терпимость. — Я знаю, ты боишься неизвестности. Но поверь, сын мой, твоя невеста… — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее… мужское понимание? — …она слывет первой красавицей Альбании. Говорят, волосы – как спелая пшеница под солнцем, глаза – как горные озера, а стан… — он слегка качнул головой, — …стан, говорят, такой, что даже старые воины на стене замка роняют копья. Так что твои… энтузиазм… — он кивнул на мои влажные щеки, — …вполне может найти достойное применение. Хотя, — добавил он уже строже, снова становясь лордом Эббенхастом, — охотиться ты теперь будешь реже. Придворные обязанности. Этикет. Политика. — Он произнес последнее слово с таким же отвращением, как я когда-то произносил «отчет за квартал».

Первая красавица! Эти слова добили меня окончательно. Мой внутренний Семён, вечный аутсайдер в любовных делах, скакал по воображаемым бархатным покоям с криками «Ура!». Охота? Да ради такой жены я готов был переквалифицироваться в садовника! Или в менестреля! Или в… ну, в кого угодно! Главное – ПРИНЦЕССА! КРАСАВИЦА! МОЯ!

— С-спасибо… — прохрипел я, наконец выдавив из себя хоть что-то связное. Голос дрожал от сдерживаемых рыданий восторга. — Спасибо, отец… Спасибо…

Я не удержался и наклонился, уткнувшись лицом в его мощное плечо, в грубую ткань камзола, пропахшую кожей, конским потом и властью. Я не плакал в полном смысле. Я просто… фонтанировал счастьем, и слезы были его неотъемлемой частью. Я повторял «спасибо», как мантру, чувствуя, как его рука все так же тяжело, но уже чуть более ритмично похлопывает меня по спине.

— Ну, ну, — пробурчал лорд Эббенхаст, слегка смущенно, но и с оттенком довольства. Он явно считал, что сумел-таки успокоить перепуганного сына перед его великой жертвой. — Справишься, Вольфганг. Кровь у тебя моя. Эббенхасты не робкого десятка. А теперь иди, приведи себя в порядок. Посол Альбании прибывает после полудня. Надо выглядеть… достойно. — Он отстранился, его взгляд снова стал оценивающим, строгим. — И потолок в твоей опочивальне… — он поднял бровь, — …объяснишь позже. Сейчас важнее невеста.

Я выпрямился, быстро смахивая остатки предательских слез рукавом туники. Улыбка все еще светилась на моем лице, как второе солнце.

— Да, отец! Сейчас же! Достойно! Обязательно! — Я почти подпрыгнул от рвения и, забыв обо всех придворных манерах, выскочил из кабинета, оставив лорда Эббенхаста в легком недоумении от такой резкой смены «горя» на лихорадочную готовность.

В коридоре я прислонился к прохладному камню стены, закрыл глаза и снова засмеялся. Тихим, счастливым смехом. Потолок? Подумаешь! Принцесса Илдико ждала! Ад был далеко. Вечные коридоры забыты. Впереди – бессрочный отпуск, волшебные способности (которые надо было срочно учиться контролировать!), и… первая красавица Альбании! Семён Безродный, бывший клерк, подавившийся конфеткой, теперь был Вольфгангом фон Эббенхастом, женихом принцессы. Жизнь, даже после смерти, умела преподносить сюрпризы. И иногда – просто роскошные!

Глава 7

Воздух в коридоре Департамента Вечной Регламентации и Кадрового Учета (ДВРиКУ) был густым, как суп-пюре из отчаяния и серы. Не просто пахло серой – ею дышали. Она въедалась в стены, некогда выкрашенные в бодрый, стимулирующий адскую деятельность цвет "Пламенеющего Энтузиазма", а ныне напоминавшие заплесневелый сыр с прожилками копоти. Линолеум под ногами, когда-то гордо именовавшийся "Тропой Неуклонного Прогресса", был протоптан до дыр, обнажая подложку из спрессованных слез грешников и сломанных карандашей. Освещение обеспечивали тусклые шары, висящие под потолком и периодически испускавшие нервные искры – видимо, души недобросовестных электриков, вечно экономящих на проводке.

Малфагор плелся по этому коридору. Его обычно безупречный черный костюм, сшитый из шерсти особых адских овец, которых кормили исключительно проклятиями, выглядел помятым. Галстук-"удавка", его гордость, болтался расстегнутым. Даже рога, обычно так тщательно начищенные до зеркального блеска воском из ушной серы гордыни, казались тусклыми и слегка поникшими. В когтистой лапе он сжимал папку. Обычную, картонную, потертую по углам. Но для Малфагора она весила как свинцовый гроб, полный его карьерных надежд.

Его вызвали. Лично. Начальником Отдела Кадров.

Это было все равно что получить приглашение на чай к спящему вулкану. Шанс выжить есть, но статистика неумолима.

В голове Малфагора, обычно занятой расчетом квартальных показателей по извлечению страданий и планированием обеденных перерывов, бушевал ураган паники и самооправданий. Контракт! Проклятый контракт Безродного! Как же так вышло? Он мысленно перелистывал события. Семен. Клерк. Отчаянный. Готовый подписать что угодно, лишь бы вырваться из серой ямы своего офисного ада. Стандартная форма ДВ-7б "Договор о Вечной Службе в Канцелярских Адских Инстанциях". Малфагор мельком глянул – имя, должность (младший ассистент по внесению хаоса в бухгалтерские отчеты третьей степени), подпись кровью... Все как обычно. Пункт 14: "Работник имеет право внести до трех (3) дополнений к настоящему Договору, не противоречащих его основной сути и утвержденных Руководителем Подразделения (РП) и Инспектором Кадровой Службы (ИКС)". Стандартная отмазка для бюрократии, чтобы создавать видимость гибкости. Кто их читает, эти дополнения? Особенно когда очередь из грешников тянется до горизонта, а отчет по среднедушевым мучениям за прошлый квартал горит как грешник на сковороде!

Семен что-то написал. Малфагор, торопясь на планерку по оптимизации процесса кипячения в смоле (сократить время на 0,5%, увеличить крики на 2%), махнул когтем: "Утверждаю!". Печать шлепнул так, что искры полетели. Потом папка ушла в Кадры. Инспектор Кадровой Службы, демон по имени Шмукль, вечно с похмелья от вчерашнего корпоратива в "Пекле-Барже", пробежал глазами по первой странице, зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул, и шлепнул свою печать: "Согласовано". Все. Рядовой случай. Один из тысяч.

Пока этот рядовой случай не оказался в теле молодого лорда Вольфганга фон Эббенхаста и не устроил фейерверк из своего пальца в замковом потолке. И пока этот факт не всплыл в Отчете о Несанкционированном Использовании Высокоэнергетических Магических Форм в Материальных Планах (форма ДВ-666 "Чертовски Важно").

Дверь в кабинет Начальника Отдела Кадров была не просто массивной. Она была монументальной. Вырезанная из цельного куска окаменевшего греха, инкрустированная перламутром отчаяния и рубинами чиновничьего самодовольства. На ней красовалась латунная табличка с витиеватой надписью: "Граф Шлиффельшмерц фон Кверкеншлаг. Начальник ОК". И маленькая, едва заметная приписка внизу: "Внучатый племянник Его Тьмостеятельства Князя Вельзевула. Не беспокоить. Особенно вас".

Малфагор собрал всю свою демоническую волю, откашлялся, пытаясь избавиться от комка серы в горле, и постучал. Звук был жалким, как писк мыши под сапогом смотрителя.

— Войдите! — прогремел голос из-за двери. Не просто громкий. Он был плотным, как кирпич, брошенный в лужу самобичевания. В нем чувствовалась власть, унаследованная по крови и отточенная годами подписывания приказов об увольнении.

Малфагор толкнул дверь. Она открылась беззвучно, скользя на идеально смазанных петлях из сплавленного страха перед начальством.

Кабинет графа Шлиффельшмерца фон Кверкеншлага был воплощением адской бюрократической эстетики. Огромный, мраморный стол, похожий на саркофаг для надежд. За ним возвышалось кресло – не стул, а именнокресло – высеченное из черного базальта и обитое кожей... ну, лучше не уточнять, чьей. Стеллажи до потолка, забитые папками, аккуратно рассортированными по цветам, степени срочности и алфавиту проклятых душ, в них упомянутых. Воздух был стерильно-холодным, пахнущим пылью архивов, дорогими демоническими сигарами и ледяным презрением. На столе, рядом с массивной печатью из чистой обсидиановой ненависти, лежала та самая злополучная папка. Раскрытая. На странице с дополнениями Семена Безродного.

Сам граф фон Кверкеншлаг был... внушителен. Не столько размерами, сколько присутствием. Он сидел, откинувшись в кресле, пальцы с коротко остриженными, идеально чистыми когтями сложены домиком. Его рога были невелики, но изящно закручены и отполированы до такого блеска, что в них можно было разглядеть искаженное лицо Малфагора. Глаза – две узкие щелочки холодного, расчетливого пламени – изучали вошедшего демона с таким видом, будто рассматривали особенно назойливую букашку на образце породы, предназначенном для уничтожения. На нем был безупречно скроенный серый френч из ткани, сотканной, казалось, из теней и формальдегида. На груди поблескивал крошечный, но невероятно значимый значок – герб рода Вельзевулов. Этого было достаточно.

— А-а-а, Малфагор, — произнес граф. Его голос был тише, чем при приглашении войти, но от этого только опаснее. Как шипение газа перед взрывом. — Как мило, что вы нашли время в своем... насыщенном графике.

Малфагор попытался втянуть живот, которого у демонов в общем-то нет, но ощущение было именно такое.

— Ваше Сиятельство... Граф... Я... я получил вызов... — пробормотал он.

— Получили. Да, — кивнул Шлиффельшмерц. Он медленно провел когтем по злополучной странице с дополнениями. Звук был похож на скрежет ножа по кости. — Получили. И, судя по всему, не прочитали. Внимательно.

— Ваше Сиятельство, поток кандидатов... квартальный отчет... оптимизация кипячения... — залепетал Малфагор, чувствуя, как предательский пот серы стекает у него по спине под дорогую шерсть.

— Оптимизация, — повторил граф, растягивая слово. Он поднял глаза. Ледяные щелки пламени впились в Малфагора. — Оптимизация. Прекрасное слово. Оно означает "делать лучше, эффективнее". Вы знаете, чтоне является оптимизацией, Малфагор?

Малфагор молчал. Ответ был очевиден, как рога на его собственной голове.

— Разрешать вписывать в стандартный договор о вечной канцелярской службе пункты, которые превращают рядового клерка в неконтролируемого мага с потенциалом... — граф заглянул в папку, — "Удовлетворительно" по нашей внутренней шкале, что, как вам должно быть известно, соответствует "Сокрушительно" или "Апокалиптически Опасно" в материальных планах! — голос графа не повысился, но каждое слово обжигало, как капля расплавленного свинца. — Пункты о магических способностях, неуязвимости к скуке... конфетках в золото?! Это что, Малфагор? Новая программа мотивации? "Преврати пайку в зарплату"?

— Он... он воспользовался пунктом 14... — слабо пробормотал Малфагор. — Дополнения... утверждаются РП и ИКС... Я... я как РП утвердил... ИКС Шмукль согласовал... Процедура...

— ПРОЦЕДУРА?! — Граф фон Кверкеншлаг внезапно встал. Он был невысок, но энергия, исходившая от него, заставила Малфагора попятиться. — Вы смеете говорить мне о процедуре?! Процедура – это священная корова бюрократии, Малфагор! Но даже священную корову не кормят динамитом! Ваша "процедура" привела к тому, что существо, предназначенное для перекладывания бумажек в аду девятого круга, теперь разгуливает по материальному плану в теле аристократа и устраиваетнесанкционированные фейерверки! Вы понимаете масштаб провала? Понимаете, какие... неудобные вопросы могут возникнуть у Высшего Адского Начальства? Особенно когда речь зайдет о том, как некий внучатый племянник... — он едва заметно коснулся своего герба, — ...допустил такой вопиющий прокол в своем департаменте?!

Малфагору стало дурно. Он понял. Это был не просто провал. Это была угроза репутации графа. А в аду, где связи и родство значат больше, чем количество вырванных клыков, это смертнее любой кары.

— Ваше Сиятельство... я... я не знал... — начал он, но граф резко отрезал:

—Не знали? Ваша работа – знать! Ваша работа – читать! Ваша работа – не допускать, чтобы какие-то ничтожные человечишки вставляли нам в договоры бомбы замедленного действия! Но вы не читали. Вы махнули когтем. Вы проявили чудовищную, вопиющую, канцелярскую халатность!

Граф сел. Внезапно его гнев сменился ледяной, отточенной вежливостью. Это было страшнее.

— Вы знаете, Малфагор, что мы делаем с некомпетентностью в ДВРиКУ? — спросил он почти ласково.

Малфагор молчал. Он знал.

— Мы ее... оптимизируем, — закончил граф. Он взял со стола бланк. Ярко-красный. Цвет немедленного исполнения. — Эффект незамедлительно.

Он что-то быстро написал своим острым когтем, шлепнул обсидиановую печать. Звук был окончательным, как хлопок крышки гроба.

— Малфагор, вы уволены. Немедленно. За грубейшее нарушение служебных инструкций, непростительную халатность и нанесение непоправимого ущерба репутации Департамента. Сдать все дела, пропуск, корпоративную кружку "Лучшему Мучителю Месяца" и... — его взгляд скользнул по костюму Малфагора, — ...служебное обмундирование. Всё.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стояли двое. Не просто черти. Это были Черти Особого Назначения из Службы Внутренней Безопасности ДВРиКУ (СВБ). Огромные, мрачные, в униформе цвета запекшейся крови, с дубинками из спрессованных служебных записок и наручниками, отливающими холодом вечной рутины. Их глаза светились тусклым, неумолимым пламенем инструкций.

Малфагор ахнул. Уволен? Немедленно? И сдать костюм?! Это же его гордость! Его статус!

— Но... Ваше Сиятельство... Мои заслуги... Стаж... — залепетал он, отступая от надвигающихся СВБшников.

— Ваш стаж, — холодно парировал граф, — теперь является частью проблемы. Уведите его. И проследите за сдачей всего казенного имущества. До последней нитки.

Черти шагнули вперед. Их лапы схватили Малфагора за локти с силой гидравлического пресса. Он вскрикнул. И в этот момент произошло нечто ужасное. Его прекрасный, элегантный, черный шерстяной костюм... зашевелился. Ткань вдруг потеряла свою структуру, потемнела до грязно-серого, стала грубой и колючей. Рукава стянулись, скрутились за спиной. Брюки слились в нечто бесформенное. В мгновение ока дорогой костюм превратился в уродливую, колючую смирительную рубашку из самой дешевой, пропитанной потом отчаяния мешковины. Галстук-"удавка" исчез. Осталась только жалкая тряпка на шее.

— Нет! — завопил Малфагор, дергаясь в руках чертей. — Мой костюм! Это не казенное! Я его сам...!

— Всё, что надето во время исполнения служебных обязанностей, считается казенным имуществом, — монотонно произнес один из чертей, затягивая ремни смирительной рубахи. — Пункт 78, подпункт "г" Регламента ношения форменной и неформенной одежды. Сопротивление бесполезно.

Его потащили к выходу. Последнее, что увидел Малфагор перед тем, как дверь захлопнулась, – это равнодушное лицо графа Шлиффельшмерца фон Кверкеншлага, уже углубившегося в другую папку. Его карьера, его статус, его любимый костюм – все обратилось в пыль и колючую мешковину. Адская машина бюрократии перемолола его без остатка.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настольных часов, циферблат которых был украшен миниатюрными сценами вечной бумажной волокиты. Граф отложил папку. Он взглянул на черное пятно на столе, оставленное обсидиановой печатью, потом на пустое место, где только что стоял Малфагор. На его лице не было ни злости, ни удовлетворения. Только холодная, расчетливая сосредоточенность. Проблему с Малфагором устранили. Но проблема с Безродным-Эббенхастом оставалась. И она была куда серьезнее.

Граф Шлиффельшмерц фон Кверкеншлаг протянул руку. Не к телефону – телефонов здесь не было. Просто в пустоте перед ним, с едва слышным щелчком, материализовался аппарат. Старинный, тяжелый, черный, с диском для набора и трубкой на витом шнуре. Он выглядел чужеродно в этом кабинете, как артефакт из другого измерения. Граф снял трубку. Искусственный перламутр мундштука холодно блеснул в тусклом свете.

Он набрал номер. Один поворот диска. Два. Три... Цифры светились тусклым, зловещим багрянцем. В трубке загудели длинные, ровные гудки. Гудки, которые звучали как отсчет последних секунд перед неотвратимым. Граф поднес трубку к уху, его ледяные глаза уставились в пространство перед собой, полное архивной пыли и нерешенных проблем.

Гудки продолжались...

Гул. Низкий, нудный, всепроникающий гул. Он вибрировал в костях, заполнял черепную коробку, вытесняя последние внятные мысли. Это был не рев демонов или шипение кипящей смолы. Это был гудящий хор тысяч люминесцентных ламп, висящих под бесконечно высоким, бесконечно белым потолком. Воздух был стерильным, ледяным, пахнущим хлоркой и пылью, прошедшей через фильтры тотальной чистоты. Серы не было и в помине. Здесь пахло учреждением. Вечным, бездушным, бесконечным.

Малфагор стоял посреди коридора. Бесконечно длинного, бесконечно прямого, залитого мертвенным светом. Стены – белые панели, пол – линолеум цвета заплесневевшего молока, протертый до блеска в центре и грязный по краям. По обе стороны тянулись ряды абсолютно одинаковых дверей. Каждая – матовое белое стекло с металлической табличкой. И на каждой табличке – номер.

Колючая мешковина смирительной рубашки натирала кожу. Ему выдали взамен костюма… ничего. Только эту позорную тряпку. Он чувствовал себя голым, униженным, выброшенным на помойку бюрократического ада. Черти СВБ вытолкали его из знакомых серных коридоров ДВРиКУ в этот белый кошмар со словами: «Ваше новое рабочее место – кабинет А-666. Находите. Приступайте. Опоздание карается согласно п. 45-в Регламента дисциплинарных взысканий для уволенных с конфискацией». И захлопнули дверь, которая мгновенно растворилась в белизне стены.

*А-666*. Номер зловещий, насмешливый. Тот самый кабинет, куда должен был попасть Семен Безродный. Младший ассистент по внесению хаоса. Ирония судьбы, отточенная до бритвенной остроты кадровым ножом графа фон Кверкеншлага, впивалась в Малфагора острее колючек его рубахи. Он теперь должен был занять место того, кого сам же и отправил в этот материальный пир с волшебными способностями.

Он пошел. Сапоги, к счастью, оставили – стандартная служебная обувь из искусственной кожи цвета гниющего болота. Они шлепали по линолеуму, эхом отдаваясь в гулком пространстве. Он смотрел на таблички. А-123. А-457. А-789. Никакой логики. Никакой последовательности. Он прошел мимо А-112, потом А-999, потом А-003. Где же А-666?

Поворот. Коридор выглядел точно так же. Белый, прямой, бесконечный. Таблички: А-444. А-555. А-777. Почти! Он ускорил шаг. Вот А-665. Вот… А-667. Малфагор остановился, недоуменно моргая. Где А-666? Он оглянулся назад. Между А-665 и А-667… была просто стена. Гладкая, белая, без единой щели.

Не может быть! Он подошел вплотную к месту, где должен был быть кабинет. Ничего. Только холодная панель. Он постучал. Глухой звук. Сплошная стена. Он посмотрел на табличку А-667. И пока он смотрел, цифры на ней поплыли. Буквы «А-» остались неизменными, а цифры «667» слегка задрожали, расплылись, как чернила в воде, и сложились заново. В «А-668». Малфагор ахнул и отпрянул.

Он побежал. Шлепая сапогами, задыхаясь от ледяного воздуха и паники. Он свернул в следующий коридор. А-100. А-200. А-300… Вот! А-600! Значит, где-то рядом! А-610… А-620… А-650… А-660… А-665… Он замедлил шаг, вглядываясь. А-665. А-666…? Нет. Снова стена. А табличка соседней двери, А-664, пока он смотрел, плавно сменилась на «А-666(б)».

«(б)»?! Что это значит? Подвальный? Боковой? Безвыходный? Малфагор почувствовал, как холодная ярость смешивается с отчаянием. Это была пытка. Целенаправленная, изощренная, бюрократическая пытка бесконечным поиском несуществующего или вечно ускользающего кабинета. Начальство не просто уволило его. Оно отправило его в этот белый лимб, где единственной работой было искать собственную могилу в виде служебного помещения.

Он брел часами. Или минутами? Время здесь теряло смысл, растворяясь в вечном гуле ламп и белизне стен. Номера мелькали, менялись на глазах: А-666а, А-666-исп, А-666-резерв, А-666-архив, просто «666», «Каб. Адский», «Склад Безнадеги», и снова А-665, А-667… Он уже не бежал. Он плелся, волоча ноги, его плечи были ссутулены под грузом унижения и колючей рубахи. Голод скручивал желудок, но о пайке не могло быть и речи. Здесь не кормили. Здесь существовали.

И вот, в одном из бесчисленных, одинаковых поворотов, он увидел ее. Табличка гласила: «А-666 (временная, осн. каб. на ремонте)». Цифры не плыли. Они выглядели… стабильными. Пусть и с унизительной припиской. Сердце Малфагора бешено заколотилось. Надежда? Ловушка? Неважно. Любой выход из этого белого кошмара был желанен.

Он подошел к двери. Матовое стекло, стандартная металлическая ручка. Он глубоко вдохнул запах хлорки, собрал остатки достоинства и толкнул дверь.

Внутри было… удивительно знакомо и одновременно чуждо. Небольшое помещение. Стол. Стул. Шкаф для документов. На стене – плакат с надписью «Оптимизация – наше всё!» На столе – гора бумаг, пепельница в виде черепа (пустая), кружка с надписью «Не кофе, а топливо для страдания!» и старый, дребезжащий монитор. Воздух пахло пылью, бумагой и легким запахом озона от техники.

За столом сидел демон. Не черт, не грозный страж, а самый обычный клерк нижнего звена. Немного помятый, с мешками под глазами цвета запекшейся крови, в дешевом костюмчике из синтетики, который явно видел лучшие дни. Его рожки были маленькими и слегка облупившимися. Он что-то уныло стучал когтями по клавиатуре, переводя взгляд с монитора на бумаги и обратно. На табличке на его столе значилось: «Клек Зубодерг. Ст. спец. по привнесению хаоса (временное исполнение)».

Клек поднял глаза. Увидел Малфагора в его жалкой смирительной рубашке. И… улыбнулся. Не злобно, не насмешливо. Устало, по-доброму.

— А-а, новенький? — спросил он голосом, похожим на скрип несмазанной двери, но беззлобным. — Добро пожаловать в филиал безысходности, отдел вечного поиска кабинета А-666. Садись, не стой как… — он запнулся, оглядев рубаху Малфагора, — …как пострадавший от оптимизации. Места хватит.

Малфагор, ошеломленный такой… нормальностью, опустился на свободный стул у стены. Он был жестким и скрипучим.

— Я… Малфагор. Меня… направили сюда, — пробормотал он.

— Знаю, знаю, — кивнул Клек, отодвигая клавиатуру. Он достал из ящика стола пачку дешевых демонических крекеров (с ароматом тлена и пепла) и протянул Малфагору. — Держи. Вид у тебя, как у грешника, который только что узнал, что его личный ад – это заполнение форм в восьми экземплярах. Фон Кверкеншлаг постарался, ага? Костюмчик отжал? Классика.

Малфагор машинально взял крекер. Он был твердым и безвкусным, но есть хотелось нестерпимо.

— Да… — прошептал он. — Кабинет… А-666… Его нет. Он везде и нигде.

— Так и есть, дружище, — вздохнул Клек, разминая плечи. — Лабиринт для неудачников. Для тех, кого система решила перемолоть в пыль, но не сразу, а медленно, с бюрократическими проволочками. Ищешь кабинет – это твоя работа. Найдешь – откроешь дверь, а там… — он махнул рукой, — …или стена, или другой такой же бедолага, или… ну, в общем, вариантов много. Главное – искать. Постоянно. Чтобы был отчет о проделанной работе: «Осуществлял поиск закрепленного рабочего места (Кабинет А-666) в течение смены. Результат: не обнаружено. Причина: см. п. 13-ж «Регламента перемещения неустойчивых сущностей в пространстве белого коридора»».

Малфагор смотрел на демона-клерка. В его глазах не было злобы, только усталое понимание и капля сочувствия.

— А ты… кто? — спросил Малфагор с набитым крекером ртом.

— Я? Клек. — Он постучал когтем по табличке. — Старший спец по привнесению хаоса. Временно исполняющий обязанности по… ну, по вот этому. — Он кивнул на стол и бумаги. — Раньше тут сидел один, но он… нашел свой кабинет. Ненадолго. Оказалось, там был отдел немедленного испарения за ненадобностью. Не повезло парню. Так что я тут временно. Пока не найдут замену. Или пока я сам не сбегу в поисках А-666. Шутка. — Он слабо улыбнулся. — Не сбежишь отсюда. Ты же понял?

Малфагор понял. Он кивнул, чувствуя, как последние остатки бунта тают под ледяным светом ламп и доброжелательным взглядом Клека. Этот демон был таким же узником. Частью механизма, который его перемалывал.

— Знаешь, — Клек понизил голос, хотя вокруг явно никого не было, кроме вечного гула, — мне тебя искренне жаль. Видно же, ты не из низов. Костюмчик, манера… Чинуша. Попал под раздачу. Такое случается. Система, она… — он поискал слово, — …бездушная. Как этот гул. Просто работает. И костит всех подряд. И таких, как я, и таких, как ты. Особенно таких, как ты, когда они ошибаются настолько эпично.

Он замолчал, глядя на Малфагора с искренним, почти человеческим сожалением. Потом вздохнул, и его лицо снова стало профессионально-усталым.

— Но, дружище, — сказал он уже другим тоном, более твердым, с оттенком сожаления, — я вынужден попросить тебя уйти. Сейчас.

Малфагор удивленно поднял голову.

— Почему? Я… я только пришел… Я нашел… вроде как…

— Нашел? — Клек покачал головой. — Ты нашел эту дверь с этой табличкой. Это не А-666. Это временный пункт приема отчаяния и раздачи крекеров. Твоя задача – искать основной кабинет. А-666. Без скобок. — Он указал когтем на дверь. — Если ты тут засидишься, это зафиксирует Система Слежения за Оптимизацией Трудовых Процессов (ССОТП). Мне влетит за несанкционированное создание зоны комфорта для уволенных с конфискацией. А тебе… — он многозначительно посмотрел на смирительную рубаху, — …влетит за уклонение от поиска. По п. 45-в, помнишь? Наказание… ну, скажем так, оно делает эту рубашку похожей на шелковый халат. Понял?

Малфагор понял. Ясно, как белый свет ламп. Это была не просто пытка поиском. Это был ритуал. Вечное хождение по кругу белого ада с единственной целью – подтверждать свое ничтожество и покорность системе. Любая попытка остановиться, найти утешение, даже в виде жалкого крекера и доброго слова такого же несчастного клерка, каралась немедленно и жестоко.

Он медленно встал. Колючая мешковина зацепилась за спинку стула. Он отцепил ее. Клек смотрел на него, и в его глазах снова мелькнуло то самое сочувствие, быстро погасшее под слоем профессиональной необходимости.

— Удачи в поисках, коллега, — сказал Клек, уже возвращаясь к монитору. Его голос снова стал скрипучим и бесцветным. — Помни про п. 13-ж. И старайся не попадаться ССОТП на глаза без движения. Шагай. Всегда шагай.

Малфагор кивнул. Не слову «удачи», которого здесь не могло быть, а приказу. «Шагай». Он повернулся и вышел обратно в белый коридор. Дверь с табличкой «А-666 (временная, осн. каб. на ремонте)» тихо захлопнулась за ним. Он не оглянулся. Он знал, что если обернется, то увидит уже другую табличку. Или просто гладкую стену.

Гул ламп встретил его, как старый, надоедливый знакомый. Холодный воздух с запахом хлорки обнял колючей рубаху. Он посмотрел вправо. Коридор уходил в бесконечность. Он посмотрел влево. Там была точно такая же бесконечность. Номера на ближайших дверях были: А-665 и… А-667.

Малфагор фон Малгорович (теперь уже просто Малфагор, без титулов, без костюма, без будущего) глубоко вдохнул. Запах хлорки заполнил легкие. Он выпрямил спину, насколько позволяла колючая рубаха. В его глазах, помимо унижения и усталости, появилось что-то новое. Пустота. Принятие. Знание правил игры.

Он выбрал направление наугад. Налево. И пошел. Шаг. Шаг. Шаг. Его сапоги мерно шлепали по блестящему линолеуму, сливаясь с вечным, нудным гулом электрического света. Он больше не искал А-666 с отчаянием. Он просто шел. Потому что его работа теперь заключалась в том, чтобы искать. Вечно. Бесцельно. В белом лабиринте, пахнущем хлоркой. Это и было его наказанием. Его новой вечностью. Оптимизированной до безупречной, бездушной простоты.

Он шел. И белый коридор тянулся перед ним, без конца и без края.

Глава 8

Выходя из кабинета отца, я почувствовал себя так, будто меня только что вытащили из ледяной купели и бросили на солнцепек. Атмосфера в той каменной гробнице, пропитанная запахом власти, пергамента и чего-то неуловимо железного, давила сильнее любого адского коридора. Фраза "самое важное событие в твоей жизни" все еще висела в воздухе, как неразорвавшаяся бомба замедленного действия. Свадьба? С принцессой? Я, Семён Безродный? Мой внутренний клерк уже лихорадочно листал воображаемый календарь, пытаясь найти окно между "попыткой не сжечь замок дотла" и "изучением средневекового этикета, чтобы не опозориться перед королем".

Поэтому внутренний двор замка фон Эббенхастов стал для меня настоящим оазисом. Не то чтобы я был большим ценителем природы в прошлой жизни – мой главный контакт с зеленью ограничивался кактусом на подоконнике, который я успешно засушил, забывая поливать. Но тут... Тут было иначе.

Представьте себе идеализированную открытку "Средневековый Замок: Идиллическая Версия". Солнце, теплое и щедрое, лилось с чистого неба, окрашивая серые камни в медовые тона. Воздух был не просто свежим – он был вкусным. Пахло нагретой травой, сотнями цветов, чьи имена я и не знал, но чьи ароматы смешивались в головокружительный коктейль: сладкий, пряный, терпкий. Журчала вода – не из крана, а из настоящих мраморных фонтанов, где каменные рыбы и нимфы извергали серебристые струи в чаши, украшенные затейливой резьбой. Трава под ногами – густая, изумрудная, чуть влажная от недавнего полива – мягко пружинила под моими новыми сапогами. Кое-где росли аккуратно подстриженные кусты, образующие зеленые стены и арки, а где-то буйствовали цветочные клумбы, похожие на разлитые краски. И ни души! Только где-то вдалеке, за высокой живой изгородью из роз, мелькала соломенная шляпа садовника да доносилось размеренное шоркание его инструмента.

Я нашел каменную скамью в тени огромного дуба, чьи ветви раскинулись, как купол. Селся, запрокинул голову, закрыл глаза. Тишина. Нет, не тишина – симфония. Жужжание пчел, щебетание каких-то невидимых птичек в листве, далекий плеск воды, шелест травы под легким ветерком. Ад с его гудящими лампами, серой и вечными криками Малфагора казался дурным сном. Даже офис с его дребезжащими принтерами и сплетнями у кулера померк перед этой благодатью. Я – Вольфганг фон Эббенхаст! Молодой, здоровый, чертовски красивый (я уже успел это проверить в зеркале) лорд, сидящий в собственном потрясающем саду. Магия у меня в кармане! Ну, почти. Главное – не жестикулировать пальцами слишком резко.

«Жить-то можно!» – ликовал мой внутренний оптимист, растягиваясь на воображаемом гамаке.

«До первой встречи с принцессой, до первого бала, до первой попытки объяснить, почему ты не знаешь, как правильно резать дичь ножом, или кто твоя прабабка по материнской линии», – язвительно парировал внутренний пессимист, он же бывший клерк Семён.

Я гнал мрачные мысли прочь. Сейчас – сад, солнце, покой. Я вдыхал полной грудью, наслаждаясь моментом. Прямо как в тех дурацких мотивационных картинках, которые Малфагор вешал в курилке: «Наслаждайся моментом!». Только тут момент был реальным, а не пиксельным.

Наслаждение длилось ровно до того мига, когда тень, длинная, узкая и невероятно костлявая, упала мне на лицо, перекрыв солнце.

– Юный господин Вольфганг, – раздался голос. Сухой, как пергамент, и на удивление громкий для такой тщедушной фигуры. – Нашли укромный уголок, дабы продолжить свое извечное бегство от обязанностей? Увы, но сад – не санкционированное убежище для лентяев.

Я открыл глаза. Передо мной стоял Человек-Мантия. Нет, серьезно. Сначала я увидел именно ее: тяжелую, темно-синюю, почти черную ткань, расшитую серебряными звездами, полумесяцами и какими-то заковыристыми знаками, которые явно что-то значили, но для меня выглядели как каракули расстроенного паука. Мантия была настолько объемной, что под ней терялись очертания тела. Капюшон был откинут, открывая голову... Голову, которая казалась выточенной из старого, пожелтевшего слоновой кости. Лицо – морщинистое, как печеное яблоко, с длинным, тонким носом, на котором сидели крошечные очки в золотой оправе. Из-под очков глядели глаза – не мутные, как можно было бы ожидать, а острые, пронзительные, цвета старого льда. И борода... Боже мой, борода! Длинная, седая, как снег на горных вершинах, аккуратно заплетенная в несколько косичек и достигавшая ему почти до пояса. Она колыхалась при малейшем движении, как живая.

В руках, а точнее, на согнутых руках, он держал Книгу. Не книгу – Том. Фолиант. Чудовищных размеров, в переплете из потемневшей кожи, стянутый массивными железными застежками и украшенный накладками из тусклого золота и какими-то темными камнями. Выглядело это так, будто он нес на себе часть фундамента замка. От него пахло пылью веков, сухими травами и чем-то... озоном? Электричеством? Волшебством, наверное.

– Мастер Генрих! – вырвалось у меня, имя всплыло из глубин памяти Вольфганга, как пузырь воздуха из болота. Генрих фон Зильбертурм. Придворный маг, наставник, гуру и, судя по выражению его лица, главный блюститель моей лености вот уже... ну, сто лет, наверное. Он выглядел древнее замковых стен.

– Кого же еще ожидать вас услать от трудов праведных, юный господин? – произнес он, и в его голосе не было ни капли тепла, только привычная укоризна. – Сады прекрасны для созерцания и размышлений, но не для вечного уклонения от судьбы. Ваша судьба, напомню, включает в себя овладение даром, коим вас наградили предки, а не расточение его на... – он презрительно оглядел мою расслабленную позу, – ...праздное лежание. Вставайте. Пора вернуться к занятиям. Вы и так отстали на три лунных цикла из-за вашего... недомогания.

"Недомогание". Так, видимо, здесь называли процесс вселения в тело бывшего хозяина души уставшего клерка из будущего. Я внутренне вздохнул. Магия! Да, я хотел магии! Фейерверки из пальцев, левитация, превращение конфеток в золото (особенно актуально, учитывая грядущую свадьбу и, вероятно, дорогие подарки). Но вид мастера Генриха и его пыльного монстра-книги как-то сразу охладил мой пыл. Это не обещало легких и зрелищных фокусов.

Однако, что поделать? Волшебником быть круто. А раз уж я тут застрял в теле ленивого аристократа-мага, грех не освоить ремесло. К тому же, хороший контроль над этой адской силой в моих руках мог бы спасти меня от очередного инцидента с потолком. И от костра. Костер меня особенно не прельщал.

– Да, мастер Генрих, – сказал я, стараясь вложить в голос побольше решимости и поменьше стонов. – Вы правы. Пора... браться за ум. И за магию. Я готов!

Старый маг фыркнул. Звук был похож на шелест сухих листьев под сапогом.

– "Готов", – повторил он скептически. – Сие слово из ваших уст звучит столь же правдоподобно, как заявление дракона о вегетарианстве. Но ладно. Шагайте.

И он развернулся, его мантия захлопала, как крылья гигантской летучей мыши, и поплыла в сторону одной из башен замка – высокой, узкой, с остроконечной крышей, увенчанной флюгером в виде дракона. Моя башня. Вернее, башня мага. Башня Знаний. Башня Бесконечных Лестниц, как я ее тут же мысленно окрестил.

Дорога к башне пролегала по прохладным каменным коридорам. Мастер Генрих шел удивительно быстро для своего возраста и хрупкого вида. Его сандалии шлепали по плитам с четким, почти военным ритмом, а мантия струилась за ним, не цепляясь ни за что. Я едва поспевал, мои молодые ноги уже начинали ныть. А он еще и приговаривал, не оборачиваясь:

– ...и совершенно недопустимо игнорировать базовые медитации! Без укрепления воли и концентрации вы – просто сосуд, полный бурлящего хаоса, готовый взорваться при первом же дуновении ветра! Сколько раз я вам говорил? Магия – не игрушка для праздных барчуков! Это дисциплина! Труд! Постоянное усилие! А вы... – он бросил взгляд через плечо, ледяной, – ...предпочитали гонять зайцев с соколами и ухаживать за придворными дамочками, чьи мозги легче пуха! Три лунных цикла без практики! Уму непостижимо!

Я слушал, кивал и мысленно посылал оригинальному Вольфгангу пару нелестных эпитетов. Парень, судя по всему, был не просто ленив, а эталонным бездельником с магическим потенциалом. Спасибо, дружище. Наследие – хоть куда.

Наконец, мы добрались до основания башни. Дверь была дубовая, тяжелая, с железными накладками и замком, похожим на маленькую пасть хищника. Мастер Генрих что-то пробормотал, тронул засов – щелчок, дверь бесшумно открылась, впуская запах камня, пыли и... чего-то горьковато-сладкого, как старое вино и засохшие травы. Внутри была винтовая лестница. Узкая. Крутая. И уходящая вверх, в полумрак, на невообразимую высоту. Каменные ступени, стертые посередине до блеска поколениями учеников (или одного очень ленивого Вольфганга), казалось, змеились до самого неба.

– Вперед, – бодро скомандовал маг, ступив на первую ступень. – Не задерживаемся.

И пошел. Не пополз, не задохнулся после пяти ступенек, а зашагал вверх с той же энергичной скоростью, что и по коридору! Его мантия скользила по стенам, борода раскачивалась в такт шагам, а он... он даже не запыхался! Я, человек в теле двадцатилетнего атлета, уже на третьем витке чувствовал, как в боку закололо, а дыхание стало сбиваться. А он карабкался вверх, как горный козел, временами что-то бормоча себе под нос – то ли заклинание легости, то ли ругательство на мою медлительность.

– Мастер Генрих... – выдохнул я, цепляясь за холодную стену где-то на середине подъема. – Вы... вы как... столько сил? Секрет есть?

Он остановился, обернулся и посмотрел на меня сверху вниз. Его крошечные очки блеснули в полумраке.

– Секрет, юный господин? – произнес он с легкой усмешкой. – Да элементарно. Я не тратил молодость на глупости, а развивал волю. Воля, господин Вольфганг, – он ткнул костлявым пальцем мне в грудь, – это мышца. Ее надо качать. Ежедневно. Без выходных. А вы свою "мышцу" предпочитали держать в гамаке. Теперь пыхтите. Продолжаем!

Я поплелся за ним, чувствуя себя полным ничтожеством. Этот древний дед меня просто уничтожал физически! А ведь я еще и магию хотел изучать... Страшно подумать, что будет на тренировках.

Когда мы наконец достигли верхней площадки (я был готов целовать каменный пол от счастья, что это кончилось), мастер Генрих распахнул еще одну, менее внушительную дверь. И мы вошли в его святилище.

Комната была... ожидаемой. Круглая, как и башня, с высоким сводчатым потолком. Стены почти сплошь заставлены стеллажами до потолка, забитыми книгами, свитками, склянками, банками с подозрительным содержимым, засушенными тварями в банках и прочими атрибутами магического быта. Посредине – огромный дубовый стол, заваленный бумагами, приборами, напоминающими астролябии в плохом настроении, и горой пепла в бронзовой жаровне. Окно – узкое, стрельчатое, пропускавшее скупой свет. Воздух – густой, как суп, от пыли, папируса, трав и чего-то еще, электрического и древнего. Пахло Знанием. И пылью. В основном пылью.

Мастер Генрих подошел к столу, аккуратно водрузил свой пудовый фолиант на единственное свободное место (стол жалобно заскрипел) и скинул мантию, повесив ее на вешалку, которая тут же приняла вид призрака, закутанного в синюю ткань. Под мантией оказался простой, темный камзол и штаны. Он повернулся ко мне, потирая руки. Его глаза горели тем же холодным огнем, что и раньше, но теперь в них появилось что-то... преподавательское. Готовность к сеансу умственных пыток.

– Ну что ж, – произнес он, и его голос прозвучал особенно громко в тишине башни. – Пора наверстывать упущенное, юный господин. Три лунных цикла – срок немалый. Начнем с основ, которые вы, несомненно, благополучно забыли в пылу своих... охотничьих забав.

Мое сердце екнуло от предвкушения. Основы? Ну, ладно, может, это скучно, но зато потом – огненные шары! Ледяные кинжалы! Может, даже что-нибудь с иллюзиями? Я мысленно уже представлял, как поражаю воображение будущей принцессы (и отца, и всех подряд) каким-нибудь эффектным фейерверком. Без дыр в потолке, разумеется.

– Мастер Генрих, – начал я с энтузиазмом, который попытался сделать максимально искренним. – А что мы будем сегодня осваивать? Фаерболлы? Или, может, элементальные манипуляции? Воду поднять? Или вот лед... очень практично для охлаждения напитков в летний зной! Или...

Я не договорил. Мастер Генрих поднял одну седую бровь. Высоко. Так высоко, что она почти скрылась под седыми же волосами. В его взгляде читалось безмерное презрение, смешанное с усталым разочарованием, как у учителя, которому в сотый раз объясняют, что дважды два – четыре, а ученик упорно твердит про "пять, потому что веселее".

– Фаерболлы... – он произнес слово так, будто это было название особенно пошлой болезни. – Лед... Охлаждение напитков... Боже милостивый, в кого же ты такой уродился? – Он вздохнул так глубоко, что, казалось, вобрал в себя всю пыль башни. – Нет, господин Вольфганг. Сегодня мы не будем "осваивать" ничего столь... зрелищного и бесполезного для вашего текущего уровня понимания. Сегодня, – он внушительно поднял палец, – мы будем учиться. С нуля. Или, вернее, с того места, где вы остановились в своем бегстве от знаний.

Он щелкнул пальцами. Негромко, но очень четко.

С верхней полки одного из стеллажей сорвалась книга. Не просто упала – сорвалась. Летя по воздуху, она казалась еще больше и толще, чем том, принесенный магом. Ее темно-коричневый кожаный переплет был покрыт шрамами времени, а углы защищали потертые металлические накладки. Она с глухим, зловещим ПЛЮХОМ приземлилась прямо на стол передо мной, подпрыгнула и замерла, как дохлый пингвин.

И тут же из нее, из всех ее щелей и страниц, вырвалось облако. Не дым, не пар. Пыль. Густая, серая, древняя пыль веков. Она поднялась столбом, как мини-вулкан, и накрыла меня с головой. Я вдохнул полной грудью – инстинктивно, от неожиданности.

А потом начал чихать. Чихать так, что, казалось, вот-вот вывернутся легкие. Слезы ручьем потекли из глаз. Я отчаянно махал руками, пытаясь разогнать пыльное облако, которое пахло затхлостью забытых склепов и разочарованием.

Когда пыль немного осела, я, все еще давясь и вытирая слезы, смог разглядеть злополучный фолиант. На его потрепанной обложке вытиснены потускневшие золотом буквы:

"ОСНОВЫ ТЕОРИИ МАГИЧЕСКИХ ПОТОКОВ И ИХ СТРУКТУРИРОВАНИЯ В АУРЕ ОПЕРАТОРА. Том I. Главы 1-5: От Первоначального Импульса до Элементарного Фокусирования."

Мастер Генрих стоял рядом, его руки были сложены на груди. Он смотрел на меня с выражением... ну, скажем так, если бы вы смотрели на таракана, который только что упал в вашу утреннюю кашу.

– Вот ваше оружие на сегодня, юный господин, – произнес он с ледяной вежливостью. – И на ближайшие несколько лунных циклов. Откройте главу третью. "Дифференциация эфирных и астральных составляющих в спонтанном канале". Начнем. И... – он указал на мою пыльную тунику, – ...постарайтесь не чихать на страницы. Пергамент – материал капризный. Особенно древний.

Я посмотрел на кирпич, именуемый учебником. Потом на мастера Генриха. Потом снова на кирпич. Энтузиазм мой улетучился, как та пыль, которую я только что вдохнул. Фаерболлы? Ледяные кинжалы? Ха! Здесь, на вершине этой проклятой башни, меня ждало нечто куда более страшное: теория. Скучная, пыльная, бесконечная теория магии. Ад, оказывается, мог принимать разные формы. Иногда – бесконечный белый коридор. Иногда – кабинет с Малфагором. А иногда – вот так: пыльный фолиант и взгляд ледяного старика, готового вбивать в твою голову "дифференциацию эфирных и астральных составляющих" до скончания веков.

"Жить-то можно..." – ехидно напомнил мне внутренний пессимист. Я чихнул ему в ответ. Последний раз. Надеюсь.

Глава 9

Пыль. Она везде. Во рту, в носу, на языке, который теперь казался обтянутым бархатом из вековой затхлости. Я отчаянно вытирал слезящиеся глаза рукавом туники, оставляя грязные разводы, и пялился на монстра, лежащего на столе. «Основы Теории Магических Потоков...». Слова сливались в устрашающую абракадабру. «Дифференциация эфирных и астральных составляющих»? Звучало как диагноз неизлечимой болезни, а не как путь к волшебству. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, испещренные завитушками букв и схемами, похожими на карту метро для сумасшедших, не вызывали ничего, кроме паники.

Мастер Генрих стоял рядом, скрестив руки на груди. Его взгляд, острый как шило, буравил меня сквозь дымку осевшей пыли. Он ждал. Ждал, когда я начну читать, комментировать, демонстрировать проблески понимания, достойные хотя бы дворняги, дрессированной листать страницы.

Тишина в башне стала гулкой, как перед грозой. Пылинки танцевали в луче света из узкого окна.

– Мастер Генрих? – мой голос прозвучал хрипло, неуверенно. – Я… я честно пытаюсь. Но… – Я ткнул пальцем в первую попавшуюся строку, где фигурировало «адаптивное резонирование квазистабильного манного поля». – Это… это всё равно что читать на языке марсиан. После удара по голове. Марсианской дубиной.

Старый маг не шелохнулся. Только его седая бровь, та самая, что умела подниматься до небес, дрогнула. Микроскопически.

– «Язык марсиан»? – он произнес тихо. Очень тихо. Гораздо страшнее, чем если бы закричал. – Это, юный господин Вольфганг, язык магии. Язык, на котором говорит сама ткань реальности. Язык, который твой прадед, граф Ульрих Пламенный, освоил к пятнадцати годам! Язык, на котором я, скромный служитель знаний, спорил с архимагами Эльфийских Пиков и получал аплодисменты в Академии Вечного Снега! И ты… ты сравниваешь его с лепетом инопланетян? После трех лунных циклов праздности?

Он схватился за грудь, чуть левее сердца. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались физическая боль и боль душевная, боль учителя, видящего, как его величайший труд – передачу знаний – топчут копытами невежества.

– О, времена! О, нравы! – застонал он, пошатываясь и делая вид, что вот-вот рухнет. – В твои годы великий Аргист Волхв уже переписывался с элементалями Воды! А ты… ты не можешь отличить эфирный поток от астрального вихря в элементарной схеме! Прах мой берите, зачем я только…

Я сидел, сгорбившись, чувствуя себя последним болваном. Да я им и был. Семён Безродный, клерк третьей категории, чья магия до недавнего времени ограничивалась перезагрузкой зависшего компьютера, пытался понять диссертацию по квантовой физике, написанную на латыни. В теле ленивого аристократа, чьи мозги, судя по всему, были накачаны не знаниями, а охотничьим портвейном.

– Простите, мастер Генрих, – пробормотал я, искренне сожалея о том, что ввязался во всё это. – Я просто… Может, можно начать не с этой книги? Совсем с начала? Как… как маленьким детям объясняют? Что такое магия вообще? Самые-самые основы? Пожалуйста?

Старик замер. Его рука медленно опустилась с груди. Он смотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Ледяные глаза сканировали моё лицо, будто пытаясь обнаружить признаки притворства или, что хуже, окончательного помешательства. Воспоминание Вольфганга шевельнулось где-то на задворках сознания: "Старый ворчун, но знает всё. И если уж взялся объяснять "для дураков", то разжует так, что не подавишься".

Генрих тяжело вздохнул. Звук был похож на скрип двери в заброшенной склепе. – Основам… – он произнес слово с горькой иронией. – Основам… Ладно. Видимо, придется спуститься в самые глубины колодца невежества, чтобы найти там хоть каплю здравого смысла. Садись. И слушай. Переспрашивать разрешается только три раза. Потом – самостоятельное изучение. Со словарем. Которого у тебя нет.

Я плюхнулся на табурет, стараясь выглядеть предельно внимательным.

– Магия, юный господин, – начал Генрих, его голос приобрел размеренность лектора, хоть и окрашенную усталостью, – это не фокусы для ярмарок. Это сила. Сила, пронизывающая всё сущее, как кровь пронизывает тело. Она течет по особым каналам – линиям силы, пульсирует в узлах мироздания. Некоторые… – он многозначительно посмотрел на меня, – ...рождаются с умением ощущать эту силу, черпать ее и направлять. Как ты. Родился бы ты в семье мельника или кузнеца – и твой талант, возможно, проявился бы в чем-то малом, но полезном. Ускорить рост урожая на крошечном поле. Чуть улучшить качество стали. Это уровень Малкут. Основа основ. Управление грубыми стихиями – огнем, водой, землей, воздухом – на примитивном, интуитивном уровне. Удел талантливых простолюдинов и… ленивых аристократов, не желающих учиться. – Он снова укоризненно посмотрел на меня.

«Грубые стихии…» – подумал я. Значит, мой огненный столб в потолок – это был чистой воды Малкут? Дико, топорно, но… эффектно. Хотя и разрушительно.

– Но магия – она как вино, – продолжал маг, его глаза немного оживились. – Чем глубже познаешь, тем тоньше вкус, тем больше возможностей. Следующий уровень – Йесод. Это уже не просто толкать стихии, а работать с иллюзиями, с образами. Видеть сквозь расстояния, путешествовать духом, пока тело спит, создавать миражи, способные обмануть не только глаз, но и ум. Требует развитого воображения и… – он ехидно хмыкнул, – ...концентрации. Коей у тебя, как у белки в колесе.

Йесод звучало уже интереснее. Воображать я умел. Особенно в офисе, глядя в потолок. Астральные путешествия? Звучало как бесплатный туризм!

– Дальше – Ход, – Генрих поднял три костлявых пальца. – Алхимия истинная, не просто варка зелий по рецепту, а понимание трансформации вещества. И… трансформация тела.

– Трансформация тела? – не удержался я. – Типа… вырастить крылья? Или стать невидимкой?

Мастер Генрих посмотрел на меня так, будто я предложил использовать его бороду как швабру. – Вырастить крылья? – он фыркнул. – О, юный мечтатель! Нет. Большинство, кто достигает Ход, использует его для куда более приземленного: укрепить кожу до твердости камня перед боем, ускорить заживление ран, усилить мышцы на время. Рыцари, в основном. Им хватает ума на такое. А еще… – он многозначительно постучал пальцем по своему лбу, – ...есть заклятия для памяти. Очень полезные. Особенно для тех, кто вечно забывает, куда положил ключи от своей воли и усердия. – Его взгляд снова был направлен на меня. – Учи их. Пригодится.

Я пообещал себе мысленно выучить хоть что-нибудь для памяти. Как только пойму, как это делается.

– Четвертый уровень – Нецах, – продолжал маг, его голос стал чуть торжественнее. – Вот здесь уже начинается истинное искусство. Владение Нецах – это владение временем… для себя. Продление молодости, сохранение красоты, влияние на умы и сердца людей не грубым внушением, а тонким очарованием, исходящим изнутри. Многие аристократы стремятся к нему, но не все достигают. Это сложно. Очень. Но те, кто овладевает… – он слегка выпрямился, и я вдруг с ужасом осознал, что его морщины, при всей их глубине, выглядели… ухоженными. Старыми, но не дряхлыми. – ...могут жить очень, очень долго. Видеть смену поколений. И планировать… тоже надолго. – Он умолк, и в его глазах мелькнуло что-то недосказанное, глубокое. План на следующие триста пятьдесят лет? У меня мурашки побежали по спине.

– Но… если Нецах – это молодость и красота, то пятый уровень, Тиферет, это что? Здоровье, влияние, энергия? – спросил я осторожно, пытаясь уловить разницу. – Звучит похоже…

– Похоже? – Генрих возмущенно поднял брови. – Только для невежды! Нецах – это внешняя оболочка! Лак, позолота, искусно сохраненный фасад! Тиферет – это суть! Это жизненная сила, бьющая ключом! Это способность исцелить не просто царапину, а смертельную рану, изгнать лютую болезнь, наполнить тело энергией солнца! Влияние? Нецах – это фокус, фейерверк очарования, который гаснет. Тиферет – это глубинное уважение, преданность, исходящая из ощущения мощи и жизни, которую ты излучаешь! Это работа с чистой энергией творения – созидать или… – его голос понизился, – ...разрушать с куда большим размахом, чем на Малкут. Тонко. Точно. Не топором, а скальпелем.

Тиферет звучало уже серьезно. Исцелять? Наполнять энергией? Вот это сила! Я представил себя этаким источником света и здоровья… Хотя мысль о «разрушении скальпелем» тоже засела где-то в подсознании.

– Шестой уровень – Гебура, – Генрих произнес это слово с придыханием, как святыню. – Магия войны в ее абсолютном воплощении. Это не просто «каменная кожа» Ход. Это – окутать невидимой броней целое войско. Не просто подбодрить – вселить в сердца тысяч бесстрашие берсерков. А заклинания… – он замолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он видел нечто ужасающее. – ...могли бы стереть с лица земли не просто замок, а целый город. Оставить пустыню. Лишь единицы в истории рода человеческого достигали таких вершин. И всегда – ценой невероятного труда, врожденного, исключительного таланта и… часто, рассудка. Без дара от самого рождения, без фанатичной преданности Пути Силы – шансов нет. Даже для лучших из аристократических родов.

В голове Вольфганга что-то еле слышно щелкнуло – смутный образ давно умершего предка, о котором ходили легенды. Человек, обративший в бегство целую армию одним жезлом. Или это была сказка?

– А я? – вырвалось у меня, голос дрогнул от смеси страха и жадного любопытства. – У меня… есть шанс? Достичь Гебуры?

Мастер Генрих посмотрел на меня. Долго. Очень внимательно. Его ледяные глаза, казалось, взвешивали каждую крупицу моего существа – и талант Вольфганга, и лень оригинала, и отчаянное невежество Семёна.

– Потенциал? – он произнес наконец, медленно, растягивая слова. – О, да. Твой род… фон Эббенхасты… они давали миру могучих магов. Твой потенциал, юный господин, подобен нетронутой жиле чистого адаманта в горе посредственности. Теоретически… – он сделал многозначительную паузу, – ...теоретически, при невероятном усердии, фанатичной преданности учению, отказе от всех мирских радостей и… ну, скажем, чуде, ты мог бы когда-нибудь прикоснуться к подножию Гебуры. Но. – Он резко выдохнул. – Учитывая твойфеноменальный послужной список лени, твою поразительную способность находить оправдания и твое текущее… э… основательное невежество, будь реалистом. Выше Нецах или, с огромной натяжкой, Тиферет тебе вряд ли светит. Если вообще светит что-то выше Ход.

Удар был точен. Адамант в горе посредственности. Звучало эпично, но горько. Я опустил голову, разглядывая узоры пыли на столе.

– И, наконец, – голос Генриха стал почти шепотом, полным благоговения и… предостережения, – Хесед. Седьмой уровень. Высший. О нем… мало что известно достоверно. Те немногие, кто, как говорят, достиг его… они прозревали истину мироздания. Творили чудеса, перед которыми меркли легенды. Обретали нечто… близкое к истинному бессмертию. Но… – он покачал головой, и в его глазах читалась глубокая печаль и понимание, – ...каждый из них, достигнув этой вершины, уходил. Оставлял королевства, титулы, власть. Исчезал. Предавался аскезе в глуши, вдали от мира людей. Искал ли он еще больших истин? Бежал ли от бремени силы, непосильной для смертного ума? Кто знает. Хесед – это не просто сила, юный господин. Это… приговор. Или дар, который невозможно нести среди людей. Это урок смирения. Напоминание, что даже величайшая мощь – ничто перед вечностью и тайной бытия. Скромность – вот истинный спутник силы.

Тишина повисла в башне, густая и значимая. Рассказ о Хесед был не просто перечислением способностей. Это была притча. Предостережение. Зерно мудрости, брошенное в мою, в общем-то, не самую плодородную почву. Я чувствовал себя… придавленным. Осознанием масштаба. Бренности. Глупости своих прежних мечтаний о фаерболлах. В голове крутились образы: вечные отшельники, познавшие всё и ушедшие от всех… Отец, с его жаждой власти и политическими играми… Я… Семён Безродный, затерянный в чужом теле и чужой судьбе…

Мастер Генрих наблюдал за мной. Видел, как его слова, кажется, достигли цели. На его лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Возможно, ученик начал что-то понимать. Пусть и через призму страха и благоговения.

Я поднял голову. В глазах, наверное, светилось что-то новое – тень понимания, искра смирения. Я глубоко вдохнул пыльный воздух башни Знаний.

– Значит… – начал я очень робко, осторожно подбирая слова, стараясь звучать достойно услышанного, – ...значит, я всё-таки смогу… ну… метать фаерболлы? Когда освою Малкут? Ну, маленькие? Контролируемые? Чтобы не жечь потолки?

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Всё удовлетворение, вся мудрая печаль, все триста пятьдесят лет терпения – всё это испарилось с лица мастера Генриха. Осталось только чистое, незамутненное отчаяние. Он замер на секунду. Потом его ладонь, костлявая и жилистая, с невероятной скоростью рванулась вверх.

ШЛЕП!

Звук был громкий, сочный, как удар мокрой тряпкой по камню. Он разнесся по башне, сбивая пыль с дальних полок. Генрих со всей силы шлепнул себя по собственному лбу. Не пощечину – именно по лбу. Прямо по морщинам, в которых, казалось, была записана вся мудрость веков.

– АААРГХ! – стон вырвался у него не от физической боли, хотя удар был чувствительный, а от невыносимой душевной муки. Он стоял, пошатываясь, закрыв глаза, его рука медленно сползала с покрасневшего лба. Казалось, он молился, чтобы земля разверзлась и поглотила его. Или меня. Или всю эту проклятую башню вместе с пыльными фолиантами и учеником, чей мозг явно состоял из фаерболлов и конфеток.

Я сидел, пригнувшись, готовый к тому, что следующим шлепком достанется мне. Или что старый маг просто испарится от горя. Башня Знаний снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь моим предательски громким дыханием и тихим, жалобным постаныванием мастера Генриха фон Зильбертурма, который только что осознал всю глубину пропасти, именуемой его учеником.

Тишина в башне повисла густым, неловким покрывалом после эпического шлепка мастера Генриха по собственному лбу. Его стон – смесь физической боли, все-таки он ударил себя со всей силы, и душевной агонии – медленно затихал, растворяясь в пыльном воздухе. Я сидел на табурете, вжав голову в плечи, чувствуя себя виноватой собакой, которая только что разбила фамильную вазу. И не просто разбила – разбила с таким треском, что хозяин чуть не отправился вслед за предками.

– Мастер Генрих… – начал я робко, когда его рука наконец опустилась, оставляя на лбу красное пятно, идеально совпадающее с морщиной мудрости. – Я… я понял. Про Хесед. И про смирение. И что фаерболлы – это… не главное. Совсем не главное. Очень поверхностно. Примитивно. Да.

Старый маг медленно открыл глаза. В них не было прежнего льда. Была усталость. Глубокая, как пропасти под замком. Он тяжело вздохнул.

– Поверхностно… Примитивно… – повторил он мои слова, словно пробуя их на вкус и находя отвратительными. – Но ты же все равно этого хочешь, да? Как ребенок тянется к блестящему и опасному.

Я не стал отрицать. Правда была на его стороне. Мне хотелось чего-то осязаемого, зрелищного. Хоть маленького, контролируемого огонька на пальце. Чтобы почувствовать: да, магия – это реально. Не только пыльные фолианты и непонятные слова. Чтобы доказать себе, что я не полный профан, что потенциал Вольфганга – не миф.

– Ну… – я заерзал на табурете. – Может… может, тогда… чисто для понимания основ? Практика? Чтоб закрепить… Малкут? Самый простой уровень? Мы же говорили, что это основа… управления стихиями? На… на каком-нибудь безопасном месте? Волшебном стрельбище? Где потолки не жалко? – Я поспешно добавил последнее, вспомнив инцидент в спальне.

Мастер Генрих смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, как тот самый учебник. Он молчал так долго, что я уже начал слышать тиканье воображаемых часов, отсчитывающих время до моего изгнания с башни навсегда. Потом он медленно, как будто каждое движение давалось с огромным трудом, провел рукой по лицу, стирая следы отчаянного жеста.

– Практика… – произнес он наконец. Слово звучало как приговор. – Без теории? Это все равно что пытаться строить замок из песка во время прилива. Бесполезно. Опасно. И крайне глупо.

– Но теория… – я ткнул пальцем в злополучный фолиант, – ...она такая… абстрактная! Если я попробую на практике, может, пойму почему там написано про "адаптивное резонирование квазистабильного манного поля"! Ну, или хотя бы запомню, что эфирные потоки – это одно, а астральные – другое! А то они у меня в голове путаются, как котята в клубке!

Генрих прищурился. В его глазах мелькнул холодный огонек… интереса? Или просто профессиональной диагностики степени моего слабоумия?

– Путаются? – переспросил он. Голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная пружина. – Эфирные и астральные составляющие? Основы основ, юный господин! Фундамент, на котором стоит всё! Как ты вообще надеешься направить силу, не понимая, из каких нитей сплетена сама ткань магии, которую ты дергаешь, как обезьяна?

Он подошел к столу и резко раскрыл злополучную книгу. Страницы шуршали, как сухие листья под ногами осенью. Он быстро нашел нужное место – главу, которую я должен был начать.

– Смотри сюда, – он ткнул костлявым пальцем в сложную схему, напоминавшую спутанный клубок светящихся нитей. – Эфирные потоки! – его палец проследовал по нескольким толстым, извилистым линиям. – Это реки силы, текущие здесь! В самой материи мира! В камнях под ногами, в деревьях, в воде, в воздухе, которым ты дышишь! Они – как кровь земли, как ее дыхание! Мощные, постоянные, но изменчивые. Их сила зависит от места – от лей-линий, от узлов силы, от времени суток, от фазы луны даже! Управлять ими – значит чувствовать мир, его пульс, его ритм! Это основа основ Малкут – черпать из этого океана!

Он перевел палец на другие линии на схеме – более тонкие, изящные, переплетенные в странные узоры, похожие на созвездия. – А это – Астральные составляющие! Сила звезд, юноша! Энергия далеких солнц, влияние планет, зодиакальных созвездий! Она тоньше, призрачнее, но пронизывает всё. Она влияет на судьбы, на мысли, на сны! На тончайшие вибрации души и разума! Магия Йесод, иллюзий и пророчеств, коренится здесь! Но даже для грубого управления стихией на Малкут, ты должен понимать, как астральные потоки в данный момент могут усилить, исказить или ослабить твой эфирный канал! Они – как ветер для паруса твоей воли! Игнорируешь ветер – либо стоишь на месте, либо переворачиваешься!

Я смотрел на схему, потом на его горящие глаза. В его словах была странная поэзия и жесткая логика. Эфир – это земля, мир вокруг, осязаемая мощь. Астрал – небо, звезды, тонкие влияния. Как кровь и нервы в одном теле магии. В голове Вольфганга что-то слабо шевельнулось – смутное воспоминание о том, как он в детстве, по настоянию Генриха, учился "чувствовать камни" в замковом фундаменте и "слушать шепот звезд" на ночной башне. Тогда ему было скучно до зевоты. Сейчас… сейчас это звучало по-другому. Важнее.

– Значит… – я осторожно подбирал слова, – ...чтобы нормально, скажем, поджечь щепку на стрельбище… мне нужно не только "захотеть огня", но и почувствовать, как тут течет эфирная сила - есть ли она под ногами, сильная ли?, - и учесть, что… ну, например, если сейчас Луна в Скорпионе, а Венера в ущербе, то астральный поток может мне помешать или что-то перекосить?

Мастер Генрих замер. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что произнес первое в жизни осмысленное предложение. В его глазах мелькнуло… удивление? Почти одобрение? Но тут же скрылось за привычной маской строгости.

– "Луна в Скорпионе" – это уже астрология высшего порядка, до которой тебе, как до луны пешком, – отрезал он, но без прежней язвительности. – Но сам принцип… да. Ты уловил суть. Грубо, топорно, но уловил. Эфир – фундамент. Астрал – настройка. Игнорируешь одно – результат непредсказуем. Как твой "фейерверк" на потолке. Скорее всего, ты тогда рванул чистый эфир, не удосужившись даже мысленно приоткрыть канал для астральной составляющей, которая могла бы его стабилизировать и сфокусировать. Получился дикий выброс. Хаос.

Мысль о том, что моя неудача была результатом не просто "слишком сильного хотения", а конкретной теоретической ошибки игнорирования астрального фактора, была странно… утешительной. Значит, был принцип. Значит, можно было понять и исправить.

– Так… значит… – я набрался смелости, видя его чуть менее грозный вид, – ...если я… ну, чисто гипотетически… выучу эту главу? – Я ткнул пальцем в злосчастную страницу про дифференциацию эфирных и астральных составляющих. – Вызубрю. Как молитву. Пойму, где там реки, а где ветер. Хотя бы основы… Тогда… тогда мы можем сходить на стрельбище? Попробовать? Чисто потренироваться почувствовать разницу? На практике? Обещаю, буду осторожен! Как… как младенец с зажженной свечкой!

Я изобразил на лице максимально искреннее и ответственное выражение. Как у того младенца со свечкой, который очень не хочет жечь занавески.

Мастер Генрих взглянул на меня. Потом на книгу. Потом в узкое окно, за которым сияло солнце, так непохожее на холодные звезды астрального плана. Он вздохнул. Звук был уже не таким безнадежным. Скорее… смиренным. Как у капитана, который понимает, что его корабль все равно поплывет туда, куда дует ветер упрямства юнги, но можно хотя бы попытаться поставить паруса правильно.

– Учить, – произнес он отчетливо. – Не "вызубрить". Учить. Понимать. Чувствовать контекст. Читать не только эту главу, но и предыдущие – про формирование первоначального импульса и канала. – Он поднял палец, предупреждая мой возможный стон. – И… если к завтрашнему утру ты сможешь внятно объяснить мне разницу между эфирным источником под замковым камнем и астральным влиянием Полярной звезды на твою попытку зажечь огонек… и если ты не сожжешь по дороге ни одного гобелена… тогда, юный господин Вольфганг… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнул едва уловимый огонек, похожий на ту самую искорку, которую я так хотел создать, – ...тогда мы возможно найдем время для короткой… практической демонстрации основ Малкут. На старом тренировочном плацу. Где стены покрыты свинцовыми плитами. На всякий случай.

Он не улыбнулся. Но в его тоне появилась тень… не снисхождения. Скорее, профессионального любопытства. Как у ученого, решившего посмотреть, сможет ли подопытный хомяк все-таки пробежать лабиринт, если подвесить перед ним кусочек сыра.

Мне не нужен был сыр. Мне нужен был огонек. Маленький, контролируемый, но мой. И ради этого я был готов зарыться в пыльный фолиант по самые уши.

– Считайте, что я уже учу! – воскликнул я, с энтузиазмом хватая книгу. Она была тяжелой. Очень. И пахла все той же вековой пылью. Но теперь этот запах казался… не таким уж отвратительным. В нем чувствовался слабый, но отчетливый аромат возможности. Возможности метать фаерболлы. Ну, или хотя бы зажигать свечи. Без дыр в потолке.

Мастер Генрих лишь хмыкнул, разворачиваясь к своему столу, заваленному куда более сложными приборами и свитками. Его борода колыхнулась, как знамя, под которым начиналась новая, невероятно пыльная, но теперь хоть немного осмысленная битва за магию.

Глава 10

Мастер Генрих взмахнул рукой – жест был исполнен такого утомленного небрежества, будто он отмахивался от назойливого шмеля, а не творил волшебство. Однако результат оказался куда более впечатляющим, чем жужжащее насекомое. Тяжелые дубовые дверцы огромного шкафа, занимавшего добрую четверть стены, с глухим стуком распахнулись сами собой. Из темных недр, словно стая перепуганных белых голубей, выпорхнули несколько листов плотного, добротного пергамента. Одновременно со стола сорвались три гусиных пера – не новые, с явно обкусанными кончиками, видавшие в своей жизни немало чернильных баталий. Они не просто упали, а зависли в воздухе, начав описывать вокруг медленно парящих пергаментов сложные, причудливые траектории, напоминающие танец стрекоз.

Каждое перо, едва касаясь поверхности листа, оживало. Оно начинало выписывать с невероятной скоростью и удивительной аккуратностью строчку за строчкой. Чернила появлялись из ниоткуда – глубокие, сине-черные, с едва уловимым серебристым отливом, ложась на поверхность идеально ровными рядами. Я замер, завороженный этим зрелищем. Магия, служащая не разрушению, а созиданию, не грохоту и пламени, а тихому шелесту пера и рождению знания. Это было просто и одновременно невероятно изящно. Сложные, пугающие термины – «эфирная константа», «астральная модуляция», «резонансный контур» – ложились на пергамент с грацией балерин, выписывающих свои па.

– Вот, – сухой, как осенний лист, голос Генриха грубо вернул меня из мира магической каллиграфии в пыльную реальность его башни. Он поймал последний лист, который пытался ускользнуть под массивный дубовый стол. – Конспект. Суть глав тринадцатой, четырнадцатой и начала пятнадцатой. Все, что тебе критически необходимо усвоить, дабы в твоем сознании наконец-то возникла хотя бы тень различия между эфирной основой и астральным влиянием. – Он протянул мне стопку листов, еще теплых от магии и пахнущих чем-то острым, вроде ореха и озона. Перья, завершив свою работу, послушно улеглись обратно на стол, как верные псы, выполнившие приказ. – И да, юный господин Вольфганг, не вздумай их уронить в суп, использовать как подставку под горячее или, упаси боги, как салфетку. Воспроизведение подобного требует усилий, которые я предпочел бы потратить на что-то менее… безнадежное.

Я почтительно, двумя руками, принял драгоценные пергаменты. Они были неожиданно тяжелыми. Видимо, знания, даже записанные, обладали немалым весом.

– Благодарю, мастер Генрих, – пробормотал я, уже мысленно представляя себе долгую и мучительную ночь зубрежки. – Я… приложу все возможные усилия.

Старый маг лишь фыркнул, словно кот, на которого наступили, и повернулся к дымящемуся тиглю, стоявшему на другом конце стола. Оттуда несло серой и чем-то горьким.

– Усилия – это похвально. Результаты – куда полезнее. И не позабудь главное – уловить разницу. Почувствовать ее кожей, нутром. Между источником под замковым камнем фундамента – мощным, глубинным, теплым и земным, как дыхание спящего великана – и тем холодным, тонким, почти неосязаемым прикосновением, что идет от Полярной звезды. Эфир – это сама почва под твоими ногами, ее жилы, ее пульс. Астрал – это дыхание бескрайнего неба, шепот далеких миров. Теория – лишь карта. Ощущение – единственный путь. – Он бросил на меня взгляд поверх дымящегося сосуда, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то вроде вымученного терпения. – И да, тебя ждет обед. Не мешкай. Голова, не подкрепленная провиантом, работает еще хуже, чем твоя в ее лучшие времена.

Обед. Слово, от которого в моем прежнем, клерковом воплощении лишь кисло сжимался желудок в ожидании сэндвича за клавиатурой и холодного чая из пластикового стаканчика. Здесь же оно звучало как волшебный звон, зовущий на пир самих богов. Воспоминания Вольфганга – или просто зверский голод, пробудившийся после башенных мытарств? – рисовали в воображении сочные окорока, томленые в травах овощи, хрустящие корочки свежего хлеба и что-то сладкое, тающее во рту. Я едва не выпорхнул из башни, бережно прижимая к груди драгоценный конспект, как младенца.

И тут же споткнулся о собственную забывчивость. Башня Знаний. Название было не просто красивой метафорой. Чтобы добраться до нее, требовались познания альпиниста и выносливость марафонца. Подъем вверх был настоящей каторгой, сопровождаемой пыхтением, проклятиями в адрес всех аристократических замков разом и ощущением, что легкие вот-вот лопнут. Спуск… спуск был другим делом. Гравитация – великий союзник усталого ученика. Я почти летел вниз по крутым, узким ступеням, вырубленным в толще древнего камня, прижимаясь к прохладной, шершавой поверхности стены, чувствуя, как ветер свистит в ушах и треплет волосы. Тело Вольфганга, молодое и натренированное годами беготни по этим же лестницам, легко справлялось с нагрузкой, лишь дыхание слегка участилось. "Вот бы так с девятого этажа в офис спускаться", – мелькнула крамольная, ностальгическая мысль, и я едва не свернул себе шею, удивленный собственной тоской по лифту.

Замок встретил меня гулом жизни – резким, контрастным после пыльной, гнетущей тишины башни. Где-то вдалеке звенела посуда, скрипели половицы под быстрыми шагами слуг, доносились обрывки разговоров, смеха, звяканья оружия из дальних покоев. Я остановился на каменном полу широкого коридора, растерянно озираясь. Куда идти? Обеденный зал… В голове Семена Безродного – зияющая пустота. Ни малейшего представления о планировке феодальной твердыни.

Но ноги Вольфганга фон Эббенхаста – знали. Они сами понесли меня по знакомым, выложенным гладкими каменными плитами коридорам. Мимо огромных гобеленов, изображавших сцены охоты (олени на них выглядели подозрительно грустными), мимо ниш с позеленевшими от времени доспехами предков (один шлем был украшен грандиозными оленьими рогами – абсолютно непрактично, зато невероятно брутально). Я шел на автопилоте, доверяя мышечной памяти этого чужого тела, и вскоре передо мной распахнулись высокие, дубовые, украшенные коваными накладками двустворчатые двери.

И запахло. Боже правый, как запахло! Целая волна ароматов обрушилась на меня: сочное жареное мясо, пропитанное травами и дымком, невероятный запах свежеиспеченного, еще теплого хлеба, сладковатое дыхание какой-то выпечки, терпкость сыров, кислинка тушеных овощей и еще десяток неуловимых, но дико соблазнительных нот. Я застыл на пороге, как истукан, полностью покоренный этим пиршеством для носа.

Зал был огромен. Длинный, тяжелый дубовый стол, способный усадить человек двадцать пять, тянулся во всю длину просторной комнаты с высокими стрельчатыми окнами. На нем уже красовались массивные серебряные кубки, глиняные кувшины, вероятно, с вином или элем, и замысловатые солонки в виде каких-то мифических существ. Но главное, что бросилось в глаза – места. Они были разные. Во главе стола возвышалось одно величественное кресло с высокой спинкой, украшенной резными грифонами – явно трон лорда. Рядом – два кресла попроще, но все же выделяющиеся. Дальше шли скамьи и стулья разной степени комфорта и престижности.

Паника, острая и липкая, защемила под ложечкой. Куда садиться?! Воспоминания Вольфганга хранили гробовое молчание на этот счет. А Семен Безродный в подобных ситуациях руководствовался железным правилом: самый дальний угол, желательно за колонной или крупным растением. Принцип "не высовывайся, будь серой мышью" был выжжен в его душе каленым железом офисной иерархии и священным ужасом перед начальством любого калибра.

Я рванул, чуть не спотыкаясь, к самому концу стола, к простой скамье, притулившейся почти у дверей, ведущих, судя по запахам и суете, прямиком на кухню. Идеальное место! Отличный обзор на слуг, сновавших с подносами, и минимальные шансы попасть в поле зрения важных персон. Я устроился на твердой деревянной поверхности, стараясь занять как можно меньше места, и с облегчением выдохнул. Пока – невидимка. Пока.

Облегчение испарилось мгновенно, как капля воды на раскаленной плите, когда в дверном проеме возникла массивная фигура. Лорд Отто фон Эббенхаст. Мой "отец".

Он вошел неспешно, с непоколебимой уверенностью корабля, входящего в родную гавань. Его мощная стать заполнила проем, отбрасывая тяжелую тень. Темные, почти черные, как ночь без звезд, глаза медленно, с привычной властностью, обвели зал, цепко фиксируя каждую деталь, каждого присутствующего. Взгляд скользнул по замершим в почтительных позах слугам, по накрытому столу… и остановился на мне, затерявшемся в самой что ни на есть "зоне для статистов" у кухонных дверей.

Мощные, седеющие брови медленно поползли вверх, образуя глубокие складки на лбу. На его квадратном, изборожденном морщинами и короткой бородой лице появилось выражение не гнева, а скорее изумленной, почти театральной иронии. Уголок твердого, поджатого рта дрогнул – намек на улыбку, которая так и не родилась.

– Вольфганг? – его голос, низкий, густой, как выдержанный бренди, прокатился по залу, заставив всех присутствующих замереть еще больше, а меня – невольно выпрямиться во весь рост на скамье. – Ты решил сегодня почтить нас своим присутствием… с самого края обитаемого мира? – Он неторопливо направился к своему троноподобному креслу во главе стола, не сводя с меня пристального, испытующего взгляда. – Магистр Зильбертурм, видимо, преуспел в наставлениях о добродетелях умеренности и смирения? Или же просто отбил у тебя всякую охоту сидеть вблизи источника… отцовских назиданий?

В зале тихо, но отчетливо прокатился сдержанный смешок пары молодых придворных. Я почувствовал, как жаркая волна стыда и неловкости накрывает меня с головой, поджигая щеки. Унижение Семена смешалось с привычной, глухой досадой Вольфганга на отцовские колкости.

– Я… просто подумал… отсюда вид лучше… на кухонные дела… – выдавил я, чувствуя себя последним болваном и понимая, насколько жалко это звучит.

Лорд Эббенхаст усмехнулся – коротко, сухо, беззвучно. Звук напоминал скрип старого дерева.

– Вид на кухонные дела. Понятно. Предпочитаешь лицезреть процесс создания амброзии? Поучительно, не спорю. – Он опустился в свое кресло, которое с грохотом отъехало по каменному полу. – Однако, Генрих, видимо, все же не добил в тебе аристократа до конца. Место твое – здесь. – Он кивнул резким движением головы на стул справа от себя – второй по значимости в этом зале.

Слуга, стоявший за его креслом как тень, мгновенно метнулся ко мне. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось легкое недоумение. Он молча, но весьма выразительным жестом указал на освободившееся место. Я, пунцовый от стыда, чувствуя на себе десятки любопытных и насмешливых взглядов, поплелся через весь зал к указанному стулу. Ноги двигались сами – мышечная память тела знала этот путь. Я рухнул на резное дубовое сиденье, стараясь смотреть куда угодно, только не в сторону отца. Его каменное лицо, тяжелый серебряный медальон на груди, сверкающий в свете факелов, давили сильнее, чем все тома магической теории вместе взятые.

– Завтра на рассвете, – произнес лорд Эббенхаст, обращаясь формально ко мне, но глядя на свой кубок, который слуга уже наполнял темно-рубиновым, почти черным вином, – ты отбываешь в Альбанию. Испросить согласия принцессы Илдико. Королевское благословение получено. Таков обычай. – Он отхлебнул вина, его губы плотно сжались. – Соблаговоли не опозорить род окончательно. Хотя бы на сей раз.

Я кивнул, с трудом сглотнув комок, вставший в горле. Принцесса Илдико. Первая красавица королевства. Та, что должна стать женой Вольфганга фон Эббенхаста. Моей женой. От этой мысли земля слегка уплыла из-под ног, закружилась голова сильнее, чем от всех эфирных и астральных потоков, вместе взятых.

Но размышления о грядущем кошмаре были грубо прерваны началом трапезы. И вот тут началось самое страшное. Самое унизительное. Самое… смешное, если смотреть со стороны. Но не изнутри.

Слуги внесли блюда. Это был не просто перенос еды. Это был торжественный парад изобилия, демонстрация могущества и богатства рода. На огромных серебряных и массивных глиняных блюдах, дымящихся и благоухающих, предстали:

Целый, невероятных размеров запеченный кабанчик, покрытый румяной, хрустящей шкуркой, украшенный печеными яблоками и веточками свежего розмарина. Его крошечные глазки-изюминки смотрели на мир с вечным укором.

Гора жареной дичи – несколько фазанов с переливчатым оперением, еще сохранившимся на хвостах, десяток куропаток, их маленькие, аккуратные тушки блестели аппетитной золотистой корочкой.

Огромный, округлый пирог, покрытый румяной корочкой. Из его вершины торчали… куриные шейки с головками. Это был знаменитый "пирог-сюрприз" – "coq en pâte", как прошептало мне смутное воспоминание Вольфганга. Внутри скрывалась целая птица, фаршированная чем-то вкусным.

Глубокие миски с тушеными овощами – луком-пореем, нарезанным толстыми кругами, морковью, репой, пастернаком, все это плавало в густом, ароматном, темном соусе, пахнущем тимьяном и лавром.

Плетеные корзины, ломящиеся от душистого, еще теплого на ощупь, темного и белого хлеба. Запах свежей выпечки сводил с ума.

Деревянные доски с сырами – огромные колеса желтого, с дырками, острые клинья белого, покрытого благородной плесенью, и что-то плотное, кремового цвета.

Блюдо с миндальными пирожными, залитыми густым, янтарным медом и посыпанными измельченными орехами.

Это был настоящий пир богов! Но мой восторг сменился леденящим ужасом, когда я увидел… приборы. Вернее, их вопиющую недостаточность.

Перед каждым местом лежал… один нож. Большой, с широким, остро заточенным клинком и тяжелой, часто украшенной рукоятью. И все. Ни вилок, ни ложек. Ничего. Только нож и кусок грубого, темного хлеба, который, как я интуитивно понял, служил не только для утоления голода, но и для… других, весьма практических целей.

Передо мной слуга поставил глубокую глиняную миску, наполненную густой, дымящейся похлебкой. Парок нес аромат мяса, кореньев и трав. Я посмотрел на нож. Нож молча смотрел на меня своим холодным стальным глазом. Мы оба понимали его полную бесполезность в данной ситуации. Я украдкой огляделся. Лорд Эббенхаст и сидевшие рядом с ним аристократы просто… брали миску в руки! Подносили ко рту и пили. Громко, смачно, не стесняясь. Потом, ловко орудуя куском хлеба, как лопаткой, подцепляли куски мяса и овощей, отправляя их в рот. Элегантно? На современный взгляд – категорически нет. Практично? Безусловно.

Я решил последовать примеру. Осторожно обхватил горячую глиняную миску руками. Пахло невероятно вкусно. Я наклонился, стараясь аккуратно хлебнуть горячей жидкости. Но рассчитать расстояние в новом теле, в нервном напряжении, оказалось непросто. Мой нос, гораздо ближе, чем планировалось, погрузился в горячую похлебку. Я фыркнул от неожиданности и боли, резко отдернул голову. Брызги горячего бульона и кусочки овощей веером полетели на дорогую скатерть и мой новый, бархатный камзол. На темной ткани тут же расплылись жирные пятна.

Лорд Эббенхаст бросил на меня быстрый, тяжелый взгляд. В нем не было ярости, только усталое раздражение, как на назойливого щенка, который напачкал на ковер.

– Голоден, сынок? – прозвучало с его конца стола. Без особой издевки, скорее как констатация очевидного и досадного факта.

– Чрезвычайно, отец, – пробормотал я, отчаянно вытирая лицо и камзол влажной тряпицей, которую мгновенно подал стоявший за моим стулом слуга. Благословенны будьте, неизвестный помощник! Тело Вольфганга, наконец, подсказало выход. Я отломил большой кусок хлеба, обмакнул его в похлебку, как в соус, дал стечь излишкам и отправил в рот. Так оказалось гораздо проще, безопаснее для одежды и даже вкуснее – хлеб впитывал ароматный бульон. Я вздохнул с облегчением. Первый рубеж взят, хоть и с потерями.

Слуга положил передо мной внушительный кусок жареной свинины с аппетитной, пузырящейся хрустящей шкуркой. Соблазн был велик. Голод подстегивал. Я, забывшись, по привычке Семена схватил мясо рукой! Прямо так! В моем прежнем мире – куриные крылышки, пицца, бургеры – это было нормой. Но здесь… Я поймал шокированный, почти панический взгляд молодого рыжеволосого дворянина, сидевшего напротив. Он изящно, одним уверенным движением отрезал себе небольшой кусочек мяса ножом, наколол его на самый кончик клинка и, поднеся ко рту, ловко снял зубами. Ах вот как надо!

Я схватил свой нож, решительно воткнул острие в сочный кусок… и попытался отрезать ломтик. Мясо оказалось упругим, с жилками. Нож неожиданно соскользнул, с противным металлическим скрежетом ударив по деревянной доске, служившей мне тарелкой, и… отправил злополучный кусок свинины в эффектном прыжке прямиком в пиалу с тушеными овощами моего соседа слева – того самого графа фон Риттера, которого упоминал отец. Горячий кусок мяса шлепнулся в соус, брызги полетели во все стороны, испачкав камзол графа и его лицо. Тот вскрикнул, больше от неожиданности, и отпрыгнул от стола, как от гремучей змеи.

– Тысяча извинений! – завопил я, чувствуя, как уши наливаются огнем и готовы отпасть от стыда. – Совершенно непреднамеренно! Чистейшая неловкость рук!

Граф фон Риттер, мужчина лет сорока с воинственной бородой и орлиным носом, смерил меня взглядом, полным брезгливого недоумения и откровенного раздражения. Он молча стряхнул соус с усов и отодвинул испачканную пиалу, бросив на меня убийственный взгляд. Лорд Эббенхаст тяжело, как мехи кузнечные, вздохнул. Этот звук говорил красноречивее любой отповеди.

– Вольфганг, – произнес он спокойно, но так, что у меня по спине побежали ледяные мурашки. – Похоже, магистр Зильбертурм отбил у тебя не только охоту к магии, но и элементарные навыки владения столовыми приборами. Или ты решил, что граф фон Риттер нуждается в твоей щедрости и желает отведать твоей порции раньше тебя?

Я пробормотал еще кучу извинений, наклоняясь, чтобы подобрать с каменного пола злополучный кусок мяса (тело Вольфганга сделало это автоматически, к моему внутреннему ужасу – Семен бы постеснялся!). С помощью ножа и хлеба (который теперь служил мне и тарелкой, и салфеткой, и ложкой, и щитом от позора) я наконец-то доставил в рот первый кусок свинины. Он был божественно вкусен, нежен и сочен. Но цена его была непомерно высока – унижение и липкие от жира пальцы.

Центральным событием стал пирог-сюрприз. Его торжественно поставили перед лордом Эббенхастом. Подали огромную ложку с длинной ручкой для сервировки. Лорд ловко вонзил ложку в золотистую корочку, вырезал внушительный кусок, внутри которого виднелось нежное куриное мясо и какой-то ароматный фарш, и переложил его себе на доску. Затем очередь дошла до графа фон Риттера, который проделал то же самое с уверенностью старого воина. Потом все взгляды обратились ко мне.

Я взял протянутую слугой тяжелую ложку… и замер. Паника снова сжала горло. Как это ЕСТЬ? Руками? Но там же горячо! Ножом? Но пирог рассыпчатый! Вилки нет! Я застыл в нерешительности, тупо глядя на аппетитный, дымящийся кусок птицы в тесте, который слуга уже положил мне на хлебную "тарелку". Из куриной шейки торчала лапка. Она выглядела как обвинительный перст.

Пока я колебался, пирог остывал, а внимание всего стола было приковано ко мне. Я отчаянно ткнул ножом в пирог, пытаясь отрезать кусок поменьше. Но тесто было рассыпчатым. Оно крошилось, разваливаясь на куски, горячий фарш и соус вываливались на хлеб и скатерть. Куриная лапка с грохотом свалилась на стол. Не выдержав напряжения и под взглядом отца, я, следуя порыву голода и отчаяния, просто схватил кусок пирога рукой и откусил. Горячо! Больно! Но чертовски вкусно! Я зашипел, открыв рот, и запил огромным глотком вина из кубка. Оно обожгло горло, но приглушило боль.

К концу основной части трапезы я чувствовал себя так, будто прошел через адский круг этикета. Скатерть передо мной представляла собой апокалиптический пейзаж – лужицы застывшего соуса, крошки хлеба и теста, обглоданные кости (которые я, наконец, поняв правила, бросал прямо на тростник, покрывавший каменный пол – вот это Семену понравилось! Беспладно!), капли вина, жирные пятна. Мои руки были липкими и блестящими от жира, камзол – украшен уникальным узором из бульонных и соусных пятен, чувство собственного достоинства – растоптано и выброшено под стол вместе с костями.

Наступила очередь сыров. Я выбрал кусок белого, с благородной голубой плесенью. Выглядело аппетитно. Я отрезал ножом кусочек… и попытался поднести его ко рту на кончике ножа. Кусочек соскользнул и упал мне на колени. Я судорожно подобрал его и сунул в рот. Вкусно. Стыдно.

Потом были медовые пирожные. Липкие, сладкие, невероятно вкусные. И невероятно коварные. Мед капал на пальцы, тянулся нитями. Я слизывал его, как котенок, понимая, что выгляжу дикарем. Одно пирожное ускользнуло из липких пальцев и шлепнулось на пол с мягким звуком. Я не стал его поднимать.

Лорд Эббенхаст отодвинул свою доску – почти чистую, если не считать нескольких крошек и костей на полу рядом. Он тщательно вытер руки и губы влажной, подогретой салфеткой, которую подал слуга, и перевел на меня свой тяжелый, непроницаемый взгляд. В его темных глазах не было ярости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и легкое, непреодолимое презрение.

– Надеюсь, в Альбании к тебе вернется память о том, как следует обращаться со столовыми приборами, сынок, – произнес он ровно, без повышения голоса, но каждое слово падало, как камень. – И хотя бы воздержишься от попыток накормить принцессу Илдико через стол методом метания окороков. Хотя… – он усмехнулся в свою седую бороду, и в усмешке этой была ледяная сталь, – ...с твоей врожденной ловкостью, это могло бы стать оригинальным свадебным ритуалом фон Эббенхастов. «Посвящение невесты в род через летящий кусок дичи». Звучит колоритно.

Он поднялся. Весь зал, как один, встал за ним. Я вскочил последним, задев локтем кубок – он закачался, но чудом не упал.

– Готовься к отъезду. На рассвете. – Он бросил последний, оценивающий взгляд на мой участок стола, напоминавший поле боя после нашествия гуннов. – И попроси служанку выдать тебе… запасной камзол. И салфеток. Побольше салфеток.

Он развернулся и вышел тяжелой, мерной поступью, его бордовый камзол скрылся за дубовыми дверями. Я остался стоять посреди созданного мной же хаоса, лишь теперь осознавая весь масштаб катастрофы, бережно сжимая в липкой руке уже измятый конспект Генриха. Теория магических потоков теперь казалась простой детской задачкой по сравнению с виртуозным владением ножом и хлебом за столом аристократа. А завтра… Завтра предстояло нечто неизмеримо более страшное. Принцесса. Первая красавица королевства. Которая, без сомнения, ела с изяществом лебедя и знала тысячи правил этикета, о которых я, Семен Безродный, не имел ни малейшего понятия.

«Эфирные потоки под замковым камнем… Астральное влияние Полярной звезды… – подумал я, разглядывая огромное медовое пятно на рукаве дорогого бархата. – Да ну их к лешему. Главная магия в этом мире – это умение поесть, не уронив достоинство на пол вместе с котлетой». Я глубоко, устало вздохнул, подбирая с тростника упавший кусок сыра. – И похоже, я пока не достиг даже уровня Малкут в этой жизненно важной дисциплине».

Глава 11

Возвращение в свои покои после гастрономического позора напоминало бегство разбитой армии с поля боя. Я брел по знакомым уже, но все еще чужим коридорам замка, чувствуя себя не молодым аристократом, а живым воплощением пролитого соуса и разбитого самолюбия. Каждый шорох за спиной, каждый встречный слуга с нейтральным лицом казались немым укором: "А, это тот самый, что кормил графа фон Риттера с руки… или, точнее, с воздушного трамплина!" Даже драгоценные пергаменты Генриха в моей руке, этот билет в мир управляемых фаерболлов (ну, или хотя бы в мир свечей без дыр в потолке), казались теперь невыносимой гирей. Гирей знаний, к которым мой мозг был приспособлен примерно как лопата к вышиванию крестиком.

Комната Вольфганга – моя комната, как ни крути – встретила меня знакомым ароматом дорогого воска, старого дерева, пыли… и едва уловимым, но зловещим запахом гари. Я махнул рукой, пытаясь отогнать мрачные мысли о предстоящем свидании с принцессой и провале за столом. Сейчас главное – теория. Эфирные реки. Астральные ветра. Дифференциация. Адаптивное резонирование квазистабильного манного поля… Манного? Нет, наверное, магнитно-манового? Черт его знает. Я плюхнулся в объятия огромного, мягкого кресла у камина (холодного, слава всем богам этого мира, а то я бы и его, наверное, утопил или спалил) и развернул пергаменты с видом человека, готовящегося к каторге.

Слова. Буквы. Знаки. Они не складывались. Они плясали перед глазами безумным макабрическим танцем, сливаясь в чудовищные какофонии звуков и смыслов, ускользающих, как мокрые угри. "Эфирная субстанция, будучи имманентно присущей материальному плану, демонстрирует свойства когерентного потока лишь при условии отсутствия астральных интерференций высокой амплитуды, характерных для периодов геомагнитных возмущений или прохождения кометарных тел через зодиакальные сектора…" Я моргнул. Перечитал. "…интерференций высокой амплитуды…" Амплитуда? Это про размах? Как у волн на море? Но тут же не море! Тут какие-то невидимые потоки! Где море? Где волны? Дайте мне хоть одну понятную картинку!

Я стиснул виски пальцами, будто пытался физически вдавить знания внутрь. Нет, я не дурак! Совсем нет! В своей прошлой жизни, в офисе на третьей категории, я считался расторопным. Базы данных, отчеты, сводные таблицы, даже элементарные макросы – все щелкал как орешки. Но это… Это был язык инопланетян, написанный шифром для посвященных после удара тяжелым предметом по голове. Мои мысли, воспитанные на конкретике офисной жизни, упорно требовали инструкцию:"Шаг первый: Представь огонек в животе. Шаг второй: Толкни его мысленно в руку. Шаг третий: Не толкай слишком сильно, а то будет дыра. Шаг четвертый: Радуйся маленькому огоньку." Вот это я бы понял! Но вместо этого – "когерентные потоки" и "зодиакальные сектора".

Прошел час. Целый час героической, но безнадежной битвы. Я перечитывал одни и те же абзацы по семь раз, пытаясь поймать нить смысла. В голове возникали смутные образы: что-то вроде подземных рек теплой силы (эфир?), что-то вроде мерцающих холодных нитей, тянущихся с неба (астрал?). Но стоило попытаться пристегнуть эти картинки к зубодробительным формулировкам конспекта – все расплывалось, как дым от утреннего "фаерболла". Я чувствовал себя шимпанзе, которому вручили учебник по ядерной физике на санскрите и сказали: "Разберись к утру, иначе не видать тебе банана". Усталость накатывала тяжелыми, липкими валами. Глаза слипались, буквы плыли. Знания упорно не влезали. Никак. Совсем.

С громким, искренним стоном, в котором смешались отчаяние, усталость и чувство глубокой несправедливости мироздания, я откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Взгляд автоматически пополз вверх по стене, украшенной охотничьими трофеями и гербами, к роскошной лепнине потолка. И… замер. Там, в самом центре, четко выделялось на кремовой поверхности черное, неровное, похожее на карту неизвестного материка пятно. Пятно копоти. Пятно позора. Пятно моего утреннего "контролируемого пламени на кончике пальца".

Холодный укол страха пронзил усталость, мгновенно смывая ее. Гарь! Я же напрочь забыл про нее! А ведь это вещественное доказательство преступления первой степени! Если Генрих увидит… или, что в тысячу раз страшнее, отец… Да они меня… Вариантов было много: от пожизненного заточения в башне с учебниками до отправки на передовую в войне с гоблинами без магии. Мысль позвать слуг и вежливо попросить убрать пятно отпала мгновенно. Слухи в этом камзольном муравейнике распространялись быстрее чумы. "Слыхали? Молодой барин не только есть как троглодит, но еще и потолки палит, словно дешевый фейерверк!" Нет, тысячу раз нет. Надо убрать самому. Быстро. Тихо.

Я вскочил, окинув взглядом просторные аристократические хоромы. Потолок был высоким. Очень высоким. Кресло, на котором я сидел, – массивное, дубовое, но даже встав на него на цыпочки, я вряд ли дотянусь до центра. Но попробовать стоило. Я подтащил кресло прямо под злополучное пятно, с трудом сдвигая его по ковру. Встал на сиденье, вытянулся в струнку, рука вверх, пальцы веером… Кончики пальцев не доставали до потолка сантиметров тридцать, не меньше. Предательская роскошь и высокие потолки фон Эббенхастов!

Отчаяние – мать изобретательности и источник адреналина. В углу комнаты стоял огромный дубовый стол – настоящий монолит, тяжеленный, монументальный, явно рассчитанный на то, чтобы выдержать осаду или пир на десяток человек. Тело Вольфганга, несмотря на мою клерковскую душу, было крепким и сильным – наследственность, охота, фехтование, черт побери. Я уперся плечом в столешницу, напряг мышцы спины и ног… и стол, с недовольным скрипом и постаныванием паркета под ним, медленно пополз. Сантиметр за сантиметром. Пот заливал глаза, камзол прилип к спине. "Эх, такую бы силу да в мой старый офис, когда принтер весом в тонну застревал…" – мелькнула дурацкая, ностальгическая мысль. Наконец, стол встал под пятном, как плаха под топором. Я с трудом водрузил на него кресло. Конструкция получилась шаткой, зловещей и внушающей смертельный ужас. Башня из Вольфганга, стола и кресла – готовый памятник человеческой глупости.

Я, перебарывая страх высоты, взобрался на сиденье кресла, стоящего на столе. Теперь потолок был почти в пределах досягаемости. Я вытянул руку, встал на носочки, напряг каждую мышцу… Кончики пальцев едва коснулись шершавой поверхности лепнины рядом с пятном! До самой гари все равно не достать. Нужен инструмент. Тряпка. Щетка. Швабра! Я огляделся в панике, балансируя на шаткой вершине. Ничего! Ни одной метлы, ни одной щетки на длинной ручке, ни даже подобия швабры в спальне уважающего себя аристократа не водилось. Тут были гобелены с единорогами, кинжалы и мечи на стене (попробовать соскрести гарь клинком? Сомнительная эстетика и риск для лепнины), тяжелые бархатные шторы…

И тут отчаяние родило мысль. Безумную. Гениальную. Опасную. Магия. Уровень Малкут. Грубое управление стихиями. Вода. Простая, чистая, невинная вода. Ведь Генрих же говорил! Малкут – это основа, управление стихиями на примитивном, интуитивном уровне. Не фаерболл же создавать опять, во имя всех потолков мира! Воду. Небольшую струйку. Как из шланга для полива цветов. Направить на гарь, смыть ее. Просто. Элегантно. Безопасно (в теории). Гениально!

Я стоял на шатком кресле, на шатком столе, как циркач на самой верхушке неустойчивой пирамиды, и целился вытянутым указательным пальцем правой руки прямо в черное сердце позорного пятна. "Вода, – мысленно приказал я, изо всех сил концентрируясь. – Маленькая струйка воды. Прохладная, чистая, прозрачная. Как ручеек в лесу. Только смыть гарь. Только смыть". Я сосредоточился. Представил себе подземный источник под замком, о котором говорил Генрих – его мощь, его глубинный холод. Эфирный поток, да. А астрал… ну, звезды сейчас наверное спят, пусть будет нейтральным. Главное – не переборщить. Совсем чуть-чуть.

Внутри что-то екнуло. Заурчало в животе. Потом защекотало под ложечкой. Потом волна странного холодка пробежала по позвоночнику. Потом вся энергия, которую я так безуспешно пытался направить в учебу, рванула по руке, как разъяренный бык, сорвавшийся с привязи в узком переулке. Я не создавал струйку. Я случайно открыл шлюзы плотины на полную мощность. Геотермальный источник проснулся.

Из моего указательного пальца ударил не ручеек. Ударил бешеный, ревущий, ледяной поток воды толщиной в добрую мужскую руку. Он врезался в потолок с таким оглушительным грохотом, словно в комнату ворвался разъяренный Ниагарский водопад. Мощная струя не просто ударила по пятну гари – она с ходу выбила приличный кусок лепнины, обдав меня с ног до головы ледяными брызгами, ошметками штукатурки и сажи. Ударная волна, отраженная от потолка, отбросила меня назад, как щепку. Я вскрикнул – звук потонул в реве воды – потерял равновесие и полетел вниз, кувыркаясь вместе с креслом, которое подо мной сложилось, как карточный домик, с душераздирающим треском ломая дубовые ножки и спинку. Я шлепнулся на паркет в уже набирающую силу лужу, больно ударившись локтем и затылком. Вода хлестала сверху и лилась из моего пальца, который я, оглушенный, все еще тупо тыкал в потолок, пока инстинкт самосохранения не заставил меня мысленно, с титаническим усилием, перекрыть этот адский фонтан. Поток прекратился, оставив после себя апокалипсис.

Комната напоминала место крушения океанского лайнера в шторм. Вода стояла на паркете местами почти по щиколотку, холодная и мутная. Обломки кресла плавали, как жалкие обломки "Титаника". Стол, с которого я рухнул, сдвинут в сторону и стоял криво. Дорогие шторы промокли насквозь и тяжело повисли. Ковры плавали. И самое страшное – конспекты Генриха! Моя священная надежда! Они плавали по комнате, как белые, беспомощные лебеди, превращаясь в раскисшие, бесформенные комки. Чернила расплывались невообразимыми сине-черными кляксами, безвозвратно уничтожая схемы дифференциации и адаптивного резонирования. И финальный штрих – мутный, грязный поток воды уже вытекал из-под двери в коридор, неспешно, но неумолимо, как река, вышедшая из берегов и несущая разрушение дальше.

Именно в этот момент, под аккомпанемент моего стенания, хлюпанья воды и капающей с потолка влаги, дверь спальни плавно распахнулась.

На пороге стояла служанка. Я видел ее мельком утром – принесла кувшин воды для умывания. Но сейчас я увидел ее по-настоящему. Молодая, лет восемнадцати, не больше. Густые каштановые волосы, выбивавшиеся из-под белого, накрахмаленного чепца. Большие глаза – очень большие, темные, как спелая черника, широко распахнутые. Лицо миловидное, с легким румянцем на скулах и аккуратным носиком. Очень, очень красивая. Но сейчас вся ее красота была отброшена тенью абсолютного, неподдельного, первобытного ужаса и недоумения. Она замерла, как изваяние, одна рука еще на дверной ручке, другая сжала край фартука. Ее взгляд скользнул...

По мне – сидящему по пояс в ледяной воде, мокрому до нитки, в камзоле, покрытом штукатуркой и сажей, с безумными глазами. По плавающим обломкам некогда роскошного кресла. По озеру, затопившему пол. По дыре в потолке, откуда еще капало. По плавающим, гибнущим пергаментам. По грязному ручейку, ползущему в коридор прямо к ее деревянным башмачкам.

Я был совершенным воплощением промокшей катастрофы. Вода лилась с моих волос, заливала глаза, камзол и штаны прилипли к телу, обрисовывая всю незавидность положения. И перед этой ошеломляюще красивой девушкой я представлял собой немой вопль абсурда, хаоса и полной беспомощности.

Ее губы приоткрылись, чтобы впустить воздух для крика, вопроса, мольбы о помощи – что угодно. Звук застыл где-то в горле.

Мой мозг, оглушенный падением, потопом и крахом всех надежд, лихорадочно заработал на последних парах. Оправдание! Нужно оправдание! Связанное с магией! Генрих! Задание! Потоки! Что-то умное!

Я вскочил, поскользнулся на мокром паркете, едва не шлепнулся обратно, но удержался, хлюпая водой в сапогах. Вытянул руку – не ту, что была "соплом", а левую – в неопределенном направлении, пытаясь изобразить контроль над ситуацией и глубокомысленную сосредоточенность. На лице выжал выражение, которое, как я надеялся, говорило: "Так и было задумано, это часть большого плана", но, скорее всего, напоминало гримасу утопающего, увидевшего спасательный круг из свинца.

— Я тут… эм… — мой голос хрипел, срывался и булькал, как вода в стоке. — Практиковался. Для учителя. Магистра Зильбертурма. Задание по… по потокам. И воды, и эфира. — Я отчаянно ткнул пальцем в сторону плавающих, гибнущих конспектов, как будто они были неопровержимым алиби. — С дифференциацией… немного… не срослось. Технические неполадки.

...В промокшей тишине комнаты отчетливо звучало...

Кап-кап-кап с потолка.

Хлюп-хлюп моих ног в воде.

Бульк плавающего обломка кресла.

Тихий шелест воды, вытекающей в коридор и омывающей деревянные башмачки служанки.

Она не шевелилась. Не кричала. Не звала на помощь. Она просто смотрела на меня. Ее большие, темные, как глубокая ночь, глаза, казалось, вобрали в себя весь невообразимый ужас, немое недоумение и чистый, неразбавленный абсурд происходящего. В них не было страха, насмешки или осуждения. Был лишь немой, вселенский вопрос, обращенный, наверное, к самым основам мироздания: "И ЭТО – наш молодой барин? Надежда рода? Жених принцессы?"

Дверь в коридоре за ее спиной оставалась распахнутой настежь. Медленная, но неумолимая река моей "дифференциации" продолжала свое победоносное шествие по замку фон Эббенхастов, унося с собой остатки моего достоинства и надежду на спасение от Генриха. Вода тихо лизала ее башмачки.

Тишину, густую как бульон после моей практики, нарушила она сама. Голос у нее оказался тихим, немного скрипучим, с явным деревенским акцентом, но удивительно спокойным в этой ситуации.

— Я… я тут за гарью, господин Вольфганг. Мастер Генрих… он с утра говорил… чтобы я пришла, потолок почистила. От пламени. — Она сделала маленький шаг в комнату, осторожно, чтобы не замочить башмаки сильнее, и кивнула на черное пятно, теперь окруженное свежей дырой и мокрыми разводами. — Только… чё-то вы, господин, тут без меня постарались. И водичкой разбавили. И мебель поломали.

Я почувствовал, как жар снова ударил в лицо. Стыд был жгучим и всепоглощающим. Этот спокойный тон, этот простой взгляд – они обезоруживали сильнее любых упреков Генриха или ледяного молчания отца.

— Да… — выдавил я, чувствуя себя последним идиотом. — Я… хотел помочь. Убрать. Сам. Но… — Я развел руками, оглядывая разрушения. Жест говорил сам за себя. Помощь обернулась катастрофой.

Она посмотрела на разбитое кресло, плавающие обломки, на лужи, на плавающие, безнадежно испорченные пергаменты. Потом снова на меня. В ее глазах мелькнуло что-то… не то чтобы сочувствие. Скорее, понимание масштаба глупости. Как смотрят на щенка, перевернувшего миску с едой и севшего в нее.

— Помощь, говорите? — Она тихо вздохнула. — Ну, вы помогли, господин Вольфганг. Теперь убирать не гарь, а потоп. И мебель чинить. И пергаменты… — Она покачала головой. — Им теперь только печку топить, поди.

Неловкость сдавила горло. Я не мог просто стоять в луже, пока эта девушка, которую я только что окатил косвенным образом, будет разгребать последствия моего идиотизма.

— Дайте я помогу! — выпалил я, делая шаг к ней и снова поскальзываясь. — Хотя бы… обломки собрать. Или тряпку подам. Воду вытолкаем. Вместе быстрее!

Она широко раскрыла глаза, явно шокированная предложением.

— Господин! Да что вы! — Она даже слегка отшатнулась. — Такое дело – не по вашей части! Не по статусу! Барину грязь в руках месить, мусор собирать? Мастер Генрих, а уж отец-то ваш… — Она не договорила, но выражение лица говорило само за себя: они бы меня четвертовали за такое унижение достоинства рода.

Но во мне говорил не Вольфганг фон Эббенхаст, наследник древнего рода. Во мне говорил Семён Безродный, который сам не раз мыл полы в съемной квартире после вечеринки и убирал офисное крошево после корпоратива. Чувство вины и странное желание быть рядом с этой простой, спокойной девушкой пересилили страх перед условностями.

— Плевал я на статус! — сказал я с внезапной горячностью, которая удивила даже меня самого. — Это я натворил! Я и убирать должен! Хотя бы… хотя бы вот это кресло. Оно же разбито в щепки! Дайте я помогу его куски собрать, а то вы одна… — Я уже нагнулся, хлюпая в воде, и схватил крупный обломок спинки кресла.

Служанка – Эльза, как мелькнуло в памяти Вольфганга – смотрела на меня, как на существо с другой планеты. Ее губы снова приоткрылись от изумления. Потом она вдруг фыркнула. Негромко, сдержанно, но это был самый настоящий смешок.

— Ну и барин вы нонче, господин Вольфганг, — проговорила она, и в голосе ее появились теплые, живые нотки, заглушившие скрипучесть. — То потолок палите, то потоп устраиваете, а теперь и пол месить с девкой собрались. Никто б не поверил.

— А вы верите? — спросил я, водружая мокрый обломок на уцелевший край стола.

Она пожала плечами, уже подходя к ближайшей луже и доставая из кармана фартука большую, грубую тряпку.

— Чего верить-то? Я вижу. Вы тут стоите, по пояс в воде, с куском деревяшки, как работник с лесоповала. Только камзол бархатный дорогущий портите. — Она опустилась на корточки и начала выжимать тряпку в ведро, которое, видимо, принесла с собой для уборки гари. — Хотя… камзол ваш и так, поди, не отстирается. Штукатурка да сажа.

— Камзол – ерунда, — отмахнулся я, чувствуя странное облегчение от ее простой речи. Никакого подобострастия. Никакого страха. Просто констатация фактов. — Главное – конспекты Генриха… — Я с тоской посмотрел на плавающие белые островки, превращающиеся в кашу. — Вот за них мне точно влетит.

Эльза последовала за моим взглядом.

— Бумажки ваши магистеры? — спросила она, выжимая тряпку так, что вода лилась ручьем. — Ну, они и были страшные, с каракулями. Теперь хоть читать не надо. Отмучились.

Ее логика была настолько простой и неопровержимой, что я невольно хмыкнул.

— Вот именно. Отмучились. Теперь я отмучаюсь. Генрих… он не поймет такой дифференциации.

— Диффи… чего? — Эльза нахмурилась, вытирая пол вокруг плавающего обломка ножки кресла. — Вы, барин, странные слова говорите. То про потоки, то про… диффы. Как в той башне, у старика Генриха. Он тоже все бормочет непонятное. Видно, магия – она умных путает. Простым-то проще: вода мокрая, огонь горячий, пол надо вытереть. Вот и вся магия.

Ее слова, такие наивные и в то же время полные житейской мудрости, попали прямо в цель. После часов борьбы с "астральными интерференциями" и "квазистабильными полями" ее "вода мокрая, огонь горячий" звучало как откровение. Я поднял еще один мокрый обломок, стараясь не думать о том, как нелепо выгляжу.

— А вы… вы не боитесь? Магии? — спросил я, глядя, как она ловко управляется с тряпкой, быстро отвоевывая у воды сухие островки паркета. — Вот такого… — Я кивнул на дыру в потолке и общую разруху.

Эльза посмотрела на меня искоса, с легкой усмешкой.

— Чего бояться-то? Вы же не злой. Неприспособленный, это да. — Она выжала тряпку с таким усилием, что жилки на руке выступили. — Слухи ходят, конечно. Что вы там с Генрихом делаете. Но я вижу: барин вы хоть и с причудами, да не злобный. Вот сегодня – потоп. Вчера – гарь. А позавчера, слышала, вы в спальне зеркало разбили, пытаясь бородку подровнять магией? Смеху-то было!

Я застонал. Оказывается, мои "успехи" были уже достоянием общественности среди слуг. Эльза фыркнула снова.

— Не стоните. У всякого свое. Кто зеркала бьет, кто потолки палит, кто потопы устраивает. — Она встала, отнесла полное ведро к двери и поставила его в коридор. — Главное – не людей. Вот старый лорд… — Она вдруг замолчала, на ее лицо набежала тень. — Ну, да не важно. Вы-то хоть никого не покалечили. Только мебель да бумаги. И потолок. Это поправимо.

Ее слова о "старом лорде" – моем "отце" – задели что-то внутри. Но больше задело другое: простая констатация, что я "не злой". В мире Вольфганга, полном интриг, силы и высокомерия, это прозвучало как неожиданная благодать. Как глоток свежего воздуха после пыльной башни и тяжелых обедов.

Мы молча работали еще минут десять. Я собирал обломки кресла и складывал их в кучу у стены. Она вытирала пол, ее движения были экономичными и точными. Я подал ей уцелевший кусок дерева, который плавал под столом. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее рука была шершавой от работы, но теплой. Моя – холодной и мокрой. Она быстро отдернула свою, как от огня, опустив глаза. Я почувствовал глупый, внезапный толчок где-то под сердцем. Не похоть аристократа к служанке. А что-то другое. Что-то теплое и щемящее. Как будто я увидел в ней родственную душу. Такую же простую, не вписывающуюся в этот сложный, жестокий мир замка. Семён Безродный увидел в Эльзе отражение себя.

— Спасибо, господин Вольфганг, — нарушила она тишину, отжимая тряпку в последний раз и оглядывая почти сухой, но все еще покрытый штукатуркой и обломками пол. — Теперь хоть не утонешь. Остальное – гарь да дыра… да мебель. — Она кивнула на жалкую кучу обломков. — Это завтра плотники да штукатуры. А бумажки ваши… — Она посмотрела на безнадежно испорченные, слипшиеся пергаменты. — Их, поди, только в печь.

Я кивнул, глядя на нее. На каштановые волосы, выбившиеся из-под чепца. На большие темные глаза, теперь спокойные и усталые. На легкий румянец на щеках от работы.

— Спасибо вам, Эльза, — сказал я тихо, искренне. — Не только за уборку. А за… за понимание. И за то, что не убежали с криком.

Она смущенно опустила глаза, теребя край мокрого фартука.

— Чего бежать? Работа у меня такая. Убирать. Что гарь, что потоп. — Она подняла ведро с грязной водой. — Я пойду. Воду вылью. Да скажу, что потолок… чё-то не чистится пока. Пока вы его не дочистили. — В ее глазах мелькнул лукавый огонек.

Она повернулась и вышла в коридор, аккуратно ступая, чтобы не расплескать воду из ведра. Дверь за ней мягко прикрылась.

Я остался один посреди полуразрушенной комнаты. Запах сырости, штукатурки и мокрого дерева висел в воздухе. Но в голове звучал ее голос. "Барин вы хоть и с причудами, да не злобный". "Вода мокрая, огонь горячий, пол надо вытереть". И этот лукавый взгляд напоследок.

Я подошел к окну, глядя на темнеющие замковые стены. Внутри бушевало странное смятение. Предстоящая поездка к принцессе Илдико, первой красавице королевства, казалась вдруг не вожделенной возможностью, а тяжелой, чужой обязанностью. Образ принцессы – идеальный, холодный, выточенный из мрамора придворными сплетнями – тускнел перед живым, теплым, простым светом Эльзы. Ее смешок. Ее шершавые руки. Ее спокойный взгляд на мир, где главное – вытереть пол и не быть злым.

Семён Безродный, запертый в теле аристократа, сгорающий от стыда за свою неуклюжесть и невежество в магии и этикете, вдруг поймал себя на мысли, что единственный человек в этом огромном, враждебном замке, с которым ему было просто, который не требовал невозможного и не смотрел свысока – это простая служанка Эльза. И это осознание было сладким и горьким одновременно. Сладким – от неожиданной близости. Горьким – от полной, абсолютной невозможности чего-либо. Он – Вольфганг фон Эббенхаст. Обручен с принцессой. Она – служанка. Между ними – пропасть, куда более глубокая и непреодолимая, чем та, что отделяла Малкут от Хесед.

Я вздохнул, положив лоб на прохладное стекло. Завтра – Альбания. Принцесса. Новые правила, новые ожидания, новые возможности опозориться. А в голове, вопреки всему, упрямо стоял образ каштановых волос, выбившихся из-под белого чепца, и звучал тихий, скрипучий голос: "Чего бояться-то? Вы же не злой..." И это щемящее чувство в груди, назвать которое я пока не решался, было куда страшнее любого неконтролируемого потока воды или огня. Потому что оно грозило разрушить не потолок, а все хрупкие надежды на то, чтобы просто выжить в этом новом, безумном мире.

Глава 12

Вечерний колокол отзвонил последний, ленивый удар, его звук растворился в прохладном воздухе над монастырскими стенами, как мед в чае. Служба закончилась. Из полумрака церкви, пахнущей воском, ладаном и вековым камнем, медленно, словно всплывая из глубины омута благочестия, вышел брат Клеменс, настоятель обители Святого Осфрида Неутомимого. Он нес свое достоинство, как драгоценную ризу – легко, привычно и с той мягкой улыбкой, что озаряла его лицо при виде любого творения Божьего, будь то почтенный старец-монах или случайно забредший в сад ежик.

Его шаги по выщербленным плитам монастырского двора были неторопливы и безмятежны. Вокруг царил умиротворяющий хаос монастырской жизни после вечерни: где-то хлопнула дверь кельи, кто-то нес ведро воды из колодца, скрипя колесом, похожим на стонущую совесть, из кухни доносился уютный грохот посуды. Настоятель вдыхал этот воздух – смесь трав, дыма от очага, влажной земли и чего-то неуловимо духовного – и чувствовал, как мир и благодать наполняют его до самых кончиков пальцев в грубых сандалиях.

– Брат Клеменс! Позвольте слово!

Из тени аркады вынырнул брат Барнабас, эконом монастыря. Лицо его, обычно похожее на высушенную репу, сейчас выражало озабоченность, граничащую с легкой паникой. В руках он сжимал восковую табличку и заостренную палочку – инструменты монастырского бухгалтерского ужаса.

– А, брат Барнабас! – настоятель остановился, его улыбка стала чуть шире, словно он радовался не только Божьему миру, но и возможности разделить чью-то заботу. – Как поживают наши земные сокровища? Не сокрушают ли они вашу душу излишней тяжестью?

– Сокрушают, отец настоятель, увы, сокрушают! – вздохнул Барнабас, постукивая палочкой по табличке. – Пожертвования в этом месяце… ну, скажем так, демонстрируют замечательную скупость паствы. Особенно после того, как купец Груббе упал с моста. Он был нашим главным… ну, вы понимаете. Благочестивым жертвователем.

– Ох, бедный Груббе, – с искренним сочувствием покачал головой Клеменс. – Надеюсь, Господь милостив к его душе, несмотря на внезапность кончины и несколько спорные методы ведения торговли скотом. А что с нашими запасами?

– С запасами, отец настоятель, туго. Особенно с зерном. Крысы в амбаре устроили настоящий пир во время чумы, а урожай прошлый год был так себе. Брат-садовник клянется, что на яблони напала тля из соседнего герцогства, специально обученная.

– Бедные яблони, – посочувствовал настоятель деревьям. – И бедная тля, вынужденная исполнять столь неблаговидную миссию. Что же вы предлагаете, брат эконом?

Барнабас понизил голос до конспиративного шепота, хотя вокруг не было ни души, кроме пары ворон, деловито обсуждавших что-то на карнизе:

– Вино, отец настоятель! Наше «Осфридово Утешение»! Оно… ну, вы знаете, пользуется спросом. Не то чтобы непомерным, но устойчивым. Особенно у герцогских стражников после ночной смены. Мы могли бы продать партию побольше. Значительно побольше. Тогда хватит и на зерно, и на новую крышу для сарая, где живут наши ослики. У Ослафа, того, рыжего, опять кашель…

Лицо настоятеля озарилось пониманием и легкой грустью.

– Ох, бедный Ослаф. Его кашель – это напоминание о бренности всего сущего. И о сырости в том сарае. Продавайте вино, брат Барнабас. Продавайте. Пусть «Осфридово Утешение» несет утешение и стражникам, и нашим осликам. Только… – он поднял палец с благородной осторожностью, – следите, чтобы стражники не злоупотребляли утешением слишком рьяно. Мы же не хотим, чтобы они, утешившись, перепутали герцогскую казну с монастырским погребом?

– Будем бдительны, отец настоятель! Как сторожевые псы Господни! – Барнабас почти сиял от облегчения. Проблема с зерном и крышей для Ослафа была решена с почти святой простотой.

– Прекрасно, прекрасно, – улыбнулся Клеменс. – А теперь, с вашего позволения, брат Барнабас, я удалюсь. Вечернее правило ждет, а сон, как известно, брат младший, но весьма настойчивый.

Он продолжил свой путь к настоятельскому дому – небольшому, скромному зданию в углу монастырского комплекса, больше похожему на усиленную келью, чем на резиденцию. Скромность была его добровольным уделом, что лишь укрепляло его репутацию самого святого человека в королевстве. Войдя в свою келью, Клеменс вздохнул с чувством глубокого удовлетворения. Здесь царил образцовый аскетизм: простая кровать с тонким матрасом, стол и стул грубой работы, полка с несколькими потрепанными томами Святых Отцов и толстым фолиантом Устава, на стене – деревянное распятие, вырезанное братом-столяром с большим усердием, чем художественным талантом. Единственная роскошь – небольшое окно с видом на монастырский сад и лунный свет, который уже начинал серебрить листья яблонь.

Настоятель зажег тонкую восковую свечу. Пламя заколебалось, отбрасывая гигантские, пляшущие тени Клеменса на стены, делая его похожим на усердного великана, склонившегося над книгой. А книгой был толстенный молитвослов. Вечернее правило брата Клеменса было не просто молитвой; это было духовное марафонское многоборье. Псалмы следовали за псалмами, каноны за канонами, молитвы святого Ефрема Сирина перемежались с покаянными стенаниями Иоанна Лествичника. Он читал не спеша, внятно, погружаясь в каждое слово, временами закрывая глаза и вздыхая так глубоко, что казалось, он вбирает в себя всю скорбь мира, чтобы переплавить ее в тихую радость предстояния пред Господом.

Свеча таяла, как греховные помыслы под взором Всевышнего. Воск стекал причудливыми наплывами. Лунный свет за окном усиливался, выхватывая из темноты сада причудливые формы кустов, похожих на спящих драконов. Наконец, последняя молитва была прочитана, последний «Аминь» тихо прозвучал в тишине кельи. Брат Клеменс аккуратно задул свечу. Запах гари смешался с ароматом воска и старой бумаги. Он встал, потянулся, почувствовав приятную усталость в мышцах спины от долгого сидения, и подошел к кровати.

Он уже почти погрузился в ту сладкую предсонную дремоту, когда лунный свет, пробивавшийся сквозь простое стекло, вдруг ожил. Он не просто освещал часть каменного пола; он сгустился, сфокусировался, превратившись в сияющий прямоугольник, словно на полу лежала плита из самого лунного камня. И в центре этого сияния возникла фигура.

Настоятель замер, дыхание застряло где-то между сердцем и горлом. Сначала это был лишь силуэт – женский, безупречно очерченный, с линиями, которые могли бы вдохновить самого строгого иконописца на мысли, далекие от иконописи. Потом детали проступили яснее. Она стояла спиной к нему, и лунный свет лился по ее плечам и спине, обрисовывая их под тончайшей тканью халата. Ткань была… ну, скажем так, она явно создавалась не для монастырских келий и не для суровых зим. Она была легче паутины, прозрачнее утреннего тумана над рекой, и лучи луны, играя в ней, создавали иллюзию, будто женщина окутана самим лунным сиянием, лишь слегка сгущенным для приличия. Ее волосы, темные как полночь в беззвездном небе, ниспадали каскадом на спину, переливаясь синеватыми отсветами.

Брат Клеменс почувствовал, как что-то теплое и тревожное разливается у него внутри, совсем не похожее на благостную теплоту молитвы. Это было восхищение, смешанное с острым, запретным любопытством и щемящим смущением. Его праведное сердце, обычно бившееся ровно и спокойно, как колокол на заутрене, вдруг застучало сбивчиво и громко, угрожая вырваться из груди. Он попытался вспомнить молитву, любую молитву, но в голове кружились только обрывки псалмов о «красе дщери царевой» и почему-то очень яркий образ винограда.

– Изыди! – вырвалось у него хриплым шепотом, больше похожим на стон. Голос, обычно такой уверенный и бархатистый при благословении, звучал слабо и неубедительно. – Изыди, отродье дьявола! Сила Господня да запретит тебе!

Фигура медленно повернулась. И тут лунный свет, предательски яркий, упал ей на ноги. Вернее, на то, что должно было быть ногами. Вместо стоп в изящном, но явно нечеловеческом изгибе, отчетливо виднелись… копытца. Аккуратные, блестящие, как полированный черный камень. И когда она слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к его слабому окрику, в ореоле ее темных волос проступили два маленьких, острых рожка, изящно изогнутых, словно миниатюрные полумесяцы из черного нефрита.

Настоятель в ужасе отпрянул к стене, нащупывая за спиной спасительное распятие. Но… вид был завораживающе-прекрасным. Дьявольская смесь неземной красоты и явной принадлежности к иным, греховным сферам. И эта кожа… Лунный свет падал теперь ей на плечо и часть руки, не прикрытую злополучным халатом. Кожа была не просто белой. Она была молочно-белой, сияющей изнутри тем же холодным, чистым светом, что и луна за окном. Гладкой, как лепесток лилии, и, казалось, невероятно нежной. Брат Клеменс, всю жизнь боровшийся с соблазнами плоти, вдруг с мучительной ясностью осознал, как должна ощущаться эта кожа под прикосновением. Он сглотнул комок, внезапно образовавшийся в горле. Его рука, искавшая распятие, замерла. В голове гудело. "Беги! Молись! Кричи!" – требовал голос разума. "Какая же она невероятная..." – шептал другой, куда более древний и коварный голос.

Он стоял, прикованный к месту этим нечестивым зрелищем, разрываемый между священным ужасом и незнакомым, пьянящим восхищением. Женщина-видение (или демоница?) сделала шаг вперед, к нему. Ее глаза, огромные и темные, как бездонные колодцы в лунную ночь, казалось, впитывали весь свет кельи и весь его смятенный дух. Она подняла руку – руку с тонкими, изящными пальцами, заканчивающимися аккуратными, острыми коготками, отливавшими перламутром. Казалось, она что-то хочет сказать. Или коснуться…

В этот самый момент тишину кельи разорвал звук. Не монастырский колокол, не скрип двери, не пение сверчка за окном. Это был резкий, пронзительный, совершенно чуждый и необъяснимый звук. Дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь! Он вибрировал в костях, резал слух своей механической настойчивостью. Брат Клеменс вздрогнул так сильно, что чуть не подпрыгнул до потолка. Что за наваждение?! Колокольчик? Нота такой чистоты и наглости была незнакома!

Демоница (уж теперь в этом не было сомнений) вздрогнула тоже. Прекрасное лицо исказила гримаса крайнего раздражения, совсем не божественного. Она цыкнула, что-то невнятное и шипящее, и… махнула рукой. Той самой, с изящными коготками. И в ее ладони, откуда ни возьмись, материализовался… предмет.

Настоятель протер глаза, думая, что молитвенное бдение и стресс сыграли с ним злую шутку. Предмет был небольшой, черный, блестящий, с крутящимся диском на лицевой стороне и чем-то, напоминающим витую змею, отходящей от него. Демоница поднесла эту змею к уху и, отставив бедро с копытцем в сторону в позе, полной нетерпения и досады, резко произнесла в нее:

– Алло!

Демоница выслушала что-то из трубки, и ее прекрасное, только что исполненное соблазнительной ярости лицо, сменилось выражением глубочайшего, профессионального раздражения. Она прищурила свои бездонные глаза.

– Да, – отрезала она в трубку, когтистым пальцем постукивая по своему бедру чуть выше блестящего копытца. Настоятель, все еще прижатый к стене, наблюдал, затаив дыхание, не смея пошевелиться.

– Ага, – продолжила она, закатив глаза так, что было видно, насколько безупречно белыми были белки. Этот жест был настолько человечески-усталым, что брат Клеменс на мгновение забыл про копыта.

Она помолчала, слушая, и ее тонкие брови поползли к самым корням изящных рожек.

– Да, хорошо, но почему наш отдел? – в ее голосе послышалось шипение, словно в котле закипела особая, адская смола несправедливости. – Опять мы? У "Искушений Роскошью" что, выходной? Или "Соблазнов Власти" квота заполнена?

Пауза. Настоятель рискнул отодвинуться от стены на сантиметр. Демоница вздохнула. Глубоко. Так глубоко, что прозрачная ткань халата на ее божественно-проклятой груди колыхнулась волной, от которой у брата Клеменса снова перехватило дыхание, и на этот раз точно не от страха.

– А, дефицит... – произнесла она с ледяной, всепонимающей покорностью судьбе. – Ну конечно. Дефицит кадров. Потому что кто-то там не читает контракты, а потом мы, на передовой, расхлебываем с планшетом и вечным цейтнотом...

Она замолчала, слушая последние указания. Ее лицо стало похоже на маску стоического терпения, вырезанную из самого белого мрамора отчаяния.

– Что, вот прямо сейчас?! – вырвалось у нее, и в келье запахло серой и озоном. Настоятель инстинктивно перекрестился. – Хорошо. Выезжаю.

Она щелкнула пальцами. Трубка исчезла в клубе мелкого, зловонного дыма. Демоница развернулась, ее хвост (о котором брат Клеменс раньше не подозревал, тонкий, гибкий, с аккуратным стреловидным наконечником) дернулся от досады. Она направилась к двери, ее копытца цокали по каменному полу с резким, деловым стуком.

– Постой! – вдруг крикнул брат Клеменс, найдя наконец голос. Он выпрямился, отбросив страх, его лицо пылало смесью стыда, смущения и внезапно вспыхнувшей надежды. – Я... я несерьезно насчет "изыди"! Это же... это же такая игра! Ритуал! Ты должна была меня соблазнить, а я... я должен был сопротивляться! Так просто положено отвечать в таких ситуациях! Может, вернешься? Демонстрация силы? Искушение плоти вторым актом? У нас тут отличный травяной чай... и... и вино монастырское! "Осфридово Утешение"! Прямо из погреба!

Демоница остановилась у самой двери, не оборачиваясь. Ее плечи слегка вздрогнули. Не то от смеха, не то от последнего приступа ярости.

– У тебя смена парадигмы запоздала на триста лет, святой отец, – прозвучал ее голос, холодный и усталый. – У меня план. Квоты. И звонок начальства. Играй сам. С вином.

Она толкнула дверь. Та не просто открылась. Она распахнулась сама, с такой силой, что тяжелые дубовые створки чуть не оторвались от петель, гонимые невидимым, ледяным сквозняком, от которого в коридоре завыло и заплясало пламя единственной ночной лампады. Брат Клеменс увидел, как в проеме мелькнула испуганная физиономия брата-привратника, моментально юркнувшего обратно в свою конуру. Везет же им сегодня, мелькнула у настоятеля странная мысль, что попрятались...

Демоница ступила в ночь монастырского двора. И в этот момент с ней произошло превращение. Тот самый легкий, дразняще-прозрачный халат вспыхнул. Не просто загорелся – он мгновенно охватился коротким, яростным пламенем цвета темной крови. Огонь не причинил ей вреда; он лишь лизал контуры ее тела, как послушный зверь, и через мгновение от халата не осталось и следа. Вместо него демоницу облегала кожа. Не одежда из кожи, а именно кожа – черная, как крыло ворона в безлунную ночь, блестящая, как полированный обсидиан, и явно обладающая фантастической прочностью. Облегающие штаны, подчеркивавшие линию длинных ног (и, увы, все еще заканчивавшихся изящными копытцами), и короткая, практичная куртка с высоким воротником, оставлявшая свободными плечи. На запястьях щелчками застегнулись широкие кожаные браслеты с тускло поблескивающими стальными заклепками. Из соблазнительной ночной фурии она превратилась в грозную, стремительную оперативницу преисподней.

Она шагнула за монастырские ворота (те тоже распахнулись перед ней со стоном и скрипом, будто их открывал сам страх), выйдя на пыльную дорогу, ведущую вниз с холма. Лунный свет, такой ласковый в келье, здесь освещал ее как прожектор на сцене последнего акта трагедии. Она щелкнула пальцами – небрежно, как человек, ищущий в кармане монету.

Из тени придорожных кустов раздалось ржание. Но не теплое, конское, а хриплое, лязгающее, словно цепь, протащенная по листу ржавого железа. И на дорогу выступил Конь. Он был черен абсолютно – от кончиков ушей до копыт. Чернее самой темной ночи, чернее бездны. И только глаза... Глаза горели. Не просто светились – в них бушевало пламя. Не красное, не оранжевое, а холодное, адское пламя цвета темной сини и фиолетовых всполохов, как на срезе особого, проклятого угля. Оно лизало глазницы, вырывалось короткими язычками, оставляя в воздухе шлейфы едкого дыма и запах озона. Конь тряхнул могучей гривой (казавшейся сотканной из теней и статического электричества) и гулко, словно молот по наковальне, ударил копытом о землю.

Демоница ловко, одним движением, вскочила ему на спину. Кожаное седло, которого мгновение назад не было, появилось под ней. Она собрала в кулак гриву, состоявшую, казалось, из сгустков тьмы, и Конь уже приготовился сорваться с места, как вихрь ночи. Но в этот момент...

В кустах справа громко зашуршало. И захлюпало. И чье-то астматическое пыхтение смешалось с шелестом листьев.

Демоница замерла. Ее рука молниеносно метнулась к бедру, где висел не нож, а нечто вроде изогнутого, зловеще блестящего клинка, больше похожего на инструмент для вскрытия миров, чем на оружие. Глаза Коня вспыхнули ярче, осветив кусты холодным, фиолетово-синим светом.

Из кустов вывалилось... существо. Оно было тщедушным, ростом по пояс демонице, даже если бы она стояла на земле. На носу его сидели круглые очки в роговой оправе, одно стекло треснутое. На нем была... нет, не адская кожа, а самая обычная, мятая, белая рубашка с галстуком-бабочкой, перекошенным набок, и подтяжки, едва удерживавшие мешковатые брюки в горошек. В ручонках, больше похожих на крысиные лапки, оно судорожно сжимало потрепанную картонную папку с грифом "Совершенно Адски Секретно". Существо отчаянно пыхтело, пытаясь отдышаться после, очевидно, героического броска через кусты.

– Кто ты? – голос демоницы прозвучал ледяными сосульками. – И какого Люцифера ты думаешь, что подкрадываешься к оперативнику 3-го класса Астаротте на задании?

Бесёнок (иначе его и не назовешь) вытаращил глаза за очками, задрожал, чуть не выронил папку, но судорожно вцепился в нее.

– Я... я... – он запищал голосом, похожим на скрип несмазанной дверцы шкафа с секретами. – Клек! Зубодерг! Старший спец по привнесению хаоса, временно исполняющий... э-э-э... обязанности помощника полевого агента! По правилам, раз субъект Безродный Семён, чисто технически, все еще числится сотрудником ада (канцелярия 9-го круга, сектор "В", стол 666), то его перемещением, адаптацией и... э-э-э... побочными эффектами его контракта должен заниматься не только оперативный отдел, но и Отдел Кадров! Надзор! Сопровождение! Форма ДВ-45 "Прикрепление к агенту"! – Он лихорадочно тряс папкой. – Меня приставили! К вам! Помогать! Информировать! Составлять отчеты! Оптимизировать процесс... – он запнулся, увидев ее взгляд.

Астаротта (теперь у нее было имя) уставилась на него. Ее прекрасные, демонические черты исказила гримаса такого невероятного, космического недовольства, что лунный свет вокруг них на мгновение померк. Она медленно, очень медленно закатила свои бездонные глаза, словно взывая к небесам, которых давно не признавала.

– Оптимизировать... – прошипела она. – Кадры... Отчеты... – Она взглянула на небо, где холодно сияли звезды. – Прямо сейчас? Серьезно?

Клек Зубодерг только жалобно замигал за своими очками и дернул галстуком-бабочкой.

Астаротта вздохнула. Вздох был долгим, полным смирения с абсурдом мироздания. Затем она двинулась с такой скоростью, что бесенок даже пикнуть не успел. Она наклонилась с седла, ее сильная рука в кожаной перчатке вцепилась ему в воротник рубашки (раздался жалкий звук рвущейся ткани), и одним плавным движением швырнула его, как котенка, к себе на круп Коня, прямо перед собой. Клек вскрикнул, уронил очки (они чудом повисли на одном ухе), но инстинктивно вцепился в демоницу за талию, судорожно прижимая к груди злополучную папку.

– Держись, бумажный чертенок, – бросила Астаротта через плечо, не глядя на него. – И не задуши. Мне этот корсет еще понадобится. Я – Астаротта. А это – Скверность. – Она похлопала могучее плечо Коня, чьи огненные глаза метнули в бесенка уничтожающий взгляд. – Поприветствуй помощника, дорогой.

Конь Скверность фыркнул. Из его ноздрей вырвалось два клуба дыма цвета кошмара, пахнущего серой и канцелярским клеем. Клек чихнул.

– А теперь, – Астаротта натянула поводья, и грива Коня взметнулась, как черное пламя. – Пора наводить порядки. И заполнять формы. В полете. Держись крепче, Зубодерг. И не роняй папку.

Она не дала шпор. Она просто захотела. И Конь, с глухим, рвущим пространство ржанием, сорвался с места. Не в галоп – в полет над самой землей. Копыта лишь изредка касались пыли дороги, высекая снопы сине-фиолетовых искр. Они понеслись вниз с холма, оставляя за собой лишь клубящуюся тьму, запах озона, горящей резины (от сапог Клека, которыми он отчаянно цеплялся) и недовольный визг бесенка, сливавшийся с ревом ветра. Тень всадницы, коня и болтающегося на крупе офисного беса гигантским, гротескным пятном промелькнула через спящую деревушку у подножия холма, заставив лаять собак и накрепко задрать ставни в последней таверне, где еще светился огонек.

А в келье настоятеля брат Клеменс медленно сполз по стене на пол. В руке он сжимал распятие. На губах его шевелились слова вечернего правила. Но в голове, вопреки всем усилиям воли, кружился только один образ: кожаный корсет, облегающий талию оперативницы 3-го класса... и жалкий горошек на брюках существа по имени Клек Зубодерг. Мир, решил он, определенно сошел с ума. Или, возможно, это он сам сошел с ума от "Осфридова Утешения"? Он должен был поговорить с братом Барнабасом о продаже вина... и, возможно, заказать себе более прочную дверь.

Глава 13

Дорога в Альбанию напоминала долгую, нудную пытку, растянутую на колесах кареты. Каждый ухаб, каждый камешек под колесами отдавался не только в костях, но и в моем и без того издерганном самолюбии. Сидел я напротив Генриха, стараясь не встречаться с его взглядом, который ощущался на своей физиономии как прикосновение холодного напильника. Он молчал. Это было хуже любой отповеди. Молчание висело густым, пыльным занавесом, сквозь который пробивался лишь стук копыт конвоя да скрип рессор. Сержанты в латах – десяток спереди, десяток сзади, настоящие железные горшки на лошадях – были единственным напоминанием, что я не просто неудачливый подмастерье, а наследник рода фон Эббенхастов, едущий на смотрины к принцессе. Славно. Очень воодушевляюще. Особенно когда в голове вместо придворных манер и магических формул крутится образ каштановых волос и больших, темных глаз, смотревших на меня без страха, но с немым вопросом: «И ЭТО – наш молодой барин?»

— Конспекты, — прозвучало наконец. Голос Генриха был ровным, сухим, как пергамент, который я так успешно превратил в мокрую тряпку. — Те самые, что я тебе доверил. Те, что содержали ключи к пониманию эфирных потоков и астральных ветров. Те, что теперь, как мне доложили, более пригодны для растопки печи, чем для изучения.

Я сглотнул комок, который внезапно образовался в горле. Откуда он знал? Эльза? Слуги? Стены замка, обладающие даром речи? В этом мире все казалось возможным.

— Непредвиденные обстоятельства, магистр, — пробормотал я, уставившись на свои сапоги. — Техническая неполадка… с водным потоком. Малкут, знаете ли. Коварная штука.

— Малкут, — повторил Генрих, и в его голосе зазвучала знакомая, убийственно терпеливая нота. — Основа основ. Примитивное управление стихиями. То, с чего начинают дети, Вольфганг. Дети, у которых еще молоко на губах не обсохло. А ты умудрился устроить потоп в собственных покоях. Весьма… впечатляющее применение фундаментальных знаний.

Он помолчал, давая словам вонзиться поглубже.

— Знаешь, в чем корень твоих проблем, юноша? — продолжил он, уже без сарказма, но с тяжелой, неумолимой прямотой. — Ты хочешь все и сразу. Рывком. Мощью. Как на охоте – увидел зверя, натянул тетиву, пустил стрелу. Магия – не лук. Она – тончайший инструмент. Резец ювелира, а не кузнечный молот. А ты все норовишь бить этим молотом по бабочкам. Или по потолкам. Или по конспектам.

Теплая волна обиды подкатила к щекам. Легко ему говорить, старому пердуну! Сидит себе в триста пятьдесят лет, весь такой мудрый и неторопливый, а у меня тело молодое, сильное, и энергия внутри бурлит, как прокисшее пиво в бочке, рвется наружу. А он твердит про терпение!

— Легко быть терпеливым, когда тебе триста пятьдесят, магистр, — вырвалось у меня, прежде чем я успел прикусить язык. — Когда каждое движение дается с трудом, а из кресла подняться – целый подвиг. А тут… — я ткнул себя в грудь, — тут силы хоть отбавляй! Она просится наружу! Хочется… действовать!

Генрих не вспыхнул. Не нахмурился даже. Его старые, пронзительно-голубые глаза сузились, а в уголках губ заплясали едва заметные морщинки – не улыбка, а что-то вроде всплеска искреннего, почти детского веселья.

— Ох, юноша, юноша! — рассмеялся он вдруг, и смех его был неожиданно звонким и молодым. — Думаешь, я устал? Дряхл? Силы нет? Да я, Вольфганг фон Эббенхаст, в твои годы уже три сефиры осилил, а не тыкался, как слепой котенок, в подвале Древа Жизни! И энергии во мне сейчас, поверь, куда больше, чем во всех этих надутых юнцах Альбании, вместе взятых! Потому что энергия эта – не от мышц. Она – от страсти! От неугасающей жажды познать еще один секрет мироздания, разгадать еще одну загадку эфира, увидеть еще один узор на полотне магии! Вот что дает силу, глупец! Не молодость тела, а вечная молодость ума и духа! Страсть к знанию – вот неиссякаемый источник!

Он говорил с таким огнем, с такой убежденностью, что я невольно откинулся на спинку сиденья. Его седые брови ходили ходуном, глаза горели, как два маленьких солнца. В этом хрупком, старческом теле действительно бушевала какая-то титаническая сила. Сила духа. Сила увлеченности. Мне стало неловко за свою вспышку. И… завидно.

Генрих, видя мое смятение, вдруг смягчился. Огонь в глазах сменился теплой, почти отеческой усмешкой.

— Ладно, ладно, — проворчал он, копаясь в складках своего бархатного камзола. — Вижу, тебе теория сейчас – как мертвому припарка. После… эээ… «водных процедур». Может, практикой займемся? Самой что ни на есть примитивной. Но полезной.

Он извлек из-за пазухи длинную, изогнутую, чуть обгоревшую на конце трубку и табакерку из темного дерева. Мои глаза невольно расширились. Трубка! Та самая, с которой все началось! Вернее, не с нее, а с простого желания зажечь огонек на пальце… что и привело к гари на потолке.

— Вижу, предмет тебе знаком, — усмехнулся Генрих, ловко набивая трубку ароматным табаком. — Или, вернее, его отсутствие на потолке твоей спальни знакомо. Так вот. Смотри и учись. Малкут. Огонь. Контроль. Основа основ.

Он поднес трубку ко рту, но не стал искать огниво. Вместо этого он медленно, почти небрежно поднял указательный палец правой руки. Сосредоточился. Я затаил дыхание, впиваясь взглядом в кончик его пальца. И увидел. Не вспышку. Не взрыв. Маленькую, яркую, невероятно послушную искорку золотисто-оранжевого пламени. Она трепетала, как живая, точно над фитилем самой изящной свечи. Генрих аккуратно поднес палец к табаку в чашечке трубки. Искра коснулась, табак зашипел, затлел ровным, аккуратным огоньком. Генрих убрал палец. Пламя на кончике погасло так же мгновенно и беззвучно, как и появилось. Он сделал первую затяжку, выпустив колечко дыма с видом человека, выполнившего самое обыденное дело на свете.

— Вот, — сказал он просто. — Никаких дыр в потолке. Никаких пожаров. Просто огонь. Там, где он нужен. В нужном количестве. Под контролем. Это и есть начало пути. Самое важное начало.

Мой рот был открыт. Восторг, чистейший и детский, затопил меня, смыв остатки обиды и стыда. Вот оно! То самое, что я хотел с самого начала! Просто зажечь огонек! Не фаерболл, не пламенный меч, а вот эту маленькую, послушную искру!

— Как?! — выдохнул я. — Генрих, магистр, как? Что нужно представить? Что почувствовать?

Старый маг усмехнулся сквозь дым.

— Представь не бурю, Вольфганг. Представь искру. Один-единственный атом огня. Самый маленький. Самый горячий. Поймай его в своем центре, там, где тишина. Не толкай его силой. Пригласи. Дай ему место на кончике пальца. Ощути его тепло, его жизнь. Он мал. Он послушен. Он – твой. Тебе не нужен костер, чтобы зажечь трубку. Тебе нужна лишь искра. Искра воли. Искра концентрации. Искра уважения к силе, которой ты управляешь. Попробуй.

Сердце колотилось как бешеное. Я закрыл глаза, отгоняя образы бушующих потоков воды и рушащейся лепнины. Искра. Одна маленькая искорка. Где-то внутри, в темноте. Я искал ее. Не толкал, не рвался – ждал. И почувствовал. Сначала – легкое, едва заметное тепло где-то под ложечкой. Потом – крошечную точку жара, пульсирующую, как сердце светлячка. Я мысленно направил ее по руке, не гнал, а словно подул на нее легонько, направляя к кончику указательного пальца. Ощущение было странным – не боль, не жжение, а скорее приятное, сконцентрированное тепло, как от крошечной, идеально сфокусированной линзы.

Я открыл глаза. И увидел.

На кончике моего пальца, чуть дрожа, но упорно, горела маленькая, ярко-желтая искорка пламени. Совсем как у Генриха! Совсем!

— Получилось! — выдохнул я, не в силах сдержать улыбку. — Видите? Искра!

Генрих смотрел на мой палец, его глаза блестели одобрением.

— Вижу, юноша. Вижу. Вот видишь, когда голова работает, а не только кулаки… — он прервался, заметив мой восторженный взгляд на его трубке. — Ох, нет! Не смей! В карете! С этими шторами!

Он стремительно наклонился, его рука мелькнула, и прежде чем я успел что-либо понять, он приоткрыл дверцу кареты наружу. Свежий ветер, пахнущий пылью дороги и хвоей, ворвался внутрь.

— Вот теперь, — сказал он, указывая на открытую дверь. — Если уж очень хочется попрактиковаться в зажигании… направляй свой энтузиазм туда. На всякий случай. Лучше перебдеть, чем потом объяснять отцу, почему кортеж наследника фон Эбенхаста прибыл к королевскому замку на пепелище.

Я засмеялся, настоящим, легким смехом. Стыд за потоп, страх перед поездкой – все отступило перед крошечной победой. Я повернул руку, направив палец с трепещущей искоркой в проем двери. Она горела так послушно! Я мысленно погладил ее, поблагодарил. Она ответила чуть более яркой вспышкой тепла. Генрих протянул мне свою трубку.

— Подыми, — кивнул он. — Только осторожно. Искру к табаку. Не спеши. Чувствуй.

Я поднес палец к темному табаку в чашечке. Искра коснулась. Послышалось тихое шипение, и тонкая струйка голубоватого дыма потянулась вверх. Я убрал палец. Искорка послушно погасла. Я сделал осторожную затяжку. Дым, терпкий и древесный, заполнил рот. Это был вкус не просто табака. Это был вкус первого, крошечного, но настоящего успеха. Контроля. Пусть над самой малой силой.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно хмыкнул Генрих, принимая трубку обратно. Мы курили молча, глядя, как пейзаж за окном – бесконечные леса и холмы Альбании – медленно проплывает мимо. Дым смешивался с запахом кожи, дерева и металла кареты. Напряжение между нами растаяло, как дым на ветру. Пусть ненадолго. Пусть я все еще был неумехой, а он – ворчливым старикашкой. Но в этот момент мы были просто учителем и учеником, разделившими маленькую победу над непослушной стихией. И это было… хорошо.

Я уже почти расслабился, наслаждаясь неожиданным миром и горьковатым вкусом табака, как вдруг карета резко дернулась и остановилась. Лошади фыркнули, послышались громкие окрики сержантов, лязг металла – кто-то спешивался. Наш мирный дымный кокон взорвался.

Генрих мгновенно насторожился, его расслабленная поза сменилась на боевую готовность. Я инстинктивно сжал кулак, чувствуя, как та самая, только что укрощенная искра внутри екнула и попыталась рвануться наружу.

За дверцей раздался грубый, напряженный голос старшего сержанта:

— Дерево на дороге, господа! Большое! И срублено недавно! Засада! К оружию!

Дверца кареты захлопнулась с таким же резким звуком, как щелчок капкана. Генрих откинулся на спинку сиденья, лицо его было непроницаемым, но в глазах, таких старых и много повидавших, мелькнуло что-то острое, настороженное.

— Спокойно, юноша, — сказал он, хотя в воздухе уже висели первые дикие крики, лязг стали о сталь и жутковатый свист чего-то пролетающего мимо кареты с неприятным з-з-зинь! — Стража со всем разберется. Десяток закаленных сержантов в латах – не фунт изюма.

Но я не слышал его успокоений. Кровь стучала в висках гулким барабаном страха. Не разбойники. Не может быть разбойников. Внутри все сжалось в ледяной ком. Они нашли меня. Из Того Места. Пришли забрать за обман, за поддельный договор… Картины ада – не библейского, а своего, канцелярски-бездушного, с гневными менеджерами по персоналу и искрящимися когтями службы безопасности – пронеслись перед глазами. Я вжался в угол, бешено озираясь, как загнанный зверь, ожидая, что вот-вот стены кареты распадутся, впустив серный смрад и нечто невообразимое.

Генрих вдруг резко наклонился, приоткрыл дверцу на щелочку – ровно настолько, чтобы видеть происходящее, но не подставляться под случайную стрелу. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по мелькающим фигурам, хаосу боя. Когда он заговорил, голос его утратил всякую ворчливую отечность. Он стал холодным, как сталь, и резал воздух.

— Разберется, говоришь? — Он фыркнул, коротко и без юмора. — Сержанты отбиваются храбро, но против них не просто дорожная голь. Видишь плащи поверх лат? Знаки на щитах? И чувствуешь? Эфир колышется, как болото перед грозой.

Я прильнул к щели. За окном мелькали не только грубые рожи в кольчугах. Среди нападавших были люди в более качественных, хоть и без гербов, доспехах, а двое… двое вообще стояли чуть в стороне, их руки двигались в странных пассах. Один из них вытянул руку – и из воздуха перед одним из наших сержантов сгустилась и метнулась огненная змея, заставив того отпрянуть с проклятьем. Другой щелкнул пальцами – и под копытом лошади ближайшего всадника взметнулся шип ледяной иглы, едва не опрокинув всадника.

Маги, — прошипел я, и ледяной страх ада сменился более знакомым, земным ужасом. — Рыцари-маги!

— Йесод, от силы Ход, — отмахнулся Генрих, как от назойливых мух. Его пальцы уже складывались в сложную, быструю фигуру. — Мелкие сошки, но против сержантов – смертоносные. Пора преподать тебе урок настоящей магии, Вольфганг. Не детские искорки. А то, для чего она и создана. Выживать. Смотри. И… если чувствуешь в себе тот самый неконтролируемый фонтан – направь его. Туда. — Он кивнул в сторону группы нападавших, теснивших двух наших сержантов у огромного упавшего дуба. — Грубая сила иногда тоже полезна. Как кувалда для ореха.

Он не стал ждать моего ответа. Распахнул дверцу шире, не прячась. И поднял руку.

Вражеский маг, только что запустивший очередную огненную стрелу в наших, вдруг вскрикнул. Его доспехи – добротные стальные латы – не раскалились докрасна. Они просто… поплыли. Как восковая свечка, поставленная на раскаленную плиту. Сталь потекла ручьями, шипя и испуская едкий дым, обжигая кожу и поддоспешник под ней. Маг рухнул на колени с нечеловеческим воплем, катаясь по земле, пытаясь сбросить расплавленный, прилипающий к телу металлический кошмар.

Второй маг, метавший ледяные иглы, осекся, увидев судьбу товарища. Он развернулся к Генриху, руки снова заплясали, собирая морозную энергию. Но старый маг был быстрее. Он не стал делать сложных жестов. Просто провел рукой по воздуху, как будто доставая что-то из ножен. И в его руке вспыхнул и зазвенел меч. Но не стальной. Сделанный из чистейшего, ослепительно-белого света, гудевший низким, опасным гудением. Генрих махнул рукой – и световой меч рванулся вперед, как выпущенная из арбалета стрела. Он прошел сквозь попытку ледяного щита вражеского мага, как нож через масло, и с сухим чвяк! отсек тому руку по локоть. Маг завыл, хватаясь за культю, из которой хлестала алая струя.

Третий маг, стоявший поодаль и, видимо, пытавшийся навести порчу или страх на лошадей, только ахнул. Генрих взглянул на него. Всего лишь взглянул. И земля у ног мага взорвалась ледяными шипами, которые в мгновение ока оплели его с ног до головы, оставив свободной только голову с перекошенным от ужаса лицом. Лед скрежетал, сжимаясь, не давая пошевелиться.

Все это заняло несколько секунд. Холодная, безжалостная эффективность. Как будто Генрих не вступал в бой, а просто… поправлял неудобную реальность под себя.

А я? Адреналин, страх, ярость – все смешалось в вихре. Вид атакующих, крики наших и чужих, осознание, что эти маги хотели нас убить… И Генрих, сказавший: Направь его. Туда. Грубая сила. Мой конек. Я вскочил, высунувшись в проем двери. Внутри все бурлило, клокотало, как перегретый котел. Не искра. Не контроль. Весь мой страх перед погоней, весь стыд за неудачи, вся ярость на этот безумный мир – все слилось в единый, неудержимый порыв. Я вскинул обе руки, не думая о последствиях, не представляя ничего, кроме одного: Сжечь!

Из моих ладоней ударил не поток огня. Это был шторм. Бешеный, ревущий вихрь пламени, алого и ядовито-желтого, шириной в карету. Он пронесся над головами пригнувшихся сержантов и врезался в группу нападавших у дуба. Не было точности Генриха. Не было изящества. Был чистейший, неконтролируемый хаос огня. Он сбил с ног троих, обжег еще нескольких, подпалил плащи и волосы, заставил остальных в панике отступать от пылающей стены жара. Дубовый ствол задымился, загорелись кусты. Это был ужасающий, варварский удар, но он сработал. Давление на наших сержантов ослабло.

— Хороший орех, — сухо прокомментировал Генрих, не отвлекаясь от контроля над ледяными оковами третьего мага. — Теперь можно и прицельнее. Попробуй сжать пламя. В кулак. Один меткий выстрел лучше шквального огня.

Но момент прошел. Хаос, внесенный моим "фейерверком" и молниеносной расправой Генриха с тремя магами, сломил дух нападавших. Те, кто еще держался, увидев, как плавятся латы, отлетают конечности светящимся мечом и как их товарищ превращается в ледяную статую, бросились врассыпную в лес. Сержанты, воодушевленные неожиданным перевесом, добили нескольких отставших, но основная часть банды растворилась в зеленой чаще.

Наступила тишина, нарушаемая только треском горящего куста, стоном раненого с расплавленными латами, хрипом мага с отсеченной рукой и тяжелым дыханием наших воинов. Воздух пах гарью, кровью, моченым деревом и… озоном? От магии Генриха.

— Обыскать их, — скомандовал старший сержант, его лицо под открытым забралом было залито потом, но голос тверд. — Живых – допросить. Знаки – все собрать. Коней их – отогнать.

Генрих спокойно вышел из кареты, поправив камзол, будто только что вышел не из боя, а из оперного театра. Я последовал за ним, ноги немного подкашивались, руки дрожали от выброса энергии. Он подошел к своему самому "удачливому" пленнику – тому, что был скован льдом по шею. Маг, молодой парень с бледным, перекошенным страхом лицом, безуспешно пытался дернуться.

— Кто нанял? — спросил Генрих прямо. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь.

Рыцарь-маг стиснул зубы, плюнул в нашу сторону. Ответа не последовало. Только ненависть в глазах.

Генрих вздохнул, как человек, которому предстоит неприятная, но необходимая работа.

— Как неразумно, — пробормотал он. — Терять время.

Он поднес указательный палец ко лбу пленника. Нежно, почти как врач, проверяющий температуру. Но выражение лица Генриха стало сосредоточенным, отрешенным. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Я почувствовал, как вокруг них сгустилось что-то тяжелое, давящее, невидимое. Воздух затрепетал. Лед вокруг головы пленника слегка запотел.

Рыцарь вдруг замер. Его глаза расширились до предела, наполнившись невыразимым ужасом, большим, чем от боли или смерти. Он заскулил, как затравленный щенок, пытаясь отдернуть голову, но лед держал ее намертво. По его вискам потекли струйки крови из лопнувших капилляров.

Генрих стоял неподвижно, лишь легкая дрожь пробежала по его старческой руке. Лицо его осунулось, стало восковым. Это было не просто колдовство. Это было насилие. Вторжение в самое святое. Чтение мыслей – искусство высочайшее, опасное и для того, кто его применяет.

Прошло, наверное, меньше минуты, но показалось вечностью. Генрих резко отдернул руку, как от раскаленного железа. Он пошатнулся, и я инстинктивно подхватил его под локоть. Он был легким, как пушинка, и дрожал мелкой дрожью. Его лицо покрылось испариной, дыхание стало прерывистым. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел… опустошенным.

— Король… — прошептал Генрих, его голос был хриплым, еле слышным. — Эрланд. Северный сосед. Боялся союза… через брак. Хотел сорвать… устранив тебя. Наемники… рыцари из его глухой провинции… без гербов… отрицаемое. — Он сделал глоток воздуха. — Его сын… должен был… свататься следом… к Илдико…

Он замолчал, опираясь на меня. Его вес был ничтожен, но ответственность, легшая на мои плечи в этот момент, казалась неподъемной. Это была не просто засада разбойников. Это была политика. Война, начатая исподтишка. И я был ее мишенью.

Сержанты, обыскавшие других, подтвердили: никаких опознавательных знаков, только дешевые медальоны с изображением северного волка – символ Эрланда. Раненый с расплавленными латами захрипел и затих. Маг с отсеченной рукой истек кровью. Только ледяной пленник, все еще скованный, смотрел на нас пустыми глазами, слюна капала из уголка его рта. Генрих махнул рукой – лед с треском рассыпался, и бессознательное тело рухнуло на землю.

— Оставить, — хрипло сказал Генрих. — Пусть ползет, если сможет. Остальных… в кювет. Быстро.

Он повернулся к огромному дубу, преграждавшему дорогу. Поднял дрожащую руку. Не жесты. Не слова. Просто воля. Могучий ствол, толще человеческого туловища, задрожал, заскрипел, потом медленно, как в замедленной съемке, пополз в сторону, отдирая корни от размокшей земли, и с глухим стуком рухнул в придорожную канаву, освобождая путь. Телекинез. Казалось бы, мелочь после чтения мыслей и светового меча. Но Генрих после этого вздохнул так глубоко, как будто поднял гору, и его плечи ссутулились еще больше.

Мы молча вернулись в карету. Сержанты сели на коней, лица их были мрачны, но исполнены нового уважения – и к Генриху, и даже, кажется, к моему огненному хаосу. Лошади тронулись, карета заскрипела, выезжая на расчищенную дорогу. Запах гари и крови еще висел в воздухе, медленно рассеиваясь.

Генрих сидел напротив, прислонив голову к стенке кареты. Глаза его были закрыты, дыхание все еще неровное. Лицо – пепельно-серое. Я смотрел на него, этого древнего мага, который только что, не запыхавшись, разобрался с тремя боевыми магами, как с назойливыми мухами, проник в чужой разум и сдвинул вековой дуб силой мысли. И заплатил за это лишь временной усталостью. Восхищение смешивалось с леденящим ужасом от его мощи и от того, что он узнал.

Молчание в карете было густым, тяжелым, как болотный туман после боя. Дорога впереди вела к королевскому замку, к принцессе, к политическому браку, который кто-то уже попытался сорвать кровью. И чувство обреченности, которое я испытал утром, глядя на следы потопа в своей комнате, вернулось с удесятеренной силой. Только теперь оно пахло не мокрым деревом и штукатуркой, а гарью, железом и предательством.

Глава 14

Дорога к королевскому замку Альбании, после адреналина засады и тягостного молчания в карете, казалась теперь невыносимо долгой и тихой. Лес поредел, сменившись холмистыми пастбищами, а потом и аккуратными полями, где крестьяне, завидев кортеж с гербами фон Эббенхастов, почтительно склоняли спины. Генрих, придя в себя, но все еще бледный и замкнутый, молчал, глядя в окно. Я же чувствовал себя так, будто меня везут на эшафот, только вместо плахи меня ждала принцесса и неведомый омут придворных церемоний. Страх преследования из Того Места притих, вытесненный более насущной паникой: как не опозориться перед королем?

— Генрих, — начал я осторожно, когда замок, громадный и зубчатый, как каменное чудовище, уже показался на горизонте. — Там… у ворот… как себя вести-то? Какой там порядок? Поклон? Руку целуют? Рыцарский обет верности приносят? Говорят что-нибудь особенное?

Старый маг медленно повернул ко мне голову. В его усталых глазах читалось такое бездонное изумление, будто я спросил, с какой стороны восходит луна.

— Боги преисподней, юноша, — проскрипел он. — Неужели память о собственных предках выветрилась вместе с… — он жестом обозначил мою голову, — …с прежними знаниями? Твои деды и прадеды сто раз проходили этот ритуал! Фон Эббенхасты – столпы Альбании!

— Да я… я просто освежить хочу, — запинаясь, соврал я. — На всякий случай. Этикет – штука тонкая. Мало ли что изменилось…

Генрих вздохнул так глубоко, что, казалось, вот-вот рухнет в обморок снова.

— Олух царя небесного, — пробормотал он, но видимо, осознав, что лучше меня подготовить, чем потом тушить дипломатический пожар, начал говорить. Быстро, четко, как зачитывает инструкцию по обращению с особо опасным артефактом. — Выезжаем из кареты. Только я. Ты ждешь, пока подойдут и откроют дверь. Выходишь медленно, с достоинством. Первым делом – взгляд на Короля. Он будет стоять на небольшом возвышении у ворот, под балдахином. Шагов пять до него. Идешь не спеша. Останавливаешься на расстоянии двух вытянутых рук. Поклон. Не в пояс! Голова на уровне… груди его. Задерживаешься на счет «раз-два». Выпрямляешься. Глаза – на уровне его подбородка, не выше. Первым говорит он. Приветствует тебя как наследника древнего рода и жениха своей дочери. Ты отвечаешь четко, громко, но без крика: «Благодарю за радушный прием, Ваше Величество. Честь для моего Дома и для меня лично». Потом он, возможно, представит кого-то из ближних. Ты – поклон легче, кивок головы. Руку принцессе целуют только по ее инициативе, если она подаст. Никаких самодеятельностей! Понял? Два поклона. Один Королю – низкий. Остальным – легкий кивок или совсем чуть-чуть. Фразы – минимум. Достоинство – максимум. И ради всех сефир, не споткнись!

Я мысленно повторял инструкцию, шевеля губами: «Выходишь медленно… поклон… не в пояс… голова до груди… раз-два… благодарю за радушный прием…». Чувствовал себя школяром перед самым страшным экзаменом в жизни.

Карета, наконец, остановилась у циклопических ворот замка. За ними виднелся мощеный двор, а перед воротами… Сердце мое ушло в пятки. Генрих не соврал. Целая процессия. Балдахин из тяжелого пурпурного бархата, расшитого золотыми львами. Под ним – сам Король. Не просто важный, а монументальный. Широкоплечий, в парче, от которой слепило глаза, с массивной золотой цепью на груди и короной, больше похожей на архитектурное сооружение. Рядом – группа людей в ослепительно богатых одеждах, и среди них… моим глазам потребовалась секунда, чтобы выделить ее. Принцесса Илдико. Высокая, стройная, как кипарис, в платье цвета лунного света, с лицом, выточенным из самого холодного и прекрасного мрамора. Ее взгляд скользнул по нашей карете без особого интереса.

Генрих вышел первым, его походка была чуть более скованной, чем обычно. Он отдал Королю почтительный, но не раболепный поклон. Потом отступил в сторону. Моя очередь. Дверь открыл слуга в ливрее. Я вдохнул полной грудью, стараясь вспомнить все: «Медленно… с достоинством…». Шагнул на землю. Нога чуть не подкосилась – то ли от волнения, то ли от долгого сидения. Чудом удержал равновесие. «Не споткнись!» – застучало в висках.

Пять шагов. Каждый – как по канату над пропастью. Король смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Я остановился. Расстояние… вроде два вытянутых руки? Поклон. Голову вниз… до груди? Боже, а где у него грудь под всей этой парчой? Я наклонился, стараясь не слишком низко, но и не слишком высоко, замер на нервном «раз-и-половина», выпрямился. Глаза… на подбородок. Подбородок Короля был массивным, с легкой щетиной. Я уставился на него, как загипнотизированный.

— Лорд Вольфганг фон Эббенхаст, — прогремел голос Короля. Глубокий, как гул горна. — Добро пожаловать в Альбанию. Прием сына нашего верного союзника и жениха нашей дочери – всегда радость для короны.

Мой черед. Горло пересохло. «Громко, но без крика». Я собрал всю волю в кулак.

— Благодарю за ра-адушный прием, Ваше Величество! — голос дрогнул на «радушный», но в целом прозвучало громче, чем я боялся. — Честь для моего Дома… и для меня лично! — Добавил «лично» уже чуть тише, но, кажется, не сбился. Краем глаза поймал едва заметный кивок Генриха. Пронесло.

Король что-то пробормотал, представив какого-то важного вида человека рядом – герцога, кажется. Я отдал легкий, чисто символический поклон-кивок, как учили. Потом Король слегка повернулся к Илдико. Принцесса сделала микроскопический шаг вперед. Ее глаза, огромные, синие, как ледник, встретились с моими. Ни тепла, ни интереса. Только холодная вежливость. Она не подала руку. Я не стал лезть. Кивнул ей так же, чуть глубже, чем герцогу. «Легкий кивок или совсем чуть-чуть». Надеюсь, это было «чуть-чуть».

Церемония у ворот, казалось, длилась вечность, но наконец Король жестом пригласил следовать за ним. Мы двинулись под своды ворот, и я вступил в иной мир. Если замок фон Эббенхастов был суровой крепостью с аристократическими апартаментами, то это… это был храм мирской власти и несметных богатств.

Внутренний двор поражал не размерами, а насыщенностью роскоши. Стены не просто каменные – они снизу доверху были покрыты мозаиками. Не грубыми смальтами, а миллионами крошечных кубиков стекла и камня, складывающихся в гигантские сцены: битвы с драконами, охота на единорогов, коронации древних королей. Золото, лазурь, киноварь – цвета горели так ярко, что рябило в глазах. Под ногами – не камень и не паркет, а ковер. Не просто ковер, а живой гобелен из шелка и золотых нитей, шириной в саму дорогу, изображающий древо жизни с фантастическими птицами и зверями. По нему-то мы и шли. По живому золоту.

Мы прошли через двор к главному зданию – не просто к донжону, а к чему-то, напоминающему собор, слитый с дворцом. Гигантские бронзовые двери, покрытые чеканкой, распахнулись, и меня окатило волной теплого, густого воздуха, пахнущего дорогими благовониями, воском и… влажностью? Шагнув внутрь, я остановился как вкопанный, забыв на миг и про Короля, и про принцессу, и про Генриха за спиной.

Тронный зал. Это словосочетание не могло передать и десятой доли увиденного. Он был огромен. Огромен так, что противоположная стена терялась в дымке, казалось, что это не зал, а целая крытая площадь. И над всем этим царил купол. Не просто свод, а золотой купол, словно второе небо, усыпанное тысячами… нет, миллионами… крошечных зеркал или кристаллов, отражавших свет сотен канделябров и фонарей так, что весь зал купался в слепящем, ровном, золотистом сиянии. Ни теней, ни полумрака – только поток чистого, материального света.

По стенам, от пола до самого купола, шли ярусы галерей, опирающихся на колонны из какого-то темно-зеленого, отполированного до зеркального блеска камня. Колонны эти были не просто опорами. Каждая была вырезана в виде гигантской, стилизованной человеческой фигуры – атлантов и кариатид, замерших в вечном усилии держать небеса этого зала. Их лица, величественные и бесстрастные, смотрели вниз из полумрака галерей.

А внизу… Там, где мы стояли, пол был выложен мраморными плитами, черными и белыми, сложенными в гигантские, гипнотические узоры. Но дальше, к самому трону, который сиял вдали как огромный золотой улей, пол менялся. Он становился прозрачным. Нет, не стеклянным. Это был толстый слой идеально чистого горного хрусталя, а под ним… под ним плавали золотые рыбки! Настоящие, живые, размером с мою руку, в бассейне с голубой водой, подсвеченной снизу. Идти по этому живому аквариуму, под ногами у которого плавают золотые чудовища, казалось кощунством.

Трон стоял на высокой платформе из черного базальта, к которой вели ступени, покрытые алым бархатом. Сам трон был вырезан из цельного куска янтаря цвета меда, такого огромного, что не верилось в его существование. В его глубине навеки застыли причудливые пузырьки и какие-то древние насекомые. За троном висело знамя Альбании – золотой лев на алом поле – но оно казалось скромным лоскутком на фоне этого безумного великолепия.

Воздух гудел. Не от шума – народу было пока немного, только придворные вдоль стен, замершие в почтительных позах. Воздух гудел от роскоши. От немыслимой концентрации богатства, искусства и власти в одном месте. Я чувствовал себя не наследником древнего рода, а жучком, случайно залетевшим в ювелирную шкатулку невероятных размеров. Каждый мой шаг по этому хрустальному полу над золотыми рыбами отдавался в душе криком: «Не тресни! Не упади! Не дыши громко!»

Мы шли по центральной оси зала к трону. Король шел впереди, его пурпурная мантия струилась по хрусталю. Принцесса – чуть сзади и сбоку, ее лунное платье казалось единственно уместным в этом золотом безумии. Я старался идти ровно, как учил Генрих: спина прямая, взгляд вперед, но не на Короля в спину (это неприлично!), а куда-то в пространство над его головой. Периферией зрения я видел застывшие фигуры придворных. Мужчины в камзолах, затканных жемчугом и узорами из драгоценных нитей, с цепями на груди, которые могли бы потянуть на вес лошади. Дамы – в платьях из тканей, которых я не мог назвать, струящихся, переливающихся всеми цветами радуги, с прическами-башнями, украшенными живыми цветами, жемчужными сетками и крошечными, поющими механическими птичками. Их взгляды, острые, как иголки, скользили по мне, оценивая, взвешивая, сравнивая с легендой о Вольфганге-гуляке и охотнике. Я чувствовал каждую нитку своего, вроде бы роскошного, но теперь казавшегося убого-провинциальным, камзола.

Каждый шаг по хрусталю был пыткой. Казалось, он вот-вот треснет подо мной, и я провалюсь к золотым рыбам, устроив величайший скандал. Я машинально повторял про себя: «Достоинство… спина прямая… не споткнуться…». Генрих шел чуть позади, я чувствовал его присутствие как последний якорь в этом море ослепительного безумия. До трона оставалось еще добрых пятьдесят шагов. Пятьдесят шагов по хрустальному аквариуму под золотым небом, под взглядами сотен глаз, в запахе невообразимых денег и власти. Испытание только начиналось, и битва с разбойниками на дороге показалась теперь простой и понятной разминкой. Здесь, в этом зале, меня подстерегали куда более опасные враги: протокол, этикет и мое собственное, всепоглощающее желание провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь хрустальный пол.

Король воссел на свой янтарный трон, как огромный, благодушный паук в центре золотой паутины. Его голос, усиленный акустикой зала или магией, прокатился гулким раскатом:

— И да будет вечер сей ознаменован радостью! — возвестил он, и его слова, казалось, заставили зазвенеть хрустальный пол под золотыми рыбами. — Балом! Пусть музыка льется, а ноги юности не знают усталости! В честь нашего дорогого гостя, лорда Вольфганга фон Эббенхаста!

Мое сердце провалилось куда-то в район сапог. Бал. Танцы. Слова, которые в моем лексиконе стояли где-то рядом с «пытка» и «публичное унижение». Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, но лицо, наученное горьким опытом последних дней, сохраняло выражение вежливой, даже слегка заинтересованной учтивости. Я кивнул в сторону трона, надеясь, что это сойдет за благодарность.

Король махнул рукой – жест, полный небрежной власти. Словно по волшебству (а может, и по волшебству), к нам подошли слуги в ливрее, столь же бесшумные, как тени в этом ослепительном зале. Один сделал изящный жест в сторону бокового выхода.

— Лорд фон Эббенхаст, ваши покои готовы. Позвольте проводить вас, — его голос был тихим и ни к чему не обязывающим.

Я бросил беглый, панический взгляд на Генриха. Старый маг стоял чуть поодаль, его лицо все еще было бледным после чтения мыслей, но в глазах читалось: «Иди. Не опозорься сейчас». Рядом с принцессой Илдико тоже появилась фрейлина, похожая на изящную птичку в серебристо-сером. Принцесса повернулась, не удостоив меня даже мимолетным взглядом, и поплыла прочь, ее лунное платье едва касалось пола. Ни слова. Ни намека на интерес. Только холодное, совершенное равнодушие, хуже любой насмешки. Меня это, странным образом, даже слегка облегчило. Пока не надо было ничего говорить.

Я последовал за слугой, стараясь не оглядываться на уходящую спину принцессы и на испепеляющие взгляды придворных. Мы миновали гигантские колонны-атланты, свернули в боковую галерею – и ослепительный блеск тронного зала сменился более приглушенным, но не менее роскошным великолепием коридоров. Стены здесь были обиты темно-синим бархатом, расшитым серебряными нитями в виде сложных астрономических карт. Под ногами – не хрусталь, а плотно пригнанные дубовые плахи, покрытые коврами, на которых, казалось, можно было заблудиться, как в миниатюрном лесу с вытканными зверями и птицами. Через высокие стрельчатые окна лился мягкий свет, играя на золоченых бра в виде драконов, держащих в пастях хрустальные шары. Воздух пахнул воском, кожей и чем-то сладко-пряным.

Покои, отведенные мне, были размером с мой старый офисный этаж. Камин в рост человека, резная кровать под балдахином из парчи, столики с кувшинами и тазами из серебра, диваны, утонувшие в подушках. Вид из окна открывался на бесконечные замковые сады, террасами спускавшиеся к реке. Роскошь. Абсолютная. И абсолютно чуждая.

Слуга, склонившись, пробормотал что-то о том, что все к моим услугам, и бесшумно исчез, закрыв за собой дверь. Я остался один.

Тишина гудела в ушах. Тишина и нарастающая паника. Танцы. Вечером. Возможно, с принцессой. Возможно, на глазах у всей этой золоченой, осуждающей публики. Картина из прошлой жизни встала перед глазами с пугающей четкостью: выпускной вечер. Я, тощий и неуклюжий Семен Безродный, в дешевом костюме, похожем на мешок. Маша из бухгалтерии, милая, чуть косоглазая девушка, согласившаяся потанцевать со мной из жалости. И… катастрофа. Мои ноги, казалось, имели собственное мнение о том, куда двигаться. Я наступил ей на ногу. Потом еще раз. Потом чуть не повалил, пытаясь сделать какой-то мнимый «поворот». Ее глаза наполнились слезами. «Извини… я… мне надо…» – прошептала она и убежала в туалет, где, по слухам, рыдала полчаса. После этого я сидел в углу, сжимая стакан с теплым соком, и молился, чтобы пол разверзся.

Нет. Нет-нет-нет! Этого не может быть здесь! Вольфганг фон Эббенхаст, наследник древнего рода, жених принцессы, не может отдавить ей ноги на королевском балу! Это будет не просто позор. Это будет крах всего. Политический, личностный, вселенский!

Мозг лихорадочно заработал. Генрих! Старый лис должен знать, как тут танцуют! Он же придворный маг, он сто лет тут вертится! Он спас меня у ворот, спас от разбойников – спасет и от танцев! Надо найти его. Срочно!

Я выскочил из покоев, даже не прикрыв за собой дверь. Роскошный коридор тянулся в обе стороны, абсолютно пустой и абсолютно одинаковый. Ни вывесок «Кабинет Магии» или «Старики тут», ни указателей. Только бесконечный синий бархат, серебряные звезды, золоченые драконы и двери. Множество дверей. Все одинаково внушительные, дубовые, с бронзовыми ручками.

— Генрих… — пробормотал я, озираясь. — Где же ты, старый ворчун…

Наугад рванул направо. Подбежал к первой попавшейся двери, распахнул ее без стука.

Комната. Стол. Двое пожилых аристократов в невероятно сложных камзолах, склонившихся над… шахматной доской. Фигуры были не деревянными, а вырезанными из нефрита и агата, размером с кулак. Они подняли на меня глаза – медленно, с выражением глубочайшего, ледяного недоумения. Один даже замер с нефритовым слоном в руке на полпути к ходу.

— Эм… извините… не туда… — пробормотал я, пятясь. — Ищу… эээ… гардероб…

Дверь захлопнулась за моей спиной. Я услышал тихий, но отчетливый возглас: «Молодежь нынче! Без стука! Как дикари!»

Следующая дверь. Я постучал на этот раз – нервно, отрывисто. Ни ответа. Распахнул.

Полумрак. Запах ладана и чего-то травяного. За круглым столом сидела дама в пурпурных шелках, вся в перстнях. Перед ней – карты с причудливыми, пугающими изображениями: Башня, Повешенный, Дьявол… Гадалка? Колдунья? Женщина подняла на меня взгляд, полный мистического ужаса.

— О Судьба! — воскликнула она хриплым шепотом, указывая костлявым пальцем на карту «Дурак», которая почему-то лежала рубашкой вверх прямо перед ней. — Ты послала знак! Смутьян! Нарушитель тайн! Закрой дверь, дитя Хаоса!

Я захлопнул дверь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Хаос – это точно про меня.

Третья дверь. Я постучал уже с отчаянием. Снова тишина. Осторожно приоткрыл.

Пар. Аромат эфирных масел – розы, эвкалипта, чего-то древесного. И… мычание довольства. В центре просторной, облицованной теплым мрамором комнаты стояла широкая кушетка. На ней лежала на животе пышная дама, лицом в подушку. Ее спина, до пояса, была оголена. И по этой спине, с сосредоточенным видом буддийских монахов, ходили руками… нет, не мавры. Два огромных, лысых мужчины, чья кожа была темнее полированного эбенового дерева. Они были облачены лишь в белые льняные штаны, а их могучие руки, смазанные маслом, методично и с невероятной силой разминали, растягивали и простукивали мышцы довольной аристократки. Она издавала звуки, похожие на урчание перекормленного кота.

Все трое замерли, уставившись на меня. Лысые великаны – с профессиональным безразличием, сменившимся легким удивлением. Дама приподняла голову, ее заплетенные в сложную прическу волосы растрепались, одно запястье было унизано браслетами. На ее лице, обычно, наверное, надменном, застыло выражение полнейшей растерянности и смущения.

— Мой… мой камердинер? — выдавила она, явно пытаясь сообразить, кто я такой и что мне тут надо.

— Гардероб! — выпалил я, чувствуя, как лицо заливается краской от макушки до пят. — Ищу гардероб! Очень извиняюсь! Непоправимая ошибка!

Я захлопнул дверь так быстро, что бронзовая ручка задребезжала. Прислонился к прохладной стене коридора, пытаясь отдышаться. Щеки горели. «Гардероб». Гениально. Теперь во всем замке будут знать, что лорд Вольфганг фон Эббенхаст, жених принцессы, в панике ищет гардероб, заглядывая в массажные.

Я брел дальше, уже почти смирившись с судьбой. Может, просто сказать, что я болен? Или сломать ногу? Несильно. Но Генрих сразу раскусит. А отец… Мысль об отцовской реакции на симуляцию заставила меня передернуться.

И тут… я уловил знакомый запах. Слабый, но отчетливый, пробивающийся сквозь ароматы воска, кожи и дорогих духов. Запах старой кожи, пыльных фолиантов и… крепкого, дешевого табака. Того самого, что курил Генрих в карете. Он висел в воздухе, как спасительная нить Ариадны.

Я пошел на запах, как голодный пес на кухню. Он вел меня по лабиринту одинаковых коридоров, мимо таких же одинаковых дверей. И вот – одна из дверей в конце тупикового ответвления. Запах здесь был густым, почти осязаемым. Табак, старость и… немного серы? Или показалось?

Я не стал стучать. После массажного кабинета этикет казался излишним. Я схватил бронзовую ручку (она была теплее других) и распахнул дверь.

Комната Генриха была полной противоположностью моим роскошным покоям и всему королевскому замку. Тесная. Заставленная. Пахнущая не парфюмами, а пылью веков, сушеными травами и крепким табаком. Полки, ломящиеся от книг в потертых кожаных переплетах и свитков, завязанных шнурками. Стол, заваленный кристаллами странной формы, закопченными ретортами, перьями неведомых птиц и… грудой яблочных огрызков. В углу дымилась маленькая жаровня, на которой стоял медный чайник. И в центре этого хаоса, в глубоком, потертом кресле с высокой спинкой, сидел сам Генрих. На коленях у него лежала раскрытая книга размером с кухонный стол, а из уголка рта свисала потухшая трубка. Он поднял на меня глаза, не убирая толстые очки, съехавшие на кончик носа. В его усталом, морщинистом лице не было ни капли удивления. Только привычное, глубокое раздражение.

— Ну вот, — хрипло произнес он, откладывая книгу с таким видом, будто знал, что я приду именно сейчас. — Нашел гардероб, князь тьмы? Или просто решил, что мои покои – идеальное место для панической атаки? Говори быстро, я тут кое-что важное пытаюсь разгадать. А именно – почему этот идиотский ритуал с лунным камнем требует именно козлиного молока, а не коровьего. Ответа пока нет, но твое появление явно не приближает озарение.

Глава 15

Вечность. Именно так это ощущалось. Не та поэтическая, наполненная звёздами и философскими прозрениями вечность, о которой томно вздыхают поэты. Нет. Это была офисная вечность. Бесконечная, выбеленная до слепящей боли, пропитанная запахом дешёвой хлорки и назойливым, проникающим в самые кости, гудением люминесцентных ламп. Коридоры. Белые. Идеально белые. Бесконечно белые. Стык плит на полу – единственное нарушение монотонности, и то лишь для того, чтобы нога могла запнуться в самый неподходящий момент.

Малфагор плелся. Его некогда безупречный, хоть и демонически острый костюм, был помят. Галстук, символ его утраченного статуса, болтался как удавка, готовящаяся к последнему затягу. Рога, обычно гордо вздымавшиеся к потолку низкого небесного свода кабинета, теперь казались обломившимися и поникшими. Копыто волочилось по линолеуму, издавая скрежещущий звук, режущий слух сильнее, чем визг мела по доске.

Мысли крутились, как демоны на раскалённой сковороде, шипя и испуская пар ненависти.

Семён Безродный. Жалкий клерк! Человечишка! Обманул его! Вписал пункт о теле аристократа мелким шрифтом, на который Малфагор, заваленный делами по уши (а кто не был завален? Это же Ад!), не обратил внимания. Итог? Увольнение. Позорное, с конфискацией именной кофеварки и пожизненным запретом приближаться к отделу кадров ближе чем на сто коридоров.

Начальство. Тупые, самодовольные рогатые бюрократы! Не оценили его рвения! Не поняли масштаба ошибки, которая могла случиться с кем угодно! Вместо того чтобы дать шанс исправить оплошность, вышвырнули его сюда, в эти проклятые белые лабиринты служебного чистилища, где он сам теперь искал мифический кабинет А-666, как проклятый Сизиф свой камень. Кабинет, который вечно ускользал: табличка «А-666» внезапно превращалась в «А-666(б)», а то и вовсе в «В-777» при попытке открыть дверь. Адская бюрократия в действии – бесконечное переименование и реорганизация.

Он сам. Да, он накосячил. Но разве это повод для такого? Он же Малфагор! Лучший (или один из лучших, что тоже неплохо) менеджер отдела кадров Пятидесятого Круга! Он мог все исправить! Найти этого беглого клерка, выковырять его из тела праздного аристократа и водворить обратно в адскую канцелярию, где его место – перебирать бесконечные стопки грехов 7-го класса! Он готов! Он жаждет! Он…

Тук.

Малфагор замер. Его копыто, занесенное для очередного бесцельного шага, застыло в воздухе. Он моргнул. Потом еще раз. Его демоническое зрение, отточенное годами выискивания опечаток в вечных контрактах, сфокусировалось на стене. На безупречно белой, гладкой, как лезвие гильотины, стене. Там, на уровне его пояса, чуть левее от очередной безымянной двери с табличкой, которая сейчас, кажется, гласила «Архив. Не входить. Особенно тебе, Малфагор», была… трещина.

Не царапина. Не потертость. Истинная трещина. Маленькая, не больше ногтя на мизинце беса-подсобника, но для Малфагора она сияла ярче всех звёзд в самых черных безднах Ада. Она была… неправильной. Инородной. Абсурдной в этой стерильной геометрии вечного офиса. И самое главное – она выглядела реальной. Не нарисованной, не иллюзией, порожденной гудящими лампами и хлоркой. Настоящей.

Сердце Малфагора (или то, что в Аду успешно его имитировало) заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из помятой рубашки. Месть. Исправление. Побег. Все смешалось в единый, огненный клубок надежды. Он оглянулся по сторонам – коридор был пуст, только гул ламммммп и вечное эхо собственных шагов. Ни души. Ни демона.

Он подполз к трещине, затаив дыхание. Его когти, обычно предназначенные для подчеркиваний в важных документах, дрожали. Он прикоснулся к трещине. Шероховатость. Настоящая шероховатость гипсокартона (или адского аналога)! Не гладкая поверхность бесконечности!

Выход, – пронеслось в его демоническом мозгу. Это выход. Наружу.

Акт сверхъестественного неповиновения, акт чистого, нефильтрованного бунта против системы, начался с ковыряния. Аккуратного поначалу. Кончиком когтя. Потом – всеми когтями. Потом – с подключением рогов, когда трещина не поддавалась. Шуршание, скрежет, шелест осыпавшейся белой пыли. Малфагор рычал, пыхтел, царапал, не обращая внимания на сломанные когти и струйку черной, маслянистой крови, сочившейся из подушечки пальца. Каждый отколотый кусочек штукатурки был победой. Каждый сантиметр углубляющейся дыры – шагом к свободе.

И вот… его коготь провалился в пустоту. Настоящую пустоту! Не белую бесконечность коридора! Он судорожно расширил дыру, отламывая куски гипсокартона, пока не получил отверстие размером с его рогатую голову.

Он замер. Запах. Первое, что ударило в ноздри – не хлорка. Запах серы, конечно, вездесущая адская парфюмерия. Но смешанная с пылью, гарью, чем-то… горным. И звуки. Не гул ламп. Гул… работы? Удары молота? Отдаленные крики, больше похожие на ругань, чем на вопли страданий?

Малфагор сунул голову в дыру.

Пещера. Огромная, мрачная, освещенная колеблющимся светом далеких лавовых рек и факелов. Сталактиты и сталагмиты, как черные клыки исполинского чудовища. И прямо перед ним, прилепившись к стене пещеры, как грибок-паразит, стоял тот самый павильон. Его павильон вечных коридоров. Аккуратный, белый, уродливый куб посреди первозданного адского хаоса. Он выглядел таким маленьким, таким жалким, таким… искусственным.

А внизу, у самого основания куба, стояли двое. Бесы. Но не офисные, в помятых костюмчиках. Настоящие. В касках, потрёпанных строительных комбинезонах, заляпанных чем-то похожим на грязь и машинное масло. В руках у одного была кувалда, у другого – ломик. Они уставились на его голову, торчащую из стены павильона, как из гигантского белого яйца. Их рогатые физиономии выражали не ужас, не гнев, а самое чистое, самое недоуменное изумление, какое только можно увидеть на лице адского рабочего класса. Один даже почесал затылок ломиком, издав глухой металлический звук.

— Ты чё, — медленно, растягивая слова, произнёс бес с кувалдой, глядя на Малфагора, — там делаешь? Это ж стена несущая. Технадзор щас кондрашка хватит.

Холодный ветер свободы, пахнущий серой и возможностью мести, ударил Малфагору в лицо. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Чтобы объяснить. Чтобы потребовать. Но слова застряли в горле. Он просто смотрел на бесов в касках, а они смотрели на его голову, торчащую из дыры в идеально белой стене вечного офисного коридора. Гудение ламп позади смешивалось с далеким гулом пещеры.

Момент висел в воздухе, хрупкий и абсурдный, как сам Ад.

Дыра в безупречно белой стене. Голова Малфагора, торчащая наружу, как пробка из бутылки дешевого адского портвейна. И два пары демонических глаз, уставленных на него с выражением глубочайшего профессионального недоумения, смешанного с укором за испорченный рабочий день.

— Ты чё, — повторил бес с кувалдой, медленно, словно разбирая каждое слово по слогам, — там делаешь? Это ж стена несущая. Технадзор щас кондрашка хватит.

Малфагор почувствовал, как последние остатки его демонического достоинства пытаются провалиться куда-то в район копыт. Но нет! Он был Малфагором! Мастером обходных путей и убедительных объяснений! Даже в помятом костюме и с пылью гипсокартона на рогах! Он собрал черты лица в выражение страдальческого благородства, смешанного с легкой обидой невинно оклеветанного.

— Коллеги! Дорогие сослуживцы по общему котлу вечных мук! — начал он, голос его, несмотря на положение, обретал привычную маслянистую убедительность. — Вы видите перед собой жертву чудовищной бюрократической ошибки! Меня… меня там заперли! Потерял я пропуск, понимаете ли? Бегал по делам служебным – проверка соблюдения норм пожарной безопасности в коридорах бесконечности, субпункт «Г» – и бац! Дверь захлопнулась! А пропуск – ах! – остался на столе в… в соседнем отделе! И вот я тут! Бьюсь, как рыба… то есть, как демон… об лед! Вечность! Целую вечность!

Он сделал паузу, давая драматизму проникнуть в их рабочие, не слишком искушенные в офисных интригах души. Бесы переглянулись. Бес с ломиком почесал им затупленный конец своего инструмента о каску.

— Закрыли? — переспросил кувалдист, явно сомневаясь. — Там же двери без замков. Толкни – откроется. Если, конечно, ты не из тех, кого намеренно туда…

— Коллега! — воскликнул Малфагор с неподдельной болью. — Как вы можете?! Я – честный демон! Пусть и без пропуска временно! А двери… — он понизил голос до конспиративного шепота, — …вы не поверите! Там система новая! «Умный коридор»! Распознает пропуск дистанционно! Нет пропуска – считай тебя нет! Дверь – невидимая стена! Я бился головой! Вот, смотрите! — Он с трагическим видом ткнул пальцем в небольшой синяк на лбу, который, если честно, мог появиться и во время усердного ковыряния стены.

Бесы снова переглянулись. Аргумент про «умный коридор» звучал достаточно по-адски идиотично, чтобы быть правдой. К тому же вид у Малфагора был действительно жалкий: помятый, в пыли, с синяком. Не похож на опасного беглеца. Скорее на жертву системы, которой они и сами были.

— Ладно… — вздохнул кувалдист, явно не желая проблем. — Вылазь, только осторожно. Дыру-то разворотил знатную. Теперь ее латать… опять сверхурочные. Сатана их дери, эти переработки…

— О, благодарю, коллеги! Благодарю от всего пламенеющего сердца! — Малфагор начал вылезать, стараясь делать это максимально неловко и безобидно, спотыкаясь и роняя куски штукатурки. — Я вам… я вам вечно обязан! И поверьте, я доложу о вашем героизме и оперативности! Не тем, кто запер… — он многозначительно понизил голос, — …а тем, кто ценит настоящих тружеников ада! В высших сферах!

Намек на возможное «доношение» (или даже мнимое покровительство) сделал свое дело. Бесы даже расправили плечи. Бес с ломиком услужливо подхватил Малфагора под локоть, когда тот наконец выбрался наружу, стряхивая с себя белую пыль вечности.

— Только чур быстро, — пробурчал кувалдист, уже доставая из кармана комбинезона рулон адской изоленты цвета запекшейся крови и обрывок гипсокартона. — А то если кто по-настоящему важный оттуда вылезет, кого нужно было держать взаперти… нам же потом расхлебывать. Технадзор, он злопамятный. Любит, чтоб по инструкции. А инструкция про дыры в несущих стенах павильонов вечности… — он мрачно хмыкнул, — …очень длинная. И написана мелким шрифтом. С подстрочниками.

Малфагор, едва ступив на твердую, знакомую серую скалу адской пещеры, почувствовал прилив сил. Воздух свободы! Пусть и пахнущий серой, гарью и потом бесов-строителей! Он не стал задерживаться.

— Не сомневайтесь, коллеги! Я – стрела мщения! Стрела исправления ошибок! Помехи не создам! Удачи с латанием! Вы – герои невидимого фронта! — Он бросил им напоследок напыщенную фразу и рванул прочь, огибая жалкий белый куб павильона, даже не оглядываясь на их возню с изолентой и гипсокартоном. Месть звала! Исправление ошибки! И главное – возможность доказать, что Малфагор еще не списан в утиль!

Он мчался по знакомым, в общем-то, туннелям. Мимо кипящих смоляных озер, где грешники в костюмах middle-менеджеров вечно перекладывали виртуальные бумажки с виртуальных столов. Мимо цехов по штамповке мелких грешков, где грохот стоял такой, что даже адский гул казался тишиной. Мимо очередей демонов в рогатых касках к автоматам с жидкой серой вместо кофе. Его копыта стучали по камню, помятый костюм развевался. Он знал дорогу. Отдел Внешних Взаимодействий (ОВВ). Место, где решались вопросы выезда, въезда и прочих перемещений между кругами и мирами. Там была его цель. Его последняя надежда.

ОВВ располагался в пещере попросторнее. Не то чтобы роскошной, но в ней хотя бы были настоящие стены, а не вечная белая бесконечность. Стеллажи с папками, тянущиеся к коптящему потолку. Столы, заваленные пергаментами, печатями и электронными планшетами, которые периодически вспыхивали зеленым адским пламенем. Воздух гудел от разговоров, скрежета перьев и шипения перегретых процессоров. Типичная адская канцелярия.

Малфагор, запыхавшийся, но с горящими глазами, подошел к одному из столов, заваленному особенно высоко. За ним сидела… девушка. Вернее, демонесса. Молодая, в строгом, но аккуратном сером костюмчике, с волосами, собранными в тугой хвостик на затылке. На носу – очки в тонкой роговой оправе. И из-под аккуратно подогнанной юбки аккуратненько высовывался… хвостик. Небольшой, тонкий, с аккуратным лопатком на конце, нервно подрагивающий в такт стуку клавиш на древней механической пишущей машинке, стоявшей рядом с дымящимся планшетом. Это была Люциферра. Вернее, Люся, как ее звали все, кто не хотел получить острым концом хвоста по лодыжке. Его бывшая подчиненная. Когда-то подающая надежды стажерка в его отделе кадров. Потом… потом ее «повысили» сюда, в ОВВ, что было равносильно ссылке на задворки адской бюрократии.

— Люся! Драгоценная! Свет моих угасающих очей! — Малфагор раскинул руки, изображая безудержную радость встречи, хотя внутри все сжималось от напряжения.

Девушка-демонесса вздрогнула, оторвавшись от какого-то невероятно запутанного формуляра. Ее хвостик взметнулся вертикально, как антенна, засекшая опасность. За очками мелькнуло сначала недоумение, потом… холодное узнавание.

— Малфагор? — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни капли былого подобострастия. — Вы? Здесь? Я слышала… вас перевели. В белые коридоры. На поиски А-666. — В ее голосе прозвучала едва уловимая, но злободородная нотка. Видимо, воспоминания о работе под его началом были не самыми теплыми.

— Слухи, Люсенька, слухи! — махнул рукой Малфагор, подсаживаясь на край ее стола и чуть не опрокинув стопку пергаментов. — Временная командировка! Проверка эффективности новых систем удержания… эээ… кадров. Но сейчас, милая, сейчас мне нужна твоя помощь! Помощь бывшего наставника! Помощь друга!

Люсиферра настороженно посмотрела на него, поправляя очки. Ее хвостик медленно опустился, но кончик продолжал нервно подергиваться.

— Моя помощь? Вам? — она явно не верила своим ушам.

— Пропуск, светик! — Малфагор понизил голос до конфиденциального шепота, озираясь на соседние столы. — Пропуск на выход. Временный. Очень срочно. Дело государственной… то есть, инфернальной важности! Исправление критической ошибки! Спасение репутации Отдела Кадров! Твоя бывшая вотчина, Люсенька! Помнишь, как мы вместе боролись с текучкой среди чертей третьего разряда?

Люсиферра нахмурилась. Она помнила. Помнила бесконечные сверхурочные, отчеты в три ночи и его привычку сваливать свои косяки на подчиненных.

— Пропуск на выход? — повторила она медленно. — Малфагор, вы с ума сошли? Меня за такое не просто уволят! Меня отправят тушить вечный огонь под котлами с грешными брокерами! Без защитного фартука!

— Люся, Люсенька, солнышко! — Малфагор наклонился ближе, его голос зазвучал, как шёпот искусителя у стен рая. — Победителей не судят! Понимаешь? Я не просто так иду! Я иду исправлять ту самую ошибку! Ту, из-за которой меня… нас всех… подвело начальство! Я нашел лазейку! Нашел способ вернуть беглого клерка! Укрепить наши позиции! Представь, когда я вернусь с ним, связанным по рукам и ногам и доложу, что именно ты помогла мне в этом благородном деле! Кто станет тебя судить? Тебя – героиню, обеспечившую успех операции? Тебя – умницу, которая не побоялась рискнуть ради общего блага? Тебя повысят, Люся! Вырвут из этого… — он с презрением окинул взглядом заваленный стол и дымящийся планшет, — …этого бумажного болота! Вернут в Отдел Кадров! Но уже не стажеркой! О, нет! Начальником сектора! Минимум! Я сам поручусь! Перед самим… — он многозначительно ткнул пальцем куда-то вверх, в сторону коптящих сводов пещеры.

Он видел, как в ее глазах загораются искры. Не тепла, конечно. Ад редко греет. Но искры амбиций. Искры желания вырваться из серой рутины ОВВ. Искры воспоминаний о том, что когда-то она верила в карьеру. Ее хвостик замер, нацелившись острием на Малфагора, словно сканер, пытающийся выявить ложь.

— Вы… вы уверены? — спросила она тихо, голос дрогнул. — Что сможете вернуть его? И что меня… не сотрут в адскую пыль?

— Клянусь… — Малфагор занес руку для клятвы, но вспомнил, что в аду клятвы имеют неприятное свойство сбываться с точностью до наоборот. Он просто сжал кулак и посмотрел на нее с максимальной убедительностью, на которую был способен. — Я – Малфагор. Я ошибся один раз. Я не намерен повторять ошибок. А уж тем более – подводить тех, кто мне помог. Ты получишь свое повышение, Люся. И не просто сектор. Я вижу в тебе потенциал! Настоящий управленческий демонический гений!

Лесть. Голая, беспардюжная лесть. Но адская лесть – вещь сильнодействующая. Особенно для тех, кто давно ее не слышал. Люсиферра глубоко вздохнула. Ее хвостик дрогнул и медленно опустился. Она оглянулась по сторонам, затем быстро, почти молниеносно, открыла нижний ящик стола, отодвинув папку с грифом «Вечно. Совершенно секретно. Особенно от Малфагора». Оттуда она извлекла не бланк, а маленькое, плоское устройство, похожее на обгоревший смартфон, с треснутым экраном. Несколько быстрых касаний, вспышка тусклого зеленого света – и из щели устройства выползла тонкая пластиковая карточка, еще теплая. На ней мерцал невнятный штрих-код и надпись: «Выход. Временный. Одноразовый. Срок действия: до первого осознания бессмысленности».

— Вот, — прошептала Люсиферра, сунув карточку Малфагору так, словно это была раскаленная плита. — Только… только чтобы я об этом не знала! Совсем! Если что – я вас не видела! Карточка сама пропала! Я уже заявление об утере пишу! Мысленно!

Малфагор схватил карточку. Кусочек пластика горел в его руке, как уголь. Свобода. Шанс. Оружие мести.

— Ты не пожалеешь, Люсенька! — прошипел он, уже отступая от стола. — Я вернусь героем! А ты… готовь место для новой должности! И новое кресло! С подогревом!

Он не стал ждать ответа. Развернулся и зашагал к выходу из пещеры ОВВ, помеченному треснувшей табличкой «Выход. Не входить. Особенно с возвратом». В руке он сжимал карточку, в глазах горел огонь решимости. Он шел исправлять ошибку. Свою и системы. Он шел к Семену. К телу Вольфганга. К своему оправданию. И где-то в глубине его демонической души теплилась надежда, что девушка с хвостиком в ОВВ не ошиблась, доверившись старому лису Отдела Кадров. Хотя сам Малфагор прекрасно знал: в аду доверять можно только вечности страданий и прочности несущих стен. А они, как он недавно выяснил, иногда трескаются.

Глава 16

Комната Генриха все так же пахла пылью, табаком и неразрешимыми загадками вселенной, вроде вопроса о козлином молоке. Я стоял посреди этого хаоса книг, реторт и яблочных огрызков, чувствуя себя примерно так же уместно, как единорог в курятнике. Только единорог, возможно, лучше танцевал бы.

— Ладно, юноша, — проворчал Генрих, отложив свой фолиант размером с крышку люка. — Хватит топтаться, как пингвин на раскаленной сковороде. Бал через пару часов, а ты, как я понимаю, искусство вальса постиг примерно на уровне амебы, пытающейся освоить балет. Самое время для… интенсивного курса выживания.

Он поднялся из своего кресла-трона с легким скрипом суставов, который прозвучал как предостережение. Подошел к дымящейся жаровне, где тихо побулькивал медный чайник. Взял свою вечно тлевшую трубку, сделал глубокую затяжку, выпустив колечко дыма, которое зависло в воздухе удивительно плотным и послушным.

— Теория – для слабаков, — объявил Генрих, помахивая трубкой, как дирижерской палочкой. — Практика! С партнершей! Вот что нужно. А раз в покоях королевских служанки с хореографическим образованием не водятся… придется импровизировать.

Он щелкнул пальцами свободной руки. Не громко. Но колечко дыма от трубки вдруг сжалось, закрутилось в вихрь, сгустилось… и обрело форму. Неясную сначала, эфемерную, но быстро наливавшуюся деталями. Вот платье – струящееся, серебристо-серое, как лунный свет на облаках. Вот руки – изящные, с длинными пальцами. Вот лицо – красивое, печальное, с большими глазами, в которых плескалась целая вечность томления. Женщина. Почти настоящая. Сделанная из дыма, магии и, вероятно, старого табака Генриха. Она парила в сантиметре от пола, не касаясь его.

— Встречай, — сказал Гринуард с легкой театральностью. — Леди Эльминтра. При жизни – звезда королевских балов Альбании. Мастер вальса и мазурки. Теперь… моя скромная помощница в вопросах посмертной хореографии. Эльминтра, милая, это Вольфганг. Наш подопечный. Будь добра, не съешь его. Пока что.

Дымчатая дама склонила голову в едва заметном реверансе. Ее дымные губы шевельнулись, и голос прозвучал, как шелест высохших листьев:

— Честь для меня, магистр Зильбертурм. Хотя… — ее дымчатый взгляд скользнул по мне, — …предчувствую некоторые сложности.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Генрих. — У него две левые ноги, но энтузиазма – хоть отбавляй. Начинаем. Основная позиция. Рука – здесь. Твоя правая – на ее талии… нет, выше! Не ниже! Боги, Вольфганг, ты же не на мешок с картошкой наваливаешься! Легко! Изящно!

Я попытался. Рука, которой я в прошлой жизни уверенно держал только компьютерную мышь, дрожала. Я ткнул пальцами куда-то в дымчатый бок Леди Эльминтры. Она вздрогнула, и ее форма на мгновение расплылась.

— Простите, — пробормотал я.

— Музыка! — скомандовал Генрих. Он не стал искать скрипку или лютню. Просто насвистел что-то сложное, витиеватое и абсолютно незнакомое. В три четверти. Или в пять? Кто их разберет, эти размеры!

— Раз… два… три… Раз… два… три… — забормотал Генрих, отбивая такт ногой по пыльному полу. — Вперед! Шаг… шаг… притоп… Нет! Не притоп! Плавно! Па-де-баск! Или что-то в этом роде! Двигайся!

Я рванул вперед. Леди Эльминтра поплыла вместе со мной, но ее дымчатые глаза расширились от ужаса. Моя нога, вместо того чтобы изящно скользить, шаркнула по полу, как метла дворника. Я наступил себе же на полу камзола, едва не грохнулся. Леди Эльминтра завизжала – звук, похожий на свист ветра в печной трубе.

— За что?! — завопила она, обращаясь к Генриху, пока я безуспешно пытался вытащить ногу из-под полы собственного одеяния. — За какие страшные грехи, о Магистр, вы обрекли меня на эти посмертные муки?! Я танцевала с принцами! С герцогами! Даже с самим Королем-Солнце! Но это… это хуже вечного топтания по раскаленным углям! У него координация… как у пьяного тролля, пытающегося пройти по канату!

— Тролли, милая, весьма ловки, — парировал Генрих, потирая переносицу. — Концентрируйся, Вольфганг! Представь, что твои ноги – не дубовые колоды, а перья! Легкие! Изящные! А-а-а!

Я попытался представить перья. Вместо этого представил, как отдавил ноги бедной косоглазой Маше на выпускном. Паника сжала горло. Я рванул в другую сторону, таща за собой вопящую дымчатую даму. Моя рука, лежавшая на ее «талии», сжалась в судорожном спазме.

— Ой! — вскрикнула Эльминтра. — Моя фигура! Вы меня… сплющиваете!

— Отпусти, идиот! — рявкнул Генрих. — Ты же не булыжник тащишь!

Я отпустил. Леди Эльминтра отлетела к стене, ее форма на мгновение превратилась в бесформенное дымное облако, прежде чем она с трудом собралась обратно, фыркая дымными клубами негодования.

— Еще раз! — проскрипел Генрих, в котором уже начало пробуждаться нечто, похожее на отчаяние. — С начала! И без… энтузиазма в стиле разъяренного быка!

Мы попробовали еще раз. И еще. Каждая попытка была хуже предыдущей. Я наступал на несуществующие шлейфы платья Леди Эльминтры (она жаловалась, что я «рву ей подол в клочья»). Я крутил ее так, что она, по ее словам, «чувствовала себя волчком, запущенным в центрифугу грешников». В какой-то момент, пытаясь сделать якобы простой поворот, я оттолкнулся слишком сильно и понесся спиной вперед, прямо на массивный стол Генриха, заваленный хрустальными безделушками.

— Нет! — взревел Генрих, слишком поздно.

Мой локоть встретился с высокой, изысканной вазой из синего венецианского стекла, изображавшей, кажется, борьбу морских змей. Ваза, пережившая века, магические эксперименты и яблочные огрызки, не пережила моей координации. Она с нежным, печальным звоном разлетелась на тысячу сверкающих осколков. Я замер, глядя на синеву, рассыпавшуюся по пыльному полу.

— Моя… моя ваза Перикла Морозного… — прошептал Генрих, глядя на осколки с выражением человека, только что потерявшего старого друга. — Ей было триста лет… Она пережила нашествие гоблинов, пожар в библиотеке и падение метеорита в огород… а не пережила твоего вальса.

— Я… я заплачу! — выпалил я, чувствуя, как горит лицо.

— Чем? — мрачно спросил Генрих. — Своим невежеством в магии? Или умением ломать мебель? О, да! Про мебель!

В следующую минуту, пытаясь увернуться от летящего в мою сторону дымчатого кулачка Леди Эльминтры (она явно потеряла терпение), я сделал резкий шаг назад. Прямо на ногу Генриху.

— А-а-аргх! — Старый маг вскочил на одной ноге, хватаясь за пострадавшую конечность. Его лицо исказила гримаса чистейшей боли. — Копыто… нет, хуже! Хуже копыта! Ты… ты танцуешь ногами или молотом Тора машешь?!

— Простите! — Я отпрыгнул, как ошпаренный. — Я не видел! Она… она меня толкнула! — Я указал на Леди Эльминтру, которая фыркнула дымом и скрестила дымчатые руки на груди.

— Я пыталась спастись от ваших «па», лорд Вольфганг! Они смертоноснее алебарды!

Я отчаялся. Отполз к стене, прислонившись к стеллажу, доверху забитому пыльными фолиантами. Передо мной висело старое, покрытое паутиной зеркало в тяжелой раме. Я увидел свое отражение: Вольфганг, красивый, аристократичный, в дорогом, но помятом теперь камзоле, с выражением полной растерянности и стыда на лице. Совершенный идиот. Я сжал кулаки от досады.

И в этот момент зеркало… треснуло. Не громко. Не с пафосом. Просто тонкая, зигзагообразная трещина пробежала по его поверхности прямо через мое отражение, разделив лицо Вольфганга пополам. Я даже не коснулся его! Просто… посмотрел.

Генрих, все еще подпрыгивавший на одной ноге, замер. Леди Эльминтра перестала фыркать. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием дров в жаровне.

— Интересно, — произнес Генрих наконец, его голос утратил ворчливость, став холодным и аналитическим. — Треснуло. От твоего взгляда. Или… от твоего присутствия? Ты не только мебель ломаешь и духам ноги отдавливаешь, юноша. Ты еще и пространство вокруг себя искривляешь? Или это новая форма проявления твоего… уникального таланта к хаосу?

Я молчал. Внутри все похолодело. Это я? Семен Безродный? Или это тело Вольфганга так реагирует на мое неуклюжее вторжение? На мою чужеродность? Мысль о том, что настоящий Вольфганг может где-то там, в глубинах, проснуться от таких плясок, была леденящей.

Генрих опустил ногу, осторожно наступил на нее. Хромота была заметна. Он подошел к треснувшему зеркалу, внимательно рассмотрел трещину.

— Нет, — покачал он головой. — Это не магия. По крайней мере, не осознанная. Это… диссонанс. Грубый, болезненный. Как фальшивая нота в симфонии мироздания. — Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, проницательным. — Простые тренировки, Вольфганг, тебе не помогут. Ты не просто не умеешь танцевать. Ты… не в ладу с собой. С этим телом. С этой ролью. И на балу это проявится ярче, чем твои попытки сжечь потолок. Ты опозоришь себя, меня, свой род и, что хуже всего, дашь повод королю Эрланду ликовать. Мы не можем этого допустить.

Он помолчал, глядя на осколки вазы, на свое покрасневшее запястье от моей хватки, на треснувшее зеркало. Потом вздохнул, глубоко и устало.

— Значит… остается крайняя мера. Неэлегантная. Рискованная. Но единственно возможная в отведенные нам часы.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Какая? — спросил я, боясь услышать ответ.

Генрих посмотрел мне прямо в глаза.

— Я вселюсь в тебя. На время бала. Возьму управление твоим телом под контроль. Танцы, светская беседа, уклонение от неудобных вопросов – все это сделаю я. Ты же… будешь пассажиром. Наблюдателем. Как в карете, только… внутри.

Ледяная волна страха накрыла меня с головой. Вселиться? В меня? В тело, которое я сам украл? Он почувствует! Он поймет, что я не Вольфганг! Что здесь сидит самозванец! А что, если… что если его магия вытеснит меня? Или, что страшнее, разбудит того, кто должен был здесь быть? Настоящего Вольфганга?

— Нет! — вырвалось у меня. — Генрих, вы не понимаете! Это… это невозможно! Опасно! Для вас! Для меня!

— Опаснее, чем ты, танцующий мазурку с принцессой? — хмыкнул Генрих. — Поверь, я видел, на что ты способен. Трещина в зеркале – мелочь по сравнению с тем, что ты можешь устроить на паркете под взглядами всего двора. Риск есть. Но он оправдан. Я не буду копаться в твоих мыслях, юноша. Мне неинтересны твои страхи или… странности. Мне нужен контроль над моторикой. Над речью. Над улыбкой, которая не будет похожа на оскал загнанного волка. Только на время бала. Потом – выйду. Чисто. Как штык.

Он говорил убедительно. С холодной логикой полководца, идущего на отчаянный маневр. И в его глазах читалась не только усталость, но и… ответственность. За меня. За союз. За честь Дома Эббенхастов. Позор на балу означал крах всего. Мои страхи казались мелкими, эгоистичными перед лицом этого.

Я посмотрел на осколки вазы. На хромающего Генриха. На треснувшее зеркало, где мое отражение смотрело на меня двумя разными половинками лица. Выбора не было. Совсем.

— Ладно, — прошептал я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ладно. Делайте. Только… будьте осторожны. Там внутри… там не все в порядке.

— Внутри тебя, юноша, — сказал Генрих, уже копаясь в ящике стола, — похоже, не в порядке с момента твоего рождения. Но с этим мы разберемся позже. А сейчас… — он извлек оттуда небольшое кольцо. Не золотое, не серебряное. Какое-то тусклое, сероватое, с крошечным, мутным камешком. — …надень это. Концентратор. Поможет стабилизировать связь. И… не мешай. Мысли свои придержи при себе. Особенно панические.

Он протянул кольцо. Я взял его. Металл был холодным, как лед. Я надел его на указательный палец. Оно сидело плотно, неудобно. Камешек слабо ткнулся.

— Я буду медитировать, — сказал Генрих, плюхнувшись обратно в свое кресло и закрывая глаза. Его лицо мгновенно стало маской сосредоточенности. — Готовься. Когда почувствуешь… присутствие, не сопротивляйся. Плыви по течению. И ради всех сефир, не пытайся танцевать оттуда! Твое тело теперь – мой инструмент. На время.

Он замолчал. Дыхание его стало ровным, глубоким. Лицо расслабилось, почти уснуло. Только легкое движение век выдавало внутреннюю работу.

Я стоял посреди разрушенного тренировкой уголка его комнаты, с кольцом-концентратором на пальце, и смотрел на старого мага. Леди Эльминтра, все еще дымная, наблюдала за нами из угла с немым укором. Воздух гудел от напряжения. Скоро он войдет. В меня. И я должен буду пустить его туда. В крепость, которую так отчаянно защищал. Ради того, чтобы не отдавить ноги принцессе Илдико. Ирония судьбы? Или просто следующий виток безумия в моей новой жизни?

Я глубоко вдохнул, поправил помятый камзол и пошел к двери. Надо было готовиться к балу. Теперь в буквальном смысле не своим телом.

Роскошные покои, отведенные мне в королевском замке, внезапно показались камерой пыток. Не той, где жгут раскаленным железом (хотя, учитывая предстоящий бал, и это не исключалось), а где пытают тканью, кружевом и социальными ожиданиями. На огромной кровати под балдахином лежало… ЭТО.

Костюм. Нет, не костюм. Архитектурное сооружение. Парчовый камзол цвета запекшейся крови, расшитый золотыми нитями в виде каких-то мифических гадов, пожирающих собственные хвосты. Рукава – настоящие буфы, в каждый из которых, казалось, можно было запихнуть по гусю. Штаны… боги, штаны! Обтягивающие, до колена, из бархата такого глубокого синего, что в нем тонул взгляд. А ниже – чулки. Алые. Шелковые. С подвязками. Я смотрел на них, как кролик на удава, предчувствуя унизительную борьбу за сохранение достоинства (и чулок) в разгаре танца.

Рядом – коробочка. Маленькая, бархатная. В ней лежало Кольцо. То самое. Серое, невзрачное, с мутным камешком, похожим на засохшую слезу. Концентратор. Мост для Генриха. Ключ от моей собственной тюрьмы на время бала.

Я взял его. Металл был холодным и чужим. Страх, липкий и холодный, сжал горло. Пустить его ВНУТРЬ? Добровольно? Отдать тело, которое и так чувствовалось как тесный, неудобный фрак, сшитый не по мерке? А вдруг он почувствует? Узнает про Семена? Про адский контракт? А вдруг… вдруг он не выйдет? Или выйдет настоящий Вольфганг? Мысли метались, как испуганные мыши в роскошной, но чужой клетке.

— Черт с ним, — прошипел я, швырнув кольцо обратно в коробку. Оно звякнуло, обиженно покатившись по бархату. — Обойдусь. Как-нибудь. Может, принцесса тоже не умеет танцевать? Или… у нее две левые ноги? Аристократическая наследственность, знаете ли…

Но ложный оптимизм разбился о суровую реальность необходимости облачиться в парчовый кошмар. Процесс одевания напоминал попытку заарканить дикого мустанга в узком гараже. Кружевной воротник душил, как удавка неоплаченных долгов. Буфы на руках грозили опрокинуть любой предмет в радиусе метра. А алые чулки… они предательски сползали уже на этапе надевания, словно намекая на грядущий позор. Я поймал свое отражение в огромном зеркале – Вольфганг фон Эббенхаст, наследник древнего рода, напоминал перепуганного павлина, которого нарядили для жертвоприношения. Красивого, дорогого, но явно не по своей воле идущего под нож.

Без кольца.

Я вышел в коридор. Гул голосов, смеха и где-то вдалеке – первые аккорды музыки – долетели, как предвестники казни. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Каждый шаг по ковру, ведущему к бальному залу, отдавался грохотом в висках. Я чувствовал себя не гостем, а узником, которого ведут на эшафот по ковровой дорожке.

Двери в зал распахнулись. И меня окатило.

Свет. Тысячи свечей в хрустальных люстрах, отражающихся в золотом куполе и в гладком, как лед, паркете. Цвет. Взрыв шелка, бархата, парчи всех оттенков радуги, перемешанных с блеском драгоценностей. Звук. Музыка – живая, витиеватая, манящая и пугающая одновременно. Смех, шепот, звон бокалов. И запах. Духи, воск, вино, пудра, цветы – густой, пьянящий, одуряющий коктейль роскоши.

И главное – ОНИ. Все. Сотни глаз. Придворные дамы с веерами, кавалеры в камзолах не менее дурацких, чем мой. Их взгляды скользили, оценивали, цеплялись. Шепотки: «Смотри, это он… Жених… Говорят, чудак…». Я почувствовал, как краснею. От ушей до декольте, тщательно скрытого дурацким кружевным воротником. Я пытался смотреть в пол, но паркет был таким блестящим, что отражал все эти любопытные физиономии.

И тогда я увидел ЕЕ.

Принцесса Илдико. Она стояла на небольшом возвышении у трона родителей, но казалось, что свет всего зала сходится именно на ней. Платье – не просто белое. Ледяное. Сотканное из лунного света и инея, с таким количеством кружев и жемчуга, что, казалось, она вот-вот взлетит, как снежинка. Ее ослепительно-белые волосы были убраны сложнейшей башней из кос и жемчужных нитей. Лицо… Боги. Холодное, совершенное, как статуя, выточенная из самого белого мрамора. И глаза. Синие. Глубокие, как горные озера в морозный день. Без тепла. Без интереса. Она смотрела поверх толпы, и ее взгляд на мгновение скользнул по мне. Без узнавания. Без ничего. Как на предмет мебели.

Именно этот взгляд – абсолютного, ледяного равнодушия – стал последней каплей. Я почувствовал не позор. Не страх. Всепоглощающую, животную панику дичкá, загнанного гончими на открытое поле. Танцевать? С ЭТИМ? Перед ЭТИМИ? С моими-то навыками? Это будет не бал. Это будет публичная казнь. Расправа. Размазывание остатков достоинства фон Эббенхастов по блестящему паркету под аккомпанемент придворного оркестра.

Рука сама полезла в карман камзола. Нащупала маленькую бархатную коробочку. Я вытащил ее, руки дрожали так, что я едва не выронил. Открыл. Серое кольцо лежало там, тусклое и невзрачное, как последний грош нищего. Спасение. Или окончательная капитуляция.

Больше раздумий не было. Только инстинкт выживания. Я с силой нахлобучил кольцо на указательный палец правой руки. Оно обожгло холодом, потом – странным теплом. Камешек мутно блеснул.

И мир…

Мир не перевернулся. Не потемнел. Он просто… поплыл. Звуки музыки, смеха, шепота – отдалились, стали приглушенными, как из-за толстого стекла. Яркий свет свечей померк, краски поблекли, стали акварельными, размытыми. Даже ослепительная фигура Илдико потеряла свою ледяную резкость, превратившись в красивую, но далекую картинку.

Страх, паника, удушающее чувство неловкости – все это улеглось. Как будто тяжелый, мокрый плащ свалился с плеч. Осталось… спокойствие. Странное, безмятежное, как сон наяву. Я смотрел на бушующее вокруг меня море роскоши и света, но оно меня больше не касалось. Я был наблюдателем. Пассажиром. Запертым в удобной, тихой каюте собственного тела.

Я почувствовал легкое движение в мышцах ног. Не мое. Чужое. Уверенное. Рука сама собой поправила дурацкий кружевной воротник. Голова поднялась. Плечи расправились. И на губах появилась… улыбка. Легкая, учтивая, абсолютно не моя. Улыбка Генриха.

«Ну что ж, юноша, – прозвучал его голос не в ушах, а где-то глубоко внутри, в самом центре этой чудесной дремы. – Расслабься. Поспи. А я… я пойду потанцую. За нас обоих».

И я отпустил поводья. Провалился в мягкую, темную, безмятежную пустоту, где не было ни алых чулок, ни ледяных принцесс, ни ожидающих позора взглядов. Только тихий гул музыки где-то очень-очень далеко. Как колыбельная для души, сбежавшей с бала.

Глава 17

Проснулся я с ощущением, будто меня аккуратно вынули из теплой, темной ваты и положили обратно в… ну, в это тело. Тело Вольфганга фон Эббенхаста. Знакомое, но все равно немного тесноватое, как парадные сапоги, которые носил только раз, на похоронах чужого дядюшки. Первым делом – паническая проверка комплектности: руки? На месте, десять пальцев (боги-канцеляристы, спасибо за счет!). Ноги? Тоже прилагаются, обе, не отвалились за ночь. Нос, уши, прочие выступающие части – все на своих законных позициях, никто не эмигрировал в страну снов под предлогом «здесь слишком неловко».

Я лежал. Стоит ли вставать? Вопрос философский. С одной стороны, тело требовало движения, как застоявшийся конь. С другой – воспоминания о вчерашнем… ну, о контролируемом Генрихом периоде… накатывали волнами, теплыми и слегка смущающими, как воспоминания о том, как тебе было пять лет и ты искренне верил, что можешь летать, прыгая с дивана.

Комната. Ах да, моя временная камера пыток, она же роскошные королевские покои. Византия, говорите? О да. Здесь византийского стиля столько, что им можно было бы вымостить дорогу до самого Константинополя и обратно, причем с золотыми бордюрами. Высоченный потолок, расписанный фресками, на которых ангелочки (или, возможно, особенно упитанные купидоны) что-то там возносили к небесам, а святые мужи смотрели на это с выражением легкого неодобрения, как на шумную вечеринку по соседству. Стены – мозаики. Миллионы крошечных камешков, складывающихся в сцены побед, пиров и, что меня особенно беспокоило, охоты. Очень много охоты. Сцены, где львы с человеческими лицами (или люди с львиными гривами – сложно сказать) гонялись за оленями, которые выглядели настолько несчастными, что хотелось предложить им успокоительное. Все это сверкало, переливалось и слепило глаза даже в утреннем свете, пробивавшемся сквозь узкие, высокие окна, забранные решетками, похожими на сплетенных каменных змей. Роскошь? Несомненно. Уют? Примерно как в музее, где экспонаты вот-вот оживут и потребуют вернуть награбленное.

Я потянулся, и кости ответили тихим, но многозначительным хрустом, напомнив, что тело Вольфганга, хоть и молодое, явно не привыкло к таким вчерашним нагрузкам, как… ну, как стоять прямо и улыбаться. Ведь танцевал-то Генрих. А я? Я был пассажиром. Пассажиром в мягком, бархатном кресле первого класса, запертым за бронированным стеклом, пока за окном проносились пейзажи бала.

И эти пейзажи начали всплывать. Как обрывки яркого, но немного подвыпившего сна:

Паркет, блестящий, как замерзшее озеро под луной. Ноги (не мои! Совсем не мои!) скользили по нему с грацией, достойной… ну, скажем, очень грациозного кота, который только что украл сливки и удачно ушел от погони. Шаг. Поворот. Еще шаг. Никакого топота, никаких шарканий метлой! Музыка – витиеватая, сложная – обтекала нас, как вода вокруг гладкого камня. И чувство… невесомости. Контроля. Абсолютного, безмятежного владения ситуацией, которого я, Семен Безродный, никогда в жизни не испытывал. Генрих рулил на все сто.

Потом она. Илдико. Вблизи. Ее ледяное платье оказалось не просто метафорой – от него, казалось, веяло легким холодком. Ее рука, очень маленькая, очень изящная, лежала на… на моей? На Генриховой, управляющей моей? Ладно, на руке тела. Ее ослепительно-белые волосы пахли чем-то холодным и неуловимым, как первый иней. И самое главное – ее лицо. Все так же совершенное, мраморное. Но… уголки губ. Чуть-чуть. Совсем крошечный изгиб. Не улыбка, нет. Скорее… намек на удивленное одобрение? Как если бы статуя Венеры вдруг моргнула. И этот взгляд! Те самые синие озера, которые раньше смотрели сквозь меня, теперь были направлены прямо на лицо Вольфганга (мое лицо! ну, почти!). И в них было… внимание. Любопытство? Не теплоты, боже упаси. Но лед, похоже, дал микротрещину. "Вы... неожиданно легки на ногу, лорд Вольфганг," – прошелестел ее голосок, тихий, как скольжение конька по льду. Внутри моей тихой каюты пассажира я чуть не расплылся в идиотской улыбке облегчения. Это Генрих! Это все Генрих, дорогая! Я бы тебе на ногу наступил, штаны порвал и, вероятно, задел бы люстру! Но он лишь слегка наклонил голову (мою голову!) в изысканном полупоклоне: "Ваше Высочество слишком любезны. Танцевать с вами – все равно что парить над облаками." Черт возьми, он даже голос мой сделал приятным! Баритон какой-то бархатный, без моих привычных запинок!

После танца мы отошли в сторону, к какому-то огромному кадке с пальмой. Илдико, нарушая, как мне показалось, все каноны придворного этикета (пусть и аккуратно, словно крадучись через минное поле условностей), последовала! Она подошла ближе, ее свита осталась на почтительном расстоянии, делая вид, что изучает узоры на паркете или ищет упавшие бриллианты. "Я... восхищена," – произнесла она, и в ее голосе не было привычной ледяной глади, появились какие-то крошечные, живые волны. "Ваша галантность... и мастерство... они не соответствуют слухам, которые до меня доходили." Ох уж эти слухи! Я внутренне ерзал. Генрих же лишь загадочно улыбнулся (моими губами! это было странно видеть изнутри): "Слухи, Ваше Высочество, часто путешествуют без оглядки на факты. Иногда стоит доверять лишь тому, что видишь собственными глазами." Илдико задержала на нем взгляд чуть дольше, чем положено. В ее синих озерах мелькнул огонек... интереса? Оценки? Сложно сказать. Но это было не безразличие. Это было что-то. И это "что-то" внутри моей пассажирской каюты вызвало странное чувство – смесь гордости ("Ха! Вот она, Илдико, заинтересовалась!") и дикого ужаса ("Она заинтересовалась Генрихом в моем теле! А что будет, когда он выйдет, и тут явлюсь я, Семен-Топтыгин?").

Потом были еще танцы, светская беседа (Генрих парировал намеки и вопросы с ловкостью фехтовальщика, использующего перо вместо шпаги), улыбки, поклоны. Все как в тумане, приятном и золотом. Я пассивно наблюдал, чувствуя лишь легкую усталость тела и глупое удовлетворение от того, что никто не опозорен, вазы не разбиты, ноги королевских особ не пострадали. Генрих сдержал слово. Он вошел, станцевал, поговорил и... вышел. Чисто. Как штык. Перед самым тем, как слуги проводили меня (нас?) обратно в эту византийскую позолоченную клетку. Я помню, как кольцо на пальце вдруг стало просто холодным куском металла, как мир вернул свои яркие краски и громкие звуки, а я, Семен, мгновенно провалился в настоящий, глубокий сон, как будто меня выключили.

И вот я здесь. Целый. Не опозоренный. Даже немножко… довольный? Воспоминания о ледяной принцессе с намеком на улыбку и словах восхищения грели изнутри, как глоток хорошего коньяка, который я, честно говоря, пробовал только раз, и то украдкой. Может, не все так плохо? Может, Генрих научит меня хоть десятой доле этой светской лоска? Или… или он просто будет периодически вселяться на особо ответственные мероприятия? Мысль была заманчивой, как бесплатный сыр в мышеловке, но я отгонял сомнения. Сейчас главное – встать, привести себя в порядок и…

Дверь распахнулась. Не постучались. Просто вошли. Как ураган, закутанный в запах старого пергамента, табака и едкого раздражения.

Генрих Зильбертурм стоял на пороге. Его обычно растрепанные волосы сегодня были собраны в подобие пучка, но несколько седых прядей все равно выбивались, как мятежники. Лицо – как грозовая туча после бессонной ночи. Глаза, маленькие, острые, как шило, впились в меня с такой интенсивностью, что мне захотелось натянуть одеяло на голову и притвориться вазой. В руке он сжимал свою вечно тлевшую трубку, словно это был обрубок дубины.

— Ага, — прорычал он, не здороваясь, не спрашивая, как спалось. Его голос звучал хрипло, как будто он всю ночь объяснял очевидное особенно тупым гоблинам. — Проснулся. Прекрасно. Отдохнул, пока я тут… — он махнул трубкой в сторону комнаты, словно обвиняя во всем интерьер, — …разбирался с последствиями нашего вчерашнего… сотрудничества.

Он сделал шаг внутрь, и дверь захлопнулась за ним сама собой, с недобрым щелчком. Воздух в комнате мгновенно сгустился, как кисель.

— Юноша, — Генрих подошел к кровати, остановился в двух шагах, засунув руки в карманы своего выцветшего халата. Он смотрел на меня не просто сердито. Он смотрел с холодной, хирургической проницательностью. Как алхимик на подозрительный осадок в реторте. — Вчера. На балу. Когда я… управлял твоим телом. Как шофер пьяным экипажем, — он ядовито добавил. — Были моменты. Ощущения. Тонкие. Но для меня, старого лиса, знакомые. Как запах серы в лаборатории после неудачного опыта.

Я замер. Теплые воспоминания о принцессе Илдико испарились мгновенно, оставив во рту вкус пепла. Сердце ушло в пятки, попутно отдавив печень. "Он почуял! Он знает!"

— Я… — попытался я выдавить что-то, но голос сел, как пересохший колодец.

— Не тушуйся, — отмахнулся Генрих, но его взгляд не смягчился ни на йоту. — Речь не о твоих дурацких страхах или мыслях о том, как бы не споткнуться о собственные шнурки. Хотя их, кстати, тоже было предостаточно – фоновый шум паники, как назойливое жужжание мухи. Нет. — Он наклонился чуть ближе. — Речь о структуре. О фундаменте. О том, что находится под этим довольно-таки симпатичным фасадом Вольфганга фон Эббенхаста.

Он помолчал, выпустив колечко дыма, которое зависло между нами, как вопросительный знак из гари.

— Когда я вошел… когда я взял управление… — Генрих подбирал слова с необычной для него осторожностью. — Это было… как войти в дом. Красивый, добротный дом. Но… — он ткнул трубкой мне в грудь, не касаясь, но ощущение было, будто ткнули кочергой, — …в этом доме пахнет чужим. Не тем, кто там жил. Не хозяином. И не тобой. Не до конца тобой. Там было… тихо. Слишком тихо для молодого, здорового сознания. Как будто хозяин… — он прищурился, — …не просто вышел. Как будто его… вынесли. Насильно. Или он сам… испарился. Оставив лишь пустоту. Которую ты, юноша, занял, как бесхозную квартиру.

Внутри у меня все оборвалось. Комната поплыла. Византийские ангелы на потолке закружились в каком-то зловещем хороводе. "Вынесли". "Испарился". Он чувствовал отсутствие настоящего Вольфганга! Он знал, что тело пустовало!

— И самое интересное, — голос Генриха стал тише, но от этого только опаснее, — когда я углублялся, пытаясь настроить управление, как скрипку… Я наткнулся на… замки. Сложные. Древние. Не магические в привычном смысле. А… договорные. Пахнущие серой и отчаянием. И за этими замками… — он пристально смотрел мне в глаза, пытаясь прочитать ответ раньше, чем я его произнесу, — …сидит что-то. Кто-то. Не ты. И не он. Что-то третье. Тень. Обещание. Или угроза. — Он выпрямился, его лицо было суровым. — Так что хватит вертеться, как уж на сковородке. Говори. Прямо сейчас. Кто ты такой на самом деле, "Вольфганг"? И что, во имя всех огненных демонов нижних кругов, ты натворил со своим настоящим хозяином? И главное… что за сущность сидит у тебя внутри, как паук в черепе, и ждет своего часа?

Он замолчал. Тишина в византийской роскоши комнаты стала гулкой, давящей. Даже ангелочки на потолке, казалось, затаили дыхание. Генрих стоял, неподвижный, как гора, извергающая не лаву, а ледяное, неумолимое ожидание правды. Его взгляд буравил меня, требуя ответа. Требуя признания.

А я… я сидел на краю кровати, в своем помятом ночном белье, чувствуя себя как кот, которого только что вытащили из теплого подвала и бросили посреди заснеженной площади под прицелом десятка арбалетов. В голове проносились обрывки мыслей: "Признаться? Рассказать про Семена Безродного? Про контракт? Про демона? Он поверит? Или сожжет на месте как одержимого? Смолчать? Солгать? Но он же чувствовал! Он знает, что я не Вольфганг! Он знает про него, про того, кто внутри!"

Горло пересохло намертво. Я открыл рот. Закрыл. Сглотнул ком, размером с византийскую мозаичную гальку. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и начнет отплясывать на паркете тот самый роковой вальс. Генрих не моргал. Он ждал.

И в этот момент...

...Горло пересохло намертво. Я открыл рот. Закрыл. Сглотнул ком, размером с добрую византийскую мозаичную гальку, которой тут повсюду было настолько много, что, казалось, можно вымостить дорогу до самого мифического Константинополя и обратно, да еще с золотыми бордюрами из расплавленных кубков. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, отпляшет на паркете тот самый роковой вальс и, наверное, наступит само себе на шлейф. Генрих не моргал. Он ждал. Его взгляд был тяжелее свинцовых переплетов самых толстых фолиантов в его библиотеке.

Тишина звенела. Даже ангелочки (или особенно упитанные купидоны) на потолке, возносившие что-то к небесам под неодобрительными взглядами святых мужей, казалось, застыли в немом ужасе. Запах старого пергамента, табака и леденящего ожидания висел в воздухе гуще, чем пыль на книжных полках Генриха.

И я... сломался. Не героически. Не с достоинством. А как загнанный зверек, у которого кончились норы.

— Не Вольфганг! — вырвалось у меня хрипло, словно кто-то наступил на горло деревянной игрушке. — Я не он! Я... я не отсюда!

Слова повисли, гулкие и нелепые, в этой чересчур пышной комнате. Генрих даже бровью не повел. Только губы чуть сжались, белые от напряжения.

— Продолжай, — произнес он тихо, но так, что это прозвучало громче крика. — Говори, пока я не передумал и не решил проверить теорию о выковыривании чужого сознания с помощью остро заточенного пера для чернильных клякс.

Я закашлялся, пытаясь выдавить хоть немного влаги в пересохший рот. Мысли метались, как испуганные мыши в позолоченной клетке. Говорить? О всем? О контракте? О демонах? О Семене Безродном? Нет. Не сейчас. Не этому. Не полностью. Слишком страшно. Слишком... невероятно.

— Мне... мне нужно было сбежать, — начал я, глядя куда-то в район его тапка, который, казалось, вот-вот загорится от его внутреннего напряжения. — Очень сильно. Из... из очень плохого места. Там... там были сущности. Сильные. Злые. Они... они торгуют душами. Контрактами. — Я рискнул поднять глаза. Взгляд Генриха был все таким же острым, но в глубине, возможно, мелькнула искорка чего-то, кроме гнева. Любопытства? Отвращения? — Я... я их обхитрил. Переписал контракт. Словечко там, запятую здесь... Они думали, что получат раба вечного, а я... я вырвался. Сюда. В это тело. — Я ткнул пальцем себе в грудь. — Не хотел никому зла! Клянусь! Просто... просто искал спасения. Убежища. Один шанс! И... он сработал. Я здесь. Но настоящий Вольфганг... — Я замолчал, снова глотая комок страха размером с небольшую тыкву.

— ...не вышел поприветствовать меня вчера вечером, когда я заглянул к нему в гости, — закончил за меня Генрих. Его голос потерял часть ледяной остроты, но стал еще тяжелее. Он медленно прошелся по комнате, его старые тапки шаркали по мозаичному полу, изображавшему сцену, где лев с человеческой головой (или человек с львиной гривой?) явно проигрывал схватку с особенно злобным оленем. — Обхитрил демонов? — Он фыркнул, выпустив струйку дыма в сторону окна с решетками-змеями. — Юноша, ты либо гениальный жулик уровня Архимага Мошенника, либо самый везучий идиот во всех тринадцати измерениях. И, глядя на твои танцевальные способности, склоняюсь ко второму варианту.

Он остановился, повернулся ко мне. Лицо все еще было суровым, но в глазах теперь явно читалась сложная смесь: профессиональное любопытство мага, столкнувшегося с аномалией, ответственность старого слуги... и что-то еще. Что-то похожее на усталое понимание.

— Но это не меняет сути, — сказал он тихо, но неумолимо. — Ты занял чужое место. Тело Вольфганга фон Эббенхаста – не бесхозная лачуга. Это наследный принц древнего рода. Мой воспитанник. Сын человека, которому я клялся служить. — Он ткнул трубкой в мою сторону. — Моя обязанность, как придворного мага, наставника и... черт возьми, просто старого дурака, который его нянчил, когда он сопливым пацаном был... вернуть его. На место. Целым и невредимым. Если это вообще возможно после... твоего вселения.

Слова "вернуть его" прозвучали как похоронный звон. Всё. Конец. Ад. Вечное поджаривание на сковородках скучающих демонов. Внутри все похолодело, сжалось в ледяной комок отчаяния. Теплые воспоминания о бале, о мимолетной улыбке Илдико – все испарилось, оставив лишь черную пустоту. Я вскочил с кровати. Ноги подкосились, я едва не рухнул на роскошный, но совершенно не к месту здесь ковер. Не думая, не соображая, движимый чистейшим животным страхом возвращения в ад, я плюхнулся перед Генрихом на колени. Руки сами схватились за складки его выцветшего, пропахшего табаком и пылью халата.

— Не гоните! — голос сорвался на визгливый шепот, слезы предательски застилали глаза, капая на пыльные тапки мага. — Прошу вас! Я не злой! Я не хотел! Я... я помогу! Чем угодно! Только не отправляйте меня обратно! Там... там котел! И вечное поджаривание! И демон-менеджер с вечной претензией к оформлению страданий! Я лучше... я лучше буду мыть ваши реторты! Чистить трубки! Выносить яблочные огрызки! Только не туда! Пожалуйста!

Я рыдал. Искренне, громко и некрасиво, уткнувшись лицом в бархат его халата. Страх перед адом был сильнее любого стыда, сильнее гордости Семена Безродного. Генрих стоял неподвижно, как скала. Я чувствовал, как его тело напряглось под моими хваткими пальцами. Он молчал. Казалось, вечность. Только мои всхлипы нарушали гнетущую тишину византийской роскоши.

Потом он вздохнул. Глубоко, устало, так, что его грудь под халатом заметно поднялась и опустилась. Он не оттолкнул меня. Но и не погладил по голове, что было бы совсем уж странно.

— Встань, — сказал он наконец, и в его голосе не было уже ни гнева, ни ледяной проницательности. Была... усталая констатация факта. — Ты мне весь халат слезами залил. И встань, пока я не передумал и не решил, что от тебя больше вреда, чем от той вазы Перикла Морозного.

Я поднялся, пошатываясь, вытирая лицо рукавом дорогой, но помятой ночной рубашки Вольфганга. Надежды не было. Совсем.

— Изгнать тебя... — начал Генрих, разглядывая мокрое пятно на своем халате с видом человека, оценивающего ущерб от нашествия особенно слезливых слизней, — ...даже если бы я захотел, что, в свете твоего концерта, весьма сомнительно... не получится. Пока.

Я замер. "Пока"? Что значит "пока"?

— Проблема, юный самозванец, — Генрих поднял на меня взгляд, и теперь в его глазах горел чистейший огонь магического анализа, — не только в том, что ты здесь. Проблема в том, что он – настоящий Вольфганг – не там, где должен быть. Ты говоришь, обхитрил демонов, вселился... но куда делось его сознание? Его душа? — Он постучал трубкой себе по лбу. — Я копал вчера. Глубже, чем обычно позволяют приличия при вселении. Там... пустота. Не просто спячка. Не вытеснение. А... вакуум. Как будто его аккуратно вынули. Или он... испарился в момент твоего прибытия. Но следов насильственного изгнания, таких, какие оставляют демоны или некроманты... я не нашел. Лишь эти проклятые договорные замки, пахнущие формальностями и мелким шрифтом. — Он поморщился, как от дурного запаха. — Твое вселение... оно необычное. Ты не бес, не дух, не классический захватчик. Ты... другой человек. Со своей душой, пусть и попавшей в переплет. Но куда подевался хозяин? Вот в чем вопрос стоимостью в одно королевство и пару герцогств. Пока мы этого не поймем, изгонять тебя – все равно что выбивать дно у лодки посреди океана. Глупо и самоубийственно.

Слова Генриха падали, как камни, но некоторые из них... светились слабой надеждой. "Не получится. Пока". "Куда делся хозяин?".

— Значит... значит, я могу... остаться? — выдохнул я, не веря своим ушам. — Пока... пока мы ищем его?

— "Остаться" – громко сказано, — фыркнул Генрих. — Ты можешь не быть немедленно изгнанным в объятия твоего демона-менеджера с его кулинарными пристрастиями. Но это не значит, что ты будешь пить чай с принцессой и ломать мои вазы дальше. — Он прищурился. — Ты сказал, что поможешь. Чем угодно. Сейчас твоя помощь нужна именно в этом. В поисках настоящего Вольфганга. Ты – ключ к этой загадке. Твоя... ситуация. Твой контракт. Твое присутствие здесь. Все это части пазла. И ты будешь копать. Вместе со мной. Глубже, чем копал когда-либо. Будешь вспоминать каждый миг своего "прибытия". Каждую строчку того проклятого контракта, которую сможешь выудить из памяти. Будешь учиться контролировать это тело так, чтобы не трескались зеркала и не разбивались вазы трехсотлетней давности. Потому что если мы не найдем его... — Генрих не договорил, но его взгляд стал тяжелым, как свинец. — ...то проблемы начнутся не только у тебя. Король Эрланд не дремлет. Слухи ползут. И если станет известно, что наследник Эббенхастов... не совсем наследник... — Он махнул рукой, словно отгоняя рой зловещих возможностей. — Короче говоря, твоя судьба сейчас висит на волоске, юноша. И этот волосок крепко привязан к судьбе пропавшего Вольфранга. Найдешь его – возможно, найдешь и решение для себя. Не найдешь... — Он многозначительно посмотрел на осколки синего стекла, которые, казалось, все еще лежали невидимым грузом в углу его памяти.

Мне не нужно было объяснений. Ад был понятной перспективой. Непонятной была лишь возможность его избежать. Но теперь... теперь был шанс. Крошечный, зыбкий, как дым Леди Эльминтры, но шанс!

— Я помогу! — сказал я твердо, вставая во весь рост и стараясь смотреть Генриху прямо в глаза, несмотря на остатки слез и общую помятость. — Чем смогу. Буду копать. Буду вспоминать. Буду учиться не разбивать... ну, почти не разбивать. Искать Вольфганга. — Я сделал шаг вперед. — А вы... вы поможете мне? Не... не отправлять обратно? Если... если мы найдем его? Если будет способ... оставить меня где-то еще? Не в аду? — В голосе снова зазвучала мольба, но уже не истеричная, а... договорная.

Генрих долго смотрел на меня. Его взгляд скользил по моему лицу, будто ища следы настоящего Вольфранга или, может быть, оценивая степень моей искренности (или идиотизма). Потом он медленно, с легким скрипом суставов, который прозвучал как риторический вопрос о смысле жизни, протянул свою руку. Рука была жилистой, покрытой старыми пятнами от реактивов и чернил, но крепкой.

— Договорились, — сказал он просто. Голос его был лишен театральности, лишь сухая констатация факта. — Я ищу моего воспитанника. Ты ищешь способ не вернуться в адский... офис. Наши интересы, на данный момент, совпадают. Помогаешь мне – я помогаю тебе не быть немедленно поданным на блюде тем, кто тебя ищет. А там... — Он едва заметно пожал плечами. — ...посмотрим. Возможно, к тому времени ты научишься танцевать так, что Илдико не просто улыбнется, а зааплодирует. Или, что более вероятно, мы все окажемся в такой глубокой яме, что танцы будут последней вещью, о которой мы подумаем. Но это уже детали.

Я посмотрел на его протянутую руку. Руку мага, который только что грозился меня изгнать, а теперь предлагал... союз? Партнерство поневоле? Сделку с дьяволом, где я и был дьяволом, пусть и мелким и неудачливым? Выбора не было. Совсем.

Я вложил свою руку – руку Вольфганга фон Эббенхаста, украденную, помятую, но пока еще мою – в его. Его хватка была твердой, сухой и теплой. Никаких вспышек магии, никаких клятв на крови. Просто рукопожатие. Самое обыденное и самое невероятное в моей жизни.

— Договорились, — повторил я, чувствуя, как какая-то невероятная тяжесть спадает с плеч, уступая место новой, не менее грандиозной, но уже имеющей хоть какие-то очертания. — Ищем Вольфганга.

— Ищем, — кивнул Генрих, разжимая руку. Он потянулся к своей трубке, сунул ее в рот, затянулся. Выпустил колечко дыма, которое поплыло к потолку, к ангелочкам, словно спрашивая их мнения. — А теперь одевайся. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь танцевала Леди Эльминтра. И не вальс. У нас работа. Начинаем копать. С самого дна. И первое, что ты сделаешь, — он ткнул трубкой в мою сторону, — это расскажешь мне всю свою историю. С самого начала. Без утайки. Особенно про этих твоих... демонов-контрактников. И про тот самый "обхитрил". Мне нужны детали, юноша. Каждая запятая. Потому что, — его глаза сузились, — где-то между этими запятыми и спрятан ключ к тому, куда подевался наш пропавший принц. И, возможно, к твоему не-адскому будущему. Начинай. А я пока... поищу что-нибудь от головной боли. После вчерашнего и сегодняшнего она у меня просто титаническая.

Глава 18

Дорога была не дорогой, а скорее длинным, извилистым упреком в адрес дорожного строительства. Грязь, глубокая и цепкая, как совесть должника, чавкала под копытами коня Ловетт. Дождь, шедший всю прошлую ночь, превратил колеи в миниатюрные каналы, а обочины – в болотца, где с оптимизмом тонули редкие кусты. Воздух висел сырым, тяжелым одеялом, пропахшим прелой листвой, мокрой землей и легким отчаянием.

Ловетт восседала в седле с видом полководца, вынужденного инспектировать тыловые склады во время весенней распутицы. Ее фигура, подчеркнутая практичным, но безупречно сидящим кожаным доспехом темного, почти черного оттенка, напоминала отточенный клинок. Никаких излишеств, никаких "завлекалочек" – только функциональность, обтягивающая каждый четкий мускул, включая те самые кубики пресса, которые могли бы служить эталоном для скульптора, специализирующегося на воинственных амазонках. Высокие сапоги, перчатки без пальцев, практичная кожанка с высоким воротником – все это говорило не о соблазне, а о готовности к работе в полевых условиях. Жестких полевых условиях. Ее лицо, красивое в той мере, в какой может быть красивым холодное оружие, было бесстрастным, лишь острые глаза, цвета старого золота, методично сканировали окрестности, выискивая несоответствия в унылом пейзаже. Капли дождя стекали по ее щеке, будто боясь задержаться.

Рядом, на пони, который выглядел так же неуместно и несчастно, как зонтик в ураган, ехал Кловис. Маленький бес-клерк из Отдела Кадров Нижних Сфер. Его зеленая, чуть чешуйчатая кожа казалась еще более блеклой от сырости и страха. Он сидел, съежившись, в своем потрепанном, но аккуратно вычищенном костюмчике из грубой ткани, похожей на мешковину, но с нашитыми карманами для формуляров. В руках он нервно перебирал влажный свиток пергамента с заголовком "Акт осмотра местности (форма 666-бис)". Его хвостик, обычно подрагивающий от усердия, был поджат между ног. Рожки едва виднелись из-под капюшона плаща, который он закутал так плотно, что виднелся только кончик носа и огромные, полные ужаса перед природой и начальницей, желтые глаза.

– Т-товарищ старший суккуб Ловетт, – запищал Кловис, едва избегая падения в очередную лужу, в которую его пони ступил с отчаянием. – А может, мы свернем? На твердый грунт? Или... или вернемся? Составим запрос в Архив о вероятных путях перемещения субъекта С-5781 "Безродный"? С печатями? В трех экземплярах? Протокол соблюден, начальство довольно, мы в тепле и сухости... – Он мечтательно вздохнул, представляя, видимо, свою уютную конторку с вечно коптящей лампой и стопками бумаг.

Ловетт даже не повернула головы. Ее конь уверенно шагал вперед, будто игнорируя грязь как досадную помеху низшего порядка.

– Заткнись, Кловис, – прозвучало ровно, без злобы, но с такой окончательностью, что бесенок едва не выронил свой драгоценный акт. – Субъект Безродный не заполнял маршрутный лист. Он сбежал. Сбежавшие не следуют протоколу. Они следуют инстинкту выживания и тупой удаче. А инстинкт, – она наконец бросила взгляд на клерка, от которого тот внутренне сжался, – часто ведет по самым паршивым дорогам. Ищи следы колес. Глубокие. Тяжелый экипаж. Недавние.

Кловис заворчал что-то невнятное про "нарушение трудовой дисциплины" и "непредоставление маршрута", но принялся ворочать своей маленькой головой, отчаянно вглядываясь в грязь. Он был Отделом Кадров, воплощенным в мелком бесе. Его стихия – печати, пункты, подпункты и страх перед аудитом. Не сырые леса с их непредсказуемой биологией и отсутствием канцелярских принадлежностей.

– Вон! – Ловетт внезапно дернула поводья, заставляя своего коня резко остановиться. Ее взгляд приковался к месту чуть впереди, где дорогу перегораживало огромное, недавно поваленное дерево. Дуб, судя по всему. Повалено оно было неестественно, не ураганом, а с явным усилием – подрублено у основания и сдернуто тяжелой цепью или тросом. Кругом царил беспорядок: земля была изрыта копытами, колесами, а кое-где – и сапогами. Темные пятна, плохо смытые дождем, красноречиво выделялись на грязи. Обломки оружия – сломанное древко алебарды, щербатый меч – валялись в кустах. Воздух, несмотря на дождь, все еще нес сладковато-тяжелый запах крови и чего-то паленого.

– Засада, – констатировала Ловетт, спрыгивая из седла с грацией пантеры, которой плевать на грязь. Ее сапоги уверенно ступили в жижу. – Неудачная. Для тех, кто ее устроил.

Кловис, слезая со своего пони с гораздо меньшим изяществом и громким всхлипом, когда нога угодила в холодную лужу, замер, дрожа.

– П-погибшие? – прошептал он, с ужасом глядя на пятна. – Т-товарищ старший суккуб, мы должны... должны составить акт о несчастном случае на предполагаемом маршруте субъекта! Указать количество... э-э... единиц утраченного персонала! Приложить схему!

– Ищи живого, клерк, – отрезала Ловетт, уже обходя поваленное дерево, ее острый взгляд выискивал детали. – Если они пытались перехватить кортеж нашего беглеца, кто-то мог уцелеть. Чтобы рассказать. Куда они направлялись после того, как получили по зубам.

Она двигалась бесшумно, как тень, обследуя периметр хаоса. Кловис, бормоча молитвы всем канцелярским божествам, нехотя поплелся за ней, стараясь ступать на относительно сухие кочки и ужасаясь каждому хрусту ветки под ногой.

Его нашел не Кловис, конечно. Его нашла Ловетт. За кучей хвороста, прикрывавшей вход в неглубокую промоину, стонал человек. Раненый. Очень плохо. Доспехи на нем были разношерстные, явно наемничьи, а не королевские. Грудь была пробита чем-то узким и острым, рана почернела по краям, сочилась густой жидкостью, пахнущей гнилью и нехорошей магией. Глаза, мутные от боли и приближающегося конца, безучастно смотрели в сырое небо.

Ловетт присела на корточки рядом с ним. Не с сочувствием. С холодным расчетом хищника, нашедшего источник информации. Она не касалась его. Ее присутствия было достаточно.

– Проснись, солдат, – ее голос был низким, бархатистым, но лишенным всякого утешения. Он вибрировал в воздухе, как струна, заставляя даже Кловиса, стоявшего поодаль и закрывшего глаза, вздрогнуть. Раненый застонал сильнее, его взгляд сфокусировался на ней с трудом. В нем не было страха. Только пустота и боль.

– Кого ждали на этой дороге? – спросила Ловетт прямо. Ее золотые глаза, казалось, светились в полумраке под деревьями. Не магия соблазна, а магия безжалостного давления воли. – Чей кортеж должен был стать твоей добычей?

Раненый захрипел, изо рта выступила розовая пена.

– Эббен... Эббенхаст... – выдавил он. – Наследника... Вольфганга... Везили... в столицу... к невесте... Илдико... Сорвать... свадьбу... должны... – Каждое слово давалось ему мучительно.

Ловетт не моргнула. Вольфганг фон Эббенхаст. Имя аристократа. Причем того самого, чей кортеж должен был проехать именно в то время и по той дороге, куда сгинул Семен Безродный. Слишком много совпадений. Слишком уж удобное пустое тело.

– Что случилось? – ее голос стал еще тише, еще опаснее. – Где Эббенхаст? Куда он уехал?

Раненый попытался покачать головой, но лишь застонал.

– Не... не знаю... Чертов маг... с ним... и... он сам... – Глаза раненого расширились от остатков ужаса. – Молния... из рук... Меч... как демон... Всех... перебил... ушел... дальше... по дороге... – Последние слова превратились в хрип. Его тело обмякло.

Ловетт не стала ждать окончательной констатации. Ее рука метнулась быстрее взгляда Кловиса. Маленький, изящный кинжал, больше похожий на шило, блеснул в сером свете и вошел точно в основание черепа раненого. Судорожный вздох – и тишина. Быстро. Эффективно. Без лишнего шума.

– Ф-ф-форма 7-Г! – вскрикнул Кловис, открыв глаза как раз в момент финального движения. Он задрожал, схватившись за голову. – Незаконное прекращение... э-э... контакта с потенциальным свидетелем! Без санкции из Отдела Допросов! Без составления протокола добровольного признания! Это нарушение всех...

– Он уже не дышал, клерк, – Ловетт встала, вытирая лезвие кинжала о плащ мертвеца с практичностью, граничащей с цинизмом. – Я просто ускорила неизбежное. И получила все, что нужно. – Она повернулась к Кловису, и в ее глазах горел холодный огонь понимания. – Наш беглец, субъект Безродный... Он не просто свалился в первое попавшееся тело чернорабочего. Он вселился в наследника древнего рода. В жениха принцессы. И, судя по всему, – ее тон стал почти... уважительным, – он не только отбил засаду опытных наемников, но и сделал это с блеском. "Молния из рук"? "Меч как демон"? Неплохо для бывшего мелкого клерка из бухгалтерии Горячего Цеха.

Она подошла к своему коню, легко вскочила в седло. Кловис, все еще трясясь и бросая жалкие взгляды на тело, нехотя поплелся к своему пони.

– Но... но как? – пискнул он, с трудом забираясь в седло. – Он же... он же Семен Безродный! Субъект С-5781! Средние показатели по всем тестам! Страховые взносы платил нерегулярно! Как он мог... вселиться? Да еще в аристократа? И принцессу... "отхватить"? Это же... это же карьерный рост! Несанкционированный!

Ловетт тронула коня, направляя его дальше по разбитой дороге, туда, куда ушел кортеж Вольфганга.

– Вот именно, клерк, – сказала она, и в ее голосе впервые за время этой грязной поездки прозвучал легкий, почти восхищенный оттенок. – Карьерный рост. Стремительный. Несанкционированный. И, судя по всему, тщательно спланированный. Переписать контракт, чтобы вырваться? Гениально. Вселиться не в бродягу, а в принца? Блестяще. Отбить засаду и укатить к королевской невесте? Виртуозно. – Она оглянулась на Кловиса, и ее губы тронула едва заметная, ледяная улыбка. – Мы имеем дело не с беглым офисным планктоном, Кловис. Мы охотимся на гения манипуляций. На авантюриста высшей лиги. Который, судя по всему, только начинает свою игру.

Она пришпорила коня, заставляя его резко ускориться, брызги грязи полетели из-под копыт.

– А охота на гения, – бросила она через плечо, пока Кловис отчаянно пытался догнать ее на своем захлебывающемся пони, – всегда куда интереснее, чем ловля испуганного барана. Держись, клерк. И готовь формуляры для доклада. Начальству это не понравится. Совсем не понравится.

Лес, мокрый и безмолвный, поглощал их, оставляя лишь чавканье грязи да запах смерти у поваленного дуба. Охота только начиналась, и цель оказалась куда опаснее и интереснее, чем кто-либо в Аду мог предположить.

Лесная дорога, преодолев место неудачной засады, словно вздохнула свободнее, разбегаясь чуть шире между соснами. Серое небо по-прежнему давило, но дождь пока держался на привязи, ограничиваясь угрюмым моросем, который скорее раздражал, чем мочил. Вороной конь Ловетт шел резвой рысью, его мощные мышцы играли под глянцевой шкурой. Кловис, сидевший перед суккубом, походил на особенно несчастный мешок с костями, втиснутый в седло против его воли. Каждое движение лошади заставляло его подпрыгивать, а портфель, зажатый между ним и Ловетт, как щит от нежелательного контакта, грозил выскользнуть и кануть в грязную пучину дороги.

– Скажи-ка, пыльный архив, – голос Ловетт, раздавшийся прямо над ухом Кловиса, заставил его вздрогнуть так, что очки едва не слетели с носа. – В твоих бесконечных формулярах и протоколах… есть пункт про владение оружием? Хоть каким? Ножом для вскрытия конвертов не в счет.

Кловис сглотнул, нервно поправил очки, заляпанные каплями тумана.

– В-владеть оружием? Официально? Н-нет, мисс Ловетт! – затараторил он. – Моя должность – учет, классификация и обеспечение соответствия кадровых перемещений положениям подраздела «Внеплановые демографические колебания»! Физическое противостояние не входит в… в должностные инструкции! – Он помялся, словно признаваясь в чем-то постыдном. – Хотя… я недавно… приобрел кое-что. На всякий случай.

Ловетт приподняла идеальную бровь.

– О-о? И что же? Потайной стилет с ядом скуки? Карманный арбалет для запуска канцелярских кнопок?

– П-перцовый баллончик, – пробормотал Кловис, опустив голову так низко, что уперся подбородком в портфель. – От… от чертей-строителей. С Третьего Круга. Они… они иногда поджидали меня у выхода из архива. Говорили, что я похож на… на целевую для сноса недвижимость. И толкали. И отнимали мой паек серы… – Голос его дрогнул от воспоминаний о несправедливости.

Ловетт неожиданно рассмеялась. Звонко, не злорадно, а скорее с искренним, хотя и циничным, весельем.

– Перцовый баллончик? Против чертей-строителей? Милый Кловис, они чихают на перец чили, как на утренний бриз! У них легкие – как наждачная бумага, а слезные протоки забиты цементной пылью с момента их проклятого зачатия!

– Я… я знаю, – прошептал Кловис, чувствуя, как горит лицо от стыда. – Но… это хоть что-то! Я не мог просто… позволять им! – В его тщедушном голосе вдруг прозвучала нота упрямства, крошечная, но реальная. Как искра в куче пепла.

Ловетт перестала смеяться. Она посмотрела на затылок беса, на его жалко торчащие уши, на то, как он сжимал свой дурацкий портфель – символ его беспомощной бюрократической вселенной.

– Знаешь что? – сказала она неожиданно мягко. Голос потерял бархатную игривость, стал почти… человеческим. – Это правильно. Что купил. Даже если это бесполезно против строительного тролля. Главное – не позволять. Хоть как-то. Хоть перцовым баллончиком. – Она слегка поддалась вперед, и Кловис почувствовал мимолетное, легкое давление ее ладони на его плечо. Не утешение. Скорее… одобрение? Или просто проверка на прочность ткани его пальто? – Молодец, бухгалтер. Держи его наготове. Мало ли какие грубияны еще встретятся.

Кловис замер, потрясенный. Похвала? От Ловетт? Это было так же невероятно, как обнаружение ошибки в ведомостях Верховного Архивариуса. Он даже на секунду забыл о неудобстве позы и грядущих ужасах охоты на «восходящую звезду».

– С-спасибо, мисс Ловетт! – прошептал он, и в его голосе звенела неподдельная, чистая благодарность.

– Не за что, – отмахнулась она, и бархатная игривость вернулась в ее голос, словно она надела маску. – Просто не хочу, чтобы моего счетовода спихнули в канаву при первой же стычке с местными гопниками. А теперь скажи… – она сменила тему с мастерством опытного манипулятора, – …а ты хоть знаешь, как этим твоим… огненным спреем пользоваться? Или он у тебя больше для моральной поддержки?

– Я… я прочитал инструкцию! – поспешно заверил Кловис, снова ощущая жар на щеках. – Дважды! И потренировался… на мухе. В архиве. Она… она улетела. Но очень быстро! И чихала!

Ловетт снова тихо рассмеялась.

– Ладно, ладно, герой. Держи его покрепче. А что касается серьезного оружия… – она слегка пришпорила коня, заставив его ускориться, и Кловис невольно сильнее прижался к ней спиной, ужасно сконфуженный этим необходимым для равновесия контактом. Он старался держаться как можно прямее, как студент на экзамене перед строгой преподавательницей, что было нелегко при тряске. – …не беспокойся. Я знакома. И с ножевым боем. И с адской травматогой. И с парой простых заклинаний, которые оставят от нашего беглеца мокрое место, если он вздумает сопротивляться. Он, как только мы его нагоним, будет обезврежен быстрее, чем ты заполнишь форму «Акт о добровольном возвращении с самовольного отпуска с применением умеренного принуждения».

Кловис, чувствуя уверенность и мощь спиной, немного расслабился. Мысль о том, что Ловетт способна превратить Семена в фарш, была пугающей, но и успокаивающей. Бюрократический ум тут же начал проигрывать сценарии.

– М-мисс Ловетт, – осторожно начал он, глядя на мелькающие стволы сосен. – Вы сказали, что он умён. Гений манипуляций. Не будет ли… опрометчиво нападать на него в лоб? Особенно если он теперь принц, с охраной, замками и… и принцессой? Может, нужен… план? Хитрость? – Он произнес слово «хитрость» с таким же благоговением, как «бухгалтерский баланс».

Ловетт задумалась на мгновение. Дорога вывела их на открытое место – холм, с которого открывался вид на долину, затянутую серой дымкой. Вдалеке, на другом холме, угадывались темные очертания чего-то огромного и мрачного. Замка.

– Ты не так глуп, как выглядишь, Кловис, – произнесла она наконец, и в ее голосе звучало искреннее удивление. – Ты прав. Лобовая атака на замок Эббенхастов – это как пытаться вскрыть сейф Верховного Архивариуса кувалдой. Шумно, бесперспективно и чревато дисциплинарным взысканием вселенского масштаба. – Она кивнула в сторону удаляющихся темных силуэтов на холме. – Видишь вон то гнездо аристократической спеси? Туда нам и надо. Но не с парадного входа. И не сегодня. Сначала – разведка. Найти лазейку. Узнать распорядок. Понять, где и как наш «гений» обитает. Какие у него слабости. Кого он боится. Кроме, разумеется, возвращения в отдел кадров.

Кловис почувствовал прилив гордости. Его идею приняли! Правда, мысль о «разведке» внутри замка, полного вооруженных людей и, возможно, магов снова заставила его внутренне сжаться. Он утешительно потрогал скрытый в кармане пальто перцовый баллончик. Моральная поддержка.

– А… а как мы туда доберемся? – спросил он, глядя на устрашающую громаду замка, которая по мере их приближения росла, обретая детали: высокие зубчатые стены, мрачные башни, узкие бойницы, похожие на черные глаза, следящие за долиной. Дорога вилась к его подножию, как ниточка к пауку.

– Как все порядочные путники, милашка, – ухмыльнулась Ловетт, ее золотистые глаза блеснули азартом. – Через город у подножия. Там найдем постоялый двор. Послушаем сплетни. Приобретем… подходящие наряды. – Она окинула Кловиса насмешливым взглядом. – Твоему пальтишку явно требуется замена на что-то менее… архивное. А мне… – она грациозно поправила прядь черных волос, – …надо будет подобрать образ, который не вызовет немедленный звон колоколов тревоги и крестный ход. Принцессой на выданье, пожалуй, притворяться не буду. Слишком банально. Может, купчихой? Или… знахаркой? – Она задумалась. – Знахарка с таким помощником, – она кивнула на Кловиса, – будет выглядеть очень убедительно. Особенно если ты будешь носить мою сумку с… целебными зельями.

Кловис представил себя в роли помощника знахарки, несущим сумку с чем-то вонючим и, вероятно, взрывоопасным. Это казалось ему ненамного безопаснее, чем штурм замка. Но альтернативы не было. Он покорно кивнул, в очередной раз крепче прижав к груди свой портфель – последний оплот знакомого мира бюрократии в этом безумном предприятии. Конь уверенно спускался с холма, унося их навстречу городу, замку и тайне, которая теперь обрела имя, титул и ледяную невесту. Охота перешла в стадию стратегической игры. И Кловис, к своему ужасу и тайному волнению, был теперь не просто пассивным пассажиром с формами, а соучастником плана. Плана суккуба. От этой мысли его бросало то в жар, то в холод, а неловкость от необходимости плотно прижиматься к Ловетт при каждом спуске с кочки казалась теперь сущей ерундой по сравнению с предстоящим визитом в логово «гения манипуляций».

Глава 19

Проснулся я не от крика петуха (в королевском замке их, видимо, держат подальше от аристократических ушей), а от настойчивого постукивания по двери моих роскошных, но чуждых покоев. Голос Генриха, лишенный обычной ворчливости и обретший взамен что-то вроде сосредоточенного гула разбуженного улья, прорвался сквозь дубовую преграду:

– Вольфганг! Юноша! Вставай! Мысли прояснились, туман рассеялся, и я, кажется, нащупал нить Ариадны в этом лабиринте твоей… э… уникальной ситуации! Если, конечно, ты не собираешься проспать до следующего бала, где тебе снова понадобится моя услуга в качестве пилота твоего тела!

Последнее заставило меня вскочить с кровати быстрее, чем крик «пожар!» в общежитии. Воспоминания о вчерашнем разговоре, о рукопожатии-сделке, о трещине в зеркале и о пугающей пустоте внутри тела Вольфранга навалились свежей лавиной. Я натянул первый попавшийся камзол (не парчовый кошмар, а что-то темное и относительно удобное, спасибо королевским слугам за разнообразие гардероба) и распахнул дверь.

Генрих стоял на пороге, похожий на ожившую иллюстрацию из учебника по алхимии: волосы торчали в разные стороны, глаза горели лихорадочным блеском под нависшими бровями, а в руках он сжимал не трубку, а потрепанный фолиант с металлическими застежками, похожими на челюсти голодного мангуста. От него пахло пылью, старым пергаментом и бессонной ночью.

– Ну? – спросил я, стараясь выглядеть бодрым и заинтересованным, а не как человек, которого только что выдернули из теплой ваты небытия.

– Внутрь! – буркнул он, проталкиваясь мимо меня и направляясь к столу, заваленному остатками вчерашнего ужина (я, как выяснилось, под воздействием стресса ем как не в себя). – И закрой дверь. Эта информация не для ушей придворных сплетниц и королевских шпионов Эрланда.

Я послушно закрыл дверь, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Генрих швырнул фолиант на стол, подняв облако пыли, и обернулся ко мне, уперев руки в бока.

– Слушай внимательно, юный самозванец, и постарайся не перебивать глупостями вроде «а что такое резонанс эфира?» или «можно я пойду позавтракаю?». – Он сделал паузу для драматического эффекта. – Твоя вселенческая афера, как бы ни была она дерзка, подчиняется фундаментальным законам магии замещения. Когда ты – этот Семен – ворвался в тело Вольфранга, как слон в посудную лавку, сознание оригинала не могло просто испариться в никуда! Энергия, душа, как угодно – она консервативна. Она должна была куда-то деться. И, учитывая силу рода Эббенхастов и насыщенность их родового гнезда артефактами, я подозреваю, что оно не улетело дальше замковых стен.

Я кивнул, стараясь выглядеть понимающе. Мысленно я представлял сознание Вольфранга как маленький, перепуганный огонек, носившийся по темным коридорам замка в поисках укрытия.

– Куда именно? – спросил я осторожно.

– А вот это, – Генрих постучал пальцем по фолианту, – вопрос на миллион золотых! По моей теории – в ближайший подходящий магический резервуар. Объект, способный удерживать и сохранять сознание, душу, эфирный отпечаток – суть не важна. Важно, что он должен быть мощным, стабильным и… пустующим в тот самый роковой момент.

– То есть… что угодно? – уточнил я, чувствуя, как надежда начинает таять. – Старая ваза? Зеркало? Супница? Рыцарские доспехи прадедушки в зале? Шкаф с секретами в вашей лаборатории?

– Именно! – Генрих неожиданно оживился, его глаза засверкали. – Что угодно! Замок Эббенхастов – это не просто куча камней! Это слоеный пирог из древней магии, наложенных заклятий, семейных реликвий и случайно забытых экспериментов! Там резервуаров, потенциально подходящих, может быть десятки! Сундук Плача Леди Элеоноры? Статуя Мудрого Грифона в библиотеке? Тот самый треснувший чертов флакон с Вечно Кипящей Эссенцией Недовольства, который я никак не могу безопасно утилизировать? Вариантов – море!

Энтузиазм Генриха был заразителен, но практическая сторона вопроса нависала над нами, как дамоклов меч, сделанный из бюрократических справок ада.

– И… как мы узнаем, в какой именно супнице он сидит? – поинтересовался я, уже представляя, как мы методично обстукиваем каждую вазу в замке, приговаривая: «Вольфранг, ты тут?»

– А вот это, – энтузиазм Генриха слегка поугас, сменившись сосредоточенной озабоченностью, – и есть загвоздка. Прямых способов «позвонить» в резервуар и спросить: «Алло, это сознание Вольфранга?» – не существует. Нужны сложные ритуалы сканирования, резонансные заклинания, возможно, даже подключение к Родовому Камню… Короче, мне нужны мои книги! Мои инструменты! Моя лаборатория, где я хоть знаю, где что лежит, и меня не отвлекают придворные идиоты с вопросами о погоде или о том, когда же наследник осчастливит принцессу потомством! – Он злобно ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелись королевские сады. – Здесь я как рыба на берегу. Полезного фолианта – раз-два и обчелся. Надо домой. В замок Эббенхастов. И чем быстрее, тем лучше.

Мысль о возвращении в знакомые, хоть и наполненные призраками прошлого хозяина, стены вызвала во мне волну облегчения, смешанного с новой тревогой. Знакомство с невестой, пусть и успешное (благодаря Генриху), было пройдено. Королевский замок с его блеском, интригами и ледяной принцессой, которая улыбалась мне на прощание (этот момент я проигрывал в голове уже раз двадцать, с легким головокружением и ужасом предстоящих объяснений), давил не хуже свинцового плаща. Дом. Пусть и чужой. Но там – книги Генриха. Надежда. И, возможно, безопаснее.

– Я только за! – выпалил я искренне. – Когда едем?

Генрих хмыкнул. – Уже почти готово. Король, впечатленный вчерашними… успехами его будущего зятя, – он бросил на меня ироничный взгляд, – распорядился обеспечить наш отъезд с максимальными почестями и, что важнее, охраной. После вчерашнего инцидента с засадой на дороге, он не хочет рисковать. Так что собирай свои пожитки, юноша. Через час у главных ворот.

Час спустя я стоял у массивных ворот королевского замка, чувствуя себя главным экспонатом на параде дураков. Карета – не просто карета, а целый передвижной дворец на колесах, темного дерева с золочеными гербами Эббенхастов и Альбании – ждала, запряженная четверкой вороных коней, чьи крупы лоснились, как черный гранит. Но главное – это была охрана. Десять конных сержантов в полных латах. Не просто кольчуги – настоящие, полированные до зеркального блеска пластины, шлемы с опущенными забралами, длинные копья, вертикально воткнутые в стремена, тяжелые мечи у поясов. Они сидели на могучих боевых конях неподвижно, как статуи, но от них веяло холодной, профессиональной угрозой. Лорд Эббенхаст, отец «моего» тела, явно не скупился на безопасность сына. Видимо, вчерашнее происшествие его изрядно напугало. Или разозлило. Или и то, и другое.

Рядом с каретой стояли король Альбании – осанистый, с умными, чуть усталыми глазами, – и… она. Илдико. В утреннем платье, более простом, чем бальное, но все равно из какого-то небесно-голубого шелка, оттенявшего ее белые волосы. Она смотрела прямо на меня. И… улыбалась. Легко, едва заметно, уголки губ приподняты. Не ледяная статуя, а живая девушка, явно очарованная вчерашним «Вольфгангом». Мое сердце устроило сальто-мортале где-то в районе желудка. Очарована Генрихом! Очарована пилотом! А что будет, когда она увидит настоящего «меня»? Семена-Топтыгина? Мысль была леденящей.

– Лорд Вольфганг, – король протянул руку для пожатия. Его рукопожатие было твердым, властным. – Рад был видеть вас при нашем дворе. Ваше поведение на балу… – он кивнул в сторону Илдико, – …оставило самое благоприятное впечатление. Ждем вас снова. Уже без таких экстремальных способов знакомства. – В его глазах мелькнул едва уловимый намек на вчерашнюю засаду.

– Ваше Величество, – я поклонился, стараясь копировать изящный полупоклон Генриха, и надеясь, что не похожу при этом на пингвина, склонившегося за рыбой. – Честь была моей. Принцесса Илдико… – я повернулся к ней, чувствуя, как заливается краской. – …была самой прекрасной и терпеливой партнершей по танцу. – Это была чистая правда. Терпела-то она Генриха, но все же.

Илдико склонила голову в ответ, улыбка стала чуть шире. – Вы слишком скромны, лорд Вольфганг, – ее голосок, тихий и чистый, как звон хрустального бокала. – Ваша легкость и галантность были… неожиданны. В приятном смысле. – Ее синие глаза смотрели на меня с тем самым вниманием, которое вчера заставило трепетать пассажира внутри. Теперь оно заставляло трепетать меня целиком, но уже от страха разоблачения.

Генрих, стоявший рядом и изображавший почтительную молчаливость доверенного слуги (хотя его вид все равно выдавал в нем нечто большее), слегка кашлянул, напоминая о времени. Мы попрощались. Я, стараясь не споткнуться о собственные ноги, залез в карету. Генрих последовал за мной. Сержанты по команде тронулись, их кони двинулись мерным шагом, латы загремели негромкой, но грозной симфонией. Карета плавно покатила по мощеной дороге от замка, увозя нас от улыбки Илдико и королевских интриг – к нашим собственным, куда более мрачным.

Внутри кареты было просторно, тихо и… напряженно. Гул колес по камню, затем по утрамбованной земле, был единственным звуком. Я откинулся на спинку мягкого сиденья, обитого темно-бордовым бархатом, и закрыл глаза. Усталость от вчерашнего бала (физическая – тело все-таки танцевало!) и эмоциональная буря последних суток навалились разом.

– Ну что, юный беглец, – раздался голос Генриха. Он сидел напротив, разглядывая мелькающие за окном пейзажи. – Доволен исходом визита? Принцесса, кажется, попала под твое… то есть, под мое обаяние.

– Она попала под обаяние вашего умения водить мое тело, как дорогую карету, – поправил я мрачно, открыв глаза. – А меня она, скорее всего, сочтет регрессом в развитии вида, если я когда-нибудь осмелюсь приблизиться к ней без вашего водительского удостоверения.

Генрих хмыкнул. – Возможно. Но это проблема второго плана. Сначала – найти нашего пропавшего аристократа. А потом… – он посмотрел на меня оценивающе, – …надо будет решать, что делать с тобой. Если мы извлечем Вольфранга и водворим его на место… тебе понадобится новое пристанище. Не адское, это я постараюсь обеспечить. Итак… – он откинулся, сложив руки на животе. – Каковы твои пожелания к новому «жилью»? Молодой маг с перспективами? Богатый купец? Отшельник в горах с библиотекой и мирной жизнью?

Я задумался. Серьезно. Впервые за все это безумное время кто-то спрашивал меня, чего я хочу. Не Семен-беглец, не Семен-самозванец. Просто Семен. И ответ пришел удивительно быстро, рожденный усталостью, стрессом и воспоминаниями о бесконечной офисной рутине, сменившейся адом, а потом этим аристократическим цирком.

– Котом, – выпалил я.

Генрих, явно ожидавший чего угодно – от просьбы о могуществе до желания стать садовником, – замер. Его брови поползли вверх, угрожая скрыться под линией волос. – Прости? – переспросил он, как будто не расслышал. – Ты сказал… котом?

– Да, – подтвердил я, чувствуя, как на душе становится легче от этой безумной идеи. – Хочу быть котом. Большим, пушистым, рыжим, пожалуй. Жить в хорошем доме. У доброй старушки, которая будет меня кормить сливками и гладить по голове. Или в замке, но не принцем, а просто котом. Чтобы я мог целыми днями валяться на солнышке, спать на подоконнике, ловить мышей только если очень захочется размяться, и мурлыкать. Просто мурлыкать. Никаких контрактов. Никаких демонов. Никаких балов, этикетов, интриг и страха разоблачения. Никакой работы! Только сон, еда и полная, абсолютная безответственность.

Я замолчал, запыхавшись от собственного монолога. Генрих смотрел на меня с таким выражением лица, будто я только что объявил, что собираюсь стать профессиональным прыгуном в лужу.

– Котом, – повторил он медленно, как будто пробуя это слово на вкус. – Валяться. Мурлыкать. Ловить мышей по желанию. – Он помолчал, потирая переносицу. Потом неожиданно… рассмеялся. Не язвительно, а искренне, громко, так что карета слегка затряслась. – Боги канцелярии! Да ты, юноша, гений! Гений гедонизма! После всех кругов ада, интриг и попытки стать принцем – ты выбираешь это? Простота. Элегантность! Кошачья нирвана!

Он снова рассмеялся, вытирая слезу. – Честно? Это, пожалуй, лучший выход из положения, который я слышал за последние триста лет! Минимум магических осложнений, максимум покоя для всех сторон. Найти подходящее кошачье тело… задача куда проще, чем вселение в аристократа. Да и наблюдать за тобой со стороны будет забавно. Представляю, как ты будешь шипеть на почтальона или требовать рыбу, вставая в позу повелителя вселенных. – Он снова засмеялся. – Ладно, договорились. Когда разберемся с Вольфрангом, подыщем тебе достойную пушистую оболочку. Рыжую, говоришь? Будет тебе рыжий!

Я почувствовал невероятное облегчение. Кот! Я буду котом! Эта мысль светила впереди, как маяк в тумане безумия. Может, не сразу, но будет! Я уже почти слышал свое мурлыканье…

Внезапно карета дернулась и резко остановилась. Раздался громкий, властный окрик сержанта снаружи, тут же заглушенный тревожным ржанием лошадей и звонким, нечеловечески резким свистом, пролетевшим прямо над крышей кареты.

Генрих мгновенно перестал смеяться. Весь его вид напрягся, как тетива лука. Он резко наклонился к окну, отодвинув тяжелую штору.

– Что за черт…? – начал он.

В этот момент что-то тяжелое и глухоебухнулось в дверцу кареты со стороны Генриха, заставив всю конструкцию содрогнуться. Раздался крик одного из сержантов, прерванный отвратительным хлюпающим звуком. И затем – дикий, нечеловеческий вопль, от которого кровь стыла в жилах, и громовой голос, ревущий снаружи сквозь звон стали и ржание коней:

- Засада!

Взгляд Генриха, острый и мгновенно оценивающий, скользнул в узкую щель отодвинутой шторы. Мое собственное любопытство, смешанное с леденящим предчувствием, заставило меня прильнуть к другому окошку.

Картина, открывшаяся взору, была не для слабонервных. Особенно для тех, кто пару минут назад мечтал о беззаботной жизни рыжего кота.

Десять сержантов. Десять латников, отборных, грозных, сидевших на конях как влитые секунду назад, теперь представляли собой разбросанные по грязной обочине груды полированного металла и агонии. Они не были мертвы все – кто-то стонал, дергаясь в луже грязи и собственной крови, кто-то пытался ползти, оставляя кровавые полосы на земле. Но боеспособны? Нуль. Абсолютный. Сломаны. Раздавлены. Выведены из строя с пугающей, почти эстетической жестокостью. Это не был бой. Это был разгром. Ликвидация. Как если бы взрослый, злой на весь мир, разнес песочный замок.

А посреди этого хаоса стояла Она.

Ловетт. Не просто "крутая в кожанке". Это было олицетворение смертоносной грации. Ни пылинки на черной, облегающей фигуру одежде. Ни капли крови на ее руках. Только легкий дымок, поднимавшийся от острых каблуков, вонзенных в грязь. Ее золотистые глаза, холодные и безжалостные, как у хищной птицы, нашли наше окно мгновенно. И в них не было ни удивления, ни злобы. Лишь спокойная, леденящая душу уверенность в своей цели. В мне.

Она двинулась. Не побежала. Пошла. Но так быстро, что казалось, земля под ней плывет назад. Один из раненых сержантов, лежавший у колеса кареты, с хрипом поднял окровавленный кинжал. Жалкая попытка. Ловетт даже не замедлила шаг. Ее рука мелькнула – невидимая, как крыло летучей мыши. Кинжал вырвался из слабеющей руки сержанта и полетел. Не в него. В меня. Прямо в глаз, судя по траектории. Со свистом, обещающим мгновенную, беспробудную темноту.

Я вжался в сиденье, замер. Мысль о мурлыкающем коте испарилась, оставив пустоту и белый шум страха.

Но Генрих уже действовал. Его рука взметнулась вверх, не кинжально-быстро, а с тяжелой, неумолимой силой реки, меняющей русло. Он не кричал заклинания. Он выдохнул их, одним резким жестом, будто отшвыривая назойливую муху. Воздух перед окном сгустился, заблестел, как внезапно натянутая паутина из жидкого стекла.

Тиньк!

Звук был негромким, почти комичным. Кинжал, летевший с силой арбалетного болта, просто… отскочил от невидимой преграды. Упал в грязь, жалкий и внезапно бесполезный. На поверхности барьера, там, где он встретил сталь, расходились круги, как от брошенного в воду камня, только светящиеся, холодно-голубые.

Ловетт остановилась. Ее брови чуть приподнялись. Не страх. Удивление? Интерес? Как если бы муха вдруг оказалась бронированной.

– Ого, – ее голос донесся сквозь дверцу и барьер, бархатный и насмешливый. – Не просто мажор в карете. Сопровождающий с сюрпризом. Веселее, веселее!

Генрих не отвечал. Его лицо было каменным, сосредоточенным. Он знал, с кем имеет дело. И знал, что кинжал – это была лишь разминка. Его руки снова двинулись, складываясь в знакомый мне комплекс жестов – широкий взмах, сведение ладоней, резкое сжатие пальцев. Воздух в карете похолодел так, что у меня вырвалось облачко пара. Я узнал это заклятие! То самое, что сковало нападавших наемников на лесной дороге! Ледяные цепи!

Снаружи, вокруг Ловетт, пространство помутнело. Из ничего, из самой сырости воздуха, выросли сосульки, сплетающиеся в причудливые решетки. Они рванулись к ней, стремясь оплести ноги, руки, тело, оставив свободной лишь голову для дальнейших переговоров (или допроса, как у Генриха было принято). Ледяные щупальца неслись с неумолимостью судьбы.

Ловетт улыбнулась. Широко. Ослепительно. И совершенно без тепла.

– Мило, – прошелестела она. И вспыхнула.

Не метафорически. Буквально. Адское пламя – не красное, не оранжевое, а слепяще-белое в сердцевине и багрово-черное по краям – охватило ее мгновенно. Оно не сожгло кожанку. Оно жило на ней, лизало контуры ее тела, как преданные псы. И лед… лед просто исчез. Не растаял каплями. Испарился. С шипением и клубами мгновенно образовавшегося пара. Даже грязь под ее ногами просохла и потрескалась на квадратной сажени. От ледяного плена не осталось и мокрого пятна. Только стена жара, ударившая в карету даже сквозь барьер и толстые стены, заставив меня отпрянуть.

Генрих ахнул. Не от страха. От усилия. Его барьер дрогнул, голубые круги побежали по нему быстрее, свет стал неровным. На его лбу выступил пот.

– Суккуб… высшего круга… – прошипел он сквозь зубы. Его "холодная уверенность" дала трещину, но не рассыпалась. Он повернул ко мне голову, не отводя глаз от пламени и фигуры внутри него. – Семен. Беги. Сейчас. В лес. Не оглядывайся. Этот уровень… не твой. Я задержу.

"Беги". Простое слово. Но как его исполнить, когда ноги стали ватными, а сердце колотится где-то в горле, угрожая выскочить? Я замер, парализованный страхом и нерешительностью. Бежать? Куда? Одному? В лес? Оставить Генриха с… с этим?

Ловетт, казалось, прочитала мои мысли. Или просто потеряла интерес к магу, который, хоть и крепок, но все же лишь помеха на пути к цели. Ее пламенный взгляд снова нашел меня за барьером, за стеклом, за моей жалкой аристократической личиной. Она сделала шаг вперед. Исчезнувшее пламя оставило лишь легкий дымок и раскаленный воздух. В ее руке появился хлыст. Длинный, гибкий, черный, как ночь без звезд. Он не был сделан из кожи. Он выглядел как сплетенная из теней и боли коса.

Она взмахнула им легко, почти небрежно. Хлыст просвистел, разрезая воздух с шипением раскаленного железа. Он не целился в барьер. Он целился сквозь него, сквозь стену кареты, прямо в мою грудную клетку. Я чувствовал его жалящий холод, еще до удара.

Генрих взревел. Не заклинание. Звериный рык концентрации и воли. Он рванул обе руки вперед, ладонями наружу. Его барьер, уже ослабленный, вздулся навстречу хлысту, став вдвое толще, гуще, ярче.

БА-БАХ!

Удар хлыста пришелся не в стекло. В барьер. Звук был не стеклянным, а глухим, как удар кувалды по наковальне. Весь остов кареты содрогнулся. Сиденье подо мной подпрыгнуло. Барьер не разбился. Он… прогнулся. Как резиновая мембрана, принявшая страшный удар. И треснул. Тонкими, но зловещими паутинками света. Генрих отшатнулся, врезавшись спиной в противоположную дверцу. По его лицу пробежала гримаса боли. Он шатнулся. Барьер погас.

Время замедлилось. Я увидел, как Ловетт, удовлетворенно усмехнувшись, делает следующий шаг. К карете. Ко мне. Ее золотистые глаза светились торжествующей жестокостью. Хлыст был готов для нового удара. Ближнего. Точного.

Инстинкт. Древний, животный, заглушающий все мысли о котах, принцессах и нерешительности. Он сработал раньше, чем я успел осознать команду Генриха. Беги!

Я рванулся к противоположной двери – той, что была за спиной Генриха. Той, что выходила прочь от Ловетт и дороги, в густую, темную чащу леса. Рука нащупала скобу. Дернул. Дверь распахнулась с пронзительным скрипом. Холодный, влажный воздух леса ударил в лицо. И запах. Запах свободы? Или просто страха и сырой хвои?

Я вывалился из кареты, не выбирая позы. Прямо в грязь. Колени, руки – все в липкой, холодной жиже. Туфли Вольфганга мгновенно набрали по ведру грязи каждая. Неважно. Я вскочил. Оттолкнулся. Побежал. Не оглядываясь. В лес. Под сень внезапно ставших спасительными деревьев.

Но на миг, на долю секунды, прежде чем чаща сомкнулась за мной, я все же обернулся. Картина врезалась в память, как удар того самого хлыста.

Ловетт, уже у самой кареты, резко развернулась ко мне. Ее лицо исказила ярость – чистая, первобытная, что цель ускользает. Она сделала рывок, чтобы ринуться в погоню. Но Генрих не был сломлен. Он выпрямился в дверном проеме. Его руки взметнулись вверх, пальцы сложились в сложную, дрожащую от усилия фигуру. И из них вырвалось...

Не лед. Не огонь. Чистая, сконцентрированная энергия. Три стрелы ослепительно-белого света, густого, как расплавленный металл, пронзили пространство между ними. Они неслись не просто быстро. Они неслись с намерением. Смертельным. Ловетт вскрикнула – не от страха, а от ярости и вынужденной реакции. Она не могла просто увернуться. Не могла проигнорировать. Ее руки взметнулись, создавая перед ней вихревой щит из того же багрово-черного пламени, что сжег лед. Белые стрелы вонзились в пламя с оглушительным шипением и треском разрядов. Слепящие вспышки осветили лесную опушку на миг ярче солнца. Пламя вздыбилось, поглощая атаку, но Ловетт была остановлена. Связана боем. Хотя бы на секунды.

Этих секунд мне хватило. Я влетел в лес, как пуля. Колючие ветки хлестали по лицу, цеплялись за дорогой камзол, рвали ткань. Грязь засасывала ноги. Я бежал. Слепо. Глубоко. Только вперед. Только прочь. Дыхание рвалось из груди хриплыми, горячими клоками. За спиной грохотало, шипело, взрывалось светом – битва титанов, в которой я был лишь мелкой, испуганной мышкой.

Лес принимал меня, темный, мокрый и безучастный. Он не обещал безопасности. Он просто был не там. Не у той кареты. Не перед теми золотистыми глазами. Я бежал, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь снова, не чувствуя ссадин. Одно слово стучало в такт ударам сердца, смешиваясь со свистом ветра в ушах и отдаленными раскатами магической битвы: Беги. Беги. БЕГИ.

Тьма сгущалась под сенью старых сосен. Я бежал. Куда? Не знаю. Зачем? Чтобы просто бежать. Чтобы отдалить неизбежное? Или чтобы найти новую нору? Более глубокую? Более темную? Пока позади, у дороги, ревело пламя и рвали воздух стрелы чистой энергии, я мчался в чащу, оставляя позади не только карету и Генриха, но и последние призрачные надежды на спокойное будущее в облике рыжего кота. Оставался только лес, страх и бесконечный, изматывающий побег.

Глава 20

День. Целый проклятый день.

Солнце, которое утром казалось бледным, безразличным диском, теперь клонилось к верхушкам сосен, отбрасывая длинные, косые тени, похожие на растянутые пальцы гигантского скелета. А я брел сквозь них. Нет, "брел" – слишком благородное слово. Я плелся. Тащился. Шаркал ногами, которые больше не чувствовали ни камзола Вольфганга (ныне представляющего собой жалкое, грязное, порванное ветками тряпье), ни дорогих, но безнадежно забитых глиной туфель. Они просто болели. Тупо, нудно, от подошв до бедер. Каждый шаг отдавался эхом во всем теле, как удары тупым молотком по наковальне усталости.

Живот. О боги канцелярии и все святые бухгалтерские отчеты ада, мой живот! Он не просто урчал. Он выл. Он сводил судорогой, заставляя сгибаться пополам на каждом кочке или корне, который мои заплетающиеся ноги не могли преодолеть с первого раза. Ощущение было таким, будто внутри меня сидит маленький, но невероятно злобный демон-плотник и методично выгрызает стенки желудка, используя мои же ребра в качестве тисков. Мысли о еде превратились в навязчивые, красочные галлюцинации. Я видел дымящиеся миски супа – наваристого, с кусками мяса, с морковкой, которая тает во рту. Чувствовал запах свежеиспеченного хлеба с хрустящей корочкой. Ощущал во рту маслянистую сладость теплого круассана… А потом спотыкался о мохнатый корень, падал лицом в подушку из прошлогодней хвои и мха, и реальность возвращалась с тухлым запахом влажной земли и горьковатым привкусом собственной потрескавшейся губы.

Лес вокруг меня… он издевался. Тихо, изощренно, с ледяной вежливостью природы, которой наплевать на твои человеческие страдания. Птицы! Черт бы их побрал всех! Они пели. Трелями, переливчатыми свистами, веселыми перекличками. Беззаботно! Как будто вокруг не было голодного, потерянного, напуганного до смерти самозванца в теле аристократа. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, играя золотыми зайчиками на стволах деревьев и мягком ковре из мха. Красиво? Да, черт возьми, красиво! Идиллично! Картинка для королевского гобелена под названием "Безмятежный Лесной Покой". Для меня же это был лишь жестокий фон, подчеркивающий мое полное, беспомощное ничтожество. Каждая трель птицы звучала как насмешка: "Чирик! Иди сюда, дурак! Чирик! У нас тут червячки! Чирик! А у тебя пусто!". Даже белка, мелькнувшая рыжим комочком по стволу вдали, посмотрела на меня умными бусинками глаз, словно говоря: "Чего, двуногий, нос повесил? Орехи кончились?".

Я ругался. Шепотом, хрипло, потому что горло пересохло, а пить было нечего, кроме росы с листьев, которая лишь щипала язык и не утоляла жажду. Ругался на лес, на птиц, на белок, на Генриха (почему не научил хоть немного ориентироваться?!), на демонов с их контрактами, на судьбу, на камни под ногами, на слишком похожие друг на друга деревья, которые завели меня Бог знает куда. Казалось, я хожу по кругу. Эта сосна с ободранным боком… я ее уже видел! Нет, вон другая… или та же самая? Безысходность сжимала горло туже голода.

Единственной слабой соломинкой, за которую цеплялось мое сознание, туманное от усталости и нехватки глюкозы, была мысль о Генрихе. Старый маг. Крепкий орешек. Он пережил и гоблинов, и пожары, и падение метеорита в огород! Он должен был справиться. Должен был отбиться от этой… демоницы. И теперь он, наверное, ищет меня. С каким-нибудь заклинанием слежения. Или с собаками. Или просто пешком, ворча и проклиная мою неуклюжесть, но ища. Вот-вот из-за деревьев раздастся его хриплый голос: "Юноша! Хватит прятаться, как заяц! Идем, у меня для тебя сюрприз… и бутерброд!".

Но тут же, как червь, выползала другая мысль, холодная и липкая: "А вдруг… победил не Генрих?"

Картина всплывала перед глазами с пугающей четкостью: Генрих, отброшенный, без сил. Ловетт, стоящая над ним с тем самым хлыстом из теней и боли. Ее золотистые глаза, скользящие по лесу… в поисках меня. И тогда меня ищут уже не для спасения. Тогда меня ищут, чтобы вернуть. В ад. К демону-менеджеру. К котлу. К вечному поджариванию и заполнению форм о страданиях. Эта мысль заставляла меня вскакивать и брести дальше, сквозь кусты, сквозь папоротники, выше человеческого роста, царапающие лицо, сквозь колючие заросли малины, которые я рвал голыми руками в надежде найти хоть пару ягод (нашел три кислых, неспелых, которые лишь усилили спазм в животе).

Ноги стали ватными. Дыхание – прерывистым свистом. Мир начал плыть перед глазами, краски блекли, звуки птиц становились приглушенными, как из-за ваты. Я упал. Не от удара. Просто ноги подкосились, и я очутился на коленях в мягком, но холодном мху. Уперся руками в землю. Голова тяжело свисала. Капли пота или, может, слез отчаяния, капали с носа на бурую подстилку леса. "Все", – подумалось с ужасающей ясностью. – "Конец. Здесь. В лесу. От голода и глупости. И тело Вольфганга фон Эббенхаста сгниет под сосной, и никто не узнает…"

Именно в этот момент, когда тьма начала сгущаться не только под деревьями, но и в сознании, я поднял голову. Сквозь пелену усталости, сквозь слезы отчаяния и физической боли, мой взгляд упал на просвет между двумя особенно корявыми соснами. И зацепился.

Не за дерево. Не за куст. За что-то… знакомое. Ровное. Протоптанное.

Колея.

Не просто тропинка, протоптанная зверем. А настоящая, глубокая колея от телеги. И вторая, параллельная. Дорога. Лесная дорога. Забитая глиной, с лужами, с торчащими корнями, но – ДОРОГА.

Я замер. Сердце, которое минуту назад еле билось, вдруг рванулось в бешеную скачку, заколотилось так, что затряслась вся моя измученная грудная клетка. Я встал. Не почувствовав боли в ногах. Не почувствовав голода. Адреналин – горький, спасительный – хлынул в жилы. Я сделал шаг. Потом второй. Быстрее. Потом побежал. Спотыкаясь, падая на колени, но снова вскакивая и бежал к этому просвету, к этим колеям.

Вывалился на дорогу. Широкую, наезженную. Знакомую. До боли знакомую! Вот та самая выбоина, глубокая, с застоявшейся мутной водой – я помнил, как карета здорово тряхнула на ней по пути в королевский замок! А вон тот огромный валун, похожий на спящего кабана, – мы проезжали мимо него, и Генрих тогда ворчал, что его давно пора убрать, а то коням ноги ломать. Это была ТА ДОРОГА! Дорога к замку Эббенхастов! К дому! Ну, к дому Вольфганга. Но сейчас это был МОЙ дом! Мое спасение!

Я стоял посреди дороги, грязный, оборванный, дрожащий от слабости и дикого, неконтролируемого облегчения. Слезы текли по щекам, смывая грязь полосками. Я смеялся. Хрипло, истерично, но смеялся. Лес больше не был тюрьмой. Птицы пели уже не насмешливо, а приветственно. Солнце, садящееся за деревья, окрашивало небо не в зловещие, а в теплые, розовато-золотистые тона.

"Замок", – прошептал я хрипло. – "Горячая ванна…" Воображение немедленно нарисовало огромную медную купель, полную почти кипящей воды, с ароматными маслами (какие там масла, хоть бы просто горячей!). Пар. Нежность. Очищение от этой липкой лепной грязи и страха. "…Теплое одеяло…" Толстое, шерстяное, пахнущее свежестью и… домом. Укутаться с головой. Зарыться в мягкость. И уснуть. Уснуть без кошмаров, без погонь, без демонов и суккубов. Просто уснуть. "…И ЕДА!" Суп. Хлеб. Мясо. Сыр. Все, что угодно! Целое пиршество! Повар Вольфганга, старый толстяк Бруно, он творил чудеса! Он накормит!

Энергия, казалось, вернулась. Дорога вела домой. Она была твердой под ногами. Предсказуемой. Я знал, куда идти. Просто вперед. Мимо валуна-кабана, мимо выбоины, по наезженной колее. До замка. До спасения. До ванны, одеяла и еды.

Я зашагал. Уже не плелся. Не тащился. Шел. Быстро. Уверенно. Спина распрямилась сама собой. Каждый шаг по знакомой дороге был как глоток живой воды. Голод никуда не делся, живот все так же ныл, но теперь это был уже не приговор, а просто временное неудобство, которое скоро, очень скоро закончится.

Я шагал домой. И лес, который еще минуту назад был тюремным лабиринтом, теперь стал просто красивыми декорациями по пути к спасению. Я даже позволил себе слабую улыбку. Рыжий кот? Пожалуй, он может подождать. Сначала – ванна. Одеяло. И целая гора еды. Остальное – потом.

Дорога. Прекрасная, ровная (относительно), знакомая дорога. Каждый шаг по ней был не просто движением вперед, а торжественным шествием Победителя. Победителя над лесом, над голодом, над отчаянием. Я шагал, уже не чувствуя усталости ног – их двигал чистый адреналин предвкушения. Замок Эббенхастов. Не королевская позолоченная клетка, а дом. Ну, дом Вольфганга. Но сейчас это был МОЙ спасительный остров.

Вот он показался – сначала зубцы главной башни над верхушками деревьев, потом мощные стены из темного камня, впитавшего века. Ближе, ближе… Вот ворота. Знакомые лица стражников в практичных, не блестящих, но надежных доспехах. Их глаза округлились, когда они увидели меня: грязного, оборванного, с лицом, исцарапанным ветками, в одежде, больше похожей на тряпье для пола.

– Лорд Вольфганг?! – ахнул старший из них, роняя алебарду, которая со звоном ударилась о камень. – Боги! Что случилось?! Где свита? Где мастер Зильбертурм?!

– Засада… – прохрипел я, едва выжимая звук из пересохшего горла. – Демоны… или что-то вроде… Генрих… – Я махнул рукой, не в силах объяснять. Все мысли были сосредоточены на трех священных словах: Еда. Ванна. Кровать. – Пустите… – Я просто прошел мимо них, шатаясь. Они растерянно расступились.

Дальше – как в густом, но приятном тумане. Шепот слуг, мелькающих в коридорах. Широко раскрытые глаза дворецкого Олдрина (или как его там?), который, кажется, чуть не упал в обморок при виде моего вида. Его бормотание о "немедленной ванне", "чистой одежде", "поваре Бруно". Я кивал, не слыша слов, позволяя себя вести.

И вот она. Ванна. Не медленная купель из фантазий, но огромная дубовая кадка, уже наполненная до краев парящей водой. От нее поднимался густой пар, смешанный с ароматом сосны и чего-то цветочного – лаванды, кажется. Слуги торопливо помогли содрать с меня грязные лохмотья камзола и штанов. Я влез в воду. Стоном блаженства. Горячая, почти обжигающая волна обняла тело, смывая липкую грязь, пот, кровь от царапин и – казалось – слой самого страха. Я погрузился глубже, до подбородка, закрыл глаза. Мышцы, зажатые в комки за день бегства и блужданий, начали медленно, нехотя отпускать. Голова откинулась на прохладный край кадки. Рай. Просто рай.

Потом принесли еду. Прямо к ванне, на низком столике. Не пиршество – пока. Но божественно: большой кусок еще теплого, душистого хлеба с хрустящей корочкой. Миска густого, наваристого бульона с плавающими кусочками курицы и моркови. Кружка холодного молока. Я ел, не стесняясь, хватая хлеб руками, зачерпывая бульон прямо из миски, причмокивая от наслаждения. Каждый глоток, каждый кусок был гимном жизни, триумфом над лесом и голодом. Живот, еще недавно вывший демоном-плотником, теперь урчал довольным котенком. Тепло воды, сытость, безопасность толстых каменных стен… Я почти плакал от облегчения. Почти.

Потому что именно в этот момент полного телесного блаженства, когда сознание начало отключаться, плывя по волнам тепла и сытости, из глубин памяти всплыло лицо. Не улыбающееся лицо Илдико. Суровое, с седыми бровями, смотревшее на меня сквозь колечко табачного дыма. Генрих. Его последние слова: "Беги. Я задержу".

И картина. Не та, что я представлял себе в лесу. Другая. Реалистичная. Демоница, окутанная адским пламенем, легко испаряющая лед. Ее хлыст, сгибающий магический барьер Генриха. Его шаткая фигура. Его лицо, искаженное усилием и болью. И я… бегущий. Бросающий его.

Рациональный Семен тут же подал голос: "Он сильный! Старый лис! Он выкрутился! Наверняка телепортировался или что-то вроде! Он скоро явится сюда, ворча, но целый! А если и нет… – Разум цинично парировал, – …ну что ж. Ты сделал, что мог. Он сам велел бежать. Его выбор. Теперь ты здесь. В безопасности. В тепле. Сытый. Живи. Наслаждайся. Вон, кстати, служанка, что принесла полотенце… Вольфганг явно с ней… баловался. Память подсказывает. Можешь повторить. Отвлечься". Образ служанки – миловидной, с румянцем на щеках и любопытным взглядом – действительно мелькнул в памяти тела, вызывая смутный, теплый отклик ниже пояса. Искушение было сладким и простым.

Но другой голос. Тихий, настырный, не из памяти Вольфганга, а из самой глубины меня, Семена Безродного. Голос, который когда-то заставил меня переписать адский контракт, а потом – бежать из леса на дорогу. Он прошептал: "Он защищал тебя. Он верил, что ты поможешь найти Вольфранга. Его главная цель – вернуть тело хозяину. Ты обещал. Он, возможно, погиб, чтобы дать тебе шанс. И ты… будешь валяться в ванне и глазеть на служанок?"

Вина. Горячая, липкая, как не смытая до конца лесная грязь, залила все блаженство. Она жгла сильнее горячей воды. Картина Генриха, отбивающегося от Ловетт, пока я улепетывал, встала перед глазами с пугающей четкостью. "Победил не Генрих". Эта мысль, от которой я отмахивался в лесу, теперь казалась единственно возможной. Суккуб высшего круга… против старого, хоть и могучего, мага. Шансы… Шансы были не в его пользу.

Я резко сел в ванне, расплескав воду. Сытость вдруг стала тяжелой, почти тошнотворной. Наслаждение – предательским. Служанка? Мысль о ней теперь вызывала лишь стыд. Я не мог. Не имел права. Генрих, даже если он мертв, а я все больше верил, что это так, заслуживал не того, чтобы его последний подопечный предавался утехам. Он заслуживал, чтобы его главное желание было исполнено. Возвращение Вольфранга. Хозяина тела. Это был единственный долг, который я мог ему отдать. Единственное, что имело смысл.

Я выбрался из ванны. Вода, еще недавно казавшаяся райской, теперь стекала с тела просто жидкостью. Я грубо вытерся огромным, мягким полотенцем, которое услужливо протянула та самая служанка. Ее вопросительный взгляд ("Лорд? Вам плохо?") я проигнорировал. На стуле уже лежала чистая, простая одежда – штаны, рубашка, теплый камзол без вышивок. Я натянул их, не обращая внимания на качество ткани или покрой. Еда на столике – недоеденный хлеб, остывающий бульон – больше не манила. Она казалась пеплом.

– Башня Генриха, – бросил я дворецкому, появившемуся в дверях с озабоченным видом. – Сейчас. И… чтобы мне не мешали. Никто. Понятно?

Олдрин открыл рот, чтобы что-то сказать – вероятно, о том, что лорду стоит отдохнуть, поесть, прийти в себя. Но увидев мое лицо – наверное, решительное или просто потерянное – лишь поклонился.

– Как прикажете, лорд Вольфганг. Мастер Зильбертурм строго-настрого запрещал кому-либо входить в его башню без спроса… но для вас… – Он умолк, поняв, что дальнейшие слова излишни.

Я вышел из ванной комнаты, оставив тепло, пар и запах лаванды позади. Пошел по знакомым, но чужим коридорам. Мимо удивленных слуг. Мимо роскошных залов, где когда-то разыгрывались сцены из жизни Вольфранга. Вверх. По крутым, узким винтовым лестницам. К тяжелой дубовой двери, испещренной таинственными, поблескивающими на олово знаками. Кабинет Генриха. Лаборатория. Место, где пахло пылью, табаком, яблочными огрызками и неразрешимыми загадками вселенной.

Я толкнул дверь. Знакомый хаос обрушился на меня. Книги. Горы книг. На столах, на стульях, на полу. Реторты, колбы, кристаллы странной формы. Карты звездного неба с пометками. Высушенные травы, подвешенные к потолку. И яблочные огрызки. Куда же без них. Но сейчас это был не хаос. Это был лабиринт. Лабиринт, в котором, возможно, спрятан ключ.

Я подошел к главному столу, смахнул на пол стопку фолиантов (они шлепнулись с недовольным гулом). Сесть было некуда – все стулья были завалены. Я стоял. Смотрел на бесконечные ряды корешков. "Магические резервуары: классификация и свойства". "Трансмутация сознания: теория и практические ошибки". "Родовые артефакты Эббенхастов: каталог и анализ энергетических сигнатур". "Адские контракты и их побочные эффекты на эфирный двойник" (эту я отшвырнул подальше).

С чего начать? Генрих говорил о "подходящих" объектах. О ритуалах сканирования. О Родовом Камне. Что это? Где он? Как им пользоваться? Я не знал. Я был Семен Безродный, бывший офисный планктон, украдкой мечтавший о жизни кота, а не магом.

Отчаяние снова попыталось подкрасться. Огромность задачи подавляла. Но тут я вспомнил лицо Генриха в последний момент перед тем, как я побежал. Не страх. Не гнев. Сосредоточенность. Уверенность в своей силе и в том, что он делает. Он верил, что можно найти Вольфранга. Что ответ есть.

Я глубоко вдохнул, втягивая запах старой бумаги, пыли и магии. Потянулся к ближайшему, самому толстому фолианту на столе – "Энциклопедия магических сосудов и рецепторов сознания". Том был тяжелым, как гиря. Я открыл его. Пыль взметнулась столбом в лучах заходящего солнца, пробивавшихся через высокое окно башни. Страницы пожелтели, текст был мелким, витиеватым, с кучей непонятных символов.

"Начать с начала, юноша, – будто прозвучал в голове его хрипловатый голос. – Всегда начинай с начала. И не ожидай, что ответ прилетит на блюдечке с яблочным огрызком".

Я чихнул от пыли, протер глаза. И начал читать. Слово за словом. Страница за страницей. Погружаясь в безумный, непонятный, но единственно возможный теперь мир магии, резервуаров и надежды найти того, кого я вытеснил. Ванна остывала где-то внизу. Постель с мягким одеялом ждала. Служанка… Но все это могло подождать. Сейчас у меня была работа. Работа для Генриха. И для себя. Чтобы вина хоть немного отпустила. Чтобы этот роскошный, чужой замок хоть на йоту стал меньше похож на украденную крепость, а я – на вора, спрятавшегося за стенами. Я листал страницы, вглядываясь в непонятные схемы и формулы, искал хоть какую-то зацепку, хоть проблеск смысла в этом море эзотерического знания. Башня Генриха, с ее вечным полумраком и пыльным воздухом, стала моей кельей, моей лабораторией, моим последним рубежом. Поиск только начинался.

Глава 21

Малфагор вывалился из реальности, как неоплаченный счет из конторской книги. Одна секунда – адское пекло, вечная бумажная работа и вопли недовольных кадровыми решениями душ в соседнем отделе. Следующая – это. Он замер, его демонические ноздри, привыкшие к восхитительной воньке серы, прогоркшего амбиций и слегка подгоревших душ, судорожно втянули воздух.

И чуть не взвыли.

Сладковатый, густой, как дешевый сироп, аромат… цветов? Травы? Разлагающейся жизни во всей ее омерзительной, буйной слащавости! Малфагор скривился, обнажив ряд идеально ровных, но от этого не менее острых зубов. Его когтистые пальцы впились в гладкий, словно отполированный столешницей вечности, ствол ближайшего дерева. Оно было живое. Он почувствовал под когтями слабый, назойливый пульс сока. Отвратительно. Как слушать, как кто-то слишком громко жует за соседним столом в столовой Преисподней.

Над головой, вместо привычного грохота падающих в бездну грешников или монотонного жужжания адских цикад размером с бухгалтерский том, раздавалось… щебетание. Мелкое, пронзительное, бессмысленное. Птички. Крошечные, пушистые твари, прыгающие по веткам с идиотской беззаботностью. Каждая их трель резала слух Малфагора, как скрежет ногтя по доске объявлений. Солнце – не багровое, коптящее светило геенны, а какое-то нагло-желтое, теплое и ласковое – пробивалось сквозь листву, оставляя на земле пятна света. Малфагор поспешно отдернул лапу, на которую упало такое пятно. Оно казалось ему ядовитым, как комплимент от начальства перед увольнением.

– Фу, – выдохнул он с искренним отвращением, глядя на ярко-зеленый мох, бархатистый и маняще мягкий. – Биологический хаос. Экосистемный беспорядок. И никакого КПД!

Ему нужно было цивилизации. Вернее, того, что эти жалкие смертные по недоразумению называли цивилизацией. Места, где пахнет дешевым пойлом, потом и нереализованными амбициями. Где можно было бы найти… ресурсы. Человеческие ресурсы определенного, агрессивного склада.

Ориентироваться в этом зеленом кошмаре было несложно. Демон-клерк обладал нюхом не только на серу, но и на отчаяние, алчность и легкую доступность алкоголя. Через некоторое время (проведенное в мучительном созерцании буйного роста, надоедливых насекомых и одного особенно глупого кролика, который чуть не бросился ему под ноги), чаща расступилась, открыв вид на жалкую кучу построек и вывеску, скрипевшую на ветру. Над дверью болталось нечто, отдаленно напоминавшее свиную голову, но больше похожее на неудачный эксперимент по клонированию. "Веселый Кабан". Типично.

Трактир внутри оправдал самые скверные ожидания Малфагора. Воздух был густ, как невыплаченная премия, и состоял из пара дешевой похлебки, перегара и немытого человечества. За стойкой маячил тип, чье лицо, казалось, было вылеплено из теста для пирожков и вечного недовольства. Идеальный рекрут для нижнего звена адской бюрократии, подумал Малфагор с профессиональной оценкой.

– Хозяин заведения, – начал Малфагор, приближаясь с безупречной осанкой бывшего топ-менеджера, чья тень сама по себе могла заставить трепетать подчиненных. Его голос, низкий и обволакивающий, как дорогой коньяк, который пьют за ваш счет, легко перекрыл гомон. – Мне нужна информация. Оцениваю кадровый резерв местного… рынка насилия. Где тут у вас самые эффективные специалисты по принудительному реструктурированию территорий? Неудачники и лузеры не интересуют. Только элита хаоса. Альфа-хищники.

Трактирщик, почесывая жирный бок, посмотрел на странного гостя в истонченном, но все еще дорогом сюртуке, который странно мерцал в полутьме, и медленно хмыкнул.

– Элита, говоришь? Ха. Тогда тебе к "Щербатому" Гроггару и его Псовинам. Армия, а не отряд. Штаны с тебя снимут, пока чихнешь, а кишки – пока поправишь штаны. Костер их лагеря отсюда виден, когда ветер с Болотного Чвака дует. Но тебе туда? – Он скептически оглядел Малфагора, не видя привычных мышц и шрамов. – Сам-то ты, барин, на что годен?

Малфагор лишь тонко улыбнулся, демонстрируя чуть больше клыка, чем следовало бы обычному коммивояжеру.

– Я оцениваю потенциал, добрый человек. И нанимаю. Скажите, в какую сторону дует этот ваш… Чвак?

Дорога (если клочок грязи, окруженный трясиной и унылыми соснами, можно было так назвать) подтвердила репутацию места. Малфагор шелестел дорогим сукном по мокрому папоротнику, его лакированные туфли вязли в чем-то темном и вонючем, а над головой продолжали издеваться те самые птички. Он мысленно составлял список штрафных санкций против всей местной фауны и флоры. Но запах – вот что вело его вернее компаса. Запах дыма, конского пота, немытого железа и нестираной кольчуги. Запах организованного насилия. Он становился все гуще, смешиваясь с болотными миазмами в странный, но узнаваемый для Малфагора букет – амбиции плюс отсутствие моральных ограничений.

И вот он предстал перед ними. Лагерь "Псовин" Гроггара напоминал не столько военный бивак, сколько стихийную свалку оружия, амуниции и человеческих особей с ярко выраженной криминальной деформацией личности. Костры чадили, кто-то точил меч размером с небольшую лодку, кто-то громко выяснял отношения, используя лексикон, который заставил бы покраснеть даже ветерана адской перепалки. В центре этого хаоса, на обрубке дерева, восседал Гроггар. Он соответствовал своему прозвищу: шрам от уха до подбородка выбеливал щетину, делая его физиономию похожей на карту военных действий. Глаза, маленькие и свиноподобные, оценивающе скользнули по фигуре Малфагора.

– Кого черти принесли? – проревел Гроггар, и гомон стих. – Смотри, как шкуру почистят за твой сюртучишко, писака!

Малфагор не дрогнул. Он ступил вперед, его походка была уверенной, как у человека, входящего в переговорную комнату, где он знает, что держит все козыри. Он окинул собравшихся взглядом опытного HR-директора, сканирующего толпу соискателей на предмет скрытого потенциала и боевого КПД.

– Гроггар, – произнес Малфагор, и его голос, усиленный вековой практикой произнесения фраз вроде "Ваше предложение, к сожалению, не соответствует текущей стратегии компании" или "Пересмотр зарплаты возможен после оценки эффективности", заставил даже самых тупых громил насторожиться. – Я пришел не за шкурой. Я пришел предложить работу. Не какому-то мелкому отряду дрожащих от страха подмастерьев, а настоящим профессионалам экстра-класса. Тем, кто не боится взять то, что плохо лежит, и положить туда, куда скажут. Точнее, отнять.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, как дорогому яду.

– Представьте: не пыльные дороги, не жалкие деревушки, где с жителей нечего взять, кроме вшей и репы. Представьте каменные стены. Полные амбары. Казначейство, ломящееся от золота. Имя, которое будет сеять страх. Лордство Эбенхастов. Ваше. После небольшой... реорганизации управления.

Тишина в лагере стала гулкой. Глаза наемников загорелись знакомым Малфагору огнем – огнем алчности и возможности безнаказанного грабежа под соусом "стратегического захвата". Но не все. Гроггар хмуро смотрел на демона. Рядом с ним встал здоровяк с топором, лицо которого напоминало прожаренный бифштекс.

– Эбенхасты? – зарычал здоровяк. – Да там гарнизон! Каменные стены! Копья! Это ж самоубийство! Гроггар, гони шарлатана!

– Самоубийство? – Малфагор рассмеялся, и в его смехе звенел холодок тысячелетних интриг. – Это называется "расширение зоны ответственности с повышенными рисками и соответствующей компенсацией". А гарнизон... – Он презрительно махнул рукой. – Люди. Социум. Иерархия. У них есть слабое звено. Я знаю его. Я... специалист по кадрам. Я знаю, как найти рычаг и надавить. Гроггар, твои "Псовины" хороши в полевых условиях. Но для такого проекта нужна стратегия. Лидерство. Видение. Я предлагаю не просто набег. Я предлагаю карьерный рост. Из наемников – в лорды. Из шакалов – во владыки каменного гнезда.

Лагерь раскололся. Часть наемников, те, что помельче и поотчаяннее, завороженно смотрели на Малфагора. Их мозги, привыкшие к формуле "увидел-убил-украл", с трудом, но цеплялись за образ каменных стен и полных амбаров. Другие, ветераны, быки вроде того, что с топором, мрачно переглядывались. Они знали цену каменным стенам.

Гроггар медленно поднялся. Его тень накрыла Малфагора.

– Лорды, говоришь? – Он плюнул почти к ногам демона. – Слышал я такие сладкие речи. От трупов. Ты, щеголь, предлагаешь моим волкам лезть в капкан? Чтобы поджариться на стенах Эбенхаста ради твоей прихоти? Ищешь пушечное мясо? Иди отсюда, пока цел. Или я велю содрать с тебя эту шелковую шкурку и сделать из нее тряпку для моей задницы!

В воздухе повисло напряжение, густое, как болотная тина. Наемники замерли, ожидая крови. Малфагор не отступил ни на шаг. В его глазах вспыхнули не адские огни, а холодный, расчетливый блеск начальника, которому только что нахамил рядовой сотрудник на общем собрании. Он выпрямился во весь свой не слишком высокий, но внезапно внушительный рост.

– "Пока цел", Гроггар? – Его голос стал тише, но каждое слово падало, как отточенная канцелярская кнопка. – Ты отказываешься от беспрецедентного предложения. Ставишь под сомнение мою экспертизу. И, что хуже всего, демонстрируешь команде отсутствие стратегического мышления и боязнь роста. Это… неэффективно.

Он оглядел замерших наемников, его взгляд скользнул по тем, в чьих глазах еще тлела искра алчности, зажженная его речью.

– Ты боишься стен, Гроггар? Боишься, что твоя маленькая империя грязи и топора разобьется о них? Или боишься, что кто-то предложит твоим "волкам" стать больше, чем шакалами? – Малфагор сделал шаг вперед, навстречу грозному предводителю. – Ты называешь меня щеголем. Хорошо. Я принимаю вызов. Здесь и сейчас. Давай проверим, кто из нас – пустое место в дорогом сюртуке, а кто – настоящий лидер, способный вести к настоящей добыче. Или ты, Гроггар, боишься проверить свою силу против "щеголя"?

Тишина стала абсолютной. Даже птицы в лесу замолчали, почуяв неладное. Гроггар аж побагровел. Его рука медленно потянулась к рукояти огромного меча, торчащей за спиной. Глаза сузились до щелочек.

– Боюсь? – прошипел он так, что задрожали ближайшие щиты, прислоненные к повозке. – Щенок! Я тебя…

Именно в этот момент, когда первый луч заходящего солнца кроваво брызнул на затупленное лезвие меча Гроггара, а Малфагор уже мысленно просчитывал первые три хода в схватке, где демоническая ловкость должна была с лихвой компенсировать разницу в весовой категории и количестве шрамов… повествование замерло. Меч еще не был выхвачен, демон еще не сделал свой первый шаг уклонения. Воздух трещал от ненависти и предвкушения. Дуэль висела на острие ножа, замершая между словом и ударом.

Слово осталось за Гроггаром. Вернее, за его мечом. С рыком, больше подходящим разъяренному кабану, чем стратегу (пусть и плохому), предводитель Псовин выхватил свое оружие. Оно было огромным, тяжелым, туповатым с виду, но заточенным злобой и опытом в снятии голов с плеч. Он не стал церемониться. Не было тут благородных вызовов или предупредительных замахов. Просто молниеносный, сокрушительный удар сверху вниз, рассчитанный на то, чтобы раскроить странного щеголя от макушки до пояса, как полено. Удар, который мог бы снести башню или, на худой конец, очень наглого трактирщика.

Малфагор не стал его блокировать. Зачем? Блокировка предполагала соприкосновение с этим вульгарным куском железа, вероятно, липким от крови и чьей-то нереализованной карьеры. Вместо этого он сделал шаг в сторону. Совсем маленький шаг. Столь же естественный и незаметный, как перемещение важной бумаги из папки "Входящие" в папку "На рассмотрение". Один шаг – и монструозный меч с оглушительным свистом рассек пустоту там, где мгновение назад стоял демон, вонзившись в грязь с таким глухим стуком, что задрожали котелки на ближайшем костре.

А Малфагор уже был рядом. Совсем рядом. Так близко, что мог бы разглядеть каждый прыщ на багровеющей шее Гроггара, каждый волосок в его грязных ушах. Он не стал тратить время на сложные финты или эффектные прыжки. Он просто… ткнул. Два пальца его изящной, ухоженной руки, больше привыкшей подписывать увольнительные или указывать на ошибки в квартальных отчетах, сложились в жест, отдаленно напоминающий клюв очень раздраженной, но элегантной птицы. И этот "клюв" с хрустом, похожим на звук ломающейся печеньки (только громче и противнее), вошел в кадык Гроггара.

Рычание оборвалось на полуслоге. Глаза предводителя наемников, еще секунду назад пылавшие яростью, вдруг округлились от непередаваемого удивления. Казалось, он не мог поверить. Не в смерть – с ней он давно был на короткой ноге. А в абсурдность происходящего. Его, Гроггара Щербатого, повелителя Псовин, человека, сломавшего хребты десяткам бойцов, положившего на лопатки трех медведей в одном бою… убил вот так? Щелчком? Эстетским пинком от какого-то… клерка? Он попытался вдохнуть, издал булькающий, жалкий звук, похожий на лопнувший пузырь в болотной жиже, и рухнул вперед, как подкошенный дуб. Тяжело. Очень тяжело. Его меч торчал из грязи, как надгробный памятник собственной глупости.

Тишина воцарилась абсолютная. Даже болотные лягушки, обычно неумолчные хористы этого гиблого места, притихли. Наемники замерли, превратившись в лес небритых, перепачканных в грязи и крови изваяний. Их мозги, медленные, как телеги без колес, отчаянно пытались переварить увиденное. Гроггар… непобедимый Гроггар… пал. От одного движения. Это не было боем. Это было… административным взысканием. Высшей мерой кадрового наказания. Они смотрели на Малфагора, который стоял над телом своего оппонента, отряхивая невидимую пыльцу с лацкана сюртука. На его руках не было ни капли крови. Даже выражение лица не изменилось – все та же холодная, сосредоточенная вежливость, слегка приправленная легким отвращением к необходимости применять физическое воздействие.

– Неэффективно, – констатировал Малфагор, глядя на тело. – Полное отсутствие гибкости и адаптивности к меняющимся условиям рынка. Очевидный кандидат на… реструктуризацию.

Он поднял взгляд на замерших наемников. Его глаза, казалось, просчитывали каждого, оценивая потенциал, лояльность и степень внушаемости.

– Ну что же, – его голос, все тот же бархатный коньяк, легко заполнил оглушающую тишину. – Поскольку вакансия на позицию "операционного директора по захвату территорий" внезапно открылась, я беру управление на себя. Считайте это… дружественным поглощением. И первое распоряжение нового руководства: немедленно прекратить стоять столбом и начать работать на стратегическую цель. А цель у нас простая, понятная и, главное, прибыльная. Лордство Эбенхастов.

Он сделал паузу, позволив словам "прибыльная" и "Эбенхастов" сделать свое дело. Глаза наемников, еще недавно полные шока, начали загораться прежним огнем алчности, но теперь смешанным с животным страхом и внезапным пиететом перед тем, кто одним щелчком убрал Гроггара.

– Но мы не ограничимся вашими скромными рядами, – продолжил Малфагор, разворачиваясь, как оратор перед акционерами. – Ваша задача – разослать гонцов. Во все концы! В каждую вонючую дыру, в каждую нищую деревушку, к каждому племени, которое слышало лишь звон цепей да пинки господ! Найдите мне обиженных! Обездоленных! Голодных до справедливости, а еще лучше – до чужого добра! Каждого вора, мечтающего о большем, чем кошелек простака! Каждого крестьянина, у которого отобрали последнюю корову! Каждого головореза, которому надоело бить морды за гроши! Каждого варвара, которому тесно в его болоте! Скажите им: Малфагор зовет! Он дает шанс! Шанс не просто выжить, а взять свое! Отнять у тех, у кого есть все! У Эбенхастов!

Его голос набрал силу, обретая металлический, почти пророческий оттенок. Он не обещал свободы или счастья. Он обещал добычу. Возмездие. И возможность пограбить с государственным размахом.

– Каждому, кто придет под мои знамена, – гремел он, – воздастся! По заслугам! По принесенной пользе! Место у стола победителей! Доля в добыче! И самое главное – удовлетворение от осознания, что вы помогли перераспределить ресурсы в более… эффективные руки! Мои руки! И руки тех, кто проявил усердие!

Эффект был мгновенным и оглушительным. Страх сменился диким восторгом. Рев толпы, жаждущей грабежа под благородным предлогом, покатился по болоту, сшибая с ног птиц и заставляя прятаться даже крыс. "Малфагор! Малфагор! К Эбенхастам!". Они уже видели себя не жалкими наемниками, а грозной армией освободителей-грабителей под началом полубога (или, как минимум, очень опасного дьявола в костюме).

– Коня! – скомандовал Малфагор, перекрывая гвалт. – Мне нужен транспорт. Желательно… с четырьмя ногами. И седлом.

Нашелся конь. Вернее, нечто, напоминавшее лошадь, если смотреть на него сквозь густой туман после трех дней запоя. Крупное, костлявое, с грустными глазами и гривой, свалявшейся в неопрятные дреды. К нему почтительно подвели этого мерина, явно позаимствованного у какого-то нерасторопного гонца. Малфагор осмотрел тварь с тем же выражением, с каким смотрел бы на офисный стул с отваливающимся колесом. Но выбора не было.

Процесс посадки вызвал несколько сдержанных хихиканий (быстро подавленных ледяным взглядом ближайших наемников, уже считавших себя лейтенантами новой армии). Деловой костюм, пусть и потрепанный адскими мытарствами и болотной грязью, категорически не сочетался с верховой ездой. Длинные фалды сюртука смешно болтались, лакированные туфли безнадежно искали стремена, которых не было, а сам Малфагор, усевшись в седло, напоминал скорее недоумевающего бухгалтера, заблудившегося на ролевой игре реконструкторов. Он выпрямился, пытаясь придать себе вид полководца, но вышло нечто среднее между напыщенным чиновником на параде и котом, неловко залезшим на шкаф.

– Армия обиженных мира сего! – провозгласил он, игнорируя комизм ситуации и указывая перстом куда-то в сторону, противоположную Болотному Чваку (куда именно – он представлял смутно, но главное – уверенно). – Вперед! К нашим… новым кадровым возможностям! Марш!

И под радостно-звериный рев нескольких сотен глоток, жаждавших чужого добра под мудрым руководством рогатого менеджера, жалкая процессия тронулась в путь. Впереди, нелепо покачиваясь на костлявом мерине, ехал Малфагор, бывший начальник отдела кадров, а ныне – предводитель Великой Армии Обиженных и Обозленных. За ним тянулась пестрая, вонючая, вооруженная чем попало колонна, уже мечтавшая о каменных стенах Эбенхаста, которые им предстояло штурмовать. И только птички, вернувшиеся на деревья, снова завели свои дурацкие трели, словно насмехаясь над всей этой гротескной пародией на военный поход. Но Малфагор уже не обращал на них внимания. У него был план. И теперь – армия. Пусть и слепленная из отбросов. Для хорошего HR-специалиста и это – ресурс.

Глава 22

Пыль. Она была везде. Не та грубая, уличная пыль, что лезет в нос и скрипит на зубах. Нет. Это была пыль ученая. Тонкая, серая, веками осаждавшаяся на корешках тысяч книг, витавшая в ленивых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокие, узкие окна библиотеки Генриха. Она въелась в складки моего – вернее, Вольфгангового – дорогого камзола, забилась под ногти, придавала горьковатый привкус каждому вдоху. Я чихнул. Эхо раскатилось меж бесконечных стеллажей, будто стон заблудившейся души. Или просто чих другого запыленного бедолаги в дальнем углу этого магического лабиринта, нарушающего все мыслимые законы пространства.

«Осматривает сотни книг» – звучит так благородно, так… исследовательски. На деле это напоминало попытку найти иголку в стоге сена, если стог был размером с уезд, а иголка не желала быть найденной. Я корпел. В прямом смысле. Спина ныла от неудобного дубового кресла, глаза слипались от мелкого, зачастую вычурного шрифта, а мозг, мой бедный, привыкший к четким колонкам цифр и пунктам должностных инструкций, буквально плавился от обилия «эфирных субстанций», «астральных проекций» и «онтологических парадоксов».

Я листал. Читал вступления. Вылавливал ключевые слова. «Сознание». «Перенос». «Вместилище». «Резервуар». Каждая книга была как коллега-тупица на совещании: много говорит, по делу – ноль. «Магические резервуары: от теории к практике» – звучало многообещающе. Оказалось трактатом о хранении лунного света в хрустальных шарах для последующей поливки магических кактусов. Полезность – ниже плинтуса. «Диалоги с Духами Предметов» – вообще откровенный бред какого-то спиритуалиста-неудачника, уверявшего, что его табуретка рассказывает ему анекдоты. Я швырнул фолиант обратно на полку с таким чувством, будто отправлял на доработку отчет Смирнова из бухгалтерии.

Отчаяние подкатывало комом к горлу. Генрих… Учитель. Защитивший ценой жизни. Его башня, его библиотека, казавшаяся бездной знаний, теперь ощущалась как гигантская, равнодушная ловушка. Я тут сидел, уткнувшись в пыльные страницы, в то время как где-то там… Мои страхи были ближе, конкретнее: страх разоблачения, страх не справиться, страх навсегда застрять в чужой шкуре, а главное – страх перед ним. Перед Вольфгангом. Чьим телом я владел по сомнительному праву беглеца из ада, подмазавшего контракт. Его сознание было где-то рядом. Заточено. И я должен был его найти. Вернуть? Ну… хотя бы понять, где оно. Чтобы… чтобы что? Пока не знал. Но без этого шага я чувствовал себя вором, спящим в постели хозяина, который может войти в любую секунду.

И вот она! Книга. Неприметная, в потертом кожаном переплете без тиснения. «Онтология Артефактов: Сознание и Сосуд». Название звучало скучно, но деловито. Как техническая инструкция. Я проглотил вступление: автор, некий Аргид Сумрачный, не мудрствовал лукаво, а сразу переходил к делу. И делом этим были как раз магические резервуары – объекты, способные удерживать не только заклинания или энергию, но и… фрагменты души. Или целое сознание.

Сердце застучало чаще. Вот оно! Я впился в страницы, сметая пыль рукавом. Да, да! Теория переноса сознания при внезапном вытеснении… Травматический разрыв связи души и тела… И – ключевое – куда девается выброшенное сознание? Аргид был краток: «Сила ищет ближайший сосуд, способный ее вместить. В отсутствие подготовленного вместилища, сознание устремляется к ближайшему объекту, обладающему хотя бы минимальной магической проводимостью или личной связью с изгнанной сущностью».

Я откинулся на спинку жесткого кресла, заставив его жалобно скрипнуть. Ближайший сосуд. Объект с магической проводимостью. Или личной связью. Логика, примитивная, офисная логика Семена Безродного, начала выстраивать цепочку. Я «очнулся» здесь, в этом мире, в покоях Вольфганга фон Эбенхаста. Тело было там. Значит, сознание Вольфганга выбросило там же. В его собственных апартаментах. Оно должно было рванунуть к ближайшему подходящему предмету. Самому близкому магическому… чему-то.

Эврика? Не совсем. Потому что следом шел ушат ледяной воды от Аргида Сумрачного: «Практически любой предмет, от заурядного зеркальца до банального меча, может, при стечении обстоятельств и наличии малейшего эха магии или сильной эмоциональной привязки, стать временным или постоянным резервуаром для сознания или его фрагмента».

Я простонал. Зеркальце? Меч? В покоях молодого лорда, наследника солидного лордства? Там этого добра – на любой вкус! Зеркала в серебряных рамах, подаренные тетушками. Охотничьи кинжалы с фамильными гербами. Шкатулки для драгоценностей, возможно, зачарованные от воров. Статуэтки, кубки, даже рукоять двери могла быть сделана из какого-нибудь «магически нейтрального» дерева, которое на поверку оказалось не таким уж нейтральным! Целый музей потенциальных тюрем для Вольфгангового сознания!

Определить магией? Ха. Я, Семен Безродный? Мои «магические способности» после уроков Генриха сводились к умению зажечь свечу усилием воли (иногда) и случайно вызвать легкий сквозняк (чаще). Чувствовать тонкие магические вибрации предметов? Это все равно что просить бухгалтера Смирнова починить адронный коллайдер. Нет, магия была не моим инструментом.

Но логика… Логика была моей последней соломинкой. Ближайший объект. К месту пробуждения. К телу. Я сидел в библиотеке, за много этажей и бесконечных коридоров от тех покоев. Осмотреть комнату сейчас – невозможно. Остается только вспомнить. Припомнить каждую деталь той утренней паники, когда я очнулся в чужом теле, в чужом мире, в кромешном ужасе.

Я закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла, пытаясь пробиться сквозь пелену паники и неверия, окутавшую те первые минуты. Покои Вольфганга… Большая кровать с балдахином… Гобелены на стенах… Массивный дубовый стол… Что было ближе всего? Кровать? Я лежал на ней… Значит, прямо подо мной? Или рядом? На столике у кровати… Что там было? Подсвечник? Книга? Стакан с водой? Водой? Боже, а вдруг он в воде? Вылили уже давно! Я вскочил, едва не опрокинув кресло. Нет, это абсурд. Аргид Сумрачный вряд ли имел в виду жидкость. Хотя… В магии всякое бывает. Стол… На столе… Бумаги, перья, песочница, пресс-папье… Пресс-папье! Оно было тяжелое, металлическое, с каким-то гербом. Выглядело солидно. Магическое? Возможно. Оно лежало прямо на кипе документов, почти у края стола, ближе к кровати…

Я напрягал память, пытаясь выудить образ. Герб… Чей? Эбенхастов? Или что-то другое? А зеркало! Большое, в резной раме, висело напротив кровати. Утро… Я мог видеть в нем свое новое, чужое отражение в первые секунды ужаса. Оно было очень близко. Эмоциональная связь? Да запросто! Каждый день видеть свое лицо… Оружие! На стене висел меч. Церемониальный, наверное, но все же меч. Оружие часто бывает магическим в таких историях. Он висел не очень близко, но… в пределах комнаты.

Голову начинало ломить от напряжения. Каждый предмет в тех покоях теперь казался подозрительным. Шкаф? Ковер? Ночной горшок?! Нет, Аргид наверняка исключал ночные горшки. Хотя… Я снова сел, схватившись за голову. Это был тупик. Логика давала направление, но не точный адрес. «Ближайший подходящий предмет» – это как «срочно найти документ» без указания папки. В покоях Вольфганга было сотни предметов, и десятки из них могли претендовать на роль «ближайшего сосуда». Как выбрать? Куда смотреть в первую очередь?

Отчаяние снова накатывало, горькое и знакомое. Я уткнулся лбом в прохладную деревянную столешницу. Пыль щекотала ноздри. Бесконечные стеллажи, полные бесполезной мудрости, давили на сознание. Генрих… Почему ты не оставил инструкцию? Хотя бы пометку на полях: «Сознание наследника – в синей вазе на камине». Но нет. Все приходилось выгрызать самому. Как всегда. Как в той жизни, когда нужно было разобраться в новой версии бухгалтерской программы без обучения.

Я должен вернуться в те покои. Тщательно, методично осмотреть все. Начать с самого близкого к кровати. Со столика у кровати… Что там было? Я снова напряг память, выцарапывая образы из хаоса первых минут. Темное дерево… Книга в кожаном переплете… Стакан… Подсвечник со следами воска… И… что-то еще? Небольшой предмет… Темный, металлический… Подарок? Печать? Ах да! Печать! Маленькая, с фамильным гербом Эбенхастов, на темно-зеленой восковой подушечке. Она лежала рядом с книгой. Личная печать лорда. Вещь с огромной эмоциональной и, возможно, символической значимостью. Магия часто любит символы. И она была очень близко…

Внезапный, резкий стук в массивную дубовую дверь библиотеки прозвучал как выстрел в тишине собора.

Стук в дверь прозвучал не просто громко. Он прозвучал как топор, рубящий последнюю надежду на спокойное продолжение поисков. Я вздрогнул, оторвав лоб от прохладного стола, и пыль, поднявшаяся от этого движения, завихрилась в солнечном луче, как зловещее предзнаменование.

– Войдите, – выдавил я, стараясь, чтобы голос Вольфганга звучал так же бархатно-уверенно, как всегда. Внутри же все сжалось в комок ледяного страха. Кто? Слуга? Ученый коллега покойного Генриха? Или… или кто-то, кто уже что-то заподозрил?

Дверь, тяжелая, дубовая, с железными накладками, скрипнула и медленно отворилась. В проеме, заполнив его собой, как скала заполняет устье пещеры, стоял Лорд Конрад фон Эбенхаст. Отец. Тот, чьим сыном я притворялся. Тот, чьи настоящие чувства к отпрыску я так и не смог до конца расшифровать за эти недели – уважение, скрытое разочарование, суровая отцовская любовь, замешанная на долге? Сейчас на его обычно непроницаемом, словно высеченном из гранита лице читалась тревога. Не паника, нет. Лорд Эбенхаст не паниковал. Но глубокие морщины у глаз были резче, чем обычно, а взгляд, пронзительный и холодный, как зимнее утро, метнулся по библиотеке, будто ища не столько меня, сколько ответы среди пыльных фолиантов.

– Вольфганг, – его голос, низкий и привычно властный, прозвучал чуть хриплее обычного. – Ты здесь. Хорошо.

Он вошел, не спеша, его тяжелые сапоги глухо стучали по каменным плитам пола. Запах дорогой кожи, конского пота и легкой оружейной смазки – его постоянный шлейф – смешался с пыльным ароматом книг, создавая странный диссонанс.

– Отец? – я поднялся, стараясь придать лицу выражение спокойного внимания. Внутри же все кричало: Он знает! Он все понял! Он пришел разоблачить самозванца! – Что случилось? Выглядите вы встревоженным.

– Случилось, – Конрад остановился перед столом, положил ладони на столешницу, оперся. Его пальцы, сильные, с мозолями от меча и поводьев, сжались. – С окраин. С дальних хуторов у Болотного Чвака и с западных границ у Леса Голодных Теней. Вести… тревожные.

Он помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд уставился куда-то в пространство за моей спиной, будто там разворачивались карты сражений.

– Говорят о… армии. – Он произнес это слово с легким оттенком недоверия, как будто речь шла о сказочном драконе. – Не о банде разбойников, не о шайке мародеров. О войске. Пестром. Разношерстном. Крестьяне, беглые каторжники, лесные отбросы, какие-то дикари с болот… И все – под одним знаменем. Ведут их к нам. К Эбенхасту.

У меня похолодело внутри. Армия? К замку? Сердце, Вольфгангово сердце, забилось так, что я боялся, он услышит его стук сквозь камзол. Для меня это была слепая, необъяснимая угроза. Как падение курса акций в день сдачи квартального отчета. Непредвиденное. Катастрофическое.

– Армия? Из… отбросов? – я постарался вложить в голос Вольфганга подобающее презрение, но получилось, наверное, скорее испуганно. – Но кто? Зачем?

– Кто – неведомо, – Конрад пожал могучими плечами. – Говорят о каком-то… рогатом предводителе. Демоне? Шарлатане? Не суть. Зачем? – Он усмехнулся коротко и сухо. – Зачем шакалы идут на каменное логово льва? Надеются на удачу. На слабость. На глупость.

Он выпрямился, и в его позе снова появилась привычная, незыблемая уверенность.

– Они ошибаются. Глупость – это идти прямо на стены Эбенхаста. Я не дам им этого шанса. – Его глаза сверкнули холодным стальным блеском. – Я выведу гарнизон. Верных рыцарей. Опытных солдат. Мы не станем ждать, пока эта сбродная орда начнет жечь наши поля и пугать наших людей. Мы обойдем их по Лесу Теней. Нанесем удар с фланга, пока они бредут по открытой местности у реки Скорби. Разгромим. Рассеем. Как ветер – солому.

Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, с таким презрением к противнику, что мне, Семену, привыкшему к офисным интригам, а не к войнам, стало не по себе. Эта уверенность казалась… хрупкой. Наивной. Как график проекта, нарисованный слишком оптимистично.

– Отец, – я начал осторожно, подбирая слова. – Это… рискованно? Выйти из-за стен? Прямо к ним? Может, лучше укрепить оборону, подготовиться к осаде? За стенами мы сильнее…

Конрад фон Эбенхаст посмотрел на меня. Не гневно, нет. С легким удивлением, смешанным с… снисходительностью? Как смотрят на ребенка, который боится темноты.

– Осада? – Он фыркнул. – Для этого сброда? Они не осаждали ничего крупнее амбара с зерном. Их предводитель, рогатый шут или нет, ведет их на убой. Мои разведчики говорят – никакой дисциплины. Никакого строя. Орда, а не армия. Ждать их у стен – значит дать им время опомниться, разбежаться по окрестностям, нанести ущерб. Нет. Я выйду и встречу их в поле. Как и подобает Эбенхастам. – Он положил тяжелую руку мне на плечо. Его ладонь была твердой и теплой, но ее вес казался невыносимым. – Твое беспокойство делает тебе честь, сын. Оно показывает, что ты думаешь о лордстве. Но доверься моему опыту. Я бил не таких. Все будет хорошо.

Все будет хорошо. Эти слова, сказанные с такой уверенностью, прозвучали для меня как приговор. Я видел перед собой не непобедимого полководца, а человека, идущего навстречу катастрофе с открытыми глазами. А катастрофа эта была на моей совести. Потому что я здесь. Самозванец. Причина, по которой настоящий Вольфганг, возможно, заточен в печати на столике у кровати, не может дать мудрый совет или просто быть рядом с отцом в этот момент.

– Я… понимаю, отец, – я опустил глаза, чтобы скрыть панику, бьющуюся внутри, как пойманная птица. – Ваш план… он смел. И, конечно, основан на знании военного дела. – Я заставил себя поднять голову, встретить его взгляд. Надо было играть дальше. Играть сына. – Я… я останусь здесь. В цитадели. Буду держать замок. Пока вы… пока вы вернетесь с победой.

Я произнес это. Слова "держать замок" повисли в воздухе, смешные и чудовищные. Я, Семен Безродный, который с трудом разбирался в системе водоснабжения замка, не говоря уже о командовании гарнизоном? Который боялся собственной тени и мечтал только о тишине и безопасности?

Но Конрад кивнул, удовлетворенно. Он увидел то, что хотел увидеть: не трусость, а принятую ответственность. Пусть и вынужденную.

– Так и поступи. Цитадель – наша сила. А ты… – он снова сжал мое плечо, – ты – наследник Эбенхаста. Держись стойко. Замок в надежных руках. Мои рыцари знают свое дело, кастелян – старый лис. Слушай их. – Он отпустил меня и повернулся к двери. – Я выступлю на рассвете. Разгромим эту сволочь быстро. Не сомневайся.

Он ушел так же твердо, как и вошел. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Я остался один. Словно воздух выкачали из библиотеки. Давление его ушло, но осталась гнетущая пустота и… ужас. Чистый, беспримесный ужас. Он накатил волной, сдавив горло, подкатив комом к животу. Я схватился за спинку кресла, чтобы не упасть.

Все будет хорошо. Ложь. Горькая, сладкая ложь, которую он сказал себе и мне. А я… я кивнул. Согласился. Поддержал эту ложь! Потому что не мог сказать правду. Потому что был фальшивой монетой в дорогой оправе.

Тяжелая ноша. О, как она давила сейчас! Я ждал от положения лорда сына лишь приятной беззаботности? Изысканной еды, мягких постелей, уважения слуг, возможности читать книги в огромной библиотеке? Да, это было. Но вместе с этим пришло нечто огромное, чудовищное. Ответственность. За людей, чьи имена я едва знал. За земли, которые я не понимал. За отца, который шел на войну, веря в меня, в своего "сына", в то, что замок будет в безопасности.

А замок… Замок был символом всего этого. Его каменные стены, его башни, его бесконечные коридоры. И его сердце – внутренний двор. Вспышка памяти, яркая и болезненная, ударила меня. Сад. Тот самый сад с фонтаном, куда я иногда выходил, пытаясь унять панику.

Как же там было красиво… Особенно утром. Солнце, пробиваясь сквозь листву старых дубов и платанов, играло бликами на гладкой поверхности воды. Сам фонтан – не помпезный, а изящный, из серого камня, изображающий каких-то мифических существ, сплетенных в вечном танце. Вода струилась негромко, шепча, как ручей. Розы. Их было так много! Алые, белые, желтые, обвивающие арки, тянущиеся к солнцу. Аромат… густой, сладковато-пряный, смешанный с запахом влажной земли и камня. Пение птиц – не болотных каркающих тварей, а настоящих, чистых голосов, наполнявших воздух жизнью. Там, в этом саду, среди зелени и цветов, под шепот воды, можно было на мгновение забыть о кошмаре. Ощутить… мир. Покой. Красоту, которая существовала веками и, казалось, будет существовать вечно.

Вечно? Нет. Эта красота, этот покой, этот целый мир – Эбенхаст – мог быть уничтожен. Разграблен. Сожжен дотла. Ордой отбросов, ведомых каким-то рогатым предводителем. И все потому, что его настоящий защитник, Вольфганг, исчез, а на его месте оказался я. Трус. Самозванец. Неумеха.

И отец… Отец шел навстречу этой орде с горсткой рыцарей, веря в легкую победу. А я оставался здесь. Держать замок. Какая насмешка! Я не мог держать даже собственные нервы! Как я буду командовать солдатами? Как буду принимать решения под давлением? Как защищу этот сад, этот фонтан, эти розы?

Чувство вины и беспомощности накрыло с новой силой. Оно было тяжелее любых доспехов Эбенхаста. Я украл не только тело. Я украл шанс на спасение. И теперь, пока настоящий Вольфганг томился бог весть где – в печати, в зеркале, в проклятом ночном горшке! – его отец шел на смерть, а его замок готовился к обороне под руководством клерка, чья главная битва в жизни была с опоздавшим отчетом.

Я снова рухнул в кресло. Солнечный луч, падавший на страницу открытой книги Аргида Сумрачного, вдруг показался зловещим. Надпись "Сознание и Сосуд" плясала перед глазами. Надо было найти его. Надо было найти Вольфганга. Не только из страха разоблачения. Не только из чувства вины. Но потому что только он, настоящий наследник, обученный, знающий, сильный духом, мог спасти Эбенхаст. Спасти сад с фонтаном. Спасти отца.

Но как? Как найти иголку в стоге сена, когда стог – это целое лордство, а иголка – затерянное сознание, а время… время текло, как песок в часослове, и каждый песчинкой был шаг той самой орды к стенам замка и шаг Конрада фон Эбенхаста навстречу роковой битве? Я уставился на пыльные полки, уходящие в бесконечную даль библиотеки, чувствуя себя крошечным, потерянным муравьем на склоне гигантской, равнодушной горы знаний, которые не могли мне помочь. Отчаяние, холодное и липкое, как болотная тина, начало затягивать меня с головой. Шепот фонтана в памяти сменился навязчивым, зловещим шепотом: Ты не справишься. Все погибнет. По твоей вине.

Глава 23

Дверь библиотеки захлопнулась за отцом с таким же финальным щелчком, как крышка гроба над последней надеждой. Я стоял, прислушиваясь к эху его шагов, затихающих в бесконечных каменных коридорах цитадели. "Все будет хорошо". Эти слова висели в пыльном воздухе, как ядовитый газ. Нет, Конрад фон Эбенхаст, все будет ужасно. И виной всему – я. Самозванец. Клерк, застрявший в теле принца и играющий в полководца, пока настоящий наследник, вероятно, томится в… в чем-то.

Мысль о Вольфганге, запертом в каком-нибудь фамильном серебряном подсвечнике или, что еще хуже, в ночном горшке его прадеда, подстегнула меня, как удар кнута. Библиотека Генриха с ее бесконечными, бесполезными знаниями могла подождать. Мне нужна была его комната. Место преступления. Место, где я, Семен Безродный, нелепо очнулся и нечаянно вышвырнул законного владельца тела куда-то в эфир.

Дорога до покоев Вольфганга превратилась в кошмарный квест. Каждый встречный слуга, каждый стражник у арки – это был взгляд, полный ожидания. Ожидания, что я, лордец Вольфганг, знаю, что делаю. Что я излучаю уверенность, как мой отец. Вместо этого я излучал панику, приправленную легкой тошнотой. Мне казалось, что все видят мое нутро – жалкого, перепуганного Семена, замаскированного под дорогой камзол. Я кивал, бормотал что-то невнятное и ускорял шаг, чувствуя, как пот стекает по спине.

Наконец, знакомый дубовый дверной косяк, знакомый герб. Я ввалился в покои, захлопнув дверь за собой, и прислонился к ней спиной, словно отбиваясь от погони. Тишина. Знакомая, чужая тишина. Большая кровать с балдахином, гобелены с охотами на единорогов (или что они там изображали?), массивный стол, кресло у камина… И сотни предметов. Каждый – потенциальная тюрьма для сознания настоящего хозяина этого места.

Логика Аргида Сумрачного билась в моей голове, как пойманная муха: Ближайший подходящий сосуд. Подходящий – значит, с магией или сильной эмоциональной связью. Как Семен Безродный, я мог опереться только на второе. И на отчаянные догадки.

Я подошел к кровати. Место пробуждения. Эпицентр катастрофы. Здесь я открыл глаза и понял, что я – не я. Я упал на колени, уткнувшись лицом в прохладное шелковое покрывало. Пахло лавандой и… чем-то еще. Чистотой? Дороговизной? Неважно. Я начал методично ощупывать простыни, подушки, покрывало. Каждую складку. Может, сознание впитывается, как пятно? Или прячется в пуху подушки? Я прижал ухо к самой большой, пухлой подушке. Тишина. Абсолютная. Только легкий шелест наволочки. Потом… показалось? Легкое тепло? Не то чтобы неестественное, но… может, это оно? Сердце екнуло. Я впился в подушку, пытаясь прочувствовать. Мысленно кричал: Вольфганг! Ты тут? Подай знак! Хоть чихни! Подушка хранила невозмутимое молчание. Тепло… тепло было просто от того, что на нее падал луч солнца из окна. Я плюхнулся на пол, разочарованный. Не в подушке.

Столик у кровати! Вот он – главный подозреваемый! На темном дереве лежали: книга в кожаном переплете (какая-то поэзия, кажется), пустой хрустальный стакан, серебряный подсвечник с огарком воска и… Она! Печать! Маленькая, тяжелая, из темного металла с фамильным гербом Эбенхастов – орлом, сжимающим меч и скипетр. Вещь огромной силы! Символ власти! Личная вещь! Идеальный сосуд!

Я схватил ее. Металл был прохладным на ощупь. Я сжал печать в кулаке, закрыл глаза, изо всех сил пытаясь услышать, почувствовать. Вольфганг! Отзовись! Я знаю, ты здесь! Я… я верну тебе тело! Помоги мне спасти отца! Спасти Эбенхаст! Я напрягся до дрожи в коленях. Ничего. Тишина. Только биение собственного сердца, гулкое и быстрое. Я открыл глаза, разжал ладонь. Печать лежала, тупая, безжизненная. Ни малейшего свечения, вибрации, шепота. Ничего. "Личная связь" оказалась нерабочей. Или… или он просто ненавидел эту печать? Может, она напоминала ему о скучных обязанностях? Я швырнул печать обратно на столик. Она звякнула, покатилась и замерла. Не в печати.

Зеркало! Большое, в тяжелой резной раме, висевшее прямо напротив кровати. В нем я впервые увидел свое новое лицо – красивое, чуждое, искаженное ужасом. Эмоциональная связь – да тут она должна быть запредельной! Каждое утро видеть себя… Я подбежал к нему, впиваясь взглядом в собственное отражение. Глаза Вольфганга смотрели на меня с привычным уже выражением скрытой паники. Нет, не в меня смотри! – мысленно заорал я. Смотри вглубь! В стекло! В серебро за ним! Он там? Вольфганг! Я приблизил лицо почти вплотную к холодной поверхности. Дышал на стекло, затуманивая его. Подай знак! Моргни! Пошевели бровью! Сделай что-нибудь! Отражение моргнуло. Это был я. Просто я. Потом… краем глаза мне показалось, что в глубине зеркала, за моим отражением, мелькнуло… движение? Тень? Я резко обернулся. Никого. Пустая комната. Вернулся к зеркалу. Отражение было чистым, пустым. Только мое перекошенное лицо. А то "движение" – просто блик от свечи на другом конце комнаты, пойманный хитрым зеркальным углом. Не в зеркале.

Отчаяние начало превращаться в истерическую настойчивость. Я метался по комнате, как угорелый. Ковер у кровати? Толстый, персидский (или что там у них?), с замысловатым узором. Я встал на четвереньки, водил ладонями по ворсу. Может, сознание застряло в узоре? Впиталось в шерсть? Я прижался ухом к ковру. Пахло пылью и… овчиной? И снова – тишина. Только шум в собственных ушах. Не в ковре.

Меч! На стене висел церемониальный меч в красивых ножнах. Оружие! Обязательно магическое! Или хотя бы пропитанное боевой энергией предков! Я сорвал его со стены, вытащил клинок. Сталь блестела холодно и безжизненно. Никакого свечения, гула, ледяного ветерка от лезвия. Я тряхнул им. "Проснись! Ты что-нибудь чувствуешь? Его?" Меч молчал. Я попробовал мысленно вложить в него вопрос: Где он? Никакого ответа. Только ощущение глупого человека, размахивающего дорогой игрушкой в пустой комнате. Не в мече.

Шкатулка для безделушек на камине? Я высыпал содержимое на стол: пару перстней, пряжку от пояса, старую монету. Тряс каждую вещицу, прикладывал ко лбу, шептал заклинания, которые слышал от Генриха ("Эрго! Видико! Нихь!"), больше похожие на чихание. Никакой реакции. Только перстень больно впился в ладонь. Не в шкатулке.

Я осмотрел стены, постукивая костяшками пальцев по камням. Может, сознание вмуровано в кладку? Абсурд. Но отчаяние делало меня слепым. Я заглянул в камин – только холодная зола. Проверил дверные ручки – обычный металл. Даже заглянул под кровать – на всякий случай.

И вот там, в полумраке, под резной дубовой основой кровати, куда не дотянулась швабра прилежной служанки, я увидел Его. Нет, не Вольфганга. А главного подозреваемого в этой безумной охоте на сознание. Комок пыли. Неприметный, серо-коричневый, размером с голубиное яйцо, слепленный из бог знает чего – ворсинок ковра, волос, уличной грязи, занесенной на сапогах, может, даже микроскопических фрагментов старой штукатурки. Он лежал там, в своем пыльном королевстве, воплощение запустения и забытости.

И вдруг логика Аргида Сумрачного ударила меня с новой силой: "Ближайший подходящий сосуд". А что, если… что если магическая проводимость – это не только про зачарованные артефакты? Что если сама жизнь, пусть в таком убогом проявлении, как комок пыли, собранный случайными токами воздуха, обладает минимальной связью с эфиром? Или… эмоциональная связь? Вольфганг фон Эбенхаст, чистюля аристократ, наверняка ненавидел пыль! Каждый раз, замечая ее, он испытывал острое отвращение! Сильная эмоция!

Сердце забилось, как барабанная дробь перед казнью. Это… это же гениально! И безумно! Совершенно в духе этого сюрреалистичного ада, в котором я оказался! Я осторожно, с благоговением, протянул руку под кровать. Мои пальцы дрожали. Я боялся чихнуть и развеять потенциальное вместилище души наследника лордства.

– Вольфганг? – прошептал я, как сумасшедший, обращаясь к комку. – Это… это ты? В пыли? Подай знак, а? Хоть что-нибудь! Шевельнись! Засверби! Запахни по-особенному!

Я замер, уставившись на серый комочек, лежавший у меня на ладони. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавесках, упал на него, высветив миллиарды мельчайших частиц. Мне показалось… показалось, что он чуть теплее окружающего воздуха. Или это просто от моего дыхания? И еще… краем сознания уловилось едва слышное… свербение в носу. Аллергия? Или… знак? Может, он пытается связаться? Через чихание?

Я втянул носом воздух, изо всех сил пытаясь подавить нарастающий зуд. Глаза начали слезиться. Я не сводил взгляда с комка. Это оно! Должно быть! Мысль казалась одновременно идиотской и единственно возможной. Я поднес пыль ближе к лицу, всматриваясь в ее невзрачную структуру, пытаясь разглядеть хоть искорку сознания, хоть тень благородного профиля в хаосе частиц…

В этот момент дверь в покои с грохотом распахнулась.

Не постучались. Не предупредили. Просто ворвались. Как таран в крепостные ворота. Я вздрогнул так, что комок пыли подпрыгнул у меня на ладони и рассыпался, превратившись в жалкое серое пятно на полу.

На пороге, тяжело дыша, в доспехах, покрытых дорожной грязью и чем-то темным, что очень походило на кровь, стоял стражник. Его лицо, обычно каменное и непроницаемое, было искажено ужасом. Шлем сбит набок, из-под него выбивались слипшиеся от пота волосы. Он стоял, опираясь о косяк, и его широко раскрытые глаза метались по комнате, пока не нашли меня, стоящего на коленях у кровати с пустой, запачканной пылью ладонью.

– М-милорд… – он выдохнул хрипло, и в этом хрипе слышалась вся наступившая катастрофа. Он не сказал ничего больше. Ему и не нужно было. Вид его, ворвавшегося без стука, без доклада, в таком состоянии, кричал громче любых слов. Что-то случилось. Что-то ужасное. И "все хорошо" отца фон Эбенхаста превратилось в пыль. Такую же жалкую и рассыпавшуюся, как та, что лежала теперь у моих ног.

Комок пыли рассыпался у меня на ладони в тот самый момент, когда дверь с грохотом распахнулась. Серое облачко поднялось в воздух, мелкое, ничтожное, окончательно уничтоженное вторжением реальности в мой пыльный сеанс спиритизма. Я замер на коленях, рука еще протянута вперед, ладонь запачкана, как у трубочиста после тяжелого дня. В глазах – немой вопрос к вселенной: Ну что, Вольфганг, это был твой последний шанс проявиться через чихание?

На пороге, как воплощение самого дурного предчувствия, стоял стражник. Не просто стражник – гонец Апокалипсиса. Его доспехи, обычно блестящие символом порядка и защиты, были покрыты толстым слоем грязи, брызгами чего-то темного и липкого, что однозначно пахло железом и смертью даже через всю комнату. Лицо – пепельно-серое под ссадинами и потеками пота, глаза – дикие, как у загнанного зверя. Шлем съехал набок, обнажив слипшиеся волосы. Он тяжело дышал, опираясь о косяк, и его взгляд, метавшийся по роскошным покоям наследника, наконец зацепился за меня. За Вольфганга фон Эбенхаста, стоящего на коленях у кровати с протянутой, пыльной рукой и выражением полного идиота на лице.

– М-милорд… – он выдохнул хрипло, голос сорванный, полный ужаса, который не нуждался в словах. Потом, словно спохватившись, что забыл протокол в кромешном аду происходящего, он резко выпрямился, пытаясь взять под козырек. Получилось криво и жалко. – Простите… простите великодушно, милорд… за вторжение… – Он задыхался, пытаясь втянуть воздух в спазмированные легкие. – Но вести… вести злые… хуже некуда…

Я медленно поднялся с колен, отряхивая ладони о камзол. Пыль оставила серые разводы на дорогой ткани. Мозг отчаянно цеплялся за абсурд: Может, он про пыль? Про то, что я разгромил стратегический запас пыли под кроватью? Но его вид, запах крови и грязи, этот немой ужас в глазах – все кричало о чем-то неизмеримо большем. Холодная волна покатилась от живота к горлу. "Все будет хорошо". Папины слова рассыпались, как тот комок пыли.

– Говори, – выдавил я голосом, который старался звучать как Вольфгангов – властным, холодным. Получилось скрипуче и неуверенно. – Что случилось?

Стражник сглотнул комок в горле, его глаза наполнились влагой – не от пыли, а от горя и бессилия.

– Лорд… лорд Конрад… – он снова сглотнул. – Пал, милорд. В бою. У реки Скорби. Его отряд… его отряд попал в засаду. Там… их было вдесятеро больше! Не орда… армия! Организованная! С флангов ударили… из леса… – Он замолчал, тряхнул головой, как бы отгоняя кошмарные видения. – Никто не ушел, милорд. Никто… кроме меня. Меня конь под… под ним убило, я в кусты свалился… без сознания… Очнулся… очнулся, когда они добивали раненых и грабили мертвых…

Слова падали, как камни. Каждый – удар по голове. Пал. В бою. Никто не ушел. Отец. Тот самый непоколебимый Конрад фон Эбенхаст, который несколько часов назад уверял, что разгонит шакалов как солому. Уверенность, гордость, сила – все превратилось в пыль. Как и он сам. Из-за меня. Из-за того, что вместо его сына, который, возможно, смог бы его остановить или хотя бы быть рядом, здесь был я. Самозванец. Клерк. Идиот, копающийся в пыли, пока его "отец" шел на смерть.

В горле встал ком. Горячий, колючий. Я отвернулся, делая вид, что смотрю в окно, на спокойные башни замка. Но перед глазами стоял не пейзаж, а лицо Конрада. Суровое, с морщинами у глаз. Тяжелая рука на плече. "Все будет хорошо". Голос, полный уверенности, которой я так завидовал и так боялся. Человек, который принял меня за сына. Который доверил замок. Который… погиб. Из-за моей лжи. Из-за моего вторжения в этот мир.

И Генрих… Старый волшебник. Ворчун, но добряк. Учитель. Защитивший меня ценой своей жизни от чего-то страшного в первые дни моего появления здесь. Он тоже погиб. Потому что я здесь. Потому что я, Семен Безродный, мелкий офисный червяк, возомнил, что может сбежать от скуки и безысходности своей жизни в тело принца. Простая шалость! Приятная беззаботная жизнь! Ленивое прозябание в роскоши! Ха! Какой же я был идиот. Какой слепой, эгоистичный кретин. Я не принес сюда ничего, кроме смерти и разрушения. Два человека. Два хороших человека, которые отнеслись ко мне с доверием или заботой с самого начала, легли костьми. И целая армия верных людей, растоптанная где-то у реки с мрачным названием. Из-за меня. Из-за того, что я занял чужое место.

Слеза прожгла щеку. Одна. Скупая. Соленая. Как слеза бухгалтера, понявшего, что он ошибся в расчете на миллион. Но горечи в ней было в тысячу раз больше. Я быстро смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив еще одну пыльную полосу на лице. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Не Вольфгангу. И уж тем более не перед стражником, чьи глаза, полные горя и немого вопроса "Что же теперь будет?", были прикованы ко мне.

– Деревни… фермы… – прошептал стражник, словно вспомнив что-то еще более ужасное. – Они идут сюда, милорд. Жгут… режут… берут в полон… Скоро… скоро будут у стен.

Картина встала перед глазами. Не абстрактная "армия", а конкретная орда, ведомая рогатым предводителем. Тот самый сад с фонтаном. Розы. Блики на воде. Все это – в пламени. Топтаное копытами коней. Запах гари, крови, крики… Из-за меня. Все из-за меня.

Чувство вины, тяжелое, как свинцовый плащ, навалилось на плечи. Но под ним, сквозь ледяной ужас и горечь, пробивалось что-то еще. Железное. Холодное. Решимость. Бежать? Прятаться? Сдаться? Нет. Бежать некуда. Прятаться – позорно. Сдаться – значит отдать на растерзание все, что еще осталось. И всех, кто здесь. Генрих умер за меня. Конрад погиб, веря, что я держу замок. Я не мог просто так все бросить. Даже если я – Семен Безродный. Даже если я ничего не смыслю в войне. Я должен был попытаться. Хотя бы из чувства вины. Хотя бы чтобы их смерти не были совсем уж напрасными.

Я выпрямился. Пыль на лице и камзоле была теперь моим боевым раскрасом. Голос, когда я заговорил, был тихим, но больше не дрожал. В нем была хриплая твердость человека, загнанного в угол и решившего укусить.

– Поднять гарнизон по тревоге, – сказал я. Каждое слово давалось с усилием, как гвоздь, вбиваемый в камень. – Закрыть все ворота, кроме потайных, и те – под усиленную охрану. Поднять решетки на рвах, если они есть. Завалить подступы к стенам всем, чем можно – камнем, бревнами, мусором. Собрать на стены весь наличный состав – солдат, стражников, оруженосцев, даже способных держать вилы слуг. Каждую щель, каждую бойницу – под защиту. Запасы воды, пищи, стрел, камней – проверить и распределить. Осадные машины – если есть, привести в готовность. Если нет – мастерить что-то из подручного хлама. Камнеметы, кипяток… что угодно. Готовиться к худшему. К долгой осаде.

Стражник слушал, широко раскрыв глаза. В них мелькнуло что-то помимо горя – искра надежды? Удивление? Он явно не ожидал таких конкретных приказов от молодого лордца, которого застал за созерцанием пыли. Он кивнул, резко, по-военному.

– Так точно, милорд! Будет исполнено!

– И еще, – я остановил его жестом, когда он уже повернулся уходить. Мысль, острая и холодная, как лезвие ножа, пронзила туман отчаяния. Помощь. Нужна помощь. Откуда? Она. Леди Илдико. Формальная невеста. Знакомство было коротким, неловким, под присмотром папаши-короля. Но свадьба планировалась. Союз лордств. Значит… – Послать гонца. Самого быстрого. Самого неуловимого. В Альбанию. К королю Альбании. Отцу леди Илдико.

Стражник нахмурился:

– В Альбанию, милорд? Но это… через разоренные земли… дороги перерезаны… шансов мало…

– Мало – не значит нет, – перебил я. Голос звучал чужим, жестким. Голосом командира, которого во мне никогда не было. – Сказать королю Альбании… – Я искал слова. Пафос? Угрозу? Мольбу? – Сказать: Эбенхаст в осаде. Конрад пал. Его дочь… его дочь может стать вдовой, не успев стать женой, если помощь не придет. Или… – я сделал паузу, – …или наследницей разоренного лордства, которое не удержать. Пусть шлет помощь. Любую. И пусть спешит. Каждый час на счету. Пусть гонец повторяет это, пока не запомнит как молитву. И пусть бежит так, будто за ним гонится сам рогатый предводитель этой сволочи. Понятно?

– Понятно, милорд! – стражник вытянулся в струнку. В его глазах теперь горела решимость, смешанная с азартом отчаяния. – Найду самого лихого парня! Или пойду сам!

– Иди, – кивнул я. – И да пребудет с тобой… удача. Или что там у вас вместо нее.

Он развернулся и выбежал, оставив дверь распахнутой. В покои ворвался шум замка, пробуждающегося к войне: отдаленные крики, гул голосов, металлический лязг, топот ног по камню. Звуки надвигающейся бури.

Я остался один. С пылью на руках и лице. С камнем вины на шее. И с абсурдной, чудовищной ответственностью за жизни сотен людей и судьбу целого лордства. Я, Семен Безродный. Стратег из клерка. Защитник из самозванца. Ложка дегтя в бочке меда под названием "приятная жизнь лордца". Я подошел к зеркалу. Отражение Вольфганга смотрело на меня запачканным лицом, но с новым, незнакомым огнем в глазах – огнем обреченного, решившего драться до конца. Это был не он. Это был я. Обманувший всех. Обрекший на смерть двух хороших людей. И теперь обязанный хоть как-то попытаться спасти то, что осталось. Хотя бы из чувства вины. Хотя бы для того, чтобы сад с фонтаном не превратился в пепелище.

Я поднял запачканную пылью руку и медленно, решительно стер последнюю следы слезы с лица. Война пришла в Эбенхаст. И командовать обороной предстояло бухгалтеру, который только что разговаривал с комком пыли. Апофеоз абсурда. Но смеяться было как-то не хотелось.

Глава 24

Лесная дорога, петлявшая между древних, мрачноватых дубов, больше походила на зеленый туннель. Солнце пробивалось скудно, оставляя на земле пятна света, которые адский скакун Ловетт топтал своими копытами, извергавшими крошечные искры с каждым ударом о корни. Зверь был красив, как кошмар: вороной масти, с глазами, как расплавленное золото, и гривой, похожей на струящийся дым. На его спине помещались двое. Вернее, пытались поместиться.

Впереди, съежившись как котенок под ливнем, сидел Кловис. Бесенок-клерк, чья комплекция напоминала то ли недокормленного воробья, толи особенно жалкий канцелярский гном, вцепился в гриву коня так, будто это был последний якорь в бурном море реальности. Его острые локти торчали в стороны, а крошечные рожки дрожали от каждого прыжка скакуна. Проблема была позади. Вернее, над ним. Ловетт.

Суккуб сидела прямо, властно управляя конем одной рукой, в другой беззаботно покручивая свой знаменитый хлыст, сплетенный из закаленной адской кожи и нервов грешников. Она была воплощением опасной элегантности: кожаный корсет, подчеркивающий формы, которые могли бы вдохновить поэтов на оды (или священников на истерику), узкие брюки, заправленные в высокие сапоги, и взгляд, полный цинизма и усталой уверенности в своей неотразимости. И да, ее грудь была впечатляющей. Для Кловиса, зажатого между ней и шеей коня, это превращало поездку в уникальный вид пытки или наслаждения. Каждый толчок скакуна вгонял его затылок во что-то мягкое, теплое и смертельно смущающее. Он пытался наклониться вперед, неестественно выгибая спину, но следующая кочка сводила все усилия на нет. Его уши пылали малиновым.

– Т-ты уверена, что мы правильно держим курс, Ловетт? – пискнул Кловис, пытаясь отвлечься от теплой катастрофы у себя на затылке. – Этот лес… он кажется бесконечным. И пахнет грибами. Я не люблю грибы. Они напоминают мне о… о спорах в архиве третьего круга.

Ловетт фыркнула, выпустив струйку дымка, пахнущего серой и дорогими духами.

– Курс держим туда, где наша беглая бумажка с подписью устроил переполох, Кловис. А пахнет тут не только грибами. Пахнет бардаком, который надо убирать. И пахнет… – она принюхалась, – …пеплом. Скоро увидишь.

Она слегка дернула поводья, и скакун замедлил шаг, перейдя на гордую рысь, от которой Кловиса начало подбрасывать еще невыносимее.

– Эх, этот старик… – Ловетт внезапно покачала головой, глядя куда-то в чащу с отстраненным видом. – До сих пор под лопаткой ноет. Думала, отделаюсь парой щелчков хлыстом по его барской карете. Ан нет.

Кловис, ухватившийся за возможность отвлечься, оживился:

– О да! Это было… это было нечто, Ловетт! Ты его просто… разобрала! Как… как опытный клерк разбирает запутанное дело о сверхурочных! Хотя… он же был силен? Маг?

Ловетт усмехнулась, поглаживая рукоять хлыста.

– Силен? Кловис, этот древний хрыч вывернулся из моей первой петли, как угорь из рук повара-стажера. Бум! – она щелкнула пальцами, – – и его уже нет на месте. Вместо него – три таких же, в одинаковых мантиях, и все брызжут какими-то искрящимися штуками, от которых земля воняет озоном. И знаешь, что самое мерзкое? Он не кричал, не матерился. Молчал. Как статуя. Только глаза… глаза горели, как угли в печи инквизиции.

Она передернула плечами, отчего Кловис чуть не свалился с коня, получив очередную теплую волну по затылку.

– Пару раз его стрельнувшие штуки чиркнули по крыльям. Чуть оперенье не подпалили. Пришлось… проявить креативность. – В ее голосе прозвучало что-то вроде уважительной досады. – Запустила "Флейту Раздора" – это когда хлыст свистит так, что даже камни плакать начинают. Одного двойника как ветром сдуло. Второго он сам рассеял, видимо, чтобы сосредоточиться. А потом… потом он просто исчез. Не телепорт, нет. Просто… растворился в воздухе. Я уже думала, щас он материализуется у меня за спиной и сунет что-нибудь острое и священное куда не надо.

Но ты же победила! – восхищенно прошептал Кловис. – Я видел… ну, мельком, пока прятался под мостом… этот огонь! Фиолетовый! Как у тебя в глазах, когда ты злишься!

– "Пламя Сомнения", – кивнула Ловетт с легкой гордостью. – Не каждый день его применяю. Дорогое удовольствие. Но старик… он его почувствовал. Не на коже. Глубже. В самой уверенности, что его заклинание щитом сдержит. Он замешкался. На долю секунды. Но мне хватило. – Она сделала резкий, хлесткий жест рукой, имитируя удар хлыстом. – Бам! По ногам. Стариканский скелет затрещал, как пересохшие дрова. Упал. А "Пламя"… оно сделало свое дело. Не сожгло. Просто… посеяло хаос в потоке его маны. Он дернулся, как рыба на сковородке, и потух. Буквально. Как свечка. – Она выдохнула дымное колечко. – Поразительно сильный был мужик. Для мешка с костями в мантии. Жалко, что пришлось гасить. Таких… таких уже не делают.

Кловис благоговейно замолк, переваривая услышанное. Его восхищение Ловетт граничило с обожанием, смешанным со священным ужасом. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередной восторженный комментарий, как вдруг Ловетт резко натянула поводья.

– Тихо.

Адский скакун замер как вкопанный. Тишина леса, прежде наполненная пением птиц и шелестом листвы, теперь казалась зловещей. Потому что птиц не было. Шелест листвы был лишь от ветра. А вместо пения… висел запах. Тот самый, что Ловетт уловила раньше. Пепла. И не только.

Они выехали на опушку. И увидели деревню. Вернее, то, что от нее осталось.

Дым все еще поднимался тонкими струйками из черных скелетов домов. Солома крыш выгорела дотла, обнажив почерневшие балки, торчащие, как ребра мертвого зверя. Заборы были сломаны, ворота сорваны с петель. На главной, вернее, единственной улице, валялись разбитые бочки, перевернутые телеги с выпотрошенным содержимым, обрывки одежды. И тишина. Гробовая тишина. Ни плача детей, ни мычания коров, ни ругани уцелевших хозяев. Только треск тлеющих углей да навязчивое жужжание мух, сбившихся в жирные черные облака над чем-то темным и бесформенным, лежавшим возле колодца.

– Ох… – выдохнул Кловис, его восторг мгновенно испарился, сменившись бледным ужасом. – Это… это они? Наши беглецы? Так… так не поступают даже с должниками шестого круга!

Ловетт молча соскочила с коня. Ее лицо, обычно выражавшее лишь скуку, цинизм или опасную игривость, стало каменным. Она бросила поводья Кловису.

– Сиди. Не шевелись.

Она пошла по выжженной улице, ее сапоги ступали по пеплу и битому черепку. Кловис, дрожа, следил за ней. Он видел, как она обходила черные пятна на земле, которые не хотел опознавать. Видел, как она остановилась у колодца и долго смотрела на то, что привлекло мух, ее плечи напряглись. Ни тени отвращения, только холодная концентрация охотника.

Ловетт наклонилась, подняла обугленную щепку, понюхала ее. Потом провела пальцем по закопченной стене уцелевшего на треть сарая. Ее взгляд скользил по следам на земле – не копытам, не человеческим ногам. Чему-то тяжелому, когтистому, что волочило за собой груз. Она подошла к тому месту, где валялись разбитые бочки. Там, в грязи, отпечатались четкие следы. Следы, которые не оставлял ни один человек.

Кловис, не выдержав, слез с коня и подбежал, стараясь не смотреть по сторонам.

– Л-Ловетт? Что это? Человек так не мог… Даже самый злой наемник…

Ловетт выпрямилась. В ее золотистых глазах горело холодное пламя, уже не "Пламя Сомнения", а нечто более древнее и опасное. Она бросила щепку.

– Человек? – Она фыркнула, и дымок из ноздрей был теперь не игривым, а ядовитым. – Здесь человек был только жертвой, Кловис. Все это… – она обвела рукой мертвую деревню, – …это почерк своего. Демона. Сильного. Злого. И явно не того, кого мы ищем. Но он тут. И он устроил пиршество.

Она повернулась к своему адскому скакуну, ее поза говорила о готовности к бою лучше любых слов. Хлыст в ее руке перестал быть игрушкой, превратившись в смертоносное продолжение руки.

– Проблема, Кловис, – произнесла она тихо, но так, что бесенок вздрогнул. – У нас появился конкурент. И он играет не по нашим правилам. Он играет в тотальную войну. Игра началась. Только ставки стали… выше. Гораздо выше.

Она медленно прошлась взглядом по уцелевшим стенам, по черным скелетам домов, по следу в грязи, будто читая кровавую летопись произошедшего. Ее профиль на фоне дыма и разрушения был резок и прекрасен, как лезвие ножа. Суккуб, нашедшая не любовную интригу, а след настоящей, первобытной жестокости. И это ее заводило. И пугало. Но больше всего – раздражало, потому что это был чужой беспорядок на ее территории. А Ловетт терпеть не могла, когда кто-то пачкал на ее участке. Особенно если этот кто-то был демоном, решившим, что он здесь главный.

Тишину мертвой деревни, звенящую треском углей и жужжанием мух, разорвал грохот. Не церемонный стук, а удар тарана. Полусгнившая дверь самого уцелевшего сарая – а уцелел он лишь потому, что горел хуже остальных – вылетела внутрь, рассыпавшись щепками. В проеме, заслонив слабый свет заката, встали три фигуры. Не солдаты. Даже не наемники. Варвары в чистом виде. Грязь, засохшая в складках кожи, шкуры неизвестных животных, пахнущие потом и кровью, лица, больше похожие на рельефные карты шрамов, чем на человеческие. В руках – дубина с ржавыми гвоздями, кривой тесак и здоровенный каменный топор, явно позаимствованный у какого-нибудь памятника предкам. Их глаза, тусклые и жадные, метнулись по сараю, выискивая добычу, и наткнулись на Ловетт и Кловиса.

– Ого! – гаркнул обладатель дубины, оскалив отсутствие нескольких зубов. – Гляньте, парни! Пичужки залетные! Одна – прямо картинка! Другая… – он презрительно скривился, разглядывая Кловиса, – …крыса какая-то. Но и с крысы шкурка сойдет!

Кловис вскрикнул и шмыгнул за спину Ловетт, ухватившись за ее кожаный пояс так, что его костяшки побелели. Ловетт даже не повернула головы. Ее золотистые глаза, только что читавшие кровавую летопись на пепелище, сузились до опасных щелочек. Губы тронула ледяная усмешка.

– Пичужки? – ее голос прозвучал мягко, как шелк, обернутый вокруг лезвия. – Милашки, вы явно перепутали лесную чащу с курятником. И цена за вашу ошибку… высока.

Дубиноносец, видимо, не отличавшийся любовью к поэтическим метафорам, рявкнул и ринулся первым. Дубина, со свистом рассекая задымленный воздух, понеслась к изящной голове суккуба. Ловетт не стала уворачиваться. Она исчезла. Не растворилась, а просто сместилась вбок с такой демонической скоростью, что казалось, воздух хлопнул вслед за ней. Дубина с оглушительным грохотом врезалась в глиняную стену сарая, оставив воронку и облако пыли.

– Первый урок: не махайте палками там, где дамы, – прозвучало у самого уха ошеломленного варвара.

Хлыст Ловетт – черная молния, свистящая песню смерти – свернулся в петлю вокруг его запястья. Нежный, казалось бы, щелчок. Хруст ломающейся кости прозвучал громче, чем удар дубины. Варвар взревел от боли, выпуская оружие. Ловетт дернула хлыст на себя – и двухметровый громила полетел через весь сарай, как тряпичная кукла, грохнувшись о груду обгоревших досок.

Обладатель тесака, видя участь товарища, не растерялся. Он не стал лезть напролом, а рванул вбок, пытаясь зайти с фланга, его кривой клинок метнулся к ребрам Ловетт. Она парировала хлыстом, как шпагой. Кожаная плеть обвила сталь с шипением, будто обжигая ее. Тесак вырвался из руки варвара и с звоном упал в угол. Ловетт, не прерывая движения, сделала легкий шаг вперед, и ее каблук с острым, как шило, носком вонзился варвару в подъем ноги. Тот захрипел, рухнув на колено. Удар коленом суккуба в челюсть поставил точку – варвар откинулся назад, беззвучный, с неестественно вывернутой шеей.

Все это заняло меньше трех секунд. Изящно. Жестоко. Эффективно. Кловис, прижавшись к стене, смотрел, завороженный и ужасающийся одновременно. Его маленькое бесенячье сердце колотилось где-то в горле. Ловетт стояла посреди сарая, лишь слегка вздымалась грудь под кожаным корсетом. Она даже не запыхалась. Хлыст беззвучно скользнул по ее бедру, готовый к следующему движению.

– Третий, – напомнила она тихо, глядя на оставшегося варвара с топором. Тот стоял, упершись ногами в землю, как вросший дуб. Его маленькие глазки, затерянные среди шрамов, метались от бездыханного тела товарища с вывернутой шеей к душителю с переломанным запястьем, корчившемуся в углу. Страх боролся в них с тупой яростью. Топор в его руках дрожал.

– Тварь! – прохрипел он. – Морока! Я тебя…

Он занес топор для мощного, разрушительного удара сверху. Но Ловетт уже двинулась ему навстречу. Не уворачиваясь, а как бы вливаясь в пространство перед ним. Ее движения были плавны, как танец, и смертоносны, как удар скорпиона. Хлыст свистнул, целясь не в руку, а в глаза. Варвар инстинктивно отпрянул, топор его опустился на долю секунды.

Этого мгновения хватило. Ловетт была уже вплотную. Ее свободная рука – изящная, но с хваткой гидравлического пресса – впилась ему в горло. Варвар захрипел, глаза полезли на лоб. Он попытался ударить ее локтем, но Ловетт лишь слегка отвела голову, и удар пришелся по воздуху. Она приподняла его, будто тюк сена, его ноги забились в воздухе. Хлыст уже заносился для финального удара.

Именно в этот момент, когда все внимание Ловетт было приковано к ее жертве, а Кловис все еще вжимался в стену, из груды тлеющих обломков у задней стены сарая поднялась четвертая фигура. Он был поменьше, юрче, притаившийся изначально, видимо, для грабежа. В руке у него был не тесак и не топор, а простой, но остро заточенный мясницкий нож. Увидев спину Ловетт, беззащитную в этот миг, он рванул вперед беззвучно, как тень. Его глаза горели тупым торжеством – он думал, что поймал демонессу врасплох.

Кловис увидел его первым. Сердце бесенка остановилось, потом рвануло в бешеном галопе. Страх за Ловетт – ту, что только что разобрала троих как детские игрушки, но которая сейчас была повернута спиной! – пересилил его врожденную трусость. Мысль не успела оформиться, тело действовало на чистом адреналине и месяцами наработанного в архивах рефлекса против строительных бесов.

– Ловетт! Сзади! – пискнул он, но его голосок потонул в хрипе душимого варвара.

Кловис рванул вбок, выдернув из потайного кармашке своего жалкого пиджачка маленький, невзрачный, но смертельно опасный для слизистых оболочек баллончик. Его рука дрожала, но движение было отработано до автоматизма. Он прыгнул между мчащимся варваром и спиной Ловетт, поднял баллончик и нажал на спуск.

Пссссссссшшшшшш!

Тонкая, едкая струя, пахнущая чистейшим концентрированным адским перцем и отчаянием Кловиса, брызнула прямиком в лицо нападающему. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Варвар вскрикнул – не грозный рык, а визгливый вопль застигнутого врасплох кролика. Он швырнул нож, схватился руками за лицо, из которого хлынули слезы, сопли и что-то неописуемое. Он закашлялся, забился, споткнулся о собственные ноги и рухнул навзничь, катаясь по грязному полу и вырывая клочья собственных волос. Его крики превратились в хриплое, мучительное бульканье.

Ловетт, услышав крик Кловиса и знакомое шипение баллончика, разжала руку. Варвар с топором рухнул на пол, давясь и хватая ртом воздух, но уже не представляя угрозы. Она медленно обернулась. Ее взгляд скользнул по корчащемуся на полу четвертому варвару, чье лицо напоминало теперь томатный соус после ядерного взрыва, затем перешел на Кловиса.

Бесенок стоял, все еще сжимая баллончик, как священный талисман. Он дрожал всем телом, его рожки подрагивали, но в его крошечных глазках горел не страх, а лихорадочный огонек только что совершенного подвига. Он выглядел так, будто сам не верил в то, что только что сделал.

Ловетт смотрела на него. Молча. Дымок из ноздрей вился уже не ядовитыми клубами, а тонкими, задумчивыми струйками. Ни тени удивления. Ни насмешки. Ее лицо, обычно такое выразительное в своем цинизме, было непроницаемо. Она сделала шаг к нему.

Кловис инстинктивно попятился, наткнувшись на стену. Он ожидал всего: презрительной усмешки, шутки про "крысиную храбрость", даже гнева за то, что вмешался. Но Ловетт просто подошла вплотную. Ее золотистые глаза, такие же бездонные и опасные, как всегда, смотрели прямо в его перепуганные бесенячьи зрачки.

– Кловис, – произнесла она. Ее голос был низким, бархатистым, как всегда, но в нем появились новые нотки. Не теплоты – Ловетт не из тех. Скорее… одобрительного удивления. Как у кошки, увидевшей, что котенок впервые поймал мышь. – Мой маленький… огнетушитель. – Она медленно подняла руку и… нежно потерла его между рожками, как пони гладят по холке. – Ты меня… удивил. Приятно. Запах, конечно, убийственный. Но эффективность… на высоте.

Кловис замер. Его уши, только что пылавшие от страха, вспыхнули малиновым от смущения и невероятной гордости. Его за похвалили! Ловетт! Сама Ловетт! Он чуть не расплакался от облегчения и восторга.

– Я… я просто… он сзади… – залепетал он.

– Знаю, – Ловетт убрала руку, ее губы тронула привычная полупрезрительная ухмылка, но в глазах все еще играл тот самый опасный огонек. – Теперь ты мне должен новый баллончик. Этот, похоже, опустел наполовину. А они недешевые.

Она повернулась, ее взгляд скользнул по трем выведенным из строя варварам (один хрипел, держась за горло, второй стонал, сжимая сломанную руку, третий катался в пыли, ослепленный перцем, четвертый лежал без движения) и по сараю, ставшему импровизированной ареной. Ни тени сожаления. Только деловая констатация факта.

– Веселье закончилось, крысеныш. – Она щелкнула пальцами, и ее адский скакун, терпеливо ждавший у входа, фыркнул, выпустив струйку искр. – Наш беглый клерк явно не сидит сложа руки. А раз вокруг рыщет такой… сброд, – она кивнула в сторону варваров, – значит, замок Эбенхастов – наша следующая остановка. И, похоже, там уже вовсю идет вечеринка. Не хватало только нас. Поехали.

Она легко вскочила в седло, даже не посмотрев, успевает ли Кловис. Тот, окрыленный похвалой и все еще дрожа от адреналина, шустро вскарабкался вперед, снова оказавшись в смертельных объятиях между гривой коня и грудью суккуба. Но теперь это объятие казалось ему не пыткой, а… наградой. Он даже не стал неестественно выгибаться. Ловетт дернула поводья.

Адский скакун рванул с места, вылетая из сарая и оставляя позади дым, разруху, стоны и едкий запах перца, смешанный с запахом крови. Они мчались по выжженной улице, затем свернули на дорогу, ведущую вглубь леса. Туда, где, по логике вещей и запаху еще большей беды, должен был стоять замок Эбенхастов. Кловис, прижатый затылком к теплому, упругому кожаному корсету, чувствовал каждое мощное движение мышц коня под собой и слышал ровное дыхание Ловетт у себя над головой. Страх еще витал где-то на периферии, но его затмевало новое, странное чувство – неловкая гордость и предвкушение. Он не просто пассивный клерк-приложение. Он помог. Он был полезен. И Ловетт это заметила. Лес летел навстречу, ветер свистел в ушах, а где-то впереди, за деревьями, уже сгущались тучи настоящего хаоса. И они летели прямо в его эпицентр.

Глава 25

Пыль. Опять пыль. Она осела на мои пальцы, пока я с маниакальным упорством шерстил каждый сантиметр резной дубовой спинки кровати Вольфганга. Не шепот сознания, не магический трепет – просто пыль. Обычная, серая, разочаровывающе материальная пыль. Я отряхнул руки, оставив еще пару неприличных пятен на и без того изувеченном камзоле, и плюхнулся на пол. Каменные плиты были прохладны под задницей, но это был холод тюремной камеры, а не освежающий.

После стражника с вестью о... о том... комната Вольфганга перестала быть просто местом поисков. Она стала полем боя. Последним рубежом перед тем хаосом, что ревел за стенами замка. А я, генерал этой битвы, вооружился не мечом и щитом, а отчаянной надеждой и логикой Аргида Сумрачного. "Ближайший подходящий сосуд". Ха. "Сосуды" вокруг меня издевались.

Я начал с малого. Со столика у кровати. Печать фон Эбенхастов – символ власти, наследия, всей этой аристократической мишуры! Я прижимал ее ко лбу, шептал: "Вольфганг, брат, вылазь! Твой папа... ну, ты знаешь. Замок держать надо!". Печать хранила ледяное молчание металла. Ни проблеска. Ни намека на "ах, вот оно, сознание лордца!". Просто холодный кусок железа с орлом, который, казалось, смотрел на меня с презрением. "Самозванец", – явственно слышалось в его каменном взгляде.

Потом книга. Томик любовной поэзии в кожаном переплете. Эмоциональная связь? Девушки, вздохи, лунный свет? Я листал страницы, вчитывался в витиеватые строфы, пытаясь уловить отзвук чужой сентиментальности в пергаменте. "О, Роза моя, твои губы как...". Как что? Пыль? Потому что единственное, что я почувствовал – это знакомое свербение в носу. Чихательный рефлекс на древний запах страниц, а не пробуждение уснувшего аристократа. "Не здесь", – констатировал я, швыряя книгу обратно. Она шлепнулась с жалобным стуком.

Зеркало. Большое, безжалостное. Я стоял перед ним, глядя в глаза Вольфганга – свои, но не свои. "Где ты? – мысленно орал я. – В стекле? В серебре за ним? В этом проклятом отражении? Моргни! Шевельни ресницей!". Я моргал. Он моргал. Синхронно. Как хорошо отрепетированный дуэт клоунов. Потом мне показалось... в глубине стекла, за моим плечом, мелькнуло движение! Я резко обернулся. Никого. Пустота. Опять блик. Опять игра света и моей истерзанной паранойей психики. Я плюнул на зеркало – не магически, а чисто по-человечески, от досады. Слюна медленно сползла вниз, искажая благородные черты лица. Красиво. Очень достойно наследника.

Ковер. Толстый, персидский (или что тут вместо персии?), с узорами, которые могли свести с ула любого, кто попытался бы их расшифровать. Я встал на четвереньки, ползал по нему, как археолог по руинам Помпей, вожделеющий найти не фреску, а фрагмент души. Прижимался ухом к ворсу. "Ш-ш-ш", – шелестел ковер. "Я просто ковер, болван. Иди поищи в другом месте". Я искал. Под кроватью – кроме нового, еще более впечатляющего комка пыли (который я осторожно обнес стороной, на всякий случай) и пары потерянных носков, ничего. В камине – холодная зола. Я даже сунул туда руку, надеясь на... на что? На теплый рукопожатие сознания Вольфганга? Обжегся о шероховатый камень. Идиот.

Меч. Церемониальный. Красивый. Я снял его со стены, вытащил из ножен. Сталь блестела холодно. "Ну что, старина? – заговорил я с клинком. – Ты же должен быть пропитан боевой магией предков! Чувствуешь его? Твоего законного владельца? Где он?". Меч молчал. Я тряхнул им. "Проснись!". Ничего. Я попробовал постучать им по стене – глухой стук. Ни гула, ни свечения. "Отличный сосуд", – пробормотал я, водворяя бесполезную железяку на место. Он выглядел еще более презрительно, чем печать.

Шкатулка с безделушками. Перстни, пряжки, монетки. Я высыпал все на стол. Тряс каждую вещицу, как следователь трясет за грудки мелкого жулика: "Говори! Где он?". Вещицы молчали. Один перстень больно впился в палец. Я чуть не заплакал. От боли и от бессилия.

Каждая неудача, каждый немой предмет подливали масла в костер отчаяния. За стенами – война. Армия варваров и отбросов во главе с каким-то рогатым демоном (это я уже из обрывков разговоров стражников уловил) рвется к замку. Отец Вольфганга мертв. Генрих мертв. А я тут ползаю по полу, разговариваю с мебелью и проверяю пыль на предмет наличия аристократического сознания! Абсурд! Гротеск! Цирк уродов, где главный клоун – я!

Я схватился за голову. Логика! Логика Аргида Сумрачного была моим единственным компасом! "Ближайший подходящий сосуд". Но что, если... что если я понял "подходящий" слишком узко? Что если я, Семен Безродный, мелкий клерк с опытом работы с принтерами и кофемашинами, просто не способен представить масштаб?

Вольфганг фон Эбенхаст. Не просто парень. Наследник лордства. Аристократ до кончиков ногтей. Обученный, талантливый маг (по слухам, хотя я этого таланта так и не узрел в теле). Его сознание... оно должно было быть... большим. Значительным. Как его поместье. Как его фамильная гордость. Оно не могло втиснуться в какую-то там печать или зеркальце! Это было бы... недостойно! Как поселить короля в собачьей будке!

Я поднял глаза, медленно оглядывая комнату. Мои поиски до сих пор были тактикой мелкого жука, снующего у основания дуба. Но дуб-то огромен! Может, я ищу не там? Может, "сосуд" – это не безделушка на столе? Что-то большее? Что-то... глобальное?

Мысль ударила, как молния. Ослепительная. Пугающая. Абсурдная до невозможности. Но... логичная? В контексте этого сюрреалистичного ада, в который я попал?

Я замер. Дыхание перехватило. Сердце колотилось, выбивая ритм марша на барабане ребер. Если сознание Вольфганга такое большое, мощное, аристократическое... то куда его могло выкинуть? Во что оно могло вместиться? Что в этой комнате, в этом замке, во всем этом проклятом лордстве было достойно стать сосудом для такой сущности?

Я уставился в пространство перед собой, мысленно отбрасывая подсвечники, ковры и носки. Искал не предмет. Искал... идею. Масштаб. Что-то, что могло бы быть "ближайшим" в момент катастрофы, но при этом соответствовать величию (предполагаемому) потерянного наследника. Мысль витала где-то на грани озарения и полного безумия. Она была гигантской, как сам замок, и неуловимой, как дым от сожженных деревень за его стенами.

Что?

Озарение ударило, как удар тока от неисправного кофейного автомата в офисе – болезненно и внезапно. Я сидел на холодном каменном полу покоев Вольфганга, уставившись в узор ковра, который уже успел мне примелькаться до тошноты. Мысль о "большом" сознании висела в воздухе, огромная и бесформенная, как грозовая туча. И вдруг... бац! Из глубин памяти, из-под груд пыльных фолиантов библиотеки Генриха, всплыл обрывок. Не Аргид Сумрачный с его универсальными сосудами-пылинками. Нет. Другой трактат. Название стерлось, но фраза... фраза врезалась в мозг, как гвоздь в бюджетный отчет.

"Сила, ищущая пристанища, стремится к соразмерному сосуду," – бормотал я себе под нос, цитируя невидимого автора. "Капля не вместит океан, песчинка – гору. Магия духа, мощная и необузданная, требует вместилищ грандиозных: токи подземных вод, заключенные в камне колодцы; кристаллы, вобравшие вековые лучи лунного света; фонтаны, где струится сама жизнь, подпитываемая землей и небом..."

Я замер. Грандиозные вместилища. Колодцы. Фонтаны. Кристаллы. Не печати! Не подсвечники! Не комки пыли под кроватью! Что-то... монументальное. Соразмерное аристократической душе и магическому таланту Вольфганга! Логика! Железная, офисная логика Семена Безродного заиграла новыми красками.

Но эйфория длилась ровно до следующей мысли. Колодцы. В замке их... сколько? Три? Пять? Каждый – темный, глубокий, потенциальная могила для сознания. Фонтан. Один. Тот самый, в саду. Красивый, изящный, с каменными тварями в вечном танце и шепчущей водой. Он был близко! Душевно близко! Вольфганг наверняка любил там бывать, размышлять, читать свою дурацкую поэзию! Эмоциональная связь + грандиозное вместилище! Бинго!

А кристаллы... В комнате Генриха. В его лаборатории, заваленной хрустальными шарами, призмами, диковинными геодами, мерцающими тусклым светом. Тоже вариант. Но дальше. И сложнее. Фонтан был приоритетом номер один.

Я вскочил, ощущая прилив адреналина, которого не было даже при виде варваров на стенах (пока только в воображении). Надежда! Конкретная, осязаемая надежда! Я рванул к двери, уже представляя, как стою у фонтана, прикладываю руку к прохладному камню, чувствую... что? Вибрацию? Голос? Хотя бы легкое подташнивание от магического резонанса? Все что угодно, лишь бы не пыль!

Рука уже лежала на тяжелой железной скобе двери, когда снаружи раздался не просто стук, а настоящий барабанный бой кулаком по дубу.

– Милорд! Милорд Вольфганг! – голос за дверью был хриплым от бега и чего-то еще... страха? – Откройте! Ради всего святого!

Я отдернул руку, как от раскаленной плиты. Не сейчас! Я был так близок! К фонтанному просветлению!

– Что случилось? – рявкнул я, стараясь вложить в голос всю властность Вольфганга, на которую был способен. – Я занят! Очень занят! Государственно важным делом!

– Милорд, на стены! Срочно! – Голос не умолкал. – Они... они пришли! Все поле... оно... оно шевелится!

"Шевелится". Слово было на редкость неконкретным и оттого еще более пугающим. Мой план проверить фонтан испарился, как спирт на раскаленной сковороде. Государственно важное дело? Да. Оборона замка. Та самая оборона, которую я, Семен Безродный, обязался держать. И за стенами которого "шевелилось" нечто.

Я распахнул дверь. Передо мной стоял молодой стражник, лицо его было землистым, пот стекал ручьями по вискам, смешиваясь с грязью. Глаза – круглые, как блюдца.

– Покажите, – коротко бросил я, уже шагая мимо него по коридору. Мои ноги несли меня к ближайшей башне – той, что выходила на главные ворота и открывала вид на подступы к замку. Стражник бежал следом, задыхаясь.

Лестница. Крутая, каменная, вечная. Я взбегал по ступеням, сердце колотилось не столько от усилия, сколько от предчувствия. "Шевелится". Что это могло значить? Полчища? Орды? Армия варваров, о которых говорил отец? Только теперь они были здесь. У самых стен.

Я выскочил на площадку сторожевой башни. Воздух встретил меня ударом – неожиданно холодным, пропитанным запахом дыма, конского пота, немытого человечества и... чего-то еще. Звериного. Первобытного. На стене уже толпились стражники, лучники, несколько рыцарей в потрепанных доспехах. Все смотрели вниз. Молча. Тишина была гулкой, тяжелой, как свинцовое покрывало. Даже ветер, казалось, замер.

Я подошел к зубчатой стене. И посмотрел вниз.

Мир... перевернулся. Или съехал с катушек. То, что я увидел, не укладывалось в голову. Не армия. Не орда. Это был... муравейник. Гигантский, кишащий, невообразимый муравейник, раскинувшийся у подножия замковых стен до самого горизонта.

Тысячи. Десятки тысяч. Может, больше. Люди. Вернее, существа, лишь отдаленно напоминающие людей. Крестьяне в лохмотьях, с вилами и топорами, лица искажены голодной злобой. Лесные отбросы – дикари в шкурах, с костяными украшениями в носу и ушах, вооруженные дубинами и каменными топорами. Беглые каторжники в рваных робах, с клеймами на лицах, несущие страх и запах тюрьмы. Наемники потрепанные, но злые, с тусклым блеском дешевых доспехов и зазубренным железом. Дикари с болот – низкорослые, коренастые, покрытые грязью и татуировками, похожие на ожившие корни деревьев, с отравленными дротиками и короткими мечами. И все это... пестрое, вонючее, ревущее море человеческого отчаяния и злобы.

Оно не стояло строем. Оно кипело. Как гигантский котлован на стройплощадке самого ада. Одни копали рвы – не для осады, а для каких-то своих нужд, ям, уборных. Другие рубили лес – стволы вековых дубов падали с треском, который доносился даже сюда, превращаясь в щепки для будущих таранов и лестниц. Третьи гнали скот – отнятых у фермеров коров, овец, свиней, ревущих от ужаса. Четвертые разводили костры – сотни костров, чадящих черным дымом, над которыми уже висели котлы, источающие тошнотворный запах дешевой похлебки и сомнительного мяса. Пятые... пятые просто слонялись, орали, дрались, пили из бурдюков что-то крепкое, справляли нужду прямо на месте. Хаос. Абсолютный, оглушительный, зловонный хаос.

Но самое страшное было не в количестве или хаосе. А в масштабе. Это море растеклось по всему видимому пространству. Оно заполонило поля, вытоптало луга, вклинилось в опушки леса. Оно подступало к самым стенам замка, до самых краев рва, заполненного теперь не водой (ее, видимо, уже спустили или отравили), а мусором и... телами? Слишком далеко, чтобы разглядеть детали, но темные пятна у кромки рва не сулили ничего хорошего.

Стены Эбенхаста, всегда казавшиеся мне неприступными, монолитными, вдруг стали хрупкими. Как карточный домик перед цунами. Я почувствовал, как подкашиваются ноги. Рука сама потянулась к холодному камню парапета, чтобы не упасть. Во рту пересохло. Горло сжалось.

– Матерь Божья... – прошептал кто-то из стражников рядом. В его голосе не было страха. Был ужас. Чистый, первобытный ужас перед непостижимым количеством врага.

Мой собственный ужас был глубже. Это была не просто боязнь смерти или поражения. Это было осознание полной, абсолютной нелепости моего положения. Я, Семен Безродный, который в прошлой жизни боялся начальника отдела, должен был командовать обороной этого? Против этого? Абсурд достигал космических масштабов. Я представлял себя, стоящего на стене с мечом (который я едва умел держать), кричащего что-то вдохновляющее этим перепуганным стражникам, в то время как внизу ревела эта адская оркестровка голодных глоток и звона железа. Смех сквозь слезы. Только слез не было. Был комок ледяного ужаса в желудке.

И где-то там, в этой кишащей массе, был их предводитель. Рогатый. Демон. О котором я ничего не знал, но который явно знал, как собрать и вести эту... армию обиженных и обозленных. Армию, которую мой "отец" так легкомысленно назвал шакалами. Шакалы так не воюют. Так воюют саранча, чума, стихийное бедствие.

Я видел, как вдалеке, на небольшом холме, начали возводить что-то большое. Каркас из бревен. Осадную башню? Таран? Неважно. Процесс шел с дикой, нечеловеческой скоростью. Сотни рук таскали бревна, вбивали колья, связывали веревками. Как муравьи, строящие муравейник в ускоренной съемке.

Рядом со мной рыцарь в поцарапанных латах – старый лис, кастелян замка – хрипло произнес:

– Готовятся, милорд. Штурм будет. И скоро. Надо поднимать всех. Всех, кто может держать хоть палку.

Я кивнул. Движение было механическим. Голова гудела. Фонтан. Кристаллы. Колодцы. Мысли о спасении Вольфганга казались теперь нелепой роскошью. Как думать о ремонте принтера, когда здание горит.

Внизу, у самых ворот, произошло движение. Группа варваров, более крупных и злобных на вид, чем другие, подтащила к краю рва что-то тяжелое, завернутое в грязные мешки. С криками и улюлюканьем они швырнули это "что-то" через ров. Оно упало у самого основания стены с глухим, мокрым звуком. Мешки разорвались. И я увидел...

Одежда. Знакомая одежда. Дорогие, но потрепанные в бою доспехи рыцарей Эбенхаста. А внутри... Охранники на стенах рядом сдержанно выругались. Я понял, не глядя на детали. Это были... трофеи. Выставленные напоказ. Послание. Последнее послание лорда Конрада фон Эбенхаста своему сыну. И мне.

Меня стошнило. Прямо там, на парапет башни. Скромно, тихо, без драмы. Просто желудок, переполненный ужасом, виной и полным осознанием катастрофы, выплеснул свое содержимое на древние камни Эбенхаста. Я вытер рот рукавом, чувствуя, как слезы наконец подступают к глазам. Не от запаха. От всего. От отца. От замка. От этой кишащей тьмы у стен. От своей беспомощности. От того, что фонтан, последняя надежда, был теперь так же недосягаем, как луна.

И именно в этот момент, когда я смотрел сквозь слезы на гигантскую, готовящуюся к прыжку тварь, раскинувшуюся у стен замка, и пытался понять, какого черта я буду делать дальше…

Глава 26

Дым и отчаяние, висевшие над Эбенхастом, казались здесь, в Альбании, немыслимой сказкой. Солнечный свет, чистый и щедрый, лился сквозь высокие стрельчатые окна королевских покоев, играя бликами на полированном паркете из дуба Теневого Леса. Воздух был пропитан ароматом лилий из королевских оранжерей и тончайшими нотами восточных благовоний, тлевших в серебряных курильницах. Шелковые гобелены, изображавшие мирные сцены охоты и мифических единорогов, мерно покачивались от легкого сквозняка. Все дышало роскошью, покоем и многовековой, незыблемой властью. Именно здесь, среди этой ослепительной гармонии, разыгрывалась своя, не менее жестокая, битва.

Король Альбании, Освальд III, прозванный за ум и проницательность «Лисом Южных Земель», стоял у большого картографического стола. Его пальцы, украшенные перстнями с гербами королевства, водили по пергаменту, где аккуратными линиями были выведены границы, дороги и замки. Но взгляд его, острый и усталый, был устремлен не на карту, а на бурлящий фонтан эмоций перед ним – на свою единственную дочь и наследницу, леди Илдико.

– …абсурд, Илдико! Чистейшей воды абсурд! – его голос, обычно спокойный и властный, сейчас вибрировал от сдерживаемого раздражения. Он не кричал. Короли не кричат. Они изрекают. Но каждая фраза падала как обтесанный камень. – Лорд Конрад мертв. Пал в чистом поле, как последний ополченец, а не как мудрый стратег! Его армия – пыль! Его лордство – вот-вот падет под натиском какого-то сброда, ведомого, по слухам, самим дьяволом в рогах! О каком союзе может идти речь? О какой помолвке?

Леди Илдико стояла посреди залитого солнцем будуара. Ее платье, цвета утреннего неба, расшитое серебряными нитями, казалось бы, должно было делать ее ангелом. Но выражение на лице было скорее грозовым. Щеки пылали ярким румянцем, глаза, обычно такие же бездонно-синие, как альбанские озера, метали молнии.

– Обязательства, отец! – ее голос, звонкий и юный, резал воздух, как фарфоровый колокольчик, брошенный на камень. – Обязательства были перед домом Эбенхастов! Перед их землями, их людьми! Перед… перед Вольфгангом!

– Вольфгангом? – Король Освальд резко повернулся от карты. Его брови, седые и густые, поползли вверх. – Этот мальчишка? Что он сейчас? Затравленный зверек, запертый в своей норе, ожидающий, когда стены рухнут на его голову? Он – никто, Илдико! Прах! Пешка, потерявшая свою ценность в тот миг, когда пал его отец! Союз с Эбенхастами был выгоден нам лишь пока Конрад держал свои земли в кулаке и его армия была грозой соседей. Теперь это – гиря на шее! Бремя! Отправлять моих рыцарей, моих солдат умирать за развалины? За призраки былого величия? Никогда!

Илдико вскинула руки в отчаянии. Ее движение было резким, порывистым. Рукав платья задел изящную фарфоровую вазу, стоявшую на мраморном столике рядом. Ваза, шедевр дальневосточных мастеров с изображением танцующих журавлей, покачнулась, замерла на краю на долю вечности… и рухнула на пол. Звон разбитого фарфора прозвучал в внезапно наступившей тишине особенно громко, рассыпавшись тысячей голубых осколков по темному дереву паркета.

– О! – вырвалось у короля, больше от неожиданности, чем от гнева. Его взгляд скользнул по осколкам, потом вернулся к дочери. В его глазах читалось не столько сожаление о вазе, сколько раздражение от этой демонстративной вспышки.

Илдико даже не взглянула на разрушения. Она сделала шаг к отцу, ее глаза наполнились слезами, которые не умаляли ее пыла, а лишь делали его более пронзительным.

– Он не пешка! – выкрикнула она, и голос ее дрогнул. – Он… он Вольфганг! Он галантен! Умен! На балу… помнишь, отец? На балу в Звездном Зале? Он не топтался, как медведь, как этот увалень герцог Орвинский! Он танцевал… как… как ветер! Легко! И говорил… говорил о звездах, о поэзии старого Галлена! Он подал мне руку, когда я споткнулась о шлейф, и улыбнулся… у него такие глаза, отец! Глубокие, как ночное небо! И он… он в беде! Один! В осаде! Разве можно бросить его? Разве можно быть таким… таким практичным, когда гибнет человек? Когда гибнет… гибнет то, что мило сердцу?!

Она подбежала к отцу, схватила его руку в дорогом бархатном рукаве. Ее пальцы дрожали.

– Пожалуйста, отец! Умоляю! – слезы, наконец, потекли по ее щекам, оставляя блестящие дорожки на идеально бледной коже. – Пошли хоть кого-то! Отряд! Гонцов к соседям! Хоть что-нибудь! Не ради союза… ради… ради меня! Ради твоей дочери, которая просит тебя впервые не о новом платье или жемчуге, а о жизни! О жизни юноши, который… который запал ей в душу! Он храбр, отец! Он держит замок! Значит, он достоин помощи! Значит, в нем есть искра!

Король Освальд смотрел на дочь. Его лицо, обычно непроницаемая маска государственной мудрости, дрогнуло. Он видел не капризную принцессу, а испуганную девчонку, влюбленную в образ, в рыцаря из баллады, запертого в башне. Он видел искренность ее слез, пусть и основанную на мимолетном впечатлении от одного бала. Он видел разбитую вазу – символ ее отчаянного протеста. Его пальцы сжали ее руку – не жестко, но и не нежно. Скорее, удерживая.

– Илдико, дитя мое, – его голос стал тише, но не мягче. В нем звучала усталость веков и тяжесть короны. – Мир не строится на искрах в душе юных девушек и галантных танцах. Он строится на силе, на расчете, на выживании сильнейших. Эбенхаст падет. Это вопрос дней, может, недель. Вольфганг фон Эбенхаст… – он сделал паузу, подбирая слова, не столь жестокие, как раньше, но не менее беспощадные, – …он уже история. Трагическая, но история. Твоя судьба – не быть вдовой призрака. Твоя судьба – быть королевой. Сильной. Умной. Связанной с домом, который выстоит. А не с тем, что канет в Лету.

Илдико вырвала руку. Ее слезы текли ручьями, но в глазах горел не угасший огонь.

– Значит, ты отказываешь? – прошептала она. – Отказываешь мне? В единственной просьбе, которая для меня важнее всех сокровищ Альбании?

Король Освальд отвернулся. Его взгляд снова упал на карту. На аккуратные линии границ, на крошечные изображения замков, на обширные земли его королевства, которые нужно было беречь, укреплять, защищать от бурь, подобной той, что бушевала у стен Эбенхаста. Он вздохнул. Звук был тихим, но в нем слышался скрип огромных, невидимых шестеренок государственной машины, которые было не остановить слезами дочери, даже самыми искренними.

Он не сказал «нет». Не произнес категоричного отказа. Но его молчание, тяжелое и многозначительное, повисло в роскошных покоях гуще дыма от сожженных деревень. Он стоял, спиной к плачущей дочери, лицом к своей карте, к своим расчетам, к своему холодному, прагматичному миру, где места для романтичных юношей в осажденных замках не было. Ответа не последовало. Только тиканье массивных напольных часов в углу комнаты отсчитывало секунды, каждая из которых могла быть последней для Вольфганга фон Эбенхаста. И для надежды леди Илдико.

Дым. Вечный дым. Он въелся в камни стен, в одежду, в легкие. Он висел над Эбенхастом саваном, застилая даже дневной свет, превращая его в грязно-желтую муть. А внизу, у подножия этого каменного острова, бушевало море. Море из грязи, злобы и отчаяния. Оно ревело, звенело железом, чадило тысячами костров. Оно жило. И эта жизнь жаждала нашей смерти.

Я стоял на внутреннем дворе цитадели – не на стене, еще не на стене. Передо мной выстраивались... нет, не выстраивались. Собирались. Сплывались, как капли ртути на треснувшем стекле. Те, кто должен был держать замок. Гарнизон. То, что от него осталось после катастрофы у реки Скорби. Рыцари в помятых, закопченных доспехах – их было горстка, не больше десятка. Глаза под забралами – усталые, но твердые. Опытные солдаты пехоты, их кольчуги тускло поблескивали, щиты были исцарапаны не вчерашними ударами. Лучники, перепачканные сажей и смолой, с тетивами, уже натертыми воском, – их взгляды скользили по стенам, высчитывая дистанции. Горстка оруженосцев, бледных, но стиснувших зубы. И даже слуги – повар с огромным тесаком для разделки туш, конюх с ржавой алебардой, горничная, судорожно сжимавшая нож для хлеба. Все, кто мог держать что-то тяжелее ложки.

Капитан гарнизона, старый Боргард – лицо, изборожденное шрамами, как карта горной местности, – отдавал последние приказы голосом, напоминающим скрежет камней. Его люди двигались с потрясающей, леденящей душу эффективностью. Ни суеты, ни паники. Профессионалы, знающие свое дело до автоматизма. Разносили связки стрел к бойницам, катили бочки со смолой к котлам над воротами, проверяли блоки подъемных решеток. Но в их движениях не было огня. Не было ярости. Была тяжелая, свинцовая решимость обреченных. Они знали цифры. Они видели то море хаоса за стенами. Они знали, что лорд Конрад пал. Значит, пасть предстояло и им. Они готовились умирать. Достойно. Но без особой надежды.

Их взгляды, мимоходом, цеплялись за меня. За Вольфганга. Наследника. Юнца, который должен был их вести. В этих взглядах не было презрения. Была... жалость? Скорбь? Или просто пустота? Они ждали приказа умирать. Не более.

А внутри меня, Семена Безродного, мелкого офисного планктона, застрявшего в теле принца, бушевал собственный хаос. Ужас, холодный и липкий, как болотная тина, пытался засосать с головой. Вина – за отца, за Генриха, за всех, кто уже погиб из-за моего вторжения в этот мир. Полная, абсолютная беспомощность. Я не умел этого. Не умел вести людей на смерть! Моя самая большая битва в жизни – это когда я отстаивал премию перед начальником отдела Петровым!

Но... но где-то в глубине, в закоулках чужой памяти, что-то шевельнулось. Обрывки. Лорд Конрад, обращающийся к войскам перед смотром. Его голос, громовой, уверенный, заставляющий дрожать землю. Генрих, читающий лекцию о силе слова, о том, как правильно подобранная фраза может быть сильнее самого мощного заклинания. И... и мой собственный жалкий опыт. Корпоративы. Совещания. Тот самый усатый менеджер по продажам, Валерий, который умел вдохновить отдел на подвиги вроде холодных звонков фразами: "Ребята, давайте сделаем этот квартал! Потом оторвемся на всю катушку! Я вас в "Престиж" свожу, устриц закажем!".

Абсурд? Да. Кошмарный абсурд. Но это было все, что у меня было. Надежды на помощь Альбании? Призрачной. Фонтана с заточенным сознанием Вольфганга? Не до него сейчас. Оставалось одно. Говорить. Вдохновлять. Лгать. Как Валерий из отдела продаж. Только ставки были чуть повыше.

Я почувствовал, как ноги сами понесли меня вперед. Не к воротам. К груде ящиков со стрелами, сваленных у подножия внутренней стены. Невысокое возвышение. Подиум для казни? Или для вдохновения? Капитан Боргард, увидев мое движение, нахмурился, но резким жестом остановил солдата, собиравшегося убрать ящики. Глаза всех, кто был на дворе, медленно, как налитые свинцом, повернулись ко мне.

Я вскарабкался на ящики. Неуклюже. Камзол, запачканный пылью, рвотой и бог знает чем еще, болтался на мне, как на пугале. Я выпрямился. Выше. Чтобы видеть их. Чтобы они видели меня. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется через горло. Во рту пересохло. Я видел их лица. Усталые. Подавленные. Ожидающие лишь приказа занять места на стенах перед концом.

И вдруг... откуда-то из глубин, из того самого смешения Семена и призрачных обрывков Вольфганга, пришло оно. Чувство. Не уверенность – никогда! – а странная, холодная ясность. Как перед прыжком в ледяную воду. Точка невозврата. Я открыл рот. Голос, который прозвучал, был не моим. Низким. Звенящим. Удивительно устойчивым. Он заполнил двор, перекрывая даже далекий гул осаждающих.

– Воины Эбенхаста! – прогремел я. И слова падали, как камни в тихую воду, оставляя круги изумления на лицах внизу. Они не ожидали этого. Ничего, кроме формального приказа. – Я вижу ваши лица! Вижу усталость! Вижу горечь утраты! Вижу тень сомнения!

Я сделал паузу, окидывая их взглядом. Взглядом, который старался быть таким же пронзительным, как у лорда Конрада.

– Они там! – я резко махнул рукой в сторону стен, за которыми ревела орда. – За этими стенами! Те, кто убил вашего лорда! Ваших братьев! Ваших товарищей! Они пришли сюда, думая, что мы сломлены! Что мы – легкая добыча! Что Эбенхаст – уже их трофей!

Я видел, как сжимаются кулаки на рукоятях мечей. Как плечи у кого-то распрямляются. Искра? Или просто рефлекс?

– Они ошибаются! – мой голос набрал силу, зазвенел металлом. – Потому что пока мы стоим на этих стенах – Эбенхаст жив! Пока наши руки сжимают оружие – честь Эбенхаста не запятнана! Пока в наших жилах течет кровь – дух наших предков сражается вместе с нами!

Я вспомнил Валерия. "Ключевой квартал, ребята! Потом – устрицы!". Вспомнил обрывки из книг Генриха о древних. О мужестве не как об отсутствии страха, а как о действии вопреки ему.

– Мужество – не в том, чтобы не знать страха! – крикнул я, и слова эхом отдались от камней. – Оно в том, чтобы, зная его, смотреть ему в лицо! Стоять! Держать строй! Закрыть собой то, что дорого! Каждый камень этой цитадели пропитан историей ваших отцов и дедов! Каждая пядь этой земли полита их потом и кровью! Отдадите ли вы ее на поругание этой... этой сволочи?! Ответьте мне!

Рык. Низкий, нарастающий. Сначала от рыцарей. Потом подхватили солдаты. Потом даже слуги. Не крик. Рык зверя, загнанного в угол и решившего драться. Искра разгоралась.

– Нет! – заревел кто-то из оруженосцев.

– Ни за что! – рявкнул старый солдат с сединой в бороде.

Я поднял руку, и рык стих, сменившись напряженной тишиной.

– Они сильны числом! – признал я, глядя им в глаза. – Сильны своей дикостью! Но у нас есть сила большая! Сила правого дела! Сила этих стен, за которыми наши семьи, наши очаги! Сила дисциплины и долга! И... – я сделал театральную паузу, как Валерий перед объявлением бонусов, – …у нас есть помощь!

В глазах у них вспыхнул немой вопрос. Надежда? Неверящая надежда?

– Гонец мчит в Альбанию! К королю! К отцу моей невесты, леди Илдико! – Я говорил это с такой уверенностью, будто видел этого гонца, уже вручающего письмо. Будто король Альбании уже седлал коня. – Он знает о нашей беде! Он знает, что его дочь станет вдовой, если Эбенхаст падет! Он пришлет помощь! Сильную! Быструю! Нам нужно лишь одно! – Я вновь окинул их взглядом, впиваясь в каждый глаз. – Держаться! Продержаться! День! Два! Столько, сколько нужно! Показать этой орде, что каменные стены Эбенхаста – это не просто камни! Это воля! Это стойкость! Это непокоренный дух!

Я вспомнил что-то, что, казалось, пришло из самой глубины памяти Вольфганга, обрывки латинских речей, когда-то заученных. Не цитату, а суть. Идею.

– И когда придет помощь, – мой голос зазвучал почти пророчески, – когда мы разобьем эту нечисть у наших стен, как волну о скалу... тогда мы вспомним этот день! Этот час! Тогда мы поднимем кубки не просто за победу! За выживание! Мы поднимем их за мужество, которое вы проявили здесь и сейчас! За то, что не дрогнули! За то, что стали щитом и мечом Эбенхаста в его самый темный час! И имена ваши будут петь менестрели! А ваши дети и внуки скажут с гордостью: "Мой отец стоял на стенах Эбенхаста, когда все казалось потерянным! И он выстоял!"

Тишина. Глубокая, звенящая. А потом... взрыв.

Рев. Не рык. Не крик. Рев торжества, гнева, ярости и внезапно вспыхнувшей надежды! Мечи взметнулись в задымленное небо. Щиты загремели, как литавры. "Эбенхаст! Вольфганг! Эбенхаст!". Гул заполнил двор, вырвался за стены, бросив вызов реву осаждающих. Лица, еще минуту назад серые от подавленности, пылали. Глаза горели. Они смотрели на меня не с жалостью, а с огнем. С верой. В меня. В помощь Альбании. В победу.

Капитан Боргард, седой ветеран, смотрел на меня. Его каменное лицо дрогнуло. Он не улыбнулся. Но кивнул. Коротко. Уважительно. И развернулся, орудуя уже не приказами, а призывами: "На стены! За лорда Вольфганга! За Эбенхаст!".

Я спустился с ящиков. Ноги подкашивались. Руки дрожали. Восторг толпы, эта волна энергии, обрушившаяся на меня, сменилась ледяным, пронизывающим до костей ужасом. Я сделал это. Я вдохновил их. Я дал им ложную надежду. Я, Семен Безродный, только что произнес речь, достойную... ну, если не Цезаря, то уж точно топ-менеджера года.

Они рванули к стенам, подгоняемые новым пылом. А я остался стоять среди пустого двора, в клубах вечного дыма. Гул толпы еще висел в воздухе, но внутри было тихо. Ужасно тихо.

Помощь от Альбании. Я вспомнил леди Илдико. Ее мимолетную улыбку на балу. Ее наивный, девичий интерес. И ее отца. Короля-Лиса. Прагматика. Расчетливого политика. Который видел в Эбенхасте лишь союзника, пока тот был силен. Теперь Эбенхаст был осажденной развалиной. Лорд Конрад – мертв. Помолвка – клочок бумаги. Пришлет ли он помощь? Ради дочери? Ради призрака союза? Ради юноши, который однажды галантно подал ей руку?

Ложь. Я солгал им. Великолепно. Убедительно. Как лучший продажник, впаривающий воздух. Я дал им надежду, которой не было. Я послал их на стены умирать с верой в спасение, которое, скорее всего, никогда не придет.

Я посмотрел на свои дрожащие руки. Руки клерка. Не воина. Не полководца. Обманщика.

Они кричали мое имя. Верили мне. А я...

Держаться день. Два. Столько, сколько нужно.

Сколько это? Сколько они продержатся с этой ложной надеждой в сердце? И сколько мне осталось жить, когда они поймут, что я их обманул? Когда рухнут последние ворота, и это море хаоса хлынет внутрь?

Дым щекотал горло. Я сглотнул. Горько. Очень горько. Я выиграл несколько часов. Может, день. Ценой лжи. Ценой их веры.

И теперь мне предстояло сделать так, чтобы эта ложь стала правдой. Или умереть, пытаясь.

Глава 27

Адский скакун Ловетт замер на опушке леса, его золотистые глаза, похожие на расплавленные монеты, сузились, оценивая открывшуюся панораму. Воздух здесь был густым, как бульон, сваренный из дыма тысяч костров, человеческого пота, испарений болотной грязи, конского навоза и подгоревшего мяса. А звук... Звук был физической силой, давящей на барабанные перепонки. Рев, крики, лязг железа, треск ломаемого дерева, скрип телег, мычание перепуганного скота, пьяные песни и дикие вопли – все слилось в непрерывный, оглушительный гул, исходящий от гигантского, кишащего муравейника, раскинувшегося у подножия замка Эбенхастов.

– Ну вот, – произнесла Ловетт, ее голос, обычно бархатистый и полный скрытой угрозы, звучал плоским, констатирующим факт. – Вечеринка в самом разгаре. И нас, похоже, забыли пригласить.

Кловис, все еще прижатый к ее спине, выглянул из-за ее плеча. Его крошечные рожки задрожали, а глаза стали размером с блюдца.

– О-о-ох, – прошипел он, вцепившись в Ловетт так, что его костяшки пальцев побелели. – Это же... это же целый город из зла! И вонь... вонь, как в канцелярии шестого круга после инвентаризации запасников серы! Ловетт, как... как мы туда попадем? Они же нас разорвут! Или съедят! Или и то, и другое, причем не в самом приятном порядке!

Ловетт фыркнула, выпустив струйку сернистого дымка.

– Попадем, крысеныш. Просто нужен правильный подход. Или неправильный, но эффективный. Варианты?

Кловис зашевелился у нее за спиной, его мозг, привыкший к протоколам и архивным шифрам, заработал с перегрузкой.

– Э-э-э... Может... маскировка? – он предложил неуверенно. – Найти кого-нибудь... ну... не очень живого, содрать с него шкуру... одеться варварами? Мы же можем... немного изменить внешность? Иллюзия слабая? – Он знал, что Ловетт владела иллюзиями низкого уровня, достаточными, чтобы сбить с толку пьяного стражника в сумерках, но не целую орду.

– В этой вонючей толпе? – Ловетт презрительно скривила губы. – Там полным-полно настоящих варваров, которые пахнут так, что мои иллюзии покажутся им дорогими духами. Да и держаться долго не смогу. Слишком много народу. Слишком... хаотично. Следующий.

– Тоннель? – выпалил Кловис. – Мы же демоны! Можем прорыть подкоп! Минуя всех!

– Через камень фундамента и подземные воды? – Ловетт подняла бровь. – Это не адская канцелярия, Кловис. Фундаменты здесь делали на совесть. Нам понадобится месяц и бригада землекопов-бесов, которых у нас нет. И потом, где гарантия, что мы вылезем именно в замке, а не в выгребной яме? Не вариант.

– Перелететь? – Кловис посмотрел на ее великолепные, но все же не рассчитанные на долгий перелет крылья. – Ночью? Незаметно?

– Лучники, – отрезала Ловетт. – У них там на стенах и в лагере полно рогатых друзей с хорошим зрением и тугими луками. Меня, может, и не собьют, но тебя, мой маленький бумажный змей, сдует первым же порывом ветра от пролетающей стрелы. Нет.

Кловис заскреб затылок, отчаянно соображая.

– Тогда... диверсия! – воскликнул он, вдохновленный. – Подожгем их запасы! Или... или отравим их пиво! Вызовем панику! Пока они бегают и тушат, мы проскочим!

Ловетт задумалась на секунду.

– Горячо, крысеныш, – признала она. – Но слишком заметно. Паника в такой толпе – штука непредсказуемая. Могут затоптать своих же. Или, наоборот, сбиться в кучу, перекрыв все проходы. И потом... – она кивнула в сторону лагеря, – …посмотри на размеры их складов. Чтобы поджечь что-то серьезное, нужно попасть в самое пекло. Рисковать ради шума? Не наш стиль. Нам нужно тихо. Незаметно. Как крысы в трюме.

Она окинула взглядом лагерь – это безумное нагромождение палаток, шалашей, повозок, куч мусора и людей. Ее золотистые глаза, прищуренные, сканировали хаос, ища закономерность, слабое место, тропу.

– Видишь туда? – она указала хлыстом в сторону, где лагерь особенно плотно прижимался к замковому рву, заполненному теперь хламом и нечистотами. – Там, у подножия восточной стены. Видишь темную полосу? Почти скрытую кучами мусора?

Кловис вгляделся. Среди общей грязной пестроты он различил что-то вроде канавы, заваленной обломками, тряпьем, костями.

– Канава? Сточная канава?

– Водосток, – поправила Ловетт. – Ливневый сток из замка. Видишь решетку в основании стены? Мощную, но старую. Ржавую. И главное – ее почти не видно из-за хлама, который набросали эти свиньи. И охраны там... – она прищурилась, – …похоже, нет. Слишком вонючее место даже для них. Все заняты подготовкой к главному штурму у ворот.

– Ты хочешь... залезть в это? – Кловис брезгливо поморщился, представив потоки нечистот. – Но там же... там же грязь! И слизь! И... и кто знает, что еще!

– Там – путь внутрь, – парировала Ловетт, уже соскакивая с коня. – А грязь отмывается. А вот если нас поймают эти любители острых ощущений... – она кивнула в сторону ревущей орды, – …отмыться будет сложнее. Гораздо. Коня привяжем здесь, в чаще. Идем. И старайся не отставать. И не чихать.

Путь к желанному водостоку был не прогулкой по парку. Это было путешествие сквозь самый ад на земле, только что слепленный из грязи, пота, железа и первобытной ярости. Ловетт двигалась как тень – плавно, бесшумно, используя каждую складку местности, каждую кучу мусора, каждую перевернутую телегу как укрытие. Она сливалась с полумраком, наступавшим по мере их продвижения от опушки к самым стенам, где дым костров висел особенно густо. Кловис, жалкий и перепуганный, семенил за ней, стараясь ступать точно в ее следы, боясь дышать громче шепота.

Они миновали группу пьяных варваров, рвущих зубами куски подозрительного жаркого у костра. Один из них, гигант с бычьей шеей, поднял мутный взгляд, но Ловетт уже бросила мелкий камешек далеко в сторону. Звон разбитой глиняной кружки отвлек внимание пьяниц, поднялся гвалт, обвинения, и пока они разбирались, демоническая парочка проскользнула дальше, за нагромождение бочек.

Они замерли за скелетом разобранной катапульты, пока мимо проходил отряд наемников – дисциплинированнее варваров, но не менее опасный. Лица усталые, злые, доспехи тусклые. Они несли бревно для тарана – тяжелое, мокрое, пахнущее свежей древесиной и потом. Ловетт прижала Кловиса к холодному дереву катапульты, ее рука легла ему на рот. Он замер, чувствуя, как бьется его крошечное сердце где-то в горле. Наемники прошли в метре, не заметив их в тени и дыму.

Дальше – зона кузнецов. Грохот молотов, искры, летящие, как фейерверк, запах раскаленного металла и горелой кожи. Гигантские мехи хрипели, как астматики. Кузнецы, мускулистые и потные, словно вылитые из бронзы, не обращали внимания ни на что, кроме накала металла в горне и формы на наковальне. Ловетт и Кловис просочились за их спинами, как дым, используя ослепляющие вспышки раскаленного железа как прикрытие.

Чем ближе к стене, тем плотнее и беспорядочнее становилась толпа. Здесь уже не было отрядов – сплошная людская масса. Одни тащили связки стрел, другие волокли корзины с камнями для пращей, третьи просто орали, подбадривая себя и других. Тут пахло страхом, возбуждением и немытой толпой. Ловетт шла, не останавливаясь, ее локти и плечи работали как клинья, мягко, но неумолимо расталкивая зазевавшихся. Кловис цеплялся за ее пояс, чувствуя, как его задевают, толкают, но никто не обращал на мелкого бесенка внимания – все мысли были о предстоящем штурме.

Они миновали яму с кипящей смолой, от которой валил едкий черный дым. Мимо группы лучников, натиравших стрелы чем-то вонючим и липким. Мимо шамана в перьях и костях, прыгавшего вокруг костра и выкрикивающего заклинания, от которых по спине бесенка бегали мурашки.

И вот, наконец, они у цели. Восточная стена замка, низкая здесь, упирающаяся в ров. Сам ров был забит до отказа – сломанными телегами, трупами лошадей, кучами мусора, который сбрасывали осаждающие. И в самом его углу, почти полностью скрытая грудой гниющих отбросов и обломков, виднелась темная арка, перекрытая мощной решеткой. Стальные прутья, толщиной в руку Кловиса, покрытые толстым слоем ржавчины, слизи и неопознанных наслоений. Из-под решетки сочилась темная, зловонная жижа, стекая в и без того переполненный ров.

Запах стоял невообразимый. Смесь гниющей органики, нечистот и химической вони, от которой слезились глаза и сводило желудок. Кловис едва сдержал рвотный позыв.

– Вот и лобби, – мрачно пошутила Ловетт, приседая на корточки возле последнего укрытия – кучи полусгнивших мешков. – Красиво, не правда ли? Чувствуешь атмосферу эксклюзивности?

Кловис только жалобно хныкнул в ответ. Он смотрел на решетку, потом на кишащий лагерь за спиной, откуда в любой момент мог появиться любопытный варвар или патруль. Адский скакун и относительная чистота леса казались теперь раем.

Ловетт не теряла времени. Ее хлыст исчез, вместо него в руках появились два предмета: один напоминал изогнутый, тонкий ломик из темного, не тускнеющего металла, другой – небольшой флакон с густой, черной как смоль жидкостью. Она подкралась к решетке, стараясь не вставать в зловонную жижу, и внимательно осмотрела крепления прутьев в старом, выщербленном камне.

– Ржавчина... слабое место, – пробормотала она. – Но основание еще крепкое. Придется поработать. Кловис, стереги. Если кто идет – свистни. Только тихо. Как мышь с насморком.

Кловис кивнул, съежившись за мешками, его глаза, огромные от страха, забегали по окружающему пространству. Он чувствовал себя букашкой на ладони гиганта, готового в любой момент сжать пальцы. Шум лагеря был здесь приглушенным, но от этого не менее угрожающим – гулкая какофония, напоминавшая дыхание спящего, но готового проснуться монстра.

Ловетт тем временем приступила к делу. Она нанесла капли черной жидкости из флакона на места соединения прутьев с камнем у основания решетки. Жидкость зашипела, пуская мелкие пузырьки, и запах серы смешался с общим зловонием. Ржавчина потемнела, стала хрупкой. Затем она вставила тонкий конец ломика в щель между прутом и камнем, приноровилась, и с тихим, но отчетливым скрежетом начала нажимать. Металл застонал. Ржавчина осыпалась черными хлопьями. Но прут не поддавался.

Ловетт стиснула зубы, ее крылья непроизвольно напряглись. В глазах вспыхнули знакомые золотистые искры концентрации. Она перенесла вес, применила силу не только рук, но и спины. Ломик изогнулся под нечеловеческим давлением. Раздался резкий, короткий звук – не громкий, но зловещий в этой тишине у подножия стены. Треск. Не прута, а камня. Небольшой кусок кладки вокруг основания прута откололся.

Кловис ахнул. Звук казался ему оглушительным. Он оглянулся, ожидая увидеть десятки пар глаз, устремленных на них. Но хаос лагеря жил своей жизнью. Никто не заметил. Никто не услышал.

Ловетт вытащила ломик, осмотрела повреждение. Уголки ее губ тронула жесткая усмешка. Первый шаг сделан. Прут теперь держался лишь на верхнем креплении. Она потянулась к следующему, ее движения стали увереннее, быстрее. Капли черной жидкости, шипение, скрежет ломика, тихий треск камня... Она работала молча, сосредоточенно, как хирург, оперирующий в полевых условиях. Тень от высокой стены скрывала их, а вонь от водостока была лучшей защитой от любопытных.

Кловис, дрожа, наблюдал за ее работой и за лагерем. Он видел, как где-то вдалеке, у главных ворот, началось движение – подтаскивали огромное бревно с железным наконечником. Таран. Штурм готовился по-настоящему. Времени оставалось совсем мало. Каждый треск камня под ломиком Ловетт отдавался в его маленьком сердце надеждой и ужасом одновременно. Они были так близко к цели. И так уязвимы. Прямо у ног спящего дракона.

Ржавый прут, уже подточенный адской кислотой и нечеловеческой силой, сдался со звуком, напоминающим хруст переломанной кости крупного животного. Ловетт, приложив всю свою демоническую мощь к изогнутому ломику, буквально вырвала его из потрескавшегося камня кладки. Решетка, лишившись нижней опоры, пронзительно скрипнула и прогнулась внутрь, открывая зияющий, темный и невероятно вонючий проход. Запах, хлынувший оттуда, заставил даже Кловиса, уже притерпевшегося к зловонию рва, зажмуриться и подавить новый рвотный позыв. Это был концентрированный аромат веков человеческого существования, смешанный с чем-то неописуемо гнилостным.

– Пролезли! – прошипела Ловетт, уже втягиваясь в черный зев водостока, не обращая внимания на слизь, покрывавшую старые камни. Кловис, подгоняемый ужасом остаться снаружи один на один с ордой, бросился следом, ныряя в вонючую темноту головой вперед.

Именно в этот момент, когда тьма водостока поглотила их, снаружи прорвался звук. Не просто громкий, а пронзительный, ледяной, режущий самый воздух. Горн. Длинный, тревожный, зовущий не к молитве, а к резне. Один. Другой. Третий. Разные тембры, разные тональности, сливающиеся в единый, чудовищный аккорд атаки. Рев лагеря, и без того оглушительный, взметнулся на новую, неистовую высоту. Тысячи глоток слились в один вопль, полный злобы, алчности и животной ярости. Штурм начался.

– Идеальное время для незваных гостей, – пробормотала Ловетт где-то впереди в темноте, ее голос заглушался грохотом, доносящимся снаружи – топотом тысяч ног, лязгом оружия, воем. – Бежим, крысеныш! Пока там все заняты друг другом!

Водосток был тесным, скользким и казался бесконечным. Они ползли по колено (а Кловис – почти по пояс) в ледяной, зловонной жиже, отталкиваясь от гладких, заросших слизью стен. Темнота была абсолютной, нарушаемой лишь редкими лучами света, пробивавшимися сквозь щели в решетках выше или вентиляционные отверстия. Гул штурма доносился приглушенно, как грохот поезда где-то далеко под землей. Ловетт двигалась вперед с уверенностью кошки в темноте, ее демоническое зрение, видимо, пробивало мрак. Кловис же тыкался носом в ее сапоги, бормоча молитвы всем известным и неизвестным адским божествам.

Наконец, впереди забрезжил тусклый свет. Не солнечный, а искусственный – от факелов или светильников. И воздух стал чуть чище, хоть и пропитанным запахом сырости и камня. Они выползли в цилиндрическое помещение – коллектор, куда стекали стоки со всего замка. Здесь было чуть просторнее, вода текла по центральному желобу, а вдоль стен шли узкие каменные уступы. Вдалеке слышались крики, звон железа – бой уже шел внутри стен, в верхних ярусах.

Ловетт выпрямилась, отряхивая с рук нечто неописуемое, ее золотистые глаза метнулись по темным проходам, ведущим в разные стороны замка.

– Ищем нашего беглеца, – заявила она, принюхиваясь, как гончая. – И быстро. Пока его не порвали на сувениры эти дикари или... пока не нашел другой.

Кловис, выбравшись из потока и отжимая полу своего пиджака, поморщился:

– Другой? Ты думаешь... это не случайность? Осада? Из-за него?

Ловетт фыркнула, выпустив струйку дыма.

– Совпадения – для дураков и святых, крысеныш. Вонь нечистой силы здесь витает не только от меня. Кто-то собрал эту мясорубку. Сильный. Хитрый. И явно не для того, чтобы полюбоваться на каменные стены. Наш клерк-беглец – ключ. Надо найти его первым. Чуйка говорит, что он где-то... выше. В гуще. Там, где держат оборону.

Она рванула в один из проходов, не дожидаясь ответа. Кловис поплелся следом, чувствуя себя жалкой тенью. Подъем по узкой, крутой лестнице, вырубленной в толще стены, вывел их в полуразрушенное помещение – видимо, старую кладовую. Дверь была сорвана с петель. Через проем доносились яростные крики, лязг оружия, стоны. Ловетт выглянула.

Коридор. Узкий. Заваленный телами – защитников замка в сине-серебряных цветах Эбенхаста и нападавших варваров. Дальше, у поворота, кипела схватка. Горстка стражников, прижатых к стене, отбивалась от превосходящих сил – дикарей с топорами и наемников с кривыми мечами. Стражники дрались отчаянно, но их теснили.

Ловетт не раздумывала. Она шагнула в проем, ее хлыст уже свистел в воздухе, как разъяренная змея. Первый удар – и варвар с окровавленным топором взвыл, хватаясь за спину, где кожаный корсет и кожа под ним вспоролись кровавыми полосами. Второй удар – хлыст обвил шею наемника, дернул – хруст был отчетлив даже в общем гвалте. Наемник рухнул, дергаясь.

– Эй, красавчики! – крикнула Ловетт, привлекая внимание. Ее появление было настолько неожиданным и зрелищным, что схватка на мгновение замерла. – Освобождаюсь? Или вам помочь расслабиться? Навсегда?

Ее сарказм сработал как красная тряпка. Часть нападавших рванула к ней, забыв про стражников. Ловетт встретила их хлыстом и огнем. Буквально. Из ее свободной ладони вырвался сноп фиолетового пламени – не жаркого, а леденящего, парализующего. "Пламя Сомнения" коснулось двух наемников – они замерли на бегу, их глаза округлились от внезапного, парализующего ужаса, не имеющего рационального объяснения. Хлыст довершил дело.

Кловис, прижавшись к косяку двери, наблюдал, как Ловетт танцует среди хаоса. Ее движения были смертельной грацией. Уворот, щелчок хлыста, падение. Еще один уворот – и варвар врезался топором в стену. Еще один щелчок – еще одна жертва. Она не просто убивала. Она доминировала. Оставшиеся в живых нападавшие, видя демоническую ярость и эффективность, дрогнули. Паника, посеянная Ловетт, оказалась сильнее их злобы. Они начали отступать, спотыкаясь о тела.

Ловетт не стала преследовать. Ее взгляд пронзил уцелевших стражников, которые смотрели на нее с немым ужасом и непониманием.

– Наследник! – рявкнула она, перекрывая шум боя. – Вольфганг фон Эбенхаст! Где он?!

Один из стражников, молодой, с окровавленной повязкой на руке, неуверенно махнул рукой вглубь замка:

– В… во внутреннем дворе, демонесса! Руководил обороной! Но там теперь… там ад!

Ловетт не стала слушать дальше. Она схватила Кловиса за шиворот, как котенка.

– Держись крепче, огнетушитель!

Ее могучие крылья распахнулись с шелестом, напоминающим разворачивающийся свиток пергамента. Она рванула с места, вынося Кловиса из вонючего коридора смерти в относительную свободу высоких сводов. Они пролетели над еще одним очагом боя на лестнице, пронеслись мимо бойницы, откуда лучник в панике выпустил в них стрелу, и вырвались в огромное пространство внутреннего двора.

Картина была апокалиптической. Двор, когда-то уютный с садом и фонтаном, превратился в поле боя. Горели деревянные постройки, чадя черным дымом. Повсюду валялись тела, щиты, обломки. На стенах кипела яростная схватка – защитники отбивались от лезущих со всех сторон наемников и варваров. В центре этого ада, у подножия главной башни, стоял он. Вольфганг фон Эбенхаст. Вернее, Семен Безродный в его теле. Он был грязен, в потрепанном камзоле, но держался прямо. Он кричал что-то, указывая рукой, пытаясь организовать контратаку у ворот, которые трещали под ударами тарана. Его лицо было бледным, но решительным. В нем не было прежней паники – только отчаянная концентрация и воля выжить.

Ловетт увидела его одновременно с тем, как он поднял взгляд и увидел ее. Демонессу с распростертыми крыльями, несущуюся к нему сквозь дым и хаос, с жалким бесенком в придачу. Его глаза, знакомые Ловетт по досье отдела кадров, расширились от чистого, немого ужаса. Он узнал. Узнал охотницу.

– Цель найдена! – крикнула Ловетт Кловису, пикируя вниз, как ястреб. – Готовь наручники и форму 7-Б!

Она была уже совсем близко. Еще секунда – и ее когтистые руки схватят беглеца. Но Вселенная, любившая вставлять палки в колеса в самый неподходящий момент, приготовила сюрприз.

Свист. Низкий, нарастающий, как рев приближающегося поезда. Он шел сверху, со стороны внешних стен. Ловетт инстинктивно рванула в сторону, резко изменив траекторию. Кловис завизжал.

Огромный валун, запущенный из требушета где-то в бушующем море осаждающих, пролетел в метре от них. Он был размером с небольшую хижину, неровный, покрытый какими-то древними рунами, которые теперь светились зловещим красным светом. Камень не просто летел – он несся, ломая воздух. Он прошел над головами сражающихся у ворот, мимо Вольфганга-Семена, который в ужасе пригнулся, и с оглушительным, сокрушительным грохотом врезался в основание главной башни замка.

Удар был чудовищным. Казалось, сама земля вздрогнула. Камни кладки взметнулись в воздух, как щепки. Облако пыли и дыма мгновенно накрыло полдвора. Ударная волна сбила с ног десятки людей, как кегли. Ловетт, успевшая отвернуть, все равно получила удар воздухом в спину. Ее крылья сложились рефлекторно. Они камнем понеслись вниз, в клубящееся облако обломков и пыли.

Приземление было жестким. Ловетт умудрилась сгруппироваться, приняв удар на ноги и крылья, смягчив падение для Кловиса, которого она все еще держала. Они рухнули на груду щебня и обломков дерева, подняв новое облако пыли. Кловис закашлялся, вытирая грязь с лица. Ловетт вскочила мгновенно, оглядываясь сквозь режущую глаза завесу. Ее демонический взгляд пробивал пыль.

– Целы? – бросила она Кловису, не отрывая глаз от того места, где секунду назад стоял Семен.

– Це-цел... – прохрипел бесенок. – Что это было?! Артиллерия?! В средневековье?!

– Не спрашивай, – отрезала Ловетт. Ее взгляд выхватил фигуру в грязном камзоле. Семен! Он был жив! Его отбросило взрывной волной, он лежал на спине метрах в десяти, отчаянно кашляя, но уже поднимался на локти. Его глаза, полные паники, метнулись в их сторону, сквозь пыль. Он увидел их. Увидел Ловетт, поднимающуюся из груды обломков, невредимую, смертоносную.

Не раздумывая, не пытаясь вступить в бой или что-то выяснить, он вскочил. И не к ним. Не к своим защитникам. Он развернулся и бросился бежать. Не к башне, в которую только что врезался валун, а в противоположную сторону двора, туда, где темнел арочный проход, ведущий в глубь цитадели, в какие-то служебные помещения или дальние башни.

– Нет, ты куда?! – рявкнула Ловетт, делая шаг вперед. Но путь ей преградили двое очумевших от боя варваров, вынырнувших из пыли с поднятыми топорами. Она отшвырнула их хлыстом, как назойливых мух, но секунда была потеряна.

Семен уже скрылся в темном проеме арки. Исчез. Словно растворился в клубящейся пыли и хаосе падающего замка.

– Проклятье! – выругалась Ловетт, сжимая рукоять хлыста так, что костяшки пальцев побелели. – Бегает как таракан! Кловис, вставай! Охота продолжается! Он не уйдет далеко! Ищи след! Любой след!

Она бросилась к арке, за которой исчез беглец, не обращая внимания на продолжающуюся вокруг резню и грохот нового камня, врезавшегося где-то в стену неподалеку. Кловис, пошатываясь, поплелся за ней, в очередной раз жалея, что не остался в своем тихом аду с бумажками и штрафными ведомостями.

Глава 28

Адреналин – штука коварная. Он гонит тебя вперед, как заведенного, заливает мозги белым шумом, заставляет ноги двигаться быстрее мысли. Но когда его волна спадает, остается только ледяная дрожь в коленях и полное, оглушающее осознание: ты загнанная крыса. Я был этой крысой. Семен Безродный, бывший клерк, вечный беглец, сейчас носящийся по коридорам своего же осажденного замка, как ошпаренный.

За спиной – топот. Не один. Много. Тяжелые сапоги по каменным плитам. И крики. Не те, дикие, снаружи. А четкие, отрывистые, насквозь военные. Мои стражники. Те, что минуту назад смотрели на меня с надеждой, когда я вещал с ящиков. Теперь они кричали что-то вроде: "Прикрыть лорда!", "Задержать демоницу!", "Вперед, за Эбенхаст!". Герои. Идиоты. Они бросались под ноги урагану по имени Ловетт.

Я не оглядывался. Не мог. Каждый нерв чувствовал ту холодную, расчетливую ярость, что висела у меня за спиной. Я слышал не крики боя, а короткие, хлесткие звуки. Как бич. И хрипы. И падения. Она шла сквозь них. Как горячий нож сквозь масло. Моя "защита" таяла быстрее, чем лед на сковородке.

Коридоры замка Эбенхастов, еще недавно казавшиеся бесконечным лабиринтом роскоши и скуки, теперь превратились в туннели кошмара. Я петлял, как заяц, сбитый с толку гончими. Вправо – тупик с обрушившейся галереей. Влево – лестница вниз, откуда доносились вопли и звон стали – там уже шла резня. Прямо – длинный, темный коридор, освещенный лишь трепещущим пламенем факела в железном держателе. Я рванул туда. Ноги подкашивались, камзол, мокрый от пота и пыли, лип к телу. В горле – ком, мешающий дышать.

Фонтан. Сад. Единственное тихое место. Единственная надежда.

Мысль билась, как пойманная птица. Аргид Сумрачный и его "грандиозные сосуды". Фонтан. Вода. Жизнь. Центр сада. Место силы. Или просто красивая лужа? Неважно! Там должно было быть оно! Сознание Вольфганга! Оно должно было проснуться! Помочь! Спасти меня от суккуба с хлыстом и вечного ада с бумажной работой!

Я свернул за угол, в знакомый арочный проход. И вывалился в сад.

Контраст был ошеломляющим. Как выйти из шумного цеха в тихую библиотеку. Точнее, как вывалиться из ада... в другой, более красивый ад. Воздух здесь все еще пах дымом и гарью, но сквозь них пробивался знакомый, сладковато-пряный аромат роз. Те самые розы, что обвивали арки. Теперь многие кусты были помяты, лепестки оборваны, валялись на вытоптанной земле. Где-то горел куст. Но сам фонтан... он стоял. Нетронутый. Невероятный.

Каменные твари в их вечном танце казались сейчас не изящными, а зловещими. Вода все так же струилась, шепча свою бессмысленную песенку, отражая багровое зарево пожаров и черное, задымленное небо. Островок нелепого спокойствия в эпицентре апокалипсиса.

За спиной, из арочного прохода, донесся последний отчаянный крик, заглушаемый знакомым, леденящим душу свистом хлыста. Ловетт. Она близко. Очень.

Рассудок кричал: "Спрячься! Заросли! За статую!". Но что-то другое, более сильное, иррациональное, рвануло меня вперед. Надежда. Отчаянная, слепая, абсурдная надежда. Как утопающий за соломинку.

Я разбежался. Не думая. Не рассчитывая. Как дурак на карнавале, прыгающий в бассейн с пеной. Мои ноги оттолкнулись от края каменного бордюра. Тело на мгновение повисло в воздухе, пропитанном запахом гари и роз. И я нырнул. Головой вперед. В центр фонтана. Туда, где струи били сильнее всего.

Холод. Шоковый, пронизывающий до костей холод. Вода хлынула в нос, в рот, в уши. Я захлебнулся, судорожно забился, пытаясь всплыть. Мои ладони скользнули по склизким камням дна, по холодным лапам каменных тварей. Я вынырнул, отчаянно кашляя, выплевывая воду. Вода капала с волос, заливала глаза. Я стоял по пояс в фонтане, мокрый, жалкий, как котенок, выброшенный в лужу.

Ничего.

Никакого всплеска магии. Никакого голоса в голове. Никакого ощущения "вот оно!". Только ледяная вода, склизкие камни под ногами и все тот же тихий, насмешливый шепот струй. И запах. Не магии. А мокрой пыли и... чего-то застоявшегося.

Не может быть! – завопил внутренний голос. – Он же должен быть здесь! Грандиозный сосуд! Центр всего!

Я шлепнул ладонью по воде. Брызги полетели во все стороны.

– Вольфганг! – заорал я, кашляя. – Вылезай! Слышишь?! Твой замок падает! Твои люди гибнут! Меня сейчас поймает демон! Вылезай, черт тебя дери!

Тишина. Только шелест воды и далекий грохот боя.

Я опустился на колени прямо в воде. Пальцы впились в скользкие водоросли, покрывавшие дно. Я прижался лбом к холодному камню основания одной из танцующих тварей.

– Пожалуйста, – зашептал я, уже не зная, к кому обращаюсь – к камню, к воде, к призраку Вольфганга. – Проснись. Помоги. Я не справлюсь. Я не хочу обратно. Я не хочу, чтобы все умерли из-за меня...

Ничего. Камень был немым и равнодушным.

Истерика подступала, как волна. Отчаяние, холоднее воды в фонтане, сжимало горло. Я начал бить кулаками по воде. Сначала слабо. Потом сильнее. Беспорядочно. Бессмысленно. Брызги летели, вода хлестала мне в лицо.

– Работай! – визжал я, уже не разбирая слов. – Почему не работаешь?! Ты же должен! Ты же сосуд! Ты же большой! Красивый! Должен вмещать! Вмещай же, тварь каменная! Активируйся! Зарядись! Засветись! Хоть что-нибудь!

Я схватил горсть воды и швырнул ее на каменную тварь. Потом другую. Потом попытался оторвать кусок водоросли – может, это ключ? Я колотил по струям, пытаясь изменить их течение. Я орал бессвязные слова, смесь молитв, матерщины и отчаянных призывов. Слезы текли по лицу, смешиваясь с водой фонтана и сажей. Я был не наследник лордства. Я был сумасшедший в луже, пытающийся завести сломанную игрушку ударами кулака.

"Почему?!" – выл внутри меня голос. – "Логика же! Колодцы, фонтаны, кристаллы! Почему не работает?!"

Может, не тот фонтан? Может, в замке их несколько? Ха! Вряд ли. Может, сознание Вольфганга не в фонтане, а в... в большом кристалле в башне Генриха? Но туда теперь не пробиться! Может, в колодце? Но какой? Их пять!

Мысли путались, накатываясь волнами паники. Каждая секунда в фонтане была агонией. Где Ловетт? Почему она еще не здесь? Может, ее задержали? Надолго ли?

Я перестал бить воду. Просто сидел на корточках в ледяной жиже, дрожа всем телом. Руки бессильно повисли. Голова опущена. Вода капала с кончика носа. Вокруг – вытоптанный рай. Розы, сломанные и обгоревшие. Дым. Зарево. И все тот же проклятый фонтан, тихо шепчущий свою насмешку. Сосуд? Да. Сосуд для воды. И для моего разбитого тщеславия и глупой надежды.

"Все логично, Семен, – ехидно прошептал внутренний голос. – Ты искал грандиозный сосуд для аристократической души. А нашел только место для своих слез. Идеально".

Ледяная вода фонтанного «бассейна» уже не холодила – казалось, пропитала кости, превратив меня в мокрую, дрожащую тряпку. Истерика схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя пустоту, холод и жгучий стыд. Я сидел на корточках посреди каменных тварей, обнимая колени, вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то соленым на губах. Слезы? Или просто фонтанная жижа? Неважно. Грандиозный сосуд оказался просто дырявой каменной чашей. Никакого Вольфганга. Никакого спасения. Только я, Семен Безродный, жалкий самозванец, сидящий в луже собственного краха посреди падающего замка. Западня. Идеальная, ироничная западня. Вода шелестела, словно смеясь надо мной.

Шаги. Не торопливые, не яростные. Мерные. Уверенные. Каблуки по каменной плитке садовой дорожки. Я поднял голову, словно приговоренный к казни, ожидающий удара топора палача.

Она стояла на краю вытоптанного розария. Ловетт. Суккуб. Охотница. Ее кожаный корсет был запачкан сажей и чем-то темным, что очень походило на кровь. На лице – не злорадство, не ярость, а… ошеломленное недоумение. Ее золотистые глаза, обычно такие острые и насмешливые, смотрели на меня, сидящего по пояс в фонтане, как на экспонат в самом странном музее вселенной. Ее крылья, чуть опаленные, медленно складывались за спиной. В руке хлыст безвольно свисал, касаясь земли.

– Обустраиваете летнюю резиденцию, милорд? – раздался писклявый голосок из-за ее спины. Кловис вынырнул, запыхавшийся, его крошечные рожки дрожали, но в глазках светился знакомый огонек ехидства. – Фонтанчик, говорите? Оригинальный выбор для… финального аккорда. Хотя вонь от него, простите, не фонтан.

Ловетт даже не удостоила бесенка взглядом. Она не сводила глаз с меня. Ее губы, обычно поджатые или кривящиеся в усмешке, слегка приоткрылись.

– Безродный, – произнесла она, и в ее голосе не было ни триумфа, ни презрения. Была какая-то… усталая констатация факта. – Кончились дороги. И бассейны для бегства. Пора домой. В отдел кадров. Там по твоей пустой папке уже пыль собирается.

Она сделала шаг вперед. Всего один. Но этого было достаточно. Воздух сгустился, наполнившись обещанием неотвратимой хватки. Я инстинктивно вжался в холодный камень фонтана, чувствуя, как сердце пытается вырваться из груди. "Домой". В ад. К бесконечным стопкам бумаг, к Петрову-начальнику, к вечному страху ошибиться в отчете… Нет. Лучше смерть. Лучше этот фонтан, эта лужа…

Но выбирать не приходилось. Ловетт уже поднимала руку, не для хлыста, а просто, чтобы схватить. Ее пальцы, изящные и смертоносные, тянулись ко мне сквозь фонтанные брызги.

И тут в сад ворвался хаос другого сорта.

С гиканьем, ревом и лязгом железа из другого арочного прохода высыпала толпа. Не дисциплинированные наемники, а именно варвары – дикие, разгоряченные боем, в шкурах, с окровавленными топорами и безумием в глазах. Они увидели сад. Увидели Ловетт. Увидели меня в фонтане. Их примитивные мозги, искавшие добычи и развлечения, мгновенно среагировали.

– Демонесса! – заревел один, тыча кривым ножом в сторону Ловетт.

– Богатый в луже! – орал другой, указывая на меня. – Моя добыча!

Они ринулись. Бесформенной, ревущей массой.

Ловетт даже не повернула головы до конца. Ее крылья распахнулись с резким шелестом. Лишь легкое раздражение мелькнуло в ее глазах, как у хозяйки, которой помешали вынести мусор. Она не стала применять хлыст или пламя. Она просто двинулась.

Это было похоже на танец смерча. Ее фигура сместилась, став размытой. Удар ногой – и первый варвар полетел назад, сминая своих же. Локоть в челюсть второго – хруст, падение. Пальцы, сложенные в "клюв", – треск кадыка у третьего. Она не убивала сразу. Она калечила. Выводила из строя. Ее движения были экономичны, жестоки и невероятно быстры. Каждый удар – точный, как удар молота по гвоздю. Каждый шаг – смещение, уворот, новый удар. Варвары падали, как подкошенные маки. Крики ярости сменились воплями боли и ужаса. Она прошла сквозь них, как нож сквозь масло, оставляя за собой дорожку из корчащихся тел. Десять секунд. Может, пятнадцать. И на вытоптанной земле перед фонтаном лежала, стонала и дергалась дюжина тел. Ловетт стояла среди них, лишь слегка запыхавшись, с поправляя прядь волос, выбившуюся из-под невидимой заколки. Кловис, прижавшись к стене, смотрел на нее с обожанием и ужасом.

– Надоели, – бросила она, пыль с манжеты сдувая. Ее взгляд снова нашел меня в фонтане. Теперь в нем уже не было недоумения. Была холодная решимость. И усталость. – Ну что, клерк? Отмок? Пора…

Она не закончила. Только сделала шаг в мою сторону.

И тут это случилось.

Не звук. Не свет. Это был удар. Чистой, концентрированной, леденящей душу тьмы. Он пришелся Ловетт между лопаток. Невидимый кувалдой из черного льда.

Я увидел, как ее тело резко дернулось вперед. Как крылья, только что гордо расправленные, судорожно сжались. Как по ее спине пробежали зловещие черные прожилки, на миг проступившие сквозь кожу и ткань корсета. Она не закричала. Из ее горла вырвался лишь короткий, хриплый выдох, больше похожий на стон. Она пошатнулась, едва не упав, но удержалась, упершись одной рукой в колено. Голова была низко опущена, плечи напряжены в немой борьбе с болью и чем-то… разъедающим изнутри. Дымок из ноздрей стал густым, черным, ядовитым.

– Ловетт! – завизжал Кловис, рванувшись к ней, но замер в двух шагах, не смея прикоснуться.

Мое сердце замерло. Не от радости. От нового, незнакомого ужаса. Кто? Что?

И тогда они вышли. Из того же арочного прохода, откуда только что ворвались варвары. Но не дикари. Совсем другие. Опасность, обличённая в офисные ризы.

Впереди – он. Малфагор. Бывший топ-менеджер отдела кадров Ада. Демон-клерк, устроивший весь этот ад на земле. Его дорогой, истонченный адскими мытарствами, но все еще шикарный сюртук выглядел безупречно на фоне всеобщего хаоса. Лишь лакированные туфли были запачканы грязью. Рога на голове отбрасывали резкие тени в зареве пожаров. Его лицо, обычно выражавшее холодную вежливость или презрительное раздражение, сейчас было искажено ледяной, нечеловеческой яростью. В глазах горели не адские огни, а черные угли ненависти. Настоящей, глубокой, личной.

За ним – не орда. Горстка. Шесть, может, семь фигур. Но какие! Наемники, но не те, потрепанные. Это были элита. Альфа-хищники, о которых он говорил трактирщику. Закованные в черненую, рубленую сталь с головы до ног. Шлемы скрывали лица, оставляя лишь щели для глаз, мерцающие холодным блеском. В руках – не абы что. Тяжелые мечи, боевые топоры, моргенштерны. Доспехи без единого лишнего украшения, только функциональность и угроза. Они стояли стеной за Малфагором, безмолвные, как статуи смерти. Атмосфера вокруг них сгущалась, тяжелела, вытесняя даже запах гари и крови. Профессионалы экстра-класса по принудительному реструктурированию реальности.

Малфагор даже не взглянул на корчащихся варваров или на меня в фонтане. Его взгляд, тяжелый, как свинцовая печать, был прикован к Ловетт. Она с трудом выпрямилась, все еще подавляя дрожь от удара. Ее золотистые глаза встретились с его угольными. В воздухе между ними затрещало невидимое напряжение.

– Суккуб, – произнес Малфагор. Его голос был тихим, но он резал слух, как скрежет ногтя по стеклу. В нем не было вопля, только абсолютная, нулевая по Кельвину, ярость. – И… бесенок-архивариус. Мило. Командировка?

Он сделал микроскопический шаг вперед. Его свита синхронно сдвинулась за ним.

– Вы опоздали, – продолжил он, и каждое слово падало, как отточенный кинжал. – Служебный запрос аннулирован. Претендент дисквалифицирован за некомпетентность. – Его взгляд, наконец, скользнул ко мне, сидящему в луже. В нем не было презрения, как у Ловетт. Было что-то более страшное – чистое, неразбавленное право собственности. – Этот охреневший клерк, – голос Малфагора стал еще тише, еще опаснее, – МОЯ добыча.

Глава 29

Ледяная вода в фонтане внезапно показалась райским джакузи по сравнению с тем, что началось в саду. Когда Малфагор произнес свою фразу о "добыче", вибрация в воздухе изменилась. Стала плотной, тягучей, как застывающая смола. И Ловетт... Ловетт усмехнулась.

Это была не та игривая, опасная усмешка, которую я видел раньше. Это был оскал. Глубокий, звериный, обнажающий чуть больше острых зубов, чем казалось возможным. В ее золотистых глазах вспыхнули не искры – целые костры холодного, безупречного бешенства.

– Твоя добыча, клерк? – ее голос прозвучал тихо, но прорезал гул битвы за стенами сада, как лезвие по шелку. – Посмотрю я на твои кадровые резервы после инвентаризации. Лично. С ломом.

Она не атаковала. Она исчезла.

Один миг – она стояла, слегка пошатываясь от удара темной энергии. Следующий – она была уже в свите Малфагора. Не рядом. Не перед. Внутри их строя. Ее хлыст перестал быть плетью. Он стал черной молнией, свистящей песню расчленения. Первый щелчок – и шлем одного из латников смялся, как бумажный стаканчик, под невероятным ударом. Голова внутри хрустнула. Тело рухнуло. Второй щелчок – хлыст обвил руку другого, держащую моргенштерн, и дернул. Рука с доспехом и оружием отлетела прочь, как тряпка. Крик, короткий и хриплый.

Малфагор даже не дрогнул. Его лицо оставалось маской ледяной ярости. Он двинулся. Не с сумасшедшей скоростью Ловетт, а с устрашающей, неотвратимой точностью. Его рука без оружия (рука!) взметнулась, ловя хлыст на излете, когда тот цеплялся за третьего наемника. Металлические когти впились в адскую кожу плети. Раздался звук, как будто рвется стальной трос. Ловетт дернула, но Малфагор устоял. Его лакированный ботинок врезался в каменную плиту, оставив трещину.

– Неэффективно, суккуб, – прошипел он. – Трата ресурсов на низший персонал.

Он дернул хлыст на себя. Ловетт, не ожидавшая такой грубой силы от "клерка", рванулась вперед, теряя равновесие. Но она не упала. Ее крылья взметнулись, стабилизируя ее в последний миг. И из ее свободной ладони вырвалось не фиолетовое "Пламя Сомнения", а сноп ослепительно-белого, ревущего огня. "Свет Очистки"? Не знаю. Но он ударил в Малфагора.

Экс-менеджер ада не стал уворачиваться. Он скрестил руки перед собой. По его сюртуку пробежали темные, быстротечные руны. Белый огонь ударил в этот импровизированный щит и... рассеялся. Как вода о скалу. Но скала дрогнула. Малфагор отступил на шаг, его лакированные туфли заскрипели по камню. На сюртуке тлели края.

Это было началом конца сада. И начала настоящего ада.

Они сошлись. Не как воины. Как две стихии. Ловетт – вихрь, ураган лезвий (ее когти вылезли, длиннее и острее бритв), хлыста и вспышек пламени всех цветов ада. Она кружила, исчезала, появлялась сбоку, сзади, сверху. Каждый удар – смерть для обычного существа. Но Малфагор... Он был как гранитная глыба посреди урагана. Он не пытался угнаться за ее скоростью. Он читал ее. Предугадывал. Парировал когтистой рукой удары хлыста, которые могли бы перерубить дуб. Уворачивался от пламени с невозмутимостью человека, уклоняющегося от летящих бумажек в офисе. Его собственные удары были редкими, но чудовищно точными и сильными. Удар ногой – и каменная тварь у фонтана разлетелась на куски. Взмах руки – и темная энергия, как черная молния, прошибала воздух, оставляя вонючий дым там, где только что была Ловетт.

Они крушили все. Розы вырывались с корнем и летели, как снаряды. Каменные плиты раскалывались под их ногами. Фонтан получил удар темной энергии – половина его изящных скульптур обратилась в пыль, вода взметнулась гейзером грязи. Дым от пожаров смешивался с пылью от разрушений и едким запахом магии. Это было красиво. И ужасно. Как наблюдать за крушением двух небоскребов.

Я сидел в том, что осталось от фонтана, по уши в мутной жиже, завороженный и парализованный. Каждый нерв кричал: Беги! Сейчас! Пока они заняты друг другом!

Но ноги не слушались. Страх приковал к месту. Пока не грянул голос Ловетт, прорезавший грохот их боя:

– КЛОВИС! КЛЕРКА! БЕРИ! НЕ ДАЙ УЙТИ!

Ее крик был полон ярости, но и... отчаяния? Она не могла оторваться от Малфагора. Ни на секунду.

И этот крик стал пинком под зад моей застывшей воле. Бери! Значит, я еще нужен! Значит, есть шанс! Шанс не попасть ни к одному из них!

Я выпрыгнул из фонтана, как пробка. Мокрый, грязный, пахнущий тиной и страхом. Не думая. Не глядя. Просто бежал. От фонтана. От рушащихся скульптур. От двух демонов, крушивших мир вокруг себя. К ближайшей арке, ведущей вглубь замка.

– Эй! Куда?! – донесся пискливый вопль Кловиса. – Безродный! Стой! Я тебя по номерку запомнил! Стой же!

Я не оглядывался. Я мчался по знакомому коридору (боже, как я узнаю эти стены теперь!). Сердце колотилось, пытаясь вырваться. За спиной – топот маленьких ножек и отчаянное пыхтение бесенка. Кловис гнался! Неуклюже, но с адским упорством канцелярской крысы, упустившей важную бумажку.

– МОЯ! – прогремел за спиной, из сада, рев Малфагора. Нечеловеческий. Полный такой ярости, что по спине побежали мурашки. – ЭТОТ ХВОСТ – НЕ ТРОГАТЬ! ДОБЫЧА – МОЯ!

Я рискнул оглянуться на повороте. Малфагор, воспользовавшись долей секунды, когда Ловетт отпрянула от очередной темной молнии, сделал рывок в мою сторону. Его когтистая рука была протянута, пальцы сжаты в крюк, готовый схватить. Но Ловетт была быстрее. Ее хлыст свистнул, как угорь, обвил его лодыжку и дернул. Малфагор пошатнулся, его рывок прервался. Он обернулся к суккубу, и в его взгляде было обещание такой расплаты, что даже мне стало страшно.

– Не отвлекайся, клерк, – прозвучал ледяной голос Ловетт. – У нас тут незакрытый акт.

И они снова схлестнулись, еще яростнее, еще разрушительнее. Звук ударов теперь напоминал грохот падающих гор.

Я бежал. Мимо захлебывающихся криков боя в соседних коридорах. Мимо тел – наших и чужих. Мимо горящих факелов, выпавших из держателей. Кловис пыхтел сзади, его угрозы становились все более невнятными: "...нарушитель трудовой дисциплины!.. штрафные санкции!.. верстать будешь вечность!.."

Куда? Инстинкт гнал вверх. Туда, где башни. Туда, где была комната Генриха. Кристаллы! Большие, магические кристаллы! Последний "грандиозный сосуд"! Последняя дурацкая надежда!

Я свернул на узкую винтовую лестницу, ведущую в верхние ярусы внутренней цитадели. Камни под ногами были мокрыми – то ли от воды, то ли от крови. Воздух гудел от напряжения и далекого (или не очень) грохота. Я карабкался вверх, хватаясь за холодные, скользкие ступени, чувствуя, как за спиной приближается отчаянное пыхтение и топот Кловиса. Впереди – темнота и надежда, абсурдная и единственная. Внизу – два демона, рвущих друг друга в клочья из-за права владеть жалким офисным планктоном по имени Семен Безродный.

Лестница казалась бесконечной. Каждый поворот – новый виток в этой спирали безумия. А за спиной, снизу, сквозь гул битвы и собственное тяжелое дыхание, мне чудился то яростный свист хлыста, то глухой удар темной энергии, то ледяной рев Малфагора: "МОЯ!".

Винтовая лестница крутилась передо мной, как штопор, ввинчивающийся в крышку гроба. Каждый каменный выступ под ногами был скользким от конденсата или... чего похуже. Воздух гудел – то ли от битвы где-то внизу, то ли от крови, стучавшей в висках. За спиной – отчаянное пыхтение и топот Кловиса, его визгливые угрозы сливались в один назойливый фон: "...штрафные баллы!.. картотека!.. вечное делопроизводство без кофе-брейков!.."

Верх. Я вывалился на открытую площадку самой высокой стены внутренней цитадели. Не башня, а просто широкий выступ, зубчатый парапет по краю. Отсюда, в ясный день, должно было быть видно все лордство. Сейчас – только зарево пожаров, клубы черного дыма и бесконечное, кишащее море вражеских огней внизу. Ветер, свистящий между зубцами, пах гарью и смертью. И... одиночеством.

– Ага! Попался! – Кловис выскочил из проема лестницы, запыхавшийся, его крошечная грудь ходила ходуном. Он держал перед собой свой жалкий перцовый баллончик, как святую реликвию. – Конец дороги, Безродный! Руки вверх! Или... или я применю спецсредства! Глаза выест! Чихать будешь вечность!

Он выглядел одновременно жалко и решительно. Как разъяренный хомяк, защищающий крошку хлеба. Я стоял спиной к парапету, спиной к бездне. Путь назад отрезал он. Путь вперед... был только вниз. Паника снова сжала горло. Куда делась моя решимость? Испарилась, как вода из того проклятого фонтана.

Но вдруг... не паника. Что-то другое. Тяга. Странная, физическая, как магнитное притяжение. Исходила не от пропасти за спиной. А от... статуи.

Она стояла в самом центре выступа, у самого края парапета. Не помпезный монумент предку. Не изящная дева с кувшином. Обычная, даже неказистая каменная глыба, грубо отесанная в подобие воина в доспехах. Сгорбленного, усталого. С мечом, воткнутым в землю перед собой, как костыль. Страж. Вечный страж на самой высокой точке. Покрытая мхом, птичьим пометом, следами непогод. Я видел ее раньше, мельком, не придавая значения. Фонтан казался куда перспективнее.

Но сейчас... сейчас она притягивала. Не глаза. Все тело. Каждую клетку. Как будто в груди забилось второе сердце, синхронно с пульсом камня. Интуиция? Или последний бред отчаявшегося мозга? Не знаю. Знаю, что мысль ударила, как молния: Вот он! Настоящий сосуд! Не фонтан! Не печать! Этот усталый каменный страж! Ближайший к небу! К месту пробуждения! Эмоциональная связь с замком, с долгом! Грандиозный? Да черт с ним! Но он – здесь!

– Эй! Не игнорируй! – заверещал Кловис, делая угрожающий шаг вперед, тыча баллончиком. – Глаза сюда! Руки за голову! Я серьезно! У меня санкции! Я... я применю!

Я не слушал. Шагнул к статуе. Не думая. Рука сама потянулась, чтобы коснуться шершавого камня плаща воина...

БА-БАХ!

Звук не просто громкий. Он был ВНУТРИ. Весь замок содрогнулся. Стена под ногами дернулась, как палуба корабля на штормовой волне. Огромный камень, запущенный с невидимого в дыму требушета, врезался в основание выступа ПРЯМО ПОД НАМИ.

Каменный парапет, где стояла статуя, просто... откололся. Как кусок торта. С оглушительным скрежетом, грохотом падающих камней, облаком пыли и щебня. Статуя усталого стража качнулась, наклонилась... и рухнула вниз, в клубящуюся тьму за стенами, увлекая за собой глыбы камня.

Инстинкт. Только инстинкт. Ни мысли. Ни страха. Ни расчета. Слепая, безумная вера в эту тягу, в этот каменный магнит в груди. Что это ОНО. Что другого шанса не будет. Что даже если это смерть – то это лучше ада или Малфагора.

Я прыгнул. Вслед за падающей статуей. В бездну.

– НЕЕЕЕЕТ! – визг Кловиса пробил грохот обвала, высокий, пронзительный, полный чистейшего ужаса и профессионального отчаяния. – ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! ЭТО ЖЕ НЕ ПО ЧИНУ! БЕЗРОДНЫЫЫЙ!

Воздух завыл в ушах. Плащ, вернее, Вольфгангов камзол, захлопал, как паруса. Я падал. Стремительно. Неудержимо. Внизу, сквозь дым, мелькали огни лагеря, крошечные фигурки, черная зияющая яма рва. А передо мной, чуть ниже и быстрее, падала статуя. Каменный страж, летящий в вечность. Моя рука была протянута к ней. Я не мог дотянуться. Расстояние увеличивалось. Она ускользала.

Время... замедлилось. Странно. Очень странно. Мысли, обычно мельтешащие как испуганные мыши, текли с ледяной, нечеловеческой ясностью.

А если это не оно? Просто камень? Старая статуя?

Касания не хватит. Не успею. Разобьюсь.

Даже если это ОНО... что будет? Сознание вылетит... куда? Обратно в ад? К Петрову? В небытие?

Статуя казалась такой маленькой внизу. Я – таким легким, беспомощным.

А если сработает... что будет с телом Вольфганга? С замком? С этими людьми?

И самое главное, самое простое: Мне плевать.

Не на ад. Не на Петрова. Не на последствия. Плевать на всё. Надоело бежать. Надоело быть причиной смерти. Надоело притворяться. Хочу исправить. Хотя бы попытаться. Хотя бы в последний миг сделать что-то не ради себя. Ради этого камня. Ради призрака Вольфганга. Ради замка, который я погубил. Пусть это будет последнее, что я сделаю как Семен Безродный. Пусть даже это отправит меня прямиком в самое пекло.

В груди что-то сжалось. Знакомое ощущение. Редкое. Трудное. Как в тот раз с Ловетт... и еще раньше, в отчаянии. Магия? Энергия? Осколок Вольфганга во мне? Не знаю. Знаю, что сконцентрировал ВСЕ, что было внутри – страх, вину, отчаяние, эту безумную надежду – в ладонях.

Огонь. Не яркий. Не ослепительный. Две тонкие струи тускло-багрового пламени, как от паяльной лампы на последнем издыхании, вырвались из моих ладоней. Не в стороны. НАЗАД. В воздух.

Толчок. Жесткий. Неожиданный. Как удар в спину. Падение ускорилось. Страшно. Неестественно. Воздух завыл яростнее. Земля рванулась навстречу. Но статуя – она стала БЛИЖЕ! Я летел прямо на нее, опережая камни.

Протянутая рука. Пальцы, стиснутые в последнем усилии. Шершавый, холодный камень плаща летящего стража...

Касание.

Не вспышка. Не грохот. Тихий щелчок. Где-то внутри. Как выключатель. Как открывающийся замок на потайной двери.

И потом – ТОЛЧОК. Не физический. Внутренний. Словно гигантский кулак выбил меня из... из самого себя. Из Вольфгангова тела. Из мира. Всё – зрение, слух, ощущение ветра, запах гари, боль в натруженных мышцах – оборвалось. Мгновенно. Бесшумно.

Сознание... не померкло. Оно сорвалось с привязи. Как пуля, выпущенная в темноту. Полетело. Сквозь слои чего-то плотного, холодного, липкого. Сквозь свинцовую пелену. Вверх? Вниз? В сторону? Непонятно. Только стремительное движение. Только ощущение невероятной СКОРОСТИ и полной, абсолютной потери контроля. Без тела. Без формы. Только Я, несущийся в черной, беззвёздной пустоте…

Глава 30

Итак, я снова умер. Вернее… опять выключился. На этот раз – с куда большим размахом, чем конфетка на кухне. Падение с башни, ощущение выбивания из чужой плоти, стремительный полет сознания сквозь липкую, свинцовую тьму… Это было куда менее приятно, чем внезапное отключение посреди корпоративного фарса. Но ощущение финала, точки, поставленной в самом конце длинного, кривого и невероятно утомительного предложения – оно было.

Тишина. Та самая, блаженная, глубокая тишина, которую я помнил. Не как выключенный телевизор, а скорее… как окончание долгого, изматывающего шумного собрания, когда наконец-то захлопывается последняя папка и гасится свет. И темнота. Не пугающая, а уютная, как старое одеяло, обещающее долгий, заслуженный сон перед рассветом, которого, возможно, и не будет, но это уже не важно.

Потом я поплыл. Вверх. Безо всяких усилий, как тот самый пузырек в гигантском бокале шампанского, только на этот раз – без первоначальной эйфории. Просто… движение. Темнота сменилась мягким, золотистым светом, ласкающим то, что я осмеливался назвать своим лицом. А потом… потом я услышал. И увидел.

Представьте себе самый помпезный, самый пафосный оперный хор, какой только можно вообразить. Теперь умножьте его на десять, оденьте всех певиц в струящиеся, ослепительно белые бикини (да, бикини – райский дресс-код, видимо, обновили в сторону большей открытости), приделайте к спинам огромные, пушистые, белее свежевыпавшего снега крылья (по-прежнему чисто для антуража, ибо полетали они и так прекрасно) и разместите эту красоту на пушистых, розовато-золотистых облаках. Они пели. Боже, как они пели! Звуки лились, переплетались, взлетали к невидимым сводам и обрушивались вниз каскадами чистейшей, математически совершенной гармонии. Язык все тот же – журчание ручья, звон колокольчиков, шелест крыльев мотылька. Смысл все тот же: вечный покой, неземная любовь и полное отсутствие опозданий на вечные, но теперь уже необязательные, собрания.

Я парил среди них. Та же картина. Те же красавицы с чертами античных богинь, сияющими глазами цвета летнего неба, волосами спелой пшеницы. Они резвились: строили облачные замки, которые таяли с веселым шипением, ныряли в особенно пухлые облака, как в джакузи с шампанским, и выныривали, отряхиваясь от перламутровых капелек света, их смех звенел чище их же пения. Красиво. Невероятно красиво. Но… как старый альбом с фотографиями места, где ты уже побывал. Восхищение было, но тихое, отстраненное. Без того глуповатого восторга новичка. Я уже видел это шоу. Я уже знал цену облачным джакузи и ангельскому хору. После бесконечных коридоров ада, после паспортного стола, после замка Эбенхаста, после Ловетт, Малфагора и падения с башни… красота рая казалась немного… декоративной. Как дорогая открытка. Приятно получить, но глубины не ждешь.

Мое парение направлялось к чему-то грандиозному. К тем самым огромным, сияющим перламутром и чистым золотом Вратам. Высоченным, с замысловатым узором, напоминающим инструкцию по сборке шведского шкафа от неведомого божественного дизайнера. У тех самых Врат, на том же невероятно удобном на вид облачном пуфике, сидел… ну, вы знаете.

Тот же крепкий, седовласый мужик с лицом, видавшим виды (рыбу, штормы, пару распятий и, вероятно, бесконечные очереди). Все та же просторная, удобная белая туника-пижама высшего качества. Очки в тонкой золотой оправе на носу. И в руках… в руках был легкий, современный планшет. Он что-то сосредоточенно тыкал в экран, временами ворча: "Опять обновление протокола трансцендентности... Куда делась вкладка 'Души с Повторным Заходом'?..."

Апостол Петр. Главный Привратник. Вечно слегка замученный старший администратор пятизвездочного вечного отеля.

Я приплыл (точнее, меня принесло течением) перед ним. Не пытался придать эфирному облику благообразный вид. Зачем? Он все равно все знал. Хор ангелов где-то позади заливался трелями, но их пение казалось теперь лишь приятным фоном, музыкой лифта в очень дорогом отеле.

Петр оторвался от планшета, устало посмотрел на меня сквозь очки. Взгляд его скользнул по мне, остановился на лице. В его глазах мелькнуло что-то… знакомое? Нет, скорее, профессиональное узнавание по базе данных.

— Ну-с, — произнес он тем же голосом, который мог бы продавать успокаивающие травяные чаи. — Очередной кандидат. Семён, да? Из отдела... — он бегло глянул на планшет, — ...паспортно-визового контроля земного сегмента, подразделение "Гамма", последнее известное местопребывание – временное замещение лорда Вольфганга фон Эбенхаста в телесном сегменте "Эребор"? — Он поднял бровь. — Интересный маршрут.

— Э-э... да, — сказал я просто. Голос звучал ровно, без прежней ошарашенности. — То есть, был. Там. Теперь вот... тут. Опять.

— Было, стало, опять, — кивнул Петр, без особого энтузиазма, но и без раздражения. — Стандартная процедура для рекуррентов. Документик, пожалуйста. Форма Р-777.

Я вздохнул. Вот она, вечная песня. Карманов в тоге по-прежнему не было. Совсем. Я уже машинально стал ощупывать белые складки, заглядывать в несуществующие карманы, покрутился на месте. Танец известный. "Где-то же он должен быть... автоматическая генерация на основании финального баланса... если нет, значит баланс не сошелся..."

— Не... не нашел, — начал я было, готовясь к знакомому ощущению райского блаженства, подтекающего, как воздух из проколотого шарика. Готовясь к фразе про курьеров и земные проблемы.

Но рука наткнулась на что-то. Не в складках тоги. Не в кармане (ибо их не было). А… в ладони. Я разжал кулак, которого сам не осознавал, что сжимал.

Там лежал лист. Тонкий, почти невесомый, но ощутимый. Бумага? Пергамент? Свет? Он был теплым и излучал мягкое, ровное сияние. На нем четким, каллиграфическим почерком был выведен номер: Р-777. Никаких чек-листов добрых дел, непогашенных грехов или актов милосердия. Просто номер. И под ним – едва различимая, но абсолютно понятная надпись: "Баланс сошёлся. Праведное пересечение порога вечности подтверждено. Справка не требуется".

Я смотрел на лист. На этот странный, теплый, светящийся "документик". Не чувствуя ни радости, ни триумфа. Только глубочайшее, почти ошеломляющее удивление. И… тихое, усталое облегчение. Значит… значит, это и был тот самый баланс? Не спасенные котята или пожертвования, а… то последнее решение? Тот прыжок? Тот жест отчаяния, ставший… чем-то иным?

— Вижу, нашли, — голос Петра вывел меня из оцепенения. В его тоне не было ни торжества, ни удивления. Просто констатация. Он протянул руку.

Я молча протянул ему светящийся лист. Он даже не взглянул на него. Просто поднес к планшету. Раздался тихий, мелодичный бип. Петр кивнул.

— Форма Р-777 принята. Баланс подтвержден окончательно. — Он посмотрел на меня поверх очков. В его глазах, обычно таких усталых, мелькнуло что-то… теплое? Одобрительное? Или мне показалось? — Проход разрешен.

Он сделал легкий, почти невесомый жест рукой в сторону гигантских Врат. Раздался не гром, не фанфары, а тихий, бархатистый звук, похожий на вздох вселенной. Огромные створы, сиявшие перламутром и чистым золотом, бесшумно начали расходиться. Из-за них хлынул не ослепительный свет, а мягкое, теплое, обволакивающее сияние. Оно пахло… ничем и всем сразу. Свежестью после грозы, теплом печеного хлеба из детства, страницами новой книги. Покоем. Глубочайшим, абсолютным покоем.

Я стоял на пороге. Не на краю пропасти, как тогда, перед Бесконечным Коридором. А перед… Домом. Окончательным. Той самой тишиной после собрания, сном перед рассветом, обещанным вечным отпуском. Без отгулов. Без бумаг. Без конфеток. Без бегства.

— Проходите, Семён, — сказал Петр. Его голос звучал… почти по-дружески. — Добро пожаловать. На сей раз – по праву.

Я посмотрел на него. На этого вечно замученного администратора рая. На этот раз не было ни злобы, ни сожаления в моем взгляде. Только понимание. Мы оба знали, какой путь я прошел, чтобы снова оказаться здесь. И какой путь прошел он, чтобы снова меня встречать.

— Спасибо, — сказал я просто. Без сарказма. Без иронии. Просто констатация факта. Спасибо за второй шанс. Спасибо за то, что дождался.

Он кивнул, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки – подобие улыбки. Он снова уткнулся в свой планшет, бормоча что-то про обновление протокола приема рекуррентов.

Я повернулся к открывшимся Вратам. К сиянию. К обещанному покою. Ангельский хор пел свою ослепительную песню, красавицы в бикини смеялись в облаках, но все это было уже где-то сбоку. Фон. Красивый, но не главный.

Главное было там, за Вратами. Тишина. Покой. Окончание пути.

Я сделал шаг вперед. Не прыжок, не падение, не бегство. Просто шаг. Твердый. Спокойный. Шаг домой. В золотое сияние вечного, заслуженного отпуска. Без формы Р-777 в руках. Но с ее теплом где-то внутри, где когда-то был лишь серый, пыльный страх офисного планктона.

Сияние не ослепило. Оно обняло. Как теплая вода после долгой дороги по пыльной дороге. Оно впиталось в то, что я смутно осознавал как себя, смывая последние остатки напряжения, липкой грязи Эреборского рва и серого ужаса Бесконечных Коридоров. Звук ангельского хора отступил, превратившись в далекий, приятный гул, похожий на шум моря за дюнами.

И сменился… тишиной. Но не той гулкой тишиной приемной Моргора. А живой, наполненной тишиной большого, хорошо ухоженного парка в ясный полдень. Я стоял не на облаке. Под ногами была твердая, приятно прохладная поверхность. Я посмотрел вниз.

Булыжник. Самый обыкновенный, серо-бежевый, тщательно уложенный булыжник, образующий аккуратную тропинку. Она вилась вперед, меж… кущ. Да, именно кущ. Пышных, зеленых, с листьями невероятных оттенков – от изумрудного до лимонно-золотистого. Цвели незнакомые, но дивно пахнущие цветы размером с тарелку. Где-то журчала вода, невидимая за листвой. Воздух был свеж, сладок и обладал странным свойством – каждый вдох казался глотком прохладного лимонада после долгой жажды. Небо над головой было чистого, лазурного цвета, без солнца, но наполненное ровным, теплым светом.

Я стоял, в своей все такой же белой, безкарманной тоге, и тупо смотрел на булыжник. На кусты. На тропинку. Мысль работала медленно, как заржавевший механизм после долгого простоя.

Рай... парк? С булыжником? А где облачные джакузи? Где хор в бикини? Где... где вообще всё?

Шаги позади заставили меня обернуться. Апостол Петр, отставив свой планшет куда-то в недра пижамообразной туники, неспешно шел по тропинке ко мне. Его лицо было спокойным, даже добродушным.

— Ну что, Семён? — произнес он тем же успокаивающим чайным голосом. — Осматриваетесь? Понравилось? Здесь у нас зона релаксации для новоприбывших. Чтоб адаптировались без лишнего шума. Облака и ангельские хоры — это хорошо, но для первого контакта после… гм… активного реинкарнационного опыта, — он тактично кашлянул, — может быть чересчур. Булыжная тропка и зелень успокаивают нервы. Проверено.

Я кивнул, не находя слов. Все еще не мог до конца поверить, что я здесь. Не в аду. Не падаю. Не бегу. И что у меня была эта проклятая форма Р-777.

— Петр… — начал я, голос звучал чуть хрипловато от непривычки говорить после долгого молчания мысли. — Я… я не совсем понимаю. В прошлый раз… баланс. Он был серый. Нейтральный. А теперь… Р-777. Сам появился. В руке. Как? Почему? Я же… — Я замялся, пытаясь сформулировать хаос последних часов (или дней? или вечности?) своего существования. — Я же не котят спасал. Не храмы строил. Я… я вляпался в чужое тело, устроил бардак в целом лордстве, по моей вине люди гибли, замок чуть не пал… а потом спихнул это тело с башни! — Выпалил я, наконец озвучив гвоздь, вбитый в крышку гроба моих сомнений. — Как это вообще праведно? Как это сошлось в плюс?

Петр остановился рядом, положил тяжелую, теплую руку мне на плечо. Его прикосновение было удивительно… отцовским.

— Семён, Семён, — покачал он головой, и в его глазах светилась мягкая, понимающая мудрость. — Ты за деревьями леса не видишь. Ты сосредоточился на хаосе, на бардаке, на твоем, прости, не самом изящном управленческом стиле. А Главное – просмотрел.

— Главное? — тупо переспросил я.

— Подвиг, Семён. Настоящий. Редчайший. — Петр посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был проницательным, но без осуждения. — Подвиг самопожертвования. Чистого, искреннего, без задних мыслей. Ты в тот последний миг, прыгая за статуей, думал не о спасении своей шкуры. Не о том, как улизнуть от Ловетт или Малфагора. Ты думал о них. О людях замка. О Вольфганге. Ты хотел исправить. Пусть даже ценой себя. Пусть даже отчаяние и безумие толкали тебя. Но в сердцевине поступка было – не «я», а «они». Желание остановить кровь. Вернуть хозяина его дому. Спасти хоть кого-то от последствий твоего… гм… нелепого вторжения в космический порядок. — Он усмехнулся, но беззлобно. — Вот этот порыв, Семён. Этот последний акт отдачи себя, без надежды на награду, без расчета – он и перевесил чашу весов. Он и сгенерировал твою Р-777 прямо в кулаке отчаяния. Баланс души – штука сложная. Туда входит не только то, что ты делал, но и почему. И в финальный момент у тебя было «почему» высшей пробы. Самопожертвование. Альфа и Омега праведности. Редко кто так заканчивает. Особенно клерки из отдела «Гамма».

Я слушал, и что-то теплое и тяжелое подкатывало к горлу. Не плакать хотелось. А… обнять этого седовласого мужика в пижаме. Он понял. Он увидел не только конфетку, паспортный стол и фонтанный фарс. Он увидел тот последний, жалкий, но искренний порыв в бездну.

— Вольфганг… — выдохнул я, внезапно вспомнив. — Его тело… я же сбросил его с башни! Оно же… — Ужас снова сжал горло. Я спас душу, но убил тело настоящего лорда?

Петр рассмеялся. Настоящим, грудным, добродушным смехом, от которого шевелилась его седая борода.

— Ох, Семён! Не волнуйся! Твой Босс – мой Начальник – Он тоже обратил внимание на всю эту… э… «административную накладку» с твоим незапланированным вселением и последовавшим разгромом. Да и на Малфагора, самонадеянного дурака, подписавшего тебя без проверки документов. Весь этот бардак был признан… гм… «системной ошибкой нижнего звена загробного делопроизводства». Поэтому… — Петр сделал многозначительную паузу, подмигнул, — …было принято решение о… «откате». На момент до твоего нелегального переселения в лорда Вольфганга. Его тело мирно спит в своей опочивальне. Его замок цел. Его люди живы и даже не подозревают, какого добра избежали. А Малфагор… — Петр усмехнулся, — …Малфагор сейчас, полагаю, объясняет свою самодеятельность совсем другим инстанциям. С строгими протоколами и без права на адвоката. И Ловетт с Кловисом уже получили отбой по твоей… э… «заявке». Так что спи спокойно. Мир Эбенхаста цел. Благодаря твоему прыжку… и Начальственной Милости.

Волна облегчения, такая мощная, что у меня подкосились ноги, накатила на меня. Не просто облегчение – освобождение. Огромный, давящий камень вины свалился с души. Они живы. Все. Замок цел. Вольфганг спит. Я не убийца. Я… я исправил. Пусть и таким окольным, безумным путем и с божественной помощью в виде «отката».

Я не сдержался. Совсем. Без мысли, без расчета, на чистой волне благодарности и этого дикого, сладкого облегчения, я шагнул вперед и… обнял апостола Петра. Крепко. Как обнимают старого, мудрого друга, который только что спас тебе жизнь. Или, в данном случае, душу от вечного чувства вины.

Петр сначала напрягся от неожиданности – видимо, объятия не входили в стандартный протокол приема. Но потом расслабился и даже похлопал меня по спине своей тяжелой, теплой ладонью.

— Ну, ну, Семён, — пробормотал он, слегка смущенно. — Не ожидал такой… э… теплоты. Но ладно. Принято. Рад, что ты успокоился.

Я отступил, смущенно потирая ладонью затылок – привычка, сильнее смерти и райских тог.

— Простите, Петр, — пробормотал я. — Не сдержался.

— Ничего, ничего, — он махнул рукой, поправляя очки. — Эмоции – тоже часть пакета «душа». Иногда и администраторам полезно о них вспоминать. — Он указал рукой вдоль тропинки. — Ну, что ж. Дальше – сам. Дорога ясна. Отпускаю тебя в вечное плавание по океану покоя. Надеюсь, без новых приключений в чужих телах?

Я улыбнулся. Впервые за… ну, за всю свою смерть, наверное, по-настоящему.

— Обещаю, Петр. Только покой. И, может быть, сон лет этак на сто. Для начала.

— Здравая мысль, — кивнул апостол. — Спи сколько влезет. Заряда батарейки хватит. — Он уже повернулся, чтобы идти обратно к своим Вратам и вечному планшету, но я окликнул его:

— Петр! Постой!

Он обернулся, вопросительно подняв бровь.

— А… а куда мне идти? — спросил я, вдруг осознав масштаб «райских кущ» вокруг. Тропинка вилась куда-то вдаль, теряясь в зелени. — Что… что тут вообще делать? Куда податься? Есть тут… инструкция? Карта? Путеводитель «Рай для чайников»?

Петр рассмеялся.

— Инструкция одна, Семён: Расслабься и получай удовольствие. А куда идти… — Он огляделся, указал пальцем вперед по тропинке. — Иди прямо. Мимо розовых кустов, что пахнут марципаном. Мимо ручья, где форель поет арии (не спрашивай). Дойдешь до большого дерева. Огромного. С золотыми яблоками и серебряными листьями. Ты его не пропустишь. У него – поверни налево. Там твой участок.

— Участок? — переспросил я, смутно представляя себе райский надел в шести соток.

— Место, — уточнил Петр. — Твое место. То, что тебе положено. По итогам баланса и… подвига. — Он снова подмигнул. — Не ожидай мраморных дворцов. Но и лачуги тесной тоже не будет. Все по заслугам и предпочтениям души. А предпочтения твои… гм… система проанализировала. Иди, Семён. Добро пожаловать. По-настоящему.

Он повернулся и зашагал обратно по булыжнику, к сияющим Вратам, которые уже растворялись в золотистой дымке, готовясь принять следующего кандидата. Я смотрел ему вслед, полный странной, светлой благодарности к этому вечно замученному, но по-своему доброму администратору вечности.

Потом глубоко вдохнул воздух, пахнущий марципановыми розами и чем-то неуловимо морским. И пошел. Прямо. По булыжной тропинке. Шаг был легким. Почти невесомым. Никакого страха, никакой спешки. Только любопытство и это глубинное, костное ощущение: конец пути. Настоящий конец. И начало чего-то… бесконечно спокойного.

Я прошел мимо кустов, которые и правда пахли свежеиспеченным марципаном. Мимо ручья, где в кристально чистой воде резвились радужные рыбки, и одна из них, самая крупная, действительно издавала что-то вроде мелодичного бульканья, напоминавшего начало арии. И вот оно – Дерево. Петр не преувеличивал. Оно было исполинским. Ствол – как стена древней крепости, цвет старой меди. Листья переливались чистым серебром, а среди них горели, как маленькие солнца, золотые яблоки. От него веяло такой древней, мудрой силой, что хотелось присесть у корней и просто молчать сто лет.

Поверни налево. Я свернул. Тропинка здесь стала уже, песчаной. Воздух загустел, запахло соленым бризом и нагретым песком. Зелень поредела, и между стволами пальм (настоящих пальм! с кокосами!) я увидел… море. Лазурное, бескрайнее, тихое. Оно ласкало небольшой, идеально полукруглый пляж с белоснежным песком.

А на пляже, прямо у кромки прибоя, стояло бунгало. Не дворец. Не вилла. Самое обычное, милое, деревянное бунгало. С верандой. С соломенной крышей. С двумя шезлонгами перед входом. Скромное. Уютное. Аскетичное, если честно. Но почему-то идеально подходящее мне. Бывшему клерку, мечтавшему не о золоте, а об отпуске где-нибудь у моря. Только без начальника и отчетов.

Ну что ж, подумал я с легкой улыбкой, подходя ближе. Райский минимализм. Без карманов, зато с видом на океан. Зато свое. Заслуженное. И никаких бумаг...

Дверь бунгало открылась. И на веранду вышли две фигуры. В бикини. Ослепительно белых, струящихся, как и все тут. Ангелы. Те самые, с крыльями цвета свежевыпавшего снега, сияющими глазами летнего неба и волосами спелой пшеницы, собранными в небрежные хвосты. Они щурились на солнце (которое, кажется, решило ненадолго появиться именно здесь, над моим пляжем), неся в руках пляжные полотенца и бутылочки с чем-то, наверное, райским кремом для загара.

Одна из них, та, что повыше, заметила меня. Ее лицо расплылось в теплой, приветливой улыбке.

— О, сосед! — крикнула она голосом, в котором смешались журчание ручья и звон колокольчиков. — Ты как раз вовремя! Мы собрались позагорать. Не поможешь намазать спинку? А то тут, знаешь, крылья мешают самой дотянуться как следует! — Она игриво похлопала себя по пояснице.

Ее подруга засмеялась, звуком, похожим на падение хрустальных шариков.

— Да, да, новенький! Помоги! А потом, может, кокос вскроем? Только что упал! Свежайший!

Я стоял на песчаной тропинке перед своим скромным райским бунгало. Смотрел на двух ангелов в бикини, щурящихся на солнце и предлагающих намазать им спины кремом и вскрыть кокос. Чувствовал теплый песок под босыми ногами (куда делись сандалии из тоги – загадка), соленый бриз на лице и запах моря. Слушал их смех и тихий шелест их огромных белых крыльев.

И наконец-то. Окончательно. Без тени сомнения.

Ага, подумал Семён Безродный, бывший клерк, вечный беглец, а ныне – душа с Р-777 в невидимом кармане вечности. Вот оно. Точка прибытия. Рай. Настоящий. Соседки-ангелы, крем для загара и никаких конфеток в горле. Идеально.

— Секундочку! — крикнул я, наконец обретая дар речи и шагая к веранде, к солнцу, к морю и к спине, требовавшей немедленного нанесения крема. — Сейчас помогу! Кокос – это святое!