Асфальт помнит шаги охотника.

Глава 1

Я сидела на диване, пальцы сами теребили растянутый манжет — привычка, от которой давно не избавиться. Рубашка старая, ткань истончилась, но в ней спокойно. Как будто, если держаться за что‑то привычное, мир не успеет тебя сбить с толку.

За окном, как всегда, светила луна. В Мортлуне она вообще не гасла — ни днём, ни ночью, просто меняла оттенок. Сейчас её свет был холодным, почти серебристым, и ровно ложился на крыши.

В квартире было тихо. Керосиновая лампа тихонько потрескивала, отбрасывая неровный свет. Напротив — выключенный телевизор; его тёмный экран будто копил в себе тишину. Дальше — спальня с продавленной кроватью и старая кухня, где кран уже давно не подаёт ни капли воды. Всё как обычно. И в этом «обычно» было что‑то надёжное: если ничего не меняется, значит, можно просто дышать.

Я то и дело поглядывала в окно, но небо оставалось пустым, только лунный свет скользил по стеклу. С каждой минутой внутри всё громче звучало упрямое: хватит ждать.

Илитрумов у меня оставалось на пару дней — не катастрофа, но и не повод расслабляться. Надо было идти в парк при академии — там, среди старых лип и каменных скамеек, я должна была встретить того человека. Он обещал помочь с работой — не с какой‑то великой миссией, а с чем‑то простым: доставка, охрана, что угодно, лишь бы хватало на еду и свет для лампы.

Я глубоко вздохнула, будто пытаясь собрать остатки терпения, и поднялась с дивана. Пусть луна светит сколько хочет — мне пора выходить. Мир оставался шумным, странным и немного нелепым, но сейчас, перед этим шагом из тёплой комнаты наружу, он вдруг показался почти своим.

Я подошла к двери, привычным движением поправила рубашку — будто это могло добавить уверенности. Бирюзовая ткань, хоть и выцветшая, всё ещё хранила оттенок, который когда‑то казался мне почти дерзким. Теперь он просто сливался с полумраком подъезда, не привлекая лишнего внимания.

Замок щёлкнул дважды: сначала внутренний фиксатор, потом основной язычок. Я потянула дверь на себя, проверяя, плотно ли она встала в проём — в этом доме сквозняки гуляли так, что могли сами распахнуть створку, стоило лишь недозакрыть. Дверь с тихим, почти виноватым скрипом закрылась за мной.

В подъезде пахло старой штукатуркой и чем‑то затхлым — будто где‑то в углу давно протекло и это так и не убрали. Запах был не резким, а въевшимся, таким, что перестаёшь его замечать через пару минут, но в первую секунду он неприятно цеплялся за нос. Лампочка над площадкой мигала, будто сомневалась, стоит ли вообще гореть. Я на секунду задержалась, прислушиваясь к тишине лестничной клетки: ни шагов, ни голосов — только где‑то далеко внизу хлопнула чья‑то дверь.

Спускаясь, я держалась за перила — не столько ради опоры, сколько чтобы не потерять ритм. Дерево под ладонью было шершавым, местами вытертым до гладкости, будто сотни рук за годы сгладили его до своего темпа. На повороте между этажами я на миг остановилась, оперлась плечом о холодную стену — просто чтобы дать себе ещё одну короткую секунду.

«Ну, Лисс, — тихо пробормотала я, почти шёпотом, — ты столько раз спускалась по этим ступеням… Просто не споткнись сейчас». В этой тихой подначке не было никакой великой храбрости — только скромная попытка не дать себе застыть на месте. Чуть улыбнулась своим мыслям: не геройство, а просто привычка не сдаваться на полпути.

Ещё один глубокий вдох — и я пошла дальше. Ступени отзывались глухим звуком — не гулким, а каким‑то будничным, будто и они знали, что это не побег и не подвиг, а просто ещё один раз, когда надо дойти до нужной скамейки и сказать: «Я здесь». Бирюзовая рубашка чуть липла к плечам от прохлады подъезда, но я не стала её поправлять — пусть будет как есть. Сейчас важнее было просто двигаться вперёд, шаг за шагом, без лишних обещаний самой себе. Входная дверь подъезда поддалась не сразу — ржавая задвижка заедала, и мне пришлось нажать плечом, чтобы она с глухим лязгом отошла в сторону. Ночной воздух тут же облепил кожу — прохладный, чуть влажный, с привкусом камня и чего-то далёкого, чего я не могла определить. Я шагнула наружу.

Переулок был узким и пустым. Стены домов по обе стороны — серый камень, потемневший от времени, с узкими окнами и коваными балконами, на которых кое-где ещё теплились тусклые фонари. Мощёная дорожка уходила вперёд, теряясь в полумраке. Я двинулась по ней, и шаги гулко отдавались между стен, будто переулок повторял их за мной.

Выход на улицу встретил меня шире — здесь было чуть светлее, лунный свет свободно ложился на булыжник и тротуарные плиты. Люди двигались неспешно: мужчины в длинных пальто и котелках, женщины в тёмных платьях с накидками на плечах. Никто не торопился — в этом городе суета всегда казалась чем-то неуместным.

Справа, в витрине низкого дома с деревянной вывеской, темнела лавка экзорцистских предметов. Я замедлила шаг, скользнув взглядом по стеклу. За мутной витриной стояли деревянные полки, на которых ровными рядами лежали флаконы с тёмной жидкостью — святая вода, насколько я знала, — связки сушёных трав, мотки верёвки с узелками, маленькие медные колокольчики и коробочки с воском. На верхней полке виднелись старые книги в потёртых кожаных переплётах, а рядом — несколько деревянных крестов разного размера, потемневших от времени. Над прилавком висел сухой букет чего-то колючего, похожего на чертополох, — наверное, для отпугивания, хотя от чего именно, я старалась не думать. Внутри, за стойкой, мелькнул силуэт — пожилой человек в длинном фартуке раскладывал что-то по коробкам, не обращая внимания на улицу. Я двинулась дальше.

Чуть дальше потянулись небольшие магазинчики с едой. У одного из них прямо на улице стояли деревянные прилавки под навесами из грубой ткани — как в старых городах, где торговля не помещалась внутрь. На прилавке лежали буханки хлеба в деревянных коробах, грубые, с трещинами на корке, но ещё тёплые. Рядом — связки сушёных яблок и груш, висевшие на бечёвке, и несколько глиняных горшков с соленьями, закрытых льняными тряпками. Вывеска над дверью была деревянной, выцветшей, с едва различимой надписью. Стёкла в окнах — мутные, с свинцовыми переплётами, за ними виднелись полки с жестяными банками, мешочками муки и связками сушёных трав. Всё это было простое, без претензий, и оттого казалось настоящим.

Я шла по тротуару, и тротуарные плиты чуть покачивались под ногами — некоторые были выщерблены, другие просели, будто земля под ними давно устала держать ровно. Лунный свет ложился на камень, и тени от фонарных столбов вытягивались поперёк дороги, как тонкие пальцы.

Постепенно дома поредели, и между ними появилась ограда — кованая, с острыми пиками, потемневшая от дождей. За ней начинался парк при академии. Старые липы тянули ветви над дорожкой, и лунный свет пробивался сквозь листву ложась на землю неровными пятнами. Воздух здесь был другой — тише, гуще, с запахом мокрой травы и чего-то сладковато-горького, может, от цветов, которых я не видела в темноте.

Я замедлила шаг. Каменные скамейки стояли вдоль дорожки — некоторые пустые, некоторые занятые: кто‑то сидел, уткнувшись в книгу, кто‑то просто смотрел в сторону, будто ждал чего‑то. Я прошла мимо, не задерживаясь, и направилась к скамейке в дальнем конце аллеи, где деревья росли гуще всего. Там, в тени, меня должен был ждать тот человек.

Дорожка сузилась, листья сомкнулись над головой, и лунный свет почти перестал пробиваться сквозь кроны — только редкие пятна ложились на землю, будто кто‑то небрежно рассыпал серебро. Скамейка была старой, с облупившейся краской и чуть покосившейся спинкой, но выглядела надёжной. Я провела ладонью по дереву — прохладное, шершавое, впитавшее в себя десятки чужих ожиданий.

Никого рядом не было. Ни спешащих шагов, ни чужих взглядов — только тихий шелест листвы и далёкий голос где‑то у входа в парк. Я глубоко вздохнула, и этот вдох наконец‑то не застрял в груди, а спокойно вышел наружу.

Просто подобрала лавочку и уселась. Сложила руки на коленях, чуть наклонила голову, чтобы видеть дорожку, по которой должен был прийти тот человек. Плечи понемногу отпускало, будто парк забирал с них тяжесть переулка, витрин и всех этих «надо успеть».

Луна всё так же светила — теперь почти незаметно, спрятавшись за ветвями. Но я знала, что она там. И знала, что сейчас мне не нужно ничего больше, чем просто сидеть и ждать. Я подошла к лавочке. Осмотрелась — вокруг по-прежнему никого, только тени от деревьев ползли по дорожке, будто не решались подойти ближе. Присела, немного повалившись боком: спина устала держать этот вечерний ритм, а плечи будто сами просились хоть на минуту опуститься.

Пуговица, что была чуть ниже той, что крепила воротник, давно ослабла — и хоть воротник и так оставался незастёгнутым, эта упрямая пуговица всё норовила выскользнуть из петли. Я машинально потянула ткань, чтобы хоть как-то прикрыть прореху, но толку от этого было мало: рубашка уже не держала форму, как раньше.

Едва я устроилась, тусклый фонарь неподалёку щёлкнул и загорелся — будто сам парк решил, что теперь мне положено немного света. Он светил не ярко, скорее устало, бросая на дорожку мутноватое пятно, в котором листья казались серыми, а не зелёными.

И тут — резкий звон стекла, будто где-то в стороне парка кто-то влетел в витрину или сшиб бутылку с прилавка. Звук ударил по ушам, и я невольно вжалась в спинку скамейки. А следом — топот: кто-то бежал, не разбирая дороги, ломая кусты и топча цветы.

Незнакомец — или незнакомка — резко перепрыгнула лавочку сзади, едва не задев меня краем пальто, и пронеслась дальше, не оглядываясь. Но вдруг резко обернулась. В голове мелькнуло: «Девушка?» — и тут же картинка сложилась: белые, но уже порядком испачканные штаны, бордовая рубашка, красно-чёрный шарф, растрепанные волосы, острый нос, взгляд быстрый, как у того, кто привык убегать первым.

Она шагнула ко мне, и в этом шаге было что-то знакомое — не столько в движениях, сколько в этой небрежной уверенности, будто мир обязан расступаться.

— Лисс? — произнесла она, чуть склонив голову. — О, о тебе я давно не слышала. Тебя четыре года назад по лунному циклу выкинули, как и меня? Хе-хе, вот встреча! — и смех у неё был такой же, как раньше: звонкий, немного дерзкий, будто она смеялась не над ситуацией, а над самой идеей, что можно быть серьёзной.

Я замерла на секунду, а потом выдохнула:

— Х… Холли?

— Да! Холли! Ты и правда меня помнишь! — она чуть подпрыгнула на месте, будто радость была слишком большой для спокойного шага. И тут же, будто вспомнив про что-то важное, высунула из-за спины картину — в простой деревянной раме, без изысков, но с каким-то странным, тревожным сюжетом: город под луной, фигуры в длинных плащах, тени, которые будто жили своей жизнью. — Смотри, какая красота! Директор академии Роберт Уилсон купил её недавно, а я… ну, скажем так, помогла ей сменить владельца. Теперь хочу продать одному скупщику, который в нашем районе частенько шастает. Ладно, давай удачи!

И она снова сорвалась с места, метнулась через кусты к ограде — и правда, там, где ветки росли гуще, виднелась дыра в решётке, будто кто-то давно и старательно расширял себе путь. Холли скользнула туда и исчезла, оставив после себя только шорох и запах пыли.

Я посидела ещё минут двадцать, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась не такой уж спокойной. Фонарь по-прежнему мигал, будто сомневался, стоит ли вообще гореть.

А потом по дорожке к моей лавочке пошёл мужчина в длинном пальто, с лампой в руке. Свет от лампы был желтоватым, тёплым, но от этого не менее чужим. Он подошёл, аккуратно всматриваясь — не грубо, а так, будто пытался сложить в голове картинку: я, лавочка, парк, луна.

— Вы Лисс Тейлор? — спросил он спокойно, без напора, но так, что сразу становилось ясно: он не уйдёт, пока не получит ответ.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как испуганный шёпот.

— Тогда могу я присесть?

Ответ не заставил себя ждать — я кивнула, немного с тревогой, но и с облегчением: наконец-то разговор, ради которого я сюда пришла.

— Кажется, вы по поводу того, как найти заработок и куда меня можно записать? — спросила я, опережая его.

Он чуть улыбнулся — не широко, а так, будто улыбка была ему непривычна.

— Да, всё именно так. Вообще, мы рассмотрели вашу кандидатуру. Вас пробовали пристроить в магазины, на фабрики, в доставщики — и везде отказали. Не из-за отсутствия навыков, а из-за недоверия и рейтинга в обществе. Раньше вы часто светились в не очень законных делах — и пусть это было четыре года назад, память у города долгая. Для тех, кто пытается что-то наладить, но не знает как, у нас есть особое предложение.

Он сделал паузу, будто давая мне время привыкнуть к мысли.

— Мы можем предложить вам отправиться в бюро по охоте за головами. Это не про подвиги и не про славу. Это про работу, про деньги, про то, чтобы город наконец перестал смотреть на вас как на проблему. У нас тут немало банд и мафий, а в бюро вы найдёте разные контакты. За один контракт платят от полутора до пяти тысяч илитрумов — зависит от сложности и от того, насколько шустрая окажется цель.

— Ну что, как вам такой вариант по заработку? — он чуть наклонил голову, будто пытался разглядеть не столько моё лицо, сколько то, что прячется за ним: готовность, страх, хоть какой‑то намёк, что я не сорвусь и не убегу прямо сейчас.

Я помолчала. В голове мелькнуло: «А что у меня вообще есть?» Пустая квартира, старая рубашка с болтающейся пуговицей и привычка держаться за привычное, будто оно может спасти. И правда, похоже, это было последнее место, где мне могли предложить хоть какой‑то честный заработок — пусть и такой, от которого в груди холодеет.

— Да, — сказала я, и собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я согласна.

Мужчина кивнул — без восторга, но и без разочарования, будто просто отметил ещё одну строчку в своём внутреннем списке.

— Вас будут ждать в бюро завтра. Думаю, вы сможете им показать, кто тут воет на луну и связывает цели, чтобы притащить на место сдачи. Не геройство, зато дело.

Он ещё немного постоял, будто хотел добавить что‑то ещё — предостережение или, наоборот, ободрение, — но в итоге просто приподнял край шляпы в коротком полупоклоне и пошёл прочь, унося с собой свет лампы. Тени от деревьев тут же сомкнулись на дорожке, будто и не было никакого разговора.

Я осталась сидеть на скамейке, вцепившись пальцами в шершавые доски. Холод потихоньку пробирался под ткань рубашки, но я не спешила уходить. Вместо этого смотрела на лунный свет, который пробивался сквозь листву и ложился на землю неровными пятнами.

Посидев до того момента, пока холод окончательно не окутал меня своими объятиями, я направилась домой. Та же самая картина: деревья, будто застывшие в неподвижности, темнота, которую лишь кое‑где разрывали тусклые фонари, знакомая дорога мимо академии — её массивные стены высились в лунном свете, словно старая крепость, не верящая в перемены. По пути мелькали и другие детали, врезавшиеся в память: покосившийся фонарь у поворота, чья‑то забытая корзина у лавки, тёмный проём переулка, из которого пахнуло сыростью. Всё это было привычным фоном — не страшным, а скорее усталым, будто город просто делал вид, что держится, хотя давно уже скрипел по швам.

Когда я отворила дверь в подъезд, сразу послышались крики соседей с нижних этажей — резкие, злые, будто они копили их весь вечер, чтобы выплеснуть именно сейчас. Я не стала задерживаться, чтобы разобрать слова; просто шагнула внутрь и пошла вверх по лестнице, чувствуя, как холод, оставшийся на одежде, медленно уступает место тяжёлой усталости.

На площадке между этажами мне преградил путь демон. Вид у него был помятый, взгляд — мутный, и по тому, как он покачивался, было ясно: он чего‑то выпил.

— Чего сюда явилась? — буркнул он, наклоняясь ко мне так, что я почувствовала запах горечи и чего‑то терпкого.

Я не стала вступать в разговор. Просто прошла быстрым шагом прямо перед его лицом, не оборачиваясь, не замедляясь — будто он был не опасностью, а просто ещё одной преградой на пути домой. В тот же миг позади раздался глухой звук — он не удержал равновесие и свалился на пол. Я не остановилась. С абсолютным безразличием, выработанным за годы жизни в этом городе, я понеслась дальше, к своей двери.

Аккуратно зайдя в квартиру, я наконец позволила себе выдохнуть. Тишина здесь была другой — не пустой, а своей, привычной. Не включая лампу, я сняла с себя рубашку; на мне остался только серый лифчик. Параллельно стаскивала штаны, оставаясь в нижнем белье. Вещи легли на диван — небрежной кучей, без попыток сложить или прибрать. Потом я улеглась следом, чувствуя, как жёсткая обивка дивана всё же кажется сейчас почти уютной.

Постепенно усталость накрыла меня плотным покрывалом, мысли стали расплываться, цепляясь за обрывки дня: Холли с картиной, мужчина с лампой, слова про бюро, про контракты, про то, что завтра придётся сделать шаг в новую сторону. Но эти обрывки уже не требовали решений — они просто кружились где‑то на краю сознания, становясь всё тише.

И я ушла в сон.

Я проснулась от звона колокола на башне академии — он всегда означал, что утро наступило. Только солнца в Мортлуне почти никто не видел: вместо него над крышами по‑прежнему висела луна.

Поднялась с дивана, чувствуя, как тело противится каждому движению. Натянула рубашку, потом штаны, осмотрела диван, нашла и надела носки.

Подошла к окну. Луна постепенно становилась красной — цвет наливался медленно, будто проступал сквозь тьму. Внутри всё сжалось: скоро начнутся боли, потом превращение… Ликантропия. Проклятие или особенность — уже неважно. Оборотней осталось мало, люди не думали о последствиях при кровавой луне, о жажде крови, о том, как меняется тело.

Пару минут постояла у окна, потом шагнула к двери, вышла в подъезд, быстро пробежалась по лестнице, толкнула входную дверь и шагнула на улицу.

Путь до бюро лежал через парк — тот самый, где я встретила Холли.

Я шла постепенно, не спеша, будто сама улица просила не торопиться. Так я почти добралась до Красноречивой Айзека — тут теснились магазины и библиотека, витрины манили тёплым светом, а из приоткрытых дверей тянуло запахом свежей выпечки. Тут всегда было людно: студенты из академии закупались едой, а потом уносились с пакетами к книжным полкам, чтобы читать взахлёб, забыв про всё на свете.

Миновав улицу, свернула к академической решётке — той, что будто разделяла два мира: свободу по эту сторону и учёбу по ту. Перелезла через неё, не задумываясь, привычно, будто это был не запрет, а просто ещё одна ступенька на пути. Дальше — к парку, знакомой тропой.

Прошла по аллее академии, нырнула под каменную арку — и вот он, парк, тихий, спокойный, будто просто ждал, когда кто‑нибудь пройдёт по его дорожкам.

Не задумываясь о прошлом, я быстрым шагом почти дошла до выхода из парка. За ним уже виднелось здание бюро: у входа сидели каменные вороны — статуи, но сделанные так тщательно, что казалось, вот-вот шелохнутся. Двери были деревянными, тёмными, само здание — двух- или трёхэтажным, невысоким и неприметным, будто оно нарочно не хотело привлекать внимания.

Я подошла ближе, и внутри тревожно сжалось — но тут сзади меня кто-то окликнул:

— Тейлор?

— Да, я Лисс Тейлор.

— Хорошо, давайте пройдём в здание.

Я вгляделась в мужчину: цилиндр, длинное пальто, за спиной сумка со склянками и банками, которые глухо позвякивали при каждом шаге. Когда мы вошли внутрь, он повернулся ко мне лицом — и я невольно замерла. Половина рта у него была порвана, из-за этого зубы виднелись даже сквозь сомкнутую челюсть. Один глаз — мутно-серый, слепой.

— Вы чего так на меня смотрите? — спросил он спокойно, будто ничего не происходило.

— Нет, ничего.

— Давайте лучше обговорим ваше первое дело и разберём пару вопросов. Вы точно хотите записаться в охотники за головами? Ваш риск смерти повышается процентов на семьдесят. Вы никогда не знаете, как поведёт себя враг.

— Да. У меня проблемы с финансами, так что мне нужно стать охотником.

— Хорошо. Оружие у вас есть? Если нет — мы предоставим первое.

Он выдал мне револьвер, завёрнутый в полотенце. Я развернула его: холодный, тяжёлый, ухоженный.

— Да… не знаю даже, что сказать. Очень хорошо выглядит.

— Ах да, держите двенадцать патронов, и шесть уже заряжено в барабане.

Я приняла патроны, аккуратно сложив их в карман накидки.

— Хорошо. Мы посмотрели на некоторые цели и решили: вам лучше начать с Эрис Найтшейд или Лиастры Эванс. Эрис занимается поставками алкоголя в районы — думаю, вы наслышаны про тот алкоголь, что убивает?

Я кивнула — про такой ходили слухи и раньше.

— А Лиастра… Думаю, вы слышали про цирк, который не так давно открылся в районе Semi-Wild Quarter. На Лиастре висит много убийств. Её показывали на слайдах: дети — эльфы, люди, а возможно и демоны — получали серьёзные ожоги на лице, когда она специально выпускала магические блёстки. Были и убийства: она проткнула рогом одну важную личность. Этот рог прозвали единорожьим. Ладно, думаю, я всё объяснил. С кого начнёте?

Я перекинула в голове несколько факторов — риск, расстояние — и уже была готова с ответом.

— Лиастра. Гоняться за курьером мне точно не хочется, а наводка на Лиастру у меня есть.

— Запомните главное: если она будет мертва — цена упадёт. Если останется жива — цена сохранится прежней.

Он произнёс это буднично, без нажима, и от этой будничности стало только тяжелее. Я кивнула, убирая револьвер поглубже под накидку, — впереди ждало первое дело.

Повтыкав в асфальт, я начала потихоньку строить план, как добраться до цирка в Semi‑Wild Quarter. Туда придётся добираться через мост — пешком его не перейти, слишком далеко, а значит, нужна машина. Но как? Раздался вопросительный голос в моей голове:

— Ты ведь только недавно видела Холли. Может, спросить у неё?

Холли. Да, точно — я видела её совсем недавно, буквально на днях. И почему‑то мне кажется, что у неё есть машина. Откуда такая уверенность — не объяснить, просто что‑то внутри подсказывает, шепчет, что это верное направление. Надеюсь, моё чутьё меня не подведёт.

Меня одолела боль, и я пошла в сторону парка. Перешла дорогу — на перекрёстке не было ни светофора, ни даже намёка на порядок: просто разбитый асфальт, ржавые отбойники и следы шин, будто тут вечно кто‑то срывался с места. Ноги несли сами, а я просто двигалась, потому что стоять было хуже. Боль начала усиливаться с каждым шагом, тянуть изнутри, под рёбра. Волчьи уши дёрнулись и сами прижались к волосам, хвост подогнулся к пояснице — рефлекс, против которого я бессильна.

На мгновение всё стало чёрным.

И в голове загремел мой собственный голос — рвано, без пауз, сквозь зубы:

*ЖРАТЬ. ЖРАТЬ. ЖРАТЬ.*

*КРОВЬ. КРОВЬ. КРОВЬ.*

Картинка ударила резко, без предупреждения. Узкий переулок, стены в рыжих подтёках. Человек — вспоротый, всё наружу, пар в холодном воздухе. Я чувствовала вкус — тёплый, густой, тяжёлый. Тянула, рвала, хватала куски, не разбирая, не думая. Кость царапала дёсны, и это только подстёгивало — хотелось ещё, глубже, сильнее. Движения были быстрыми, жадными, почти судорожными.

Я резко открыла глаза.

Запах ударил в лицо — вонь, что‑то сильно портилось прямо у меня перед носом. Кислое, тяжёлое, горло сжало спазмом. Через секунду до меня дошло: липкое под щекой, жёсткий край железного ящика, смятые пакеты вокруг.

Я лежу в мусорке.

Осознание пришло мгновенно, но радости от него ноль. Голова болит и кружится. Я осмотрела себя и поняла, что без одежды. Отлично. Просто великолепно. Значит, надо найти что-нибудь, чем прикрыться, потому что сейчас любой взгляд меня бы убил.

Я лежала в мусорке. В самой настоящей мусорке. Пахло соответственно, холодно, и вставать хотелось меньше всего на свете. Где я вообще — непонятно. Какой-то переулок, глубоко, далеко от улиц. Как я тут оказалась — тоже вопрос без ответа. В голове пусто, тело гудит, и сил соображать нет ни капли.

Потом послышались шаги. Чёткие, приближаются. Ну вот, думала я, отлично, сейчас кто-нибудь подойдёт и увидит меня во всей красе. Я уже окончательно отчаялась, как вдруг раздался довольно знакомый смех.

Из переулка вышла Холли. Бордовая рубашка, белые немного испачканные штаны, короткая стрижка. В руке — свёрнутое пальто, бежевое или коричневое, я видела её в нём раньше.

— Лисс, что ты здесь делаешь? И почему на тебе кровь? Стоп... Ты ещё и голая? — спросила она с презрением.

— Ну.. Так вышло, — пожала я плечами. Не объяснять же ей всё это сейчас, лежа в мусорке.

— Да не парься! Что произошло?

— Всмотрись в меня, Холли...

Она посмотрела на меня, немного потупила, а потом до неё дошло.

— А, я поняла! Ты испачкалась и порвала одежду?

— Я оборотень, — сказала я. Просто и всё. Хуже уже не будет.

Улыбка с её лица исчезла. Появилось что-то возмущённое, но она резко произнесла:

— Вот я дура, — схватилась за ноги и наклонилась. — И как я раньше не догадалась? У тебя хвост и уши! Слушай, если ты без одежды, то, может, наденешь пальто?

Она протянула мне пальто. Я взяла его без лишних слов — безразличие безразличием, но мёрзнуть в мусорке мне надоело. Натянула его на себя. Внутри что-то тёплое шевельнулось, ненадолго, но шевельнулось.

— С..спасибо, Холли, — пробормотала я.

— Пойдём, провожу тебя домой, — сказала она так буднично, будто находить подруг в мусорках для неё обычное дело.

Я кивнула. Дом звучало неплохо. Единственное, что звучало неплохо за весь этот вечер.