Анамнез эпохи Чонджо

Глава 1. Между строк

«Дорогой дневник».

Нет. Господи, нет. Так, кажется, писали в своих розовых тетрадках девочки-подростки, которых к нам в отделение привозили после несчастной любви и пачки маминого феназепама. Промоем, прокапаем, а через три дня сдадим родителям под расписку. Славные были времена: тогда дневник можно было вести хотя бы шариковой ручкой.

Здесь, чтобы записать собственные мысли и не загреметь за это на плаху, пришлось выскребать из памяти школьную химию. Пишу — и строчек не вижу. Проступят, если бумагу намочить. Шпионские игры в моём-то преклонном возрасте. Хотя этому телу всего девятнадцать лет. Или, если по-человечески, — восемнадцать. У них тут новорождённому, видите ли, сразу записывают год.

Но без этого никак. Я теряю себя. Не фигурально — буквально, как теряют кровь из плохо ушитой раны: не сразу, по капле, и спохватываешься, когда уже темнеет в глазах. Память этого тела, его язык, его повадки медленно и неотвратимо затягивают мою прошлую жизнь. На той неделе я попыталась вспомнить девичью фамилию свекрови — пусто. Слова той песни Цоя, которую Игорь мурлыкал, когда брился по утрам, — пусто. Ещё года два-три, и от меня настоящей не останется даже пепла.

Если кто-нибудь из местных увидит кириллицу, вряд ли станут разбираться. Решат — либо лазутчица, либо ведьма. Здесь и за меньшее казнят. Эта серая казённая книжица — мой билет на эшафот. И всё равно я её веду, потому что куда больше боюсь проснуться однажды утром и не вспомнить, как зовут моего Сашеньку.

Кого я уже забыла? Что уже вытеснили из меня четырнадцать лет в чужом теле?

Ладно. Раз уж другого слушателя у меня всё равно нет, скажу хоть бумаге: ваше хвалёное попаданство — собачье дерьмо! Всё, целиком! Без исключений!

Начнём с простого: где я? Чосон. Великий, мать его. Слово вроде знакомое — слышала где-то. Только где этот Чосон и с какого боку к нему подступаться? В советской школе на географии мы такого не проходили.

Какой век? «Двадцать четвёртый год правления нынешнего государя, год Белой Обезьяны, восемнадцатый день четвёртого месяца»… Ага. И чтоб жизнь малиной не показалась, со следующего новолуния снова начнётся четвёртый месяц — добавочный. Хоть в журнал сдачи смены этот бред вписывай.

Я даже не уверена, на Земле ли я. Может, это прошлое. Может, будущее, в котором человечество благополучно просрало электричество, канализацию и права человека. А может, я вообще внутри той дрянной книжонки, которую подобрала на остановке после суток, да так и не открыла. Сдохла с ней в руках в душном июльском автобусе. Обширный инфаркт в сорок четыре года — привет полутора ставкам, ночным дежурствам и двадцати лишним килограммам. Сапожник без сапог, чтоб меня, дуру старую. На обложке той макулатуры, кажется, стояли мужики в таких же нелепых прозрачных шляпах, какие носят здешние господа. А может, и не в таких. Попробуй вспомни обложку, когда падаешь лицом в грязный проход между сиденьями, а открываешь глаза уже в вонючей землянке в теле мелкой девчонки!

Тебя ломает от удушья и жара, во рту вкус меди, по телу ползают вши, а над тобой в дыму воет беззубая шаманка — трясёт медными бубенцами и тычет тебе в морду обезглавленной куриной тушкой, разбрызгивая тёплую кровь по всему твоему перекошенному хлебалу. Тут, знаете ли, во второй раз бы коньки от ужаса не отбросить.

Так. Стоп. Опять развезло на лирику, а свеча догорает, и другую мне никто не выдаст. На первой странице должно стоять главное. По буквам, чтобы перечитывать. Чтобы не сметь забывать.

Меня зовут Елена Николаевна Волкова. Я всю жизнь проработала медсестрой в ЦГБ Екатеринбурга. Моя прошлая жизнь оборвалась в 2018. Там, в далёкой России, у меня остался семнадцатилетний сын Саша, и я никогда не узнаю, сдал ли он свои проклятые экзамены. Я человек, а не говорящая казённая скотина по кличке Сольби.

Господи, только бы сберечь эту книжку от сырости...

***

Насчёт сырости вышло особенно пророчески.

Сольби криво усмехнулась и осторожно провела загрубевшим пальцем по намокшему углу серого блокнота.

Весенний ливень не утихал уже который час, превратившись в сплошную водяную завесу и вынудив караван укрыться на этом постоялом дворе, хотя до Ансона оставалось всего ничего. Дождь насквозь пробил соломенную накидку Сольби, промочил холщовую кофту, а на переправе через вздувшийся ручей добрался и до свёртка за пазухой. От воды грубая серая бумага потемнела, набухла — и поверх честных вертикальных столбцов инвентарной описи сушёной полыни и кореньев дудника, проступила та самая первая страница, исписанная месяц назад в холодном чулане Пходочхона. Не тронутые влагой белёсые русские буквы бежали слева направо: нагло, неправильно для этого мира, выдавая с головой ту, кем она быть не имела права.

Хорошо хоть полезла проверять котомку сейчас, в темноте у очага, а не под носом у своего конвоира.

Она поднесла раскрытый блокнот к горячему глиняному боку жаровни. Белые строчки про июльский автобус, шаманку и сына Сашу начали бледнеть, таять, как утренний иней на камнях, пока страница снова не стала ровно-серой и пустой между столбцами туши.

Учётная книжка обычной казённой девки. Никакой крамолы.

Прямо над её головой, там, где за глиняным сводом топки начинались горячие каменные плиты господской комнаты, глухо и требовательно стукнули два раза. Столичный господин не спал и ждал свой кипяток — кабацкому вареву он брезговал доверять даже в мелочах.

Сольби быстро сунула блокнот в сухой узелок с запасными тряпицами, привычным движением одёрнула грубую юбку и подхватила с углей закопчённый медный чайник. Взгляд сам собой сделался пустым и покорным.

Выбираться из прокопчённой полуподвальной топочной наверх было то ещё удовольствие. Едва она толкнула плечом скрипучую заслонку и ступила на крытый настил, в лицо ударил сырой ветер и густой, тошнотворный перегар дешёвого рисового вина.

Под навесом у общей комнаты, сгрудившись вокруг большой жаровни, сидело человек шесть из купеческого обоза, с которым они тащились из столицы последние три дня: мордатые охранники с дубинками и старшие носильщики. Отсыревшие, развезённые, они резались в кости и оглушительно гоготали.

Из приоткрытой двери дальней каморки для челяди доносилась глухая возня, прерывистое сопение и тонкий, затравленный девичий всхлип. Сольби крепче стиснула ручку чайника. То ли хозяйскую рабыню зажали на соломе, то ли ту пятнадцатилетнюю дурочку, которую купец-ткач вёз в Ансон на перепродажу. Никто даже головы не повернул. Обычное дело. Собачья свадьба под дождём.

— О-о, гляньте, казённая недотрога выползла! — рябой детина со шрамом через губу смачно сплюнул скорлупу печёных каштанов под ноги Сольби. — Эй, лекарка, брось ты свой чайник! Иди ко мне под плащ, у меня в штанах такой корень женьшеня опух — до утра растирать будешь!

Компания взревела от восторга. Чья-то грязная пятерня потянулась к подолу мокрой юбки.

Сольби не подняла глаз от пола и даже шага не сбавила. Только плавно, заученным за годы движением сместила бедро в сторону, так что пьяные пальцы схватили пустоту, и ещё ниже опустила голову, пряча лицо в тени платка.

Она быстро осознала правила этого мира, когда в неурожайный год родной отец этого тела, задолжавший зерно по казённой ссуде, отдал её в уездную управу рабыней в счёт долга.

Из уездной управы её переправили в столицу, где восьмилетней соплёй, оказавшись на заднем дворе Лекарского ведомства Хеминсо, она впервые увидела, что делают с бесправными казёнными девками. Тогда же дала себе слово: её по соломе валять не будут.

Она стирала пальцы в кровь о гранитные ступки, зубрила проклятые иероглифы, отмывала лежачих, меняла гнилые повязки в заразных бараках за городом, бралась за самую грязную работу — лишь бы заметили, лишь бы запомнили: эта нужна при больных. Эту нельзя отдавать куда попало. Медицинские знания из прошлой жизни не сделали её свободной, но помогли стать слишком полезной, чтобы ею бездумно распоряжались.

Со временем её начали привлекать к дознаниям: обследовать женщину, разобрать следы побоев, обмыть и осмотреть мёртвое тело. Сначала одалживали у Лекарского ведомства на день-другой, а затем и вовсе приписали к сыску. Лечить она не перестала — просто теперь от неё чаще требовали объяснить, отчего человек умер.

Зато пока она при исполнении и числится за столичным чиновником, в открытую лапать её эти шакалы не посмеют: побоятся палок за порчу государева имущества. А если всё же рискнут — у неё есть весьма сомнительное право защищать казённый инвентарь. То есть саму себя.

У крайней двери Сольби бесшумно скинула размокшие соломенные туфли, опустилась на колени и тихонько кашлянула, прежде чем тронуть бумажную створку:

— Господин Со, я принесла воду.

— Войди и закрой плотнее, — раздалось изнутри.

В крошечной господской комнатушке стоял тёплый дух нагретой промасленной бумаги и жжёного кунжутного масла. После общей половины, провонявшей кислым супом, здесь было почти стерильно.

Со Инсок сидел в самом тёплом углу у глухой стены, безупречно прямой — словно и на ночлеге не вытаскивал бамбуковую палку из задницы. Верхний дорожный халат и шляпа висели на деревянной стойке без единого пятнышка грязи. Когда только успел отчистить? Сам он остался в белоснежном нижнем одеянии, подчёркивавшем сухую, поджарую фигуру. На низком лакированном столике в медной плошке ровно теплился фитиль, выхватывая из темноты резкий профиль с высокой переносицей и узкие холодные глаза. Тёмная короткая бородка, подстриженная так ровно, будто он вымерял каждый волосок, окаймляла острый подбородок и тонкие губы.

Двадцать пять лет парню, подумала она, пока ставила чайник на край столика и привычно, по-сестрински, скользила по нему взглядом. Всего на восемь лет старше её Сашки. В столичной управе писари пугали друг друга его именем как холерой: королевский прокурор, гениальный сыщик, цепной пёс государя, сгноивший в тюрьме целую пачку вельмож. Неподкупный, безжалостный и бескомпромиссный.

А вблизи — обычный заносчивый барчук-отличник с каменной челюстью и нервным истощением. Тени под глазами — хронический недосып. Скулы желтоватые — жёлчный барахлит на сухой пайке? Подержать бы недельку на овсянке и отваре шиповника. И спать укладывать по часам.

— Сядь ближе к свету. Я не намерен кричать через всю комнату, чтобы меня слушали пьяные свиньи за стеной, — не поднимая глаз от разложенного на коленях свитка, ровно произнёс Инсок.

Сольби послушно пересела на полшага вперёд, аккуратно сложив руки с коротко остриженными, вычищенными ногтями на коленях.

Господин Со наконец отложил свиток и поднял на неё тяжёлый, немигающий взгляд. Несколько секунд он молча изучал её лицо, мокрые пряди на висках и синеватые от холода запястья.

— Завтра на рассвете обоз уйдёт на юг по большому тракту, — тихо заговорил он под гул ливня. — Дальше мы пойдём врозь. Ты направишься сразу в предгорья Чхильхёнсан, в усадьбу Чхонсим. Выйдешь с первыми петухами, возьмёшь вьючного мула с аптечным коробом. Здесь предписание столичного Лекарского ведомства.

Он кивнул на лежащий на столике сложенный пакет с оттиском квадратной красной печати.

— Для обитателей усадьбы ты лекарка, присланная по прошению госпожи Сон. Она ещё с зимы забрасывала уезд жалобами, требуя приставить к сыну постоянного лекаря. О твоём прибытии её уведомили. Тебя там ждут.

— Ждать-то ждут, господин, — негромко ответила Сольби, глядя на белую тесьму его воротника. — Только вряд ли обрадуются. Всё-таки сын государя, пусть и в опале. А ему вместо лекаря — казённую девку с коробом трав.

— На это и расчёт, — невозмутимо ответил Инсок. — Пусть увидят в твоём назначении оскорбление, а не повод искать подвох. Решат, что в столице отделались тем, кого не жалко послать.

— И это, по-вашему, убережёт меня от щепотки крысиного яда в утренней похлёбке? — выпалила Сольби, прежде чем успела прикусить язык.

— Первое время. Если не дашь другого повода, — не моргнув глазом, отрезал Инсок. — Мне сказали, что у тебя нюх на яды лучше, чем у старых ищеек из Пходочхона, так что используй его и свою голову, Сольби. Им нет смысла травить тебя в первый же день. В лекаре госпожа Сон нуждается отчаянно. Но если она или её челядь заподозрят в тебе сыскную дамо, тогда да — тебя придушат на заднем дворе в тот же миг. Поэтому сиди тихо и не вздумай совать нос ни во что, кроме котла с отваром, пока я не приеду. Сама решений не принимай. Ни во что не вмешивайся. Только наблюдай, заводи знакомства, втирайся в доверие. Тебе всё ясно?

— Предельно, господин.

Он сделал короткую паузу и чуть подался вперёд так, что свет пламени скользнул по его резким скулам.

— Я сперва заверну в уездную управу Ансона. Нужно поднять податные списки, узнать, кто из столичных гонцов менял лошадей на почтовой станции в последний месяц, проверить, чем дышит уезд, и выяснить, от какой такой внезапной хвори две недели назад скончался прежний казённый смотритель. В усадьбу я прибуду в лучшем случае через пару дней.

— С обыском, господин?

— С обыском туда поедут палачи Королевского трибунала, если мы с тобой провалимся, — пальцы Инсока, длинные и чистые, с твёрдой мозолью на среднем от кисти для письма, легко коснулись края медного чайника. — Неделю назад в столице взяли человека с письмами. Из них следует, что вокруг лишённого титула принца зреет заговор, а в усадьбе Чхонсим только и ждут сигнала, чтобы поднять мятеж против государя.

Сольби едва заметно вздрогнула. Вот оно что. То-то они тащились из Ханъяна с купеческим караваном, не заезжая на казённые станции, как пара беглых каторжников.

— Когда при дворе кому-то очень хочется извести опального принца, доказательств обычно не ждут, — осторожно заметила Сольби, не поднимая глаз от его воротника. — Посылают самую быструю лошадь с ядом — и дело с концом. Зачем такие сложности, господин?

— Затем, что на троне сейчас сидит не мясник, — жёстко отчеканил Инсок. — И ты прикусишь свой непомерно длинный язык, Сольби, если хочешь сохранить голову на плечах. Его величество не станет убивать собственную кровь по первому доносу. Особенно если этот донос попал в руки министров слишком вовремя. Он желает знать правду: втянуты ли госпожа Сон и её сын в эту грязь на самом деле, или их именами прикрываются чужие люди, чтобы заставить государя казнить невиновных. Времени у нас в обрез. Министры давят с каждым днём всё сильнее.

Он едва заметно выдохнул, снова перевёл взгляд на чайник и заговорил прежним, деловым тоном:

— Я еду туда на место покойного старика — новым смотрителем от Дворцового казначейства. Буду жить на мужской половине, пересчитывать казённый рис, выдавать жалованье страже и изображать занудного счетовода, сосланного в глушь за буквоедство. Выставить меня за ворота госпожа Сон не посмеет — у меня предписание с дворцовой печатью. Но ненавидеть меня и прятать концы в воду начнут с первого же шага. Поэтому с той минуты, как я въеду во двор усадьбы, Сольби, ты меня впервые видишь. Наше с тобой знакомство осталось здесь, на этом постоялом дворе.

— А если вас узнают, господин?

Он неожиданно резко поднял на неё глаза, с секунду помолчал, а затем спросил с какой-то мягкой снисходительностью в голосе:

— Ты сама узнала меня при встрече?

— Мне сказали, к кому я приставлена, — пожала она плечами.

— Вот именно, — кивнул Инсок, и на его губах мелькнула тень то ли горькой иронии, то ли презрения, но тут же пропала.

— Я — это не показатель, господин. Ваше имя в столице знает каждая собака.

— Имя, — медленно повторил он и снова уставился на чайник, на медном боку которого трепетало отражение пламени. — Госпожа Сон покинула двор много лет назад. Мы с ней не встречались, и в лицо она меня знать не может.

— А её люди?

— Вряд ли, но в любом случае я не собираюсь въезжать во двор с объявлением, кто я такой. Для них я Ким Чунхо, новый казённый смотритель. Это имя стоит в предписании. И тебе лучше запомнить его сейчас, Сольби.

Она лишь покорно опустила голову, решив про себя больше не донимать его вопросами. Если господин королевский прокурор так уверен в себе, кто она такая, чтобы указывать ему на очевидное и предлагать, по крайней мере, достать пресловутую палку, чтобы хоть издали походить на счетовода.

— Если через неделю я не появлюсь, не пытайся выяснять, что со мной. Продолжай лечить больного. В предписании указано, что через три месяца ты обязана вернуться в столицу с докладом.

— А если с вами что-нибудь случится уже в усадьбе?

— Не пытайся меня выручить и не выдавай нашего знакомства. Дождись срока и возвращайся в Ханъян. Найдёшь моё подворье в Южном квартале, у подножия Намсан, спросишь домоправителя Чо. Он предупреждён и отдаст тебе пакет. Что делать дальше — прочтёшь внутри. Запомнила?

— Да, господин.

Инсок немного помолчал, разглядывая её сгорбленную фигуру, затем едва заметно поморщился.

— Как твоё тело после трёх дней пешего хода? Лихорадки нет?

Внутри Сольби усмехнулась, но внешне оставалась безучастной. Одиннадцать лет — достаточный срок, чтобы привыкнуть носить лицо, словно мёртвую маску.

— Благодарю за заботу, господин, но казённое имущество в полном порядке, — спокойно произнесла она, и в её тихом, безупречно почтительном голосе прорезалась та самая сухая, колючая нотка, за которую её недолюбливали столичные писари. — Выносливости мне хватит. Если господин переживает, что лекарка свалится в обморок при виде недоброго взгляда и выдаст его — напрасно.

Глаза Инсока чуть сузились, губы дрогнули, словно он прятал улыбку. Наверное, именно этим мальчишка и подкупил её всего за несколько дней знакомства. Другой на его месте уже пустил бы в ход палку за один только её прямой, совсем не рабский взгляд. А этот пыжится, важничает, но даже голоса на неё ни разу не повысил. И одежду себе вон сам себе чистит, и чаи заваривает, и, хвала Небу, не ссыт в кувшин по ночам. Редкий экземпляр для местного паноптикума.

— Рукав подними, — коротко велел он. — Правый.

Сольби на миг замерла, но подчинилась, оттянув грубую мокрую холстину до локтя. Вдоль её предплечья, плотно притянутый к коже узкими кожаными ремешками, темнел плоский деревянный пенал, из которого торчала обмотанная шнуром рукоять короткого ножа — не дамской игрушки с серебряными висюльками, а остро отточенного клинка с гладким узким лезвием, каким лекари вскрывают глубокие нарывы, а мясники на бойнях перерезают жилы.

— Отвороты рукавов.

— Господин опасается за свою жизнь? — снова не удержала она свой поганый язык.

Господин не ответил и даже не моргнул — смотрел на неё с лёгким прищуром и терпеливо ждал выполнения приказа.

Она помедлила, потом достала из обшлага крошечный бумажный свёрток и положила на край стола.

— Дальше.

Пришлось вынуть шпильку. Мокрые волосы тут же рассыпались по плечам. Инсок перевёл взгляд с её лица на тёмное остриё.

— Что на ней?

Она дерзко промолчала.

— Я спросил не для того, чтобы самому проверять, Сольби.

— Аконит.

Он медленно достал платок и, взяв им шпильку, поднёс остриё к язычку пламени в плошке. Секунда, две, три — остриё раскалилось докрасна, тонкий маслянистый налёт зашипел, испустив едкий, сладковато-травяной запах. Инсок дождался, пока дымок рассеется, тщательно вытер закопчённый металл о платок, который тут же полетел в стоящую рядом жаровню, и молча вернул шпильку на место.

— Всё? — спросил он.

Она показала пустые ладони.

— Сольби.

Та самая интонация. Медсестра Лена так произносила фамилии санитарок, когда под чистыми простынями на обходе снова обнаруживались грязные.

Она мысленно чертыхнулась и поддела ногтем край собственного воротничка. Из плотного шва легко, как жало, выскользнула длинная трёхгранная игла для кровопускания. Если прижмут в тёмном углу и она могла стать оружием. С тихим звоном игла легла на лакированное дерево рядом с бумажным свёртком.

— Теперь всё, господин. Остальные иглы и яды в коробе.

— Всё выбросить. Нож снимай. Уберёшь к остальным инструментам.

Сольби невольно прижала локоть к боку.

Инсок заметил.

— У ворот тебя могут обыскать. Увидят нож среди лекарских принадлежностей — спросят, умеешь ли им пользоваться. Найдут под рукавом — спросят, кого ты собиралась им резать. Разницу понимаешь?

— Очень хорошо.

— Тогда снимай.

Ремешок отсырел и не хотел поддаваться. Сольби возилась с ним дольше, чем следовало, чувствуя, как поднимается глухая злость. Конечно. Сначала велят идти одной в чужой дом к заговорщикам, потом отнимают последние средства защиты.

Ножны легли на стол с коротким деревянным стуком. Несколько мгновений слышно было только дождь и раскаты грубого мужского хохота за стеной. Где-то глухо стукнула в хлипкую перегородку чья-то пьяная туша.

Господин Со бросил в простую глиняную кружку щепотку какого-то порошка из собственного дорожного кисета, плеснул кипятка и сделал маленький глоток.

— Останешься сегодня здесь, — глядя в чашку, обронил он. — В углу у двери лежит старая рогожа.

Она моргнула, решив, что ослышалась:

— Господин?.. Но в топочной у очага...

— Прекрати пререкаться, женщина, — отрезал Инсок с такой ледяной интонацией, что у Сольби по спине пробежал холодок. — Мне в поместье Чхонсим нужна рабочая ищейка с ясной головой и целыми руками, а не драная кошка с выбитыми зубами, которую придётся зашивать перед господскими воротами. К тому же я не собираюсь искать тебя по конюшням, чтобы убедиться, что ты не проспала рассвет.

Он коротко взмахнул ладонью, сбивая пламя в плошке, и погружая комнату в густую темноту, пахнущую горелым маслом и дождём.

— Ложись у порога, Сольби. И не смей сопеть громко — я сплю чутко.