880

Глава 1: Ржавый клинок

Смерть в Кадвале никогда не благоухала розами. Скорее, она воняла мочой, дешёвым вином и запёкшейся кровью. В сущности, это и составляло базовый аромат трущоб — лабиринта из гниющих балок и слепых каменных мешков. Вейланд шёл по нему легко, почти бесшумно, его поношенные сапоги чавкали в жирной грязи, словно смакуя каждый шаг. Он не преследовал свою очередную жертву, а направлял её. Как пастух, исподволь подталкивающий заблудшую овцу к загону, удобному для стрижки.

Дезертир, за чью голову была обещана награда серебром, был молод, глуп и напуган до тошнотворного отвращения. Этот ужас сквозил в его прерывистых, захлёбывающихся всхлипах, в бешеном топоте подкованных сапог, высекавших искры из камней мостовой. Он метался, словно крыса, загнанная в лабиринт: натыкаясь на тупик за тупиком, отчаянно царапал стены, будто надеясь прорыть ход к спасительному солнцу. Вейланд дал ему добежать до последнего, самого мерзкого закутка, где, точно гнойник, сходились три облупленные стены. В самом тупике была нагромождена куча строительного мусора, вперемешку с гниющими отбросами. И воздух здесь был густ от тошнотворного зловония.

Вейланд возник из тени неспешно, словно давая время осознать неизбежное. Не чудовище – просто человек, одетый в поношенный кожаный доспех, с лицом, будто забытым в казарме десятилетие назад. Резкие скулы, обтянутые пергаментной кожей, пробивающаяся тень щетины, глаза – два осколка мокрого камня. Ничего примечательного, если не считать ощущения неотвратимости, исходящего от него.

— Прогулка окончена, — произнес Вейланд голосом, в котором не было нужды повышать тон, чтобы заглушить городское гудение. Дезертир прижался спиной к стене, пальцы судорожно заскребли по облупившейся штукатурке.

— Пожалуйста… Был приказ… Они приказали отступать… Это был приказ!

— В моем контракте про приказы ни слова, — отозвался Вейланд, делая шаг вперед. — Только имя и сумма. Твое имя стоит пятьдесят серебряных.

Юнец что-то бормотал о матери, о боге, о вселенской несправедливости. Заунывный речитатив отчаявшейся жертвы. Словно ничего нового уже придумать не могут, или просто тупеют, ощущая на затылке дыхание самой Смерти. Вейланд слушал мальчишку вполуха, хладнокровно выверяя расстояние до него. Шесть шагов. Пять. Внезапно дезертир сорвался с места, но не вперёд, к спасительному просвету, а вбок, отчаянно пытаясь втиснуться в узкую, предательскую щель между грудой хлама и шершавой стеной. Нелепо. Вейланд мог бы одним стремительным движением схватить его за грязный ворот, прижать к камню, переломить хрупкую шею – отработанным, безупречным движением. Но вместо этого он замер. Медленно повернулся к беглецу… Спиной. Словно предлагая мишень для отчаянной атаки. Он стоял недвижно, спиной чувствуя лихорадочное, захлёбывающееся дыхание, царапающий шорох ткани о камень. Давая время. Давая шанс. В груди тупо ныло осколком боли – эхо старой, затянувшейся раны, не на теле, а где-то глубоко в душе. Ведь когда-то и он сам был таким же солдатом, обманутым и сломленным. Только после того, что с ним произошло, Вейланд выжег из памяти годы службы, словно они были его клеймом позора.

Вместо ожидаемой атаки тупик наполнился топотом. Беглец, словно сорвавшийся с цепи зверь, ринулся из тупика, оставляя за собой лишь клубы пыли и страха. Вейланд даже не обернулся, лишь презрительно фыркнул. Его рука, повинуясь безошибочному инстинкту, скользнула к ножу на поясе — не к грубому боевому клинку, а к изящному метательному, с коротким, зловеще блеснувшим лезвием и приземистой, утяжелённой рукоятью. Движение было обманчиво плавным, почти сонным, скрывающим стальную пружину внутри. Разворот на пятке — стремительный полуоборот, словно танец хищника. Взгляд, острый и холодный, как зимний ветер, выхватил из полумрака мелькнувшую спину. Мышцы руки, помнившие бесчисленные тренировки, сами вычислили усилие, угол, расстояние.

Нож сорвался с руки не со свистом, а с приглушённым, зловещим щелчком, предвещавшим расплату за трусость. Дезертир издал короткий, сдавленный крик — не столько от боли, сколько от страха, осознания неминуемой расплаты, и рухнул на грязный пол, судорожно хватаясь за бедро. Лезвие глубоко вошло в мышцу, не задев кости. Идеально рассчитанный удар. Идеальная дозированная жестокость.

Вейланд приблизился к поверенному беглецу, словно тень, наступил сапогом на дрожащую ногу. Выдернул нож. Багровая кровь хлынула, омывая лезвие и заливая всё вокруг. Охотник за головами предусмотрительно отступил, чтобы не запачкать свои сапоги ещё больше.

— Живи, — произнёс он, вытирая клинок о штанину поверженного юноши. Голос звучал ровно, без гнева и жалости, лишь с ледяным оттенком презрения. — И помни, что милость — она разовая. Как девственность. Один раз потерял — и нет её. Запомни это парень раз и навсегда!

Он отвернулся от глаз, полных боли и клокочущей ненависти, словно от пропасти, грозящей поглотить его. Шагнул прочь, оставив поверженного беглеца корчиться на промёрзлом камне. Не смерть конечно, но увечье – хромота, которая станет для парнишки вечным напоминанием о его слабости и трусости. В голове Вейланда был лишь глухой звон, назойливый, как муха, бьющаяся в стекло. Губы мужчины, против воли, дрогнули в подобии усмешки. Но ничего смешного в сложившейся ситуации не было. Ни капли. Лишь привкус горечи во рту и пустота в душе.

Клиент ждал у входа в одну из подпольных таверн, гнездившихся, словно мерзкие грибы, у подножия крепостной стены. Чужак в вычурном, неуместном здесь плаще, лицо выбрито до синевы.

– Где голова? – процедил он, едва Вейланд приблизился, не тратя времени на приветствия.

– В целости и сохранности, прикреплена к плечам, – отозвался Вейланд, извлекая из-под плаща окровавленный, но всё ещё узнаваемый, значок роты беглого солдата. – Вот доказательство, что я его нашёл и наказал. А если хотите, можете убедиться лично: ваш дезертир там, внизу, в паре кварталов отсюда. Усердно оглашает своими стонами всю округу, лёжа среди грязи и говна. Полагаю, нога больше не предмет его гордости и танцевать на балу ему придётся ещё не скоро.

Клиент побледнел. Не от зрелища крови, таким его было не удивить. Причина была куда проще: обманутые надежды и клокочущая внутри ярость.

– Я платил за труп! За окончательное решение вопроса с этим ублюдком! Чтобы он навеки замолчал!

– Вы платили за решение проблемы с дезертиром, – ровный, циничный тон Вейланда резал слух, словно скрежет стали. – Проблема решена. Он никуда не сбежит. Более того, он станет живым, воющим укором для всех остальных. Куда эффективнее, если вдуматься. И потом, – он ткнул пальцем в воздух, словно держал в руках свиток с договором, – в условиях поставки доказательства выполнения заказа ничего не было сказано о предмете. Голова, сердце, печень, знак роты – всё это исключительно на мой выбор. А сегодня я, знаете ли, в настроении проявлять милосердие.

– Милосердие?! Да это изощрённое издевательство надо мной! Теперь мне самому придётся добивать эту падаль! Ты получишь только половину от суммы заказа! Двадцать пять серебряных и не медяком больше!

– Половину я и возьму, – кивнул Вейланд, ловко перехватывая кошель, который клиент в бессильной злобе метнул ему в лицо. – Остальное – на лекарства для калеки. Или на выпивку вас, чтобы забыть этот позор. Решайте сами. Мне, признаться, всё равно.

Вейланд не стал дожидаться ответных оскорблений, или, чего доброго, попытки оспорить его решение силой. Повернулся спиной к заказчику и растворился в вечерней толпе, ещё более густой и зловонной, чем днём. Кошель приятно оттягивал карман. Половина от обещанного? Ему хватит. Всегда хватает лишь на то, чтобы продолжить. Нет, не жить. Существовать.

* * *

Постоялый двор «Сломанное Копьё» ютился в трущобах Кадвала, где даже крысы бросали на прохожих взгляды голодных гурманов, прицениваясь. Вейланд снял здесь комнату на неделю – грязную каморку, кишащую клопами, с единственным стулом, грозившим рухнуть под его весом. Зато дёшево. И окно выходило не в зловонный двор, а на узкую, извилистую улочку – немаловажное преимущество, если понадобится бесшумно исчезнуть. В его жизни случалось и такое.

Он задвинул щеколду на двери, понимая, что против серьёзного намерения войти она не устоит. Подпёр дверь стулом, надеясь выиграть хотя бы десяток секунд в случае незваных гостей. Сбросил с плеч плащ, следом тяжело звякнул доспех, и потная рубаха шлёпнулась на пол. В зеркало смотреть не стал – Вейланд и так досконально знал каждый свой шрам, каждую впадину на теле. Оно давно уже превратилось для него в инструмент, изношенный и закалённый долгой работой. Ни больше, ни меньше.

На столе, перед мужчиной, стоял неказистый глиняный кувшин, хранящий внутри себя «Глаз дракона» – так окрестили свой самогон местные обитатели, и было в этом названии что-то зловещее. От варева исходил тошнотворный запах перегнивших фруктов и безысходности. Вейланд плеснул мутную жидкость в побитую жизнью оловянную кружку и опрокинул её в себя. Обжигающая лава пронеслась по горлу, опалила нутро и замерла в пустом желудке тлеющим углём. Вторую порцию он смаковал медленнее, позволяя пойлу растворить резкие грани окружающего мира, словно акварель, размытую дождём. Нестерпимый шум в голове – этот извечный рокот, похожий на приглушённый рёв разъярённой толпы или бесконечный прибой – стихал, превращаясь в терпимый гул.

Руки мужчины снова предательски дрожали. Едва заметно, словно крылья пойманной бабочки, но дрожали. Вейланд стиснул кулаки, разжал. Тщетно. Дрожь исходила из самой его сути, из того выжженного места, где когда-то, в незапамятные времена, теплилась надежда, или что-то, напоминающее душу. Теперь там зияла ледяная пустота, и её раздражало даже малейшее движение.

Допив вторую кружку, Вейланд опустил руку в потёртый мешок, покоившийся у подножия кровати. Извлёк оттуда три предмета и разложил их на столе перед собой, словно карты таро, предрекающие угрюмое будущее.

Первым предметом был клинок. Не тот метательный, что теперь неизменно висел у него на поясе, стальным довеском к тесаку, а боевой, осколок прошлой жизни. Когда-то прямой и острый, он был символом долга, чести, той вымученной веры, что вдалбливали в головы отцы-командиры. Теперь, годы спустя, его лезвие изъедено щербинами и потускнело от ржавчины, словно было покрыто запёкшимися кровоподтёками старых ран. Вейланд даже не точил его. Зачем? Давно уж клинок не рассекал воздух в смертельном танце — им давили, им били, использовали как грубый рычаг, как дубинку. Орудие, утратившее изящество, но не свою смертоносную суть.

Второй — кисет. Кожа, вытертая до глянцевого блеска в тех местах, где пальцы касались её чаще всего, словно молитвенные чётки странника. Внутри, тихим перезвоном, отзывались серебряные монеты — угасающие искры былой удачи, трофеи от прошлых дел. Вейланд пополнил их сегодняшней добычей. Деньги. Единственная вера, что не обернулась прахом в его руках. Они никогда не предавали мужчину. Они просто были, или их не было.

Третий предмет… Он извлёк его последним, удерживая его всего двумя пальцами, словно прикасаясь к тлеющему углю. Маленький, истёртый до неузнаваемости жетон из тусклого, непонятного металла. На одной стороне когда-то гордо красовался герб. Теперь там было лишь смутное пятно. На другой — номер. Цифры «880». Они ещё проступали сквозь пелену времени, но с каждым днём блекли, словно время, злорадствуя, стирало их с особой тщательностью, готовя к забвению.

Вейланд вперил свой взгляд в жетон, словно видел перед собой змею, готовую ужалить. Шум в голове возрастал, переходя из тягучего гула в назойливый, сверлящий звон. Ноздри обожгло запахом гари и мокрой псины. В ушах – какофония чужих голосов, обрывки смеха, вмиг переходящие в предсмертные крики. Перед глазами была уже не комната, а размытая дождём полоса грязи, мелькающие спины бегущих в панике людей, и зловещие вспышки света, прорезающие тьму там, где им точно было не место… Пальцы мужчины непроизвольно стиснули жетон, с такой силой, что костяшки побелели, словно от прикосновения к самой смерти.

— Чёрт… — прохрипел он сквозь зубы, словно выхаркивая сгусток боли.

Его ежедневный ритуал. Испытание себя на прочность. Его добровольная пытка. Он извлекал это напоминание о своём прошлом, о предательстве – и отчаянно пытался остаться бесстрастным, словно каменная статуя. И каждый раз терпел сокрушительное поражение. Прошлое всё так же не было для него мёртвым грузом. Оно – как въевшаяся ржавчина на клинке, живая, разъедающая плоть и душу мужчины изнутри.

С резким, яростным движением, полным, непонятной даже ему самому, слепой ненависти, он швырнул жетон через комнату. Тот с металлическим звоном ударился о шершавую стену напротив, отскочил от неё и юркнул в тёмный угол, в пыль и липкую паутину. Вейланд так и не смог найти в себе силы его выбросить. Никогда ему не удавалось избавиться от него. Только спрятать, загнать поглубже. До завтрашнего дня, до следующей пытки.

Мужчина вновь наполнил стакан «Глазом дракона» – огненным напитком, что обжигал горло и притуплял его боль. Опрокинул в себя. И ещё раз, и ещё… Алкогольный туман, липкий и густой, как погребальный саван, окутывал сознание, смягчая болезненные осколки воспоминаний. Дрожь, до этого терзавшая руки, отступила на шаг. Вейланд сидел, не видя ничего, кроме потолка, где змеилась трещина, складываясь в причудливую карту – карту давно забытых земель, а может, и утраченных надежд.

Время утекло сквозь пальцы, оставив лишь привкус горечи. Сознание, словно подтаявший воск, медленно стекало в липкую, беспокойную дрёму. Комната качнулась, словно палуба корабля в шторм. Свеча на столе плевалась копотью, вырисовывая на стенах пляшущие фигуры – хоровод теней, в которых мерещились знакомые, но оттого ещё более пугающие лица.

И тут раздался стук, резанувший тишину. Но не в дрожащую дверь, что, итак, содрогалась от каждого шага в коридоре, а в ставню, закрывавшую единственное окно в комнате. Удар короткий, сухой, словно в неё метнули камень, размером с голубиное яйцо.

Вейланду будто плеснули в лицо ледяной водой — хмель как рукой сняло. Каждая мышца его тела напряглась, словно сжатая пружина. В глазах не осталось и следа опьянения, лишь плоская, хищная настороженность зверя, почуявшего чужака. Бесшумно, как тень, он спрыгнул со стула, и рука сама собой нашла арбалет, прислонённый к стене у кровати. Старый, но ухоженный, с лоснящейся от сала тетивой, уже взведённой. Болт с бронебойным наконечником замер в желобке. Вейланд всегда был готов к ночному визиту нежданных и нежеланных гостей.

Мужчина прильнул к стене возле окна, вслушиваясь. Тишина. Ни звука шагов на мостовой, ни скрипа половиц в коридоре. Давящая, нереальная тишина, будто выкачали весь звук из мира. Затаив дыхание, Вейланд стременем арбалета откинул скобу удерживающую окно закрытым, и ставня распахнулась, издав тихий, жалобный скрип. Ночь за окном была густой от городского смога и тумана, выползающего с болотистых окраин. Пусто. Узкая улочка молчала, словно вымерла. Даже наглые коты, постоянно бегающие по улицам в поисках пропитания, попрятались неизвестно куда.

Вейланд осторожно выглянул из окна, ощупывая взглядом шершавый подоконник и выщербленный карниз. Пусто. И тут ему в глаза бросилась одна странность. На самом краю подоконника, там, где каменный выступ был покрыт слоем вековой грязи, лежала стрела.

Она была чёрная как сама ночь. Нет, не окрашенная, а обугленная до самой сердцевины, словно её вырвали из объятий пылающего костра. Дерево почернело, исчерченное сетью предательских трещин. Оперение сгорело дотла, оставив после себя лишь призрачный след. Наконечника не было вовсе — лишь обломанный, оплавленный конец.

Вместо верёвки, стрелу обвивал сухой, сморщенный жгут, напоминавший вырванную из человеческого тела жилу. Именно ей к стреле был привязан клочок пергамента. Вейланд, не покидая укрытия окна, с арбалетом, нацеленным в непроглядную тьму, своим тесаком подцепил стрелу и втянул её внутрь комнаты. В нос ударил смрад гари и приторно-гнилостный запах, чуждый и дереву, и пергаменту.

Мужчина положил зловещую свою находку перед собой на стол, рядом с глиняным кувшином, хранящим в себе остатки

«Глаз дракона». Дрожащими пальцами развязал узел. Развернул пергамент. Он оказался грубым, шершавым на ощупь, словно шкура неведомого зверя. Надпись на нём была выполнена не чернилами. Густая, темно-бурая жидкость, высохшая и покрытая сетью мелких трещин, источала запах железа, меди… и крови. Или чего-то, отчаянно стремящегося ею быть.

Почерк выдавал безумца – угловатый, безжалостный, выведенный одним непрерывным росчерком, словно автор испытывал болезненное наслаждение от каждого штриха:

«Гаррет молится за всех вас. Он будет последним, кто увидит твоё лицо. Помни 880».

Вейланд застыл. Не от страха. Он давно избавился от этого чувства. Сейчас его терзало нечто иное –- леденящее душу узнавание, прошлое снова настигло его. Цифры, словно раскалённые клейма, впечатались в сетчатку глаз, прожигая её насквозь. Шум в голове, который он отчаянно топил в самогонном омуте, взметнулся бурей – уже не звуком, а всеобъемлющим ощущением. Виски сдавило тисками, во рту проступил привкус металла, а по спине словно пробежал табун мурашек.

Гаррет. Шустрый воришка, выбившийся в сапёры их роты. Человек, так и не сумевший изжить свой детский страх перед грохотом, даже научившись творить взрывчатку, способную обратить в пыль крепостные врата. Последний раз Вейланд видел его на причале, во время погрузки, после всего произошедшего с ними. Гаррет тогда улыбался растерянной, почти детской улыбкой, что-то шепча о новой жизни.

А теперь он «молится». И ему суждено стать «последним».

Вейланд медленно опустил пергамент на стол. Его пальцы, ещё недавно твёрдые на спусковом крючке арбалета, теперь выдавали лёгкую дрожь. Он бросил взгляд в тёмный угол комнаты, где в пыли валялся отброшенный им жетон – печать прошлого, от которого, как оказалось, не скрыться.

Они не просто помнили. Они шли за ними, словно гончие по кровавому следу раненого зверя. И решили начать с Гаррета…

Вейланд схватил кувшин с остатками самогона и одним глотком осушил его до дна. Жидкость обожгла горло, но не принесла мужчине желанного тепла, лишь оставила после себя привкус горечи и безысходности. Он уставился в чёрный квадрат окна, за которым клубился зловещий туман, словно предвестник грядущей бури.

— Ладно, — прошептал он пустой комнате, и слова его прозвучали как вызов. — Ладно, чёрт вас всех подери. Игра начинается. Но я не намерен плясать под вашу дудку. Умирать я не собираюсь. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Щёлкнув пальцами, он погасил свечу. Мрак сомкнулся вокруг него, обволакивая, словно саван. Вейланд замер в этой кромешной тьме, то поворачиваясь к окну, то к двери, с арбалетом, лежащим крестом на коленях. В тишине, ставшей звенящей и пугающей, отдавался лишь мерный стук его собственного сердца. Жетон в углу комнаты, казалось, излучал тихий, еле уловимый звон, который сливался с гулом в голове, образуя одну неумолимую, набатную мелодию, возвещающую о приближении беды.

Прошлое только что постучалось в его дверь. И оно явилось не с дарами воспоминаний, а с лезвием мести.

Глава 2: Проповедник на костях

Дорога на север от Кадвала была не просто неприятным путешествием, а медленным угасанием рассудка. Сперва вдоль тракта ещё теплились жалкие подобия поселений, словно гниющие струпья на теле земли – покосившиеся заборы, провалившиеся крыши, испуганные взгляды жителей, выглядывающих из-за щербатых ставней. Казалось, каждый дом источал тихий, безнадёжный стон. Но вскоре и эти признаки жизни исчезли, поглощённые серой, безжалостной пустотой. Остались лишь чавкающая грязь под копытами мерина, скупой, моросящий дождь да ледяной ветер, который не приносил облегчения, а лишь ворошил смрад сырой шерсти, пота и вечной плесени. Вейланд не подгонял утомлённого коня. Он не спешил навстречу своей судьбе. Как приговорённый к смерти бредёт на виселицу, так и он влачил своё существование в направлении Полянки, затерянной у кромки Чёрного леса – медленно, с отвращением, но без намёка на спасение.

Мысль об том, чтобы спасти Гаррета, даже не мелькнула в его голове. Это было бы столь же нелепо, как воспевать рыцарскую доблесть над братской могилой. Все эти красивые слова неизбежно заканчиваются лишь грудами изувеченных тел, гниющих в грязных окопах. Нет. Гаррет был лишь ключом. Приманкой. Живой, трепещущейся наживкой, которую безжалостный игрок уже забросил в мутные воды. Вейланд намеревался подсечь и вытащить на свет не рыбу, а самого рыбака. Или, на худой конец, выяснить, чья рука насадила червяка на этот проклятый крючок. Ответы… Ему отчаянно нужны были ответы. Хотя бы для того, чтобы понять, от какой именно тени бежать дальше, кто вновь объявил на них охоту.

Мерин, упрямо пережёвывающий удила, казалось, разделял мрачное настроение хозяина. Он шёл, понуро опустив голову, изредка фыркая на особенно мерзкие лужи, разверзающиеся под копытами. Вейланд позволял себе клевать носом в седле, но сон его был краток и тревожен. В нём то и дело всплывали обрывки прошлого, словно раздувшиеся трупы, вытолкнутые на поверхность зловонным болотом памяти.

Гаррет. Маленький, юркий чертёнок с глазами-щелочками, вечно бегающими в поисках наживы или опасности. До призыва он был не просто вором – истинным художником карманной кражи. Опустошал кошельки горожан так искусно, что жертва осознавала потерю не раньше, чем через час, а замки покорялись ему быстрее, чем их владельцы могли бы открыть их родными ключами. В отряде «880» его талантам нашли дьявольски подходящее применение. Из вора сделали сапёра. «Искателя сюрпризов», как их называли с мрачным солдатским юмором. Гаррет разбирался во взрывчатке как повар в пряностях, чуял подвох за версту. Его тонкие пальцы, некогда укравшие не один кошелёк, теперь с завязанными глазами обезвреживали адские машины, собранные демоном в приступе дурного настроения. А мог и сам сотворить такую же из хлама и щепотки подходящих ингредиентов. Парнишка с детства боялся грома и громких звуков, но ирония судьбы заключалась в том, что его работа теперь состояла не из тишины, а из грохота взрывов.

А после… После той последней, проклятой мясорубки, официально именуемой «Триумфом при Разломе», Гаррет исчез, словно растворился в воздухе, как и другие члены отряда «880». А потом о нём поползли слухи. Кто-то видел его в монастыре, отмаливающим свои грехи. Кто-то клялся, что он стал отшельником, живущим вдали от людской скверны. Самые набожные шептали, что он познал Бога. Вейланд лишь фыркал в ответ на последнее. Бог, если он и был, давно отвернулся от их грешной роты. Но теперь, с этой обугленной стрелой и посланием, начертанным чем-то до жути похожим на кровь, «нашедший Бога» Гаррет приобрёл новую, зловещую значимость для мужчины.

Чёрный Лес встретил Вейланда не ласковым шелестом листвы и бодрящей прохладой, как он втайне надеялся, а удушающей хваткой липкого, первобытного страха. Воздух здесь налился свинцовой тяжестью, сдавливая грудь, звуки словно потонули в зыбком мареве, укутавшем мир непроницаемой ватой. Вековые деревья, чьи стволы почернели от времени и влаги, ощетинились немыми стражами, с укором провожая взглядом каждого дерзнувшего ступить под их сень. Тропа, еле различимая среди корней и опавшей листвы, извивалась, словно раненая змея. Вейланд свернул с неё, повинуясь призрачным указаниям, выуженным в последней, Богом забытой деревушке. «Полянка? Слыхал, слыхал про такую… Это где тот одержимый… Брат Габриэль. Вечно он под старым дубом молитвы шепчет. Лука с мельницы помяните, глядишь, и пустят заночевать. Только вы тамошнего святошу не бойтесь, он… Не от мира сего, да и не совсем целёхонек».

Полянка оказалась даже не деревней, а жалкой горсткой лачуг, прижавшихся к самой кромке леса, словно перепуганные дети к материнской юбке. Нищета здесь выглядела не временной нуждой, а незыблемой, вековой традицией. Казалось, сами истоки этого поселения зародились в беспросветной нищете, оставив позади даже бродяг, просящих милостыню. Здесь не слышно было блеяния скота, не звенел детский смех – лишь приглушённые шепотки да жалобный скрип рассохшихся дверей. В воздухе витал терпкий запах сырой древесины, тлеющего дыма и безысходного забвения.

Вейланд оставил своего мерина возле убогого сарая, с трудом напоминавшего конюшню, сунув медяк худощавому мальчишке-пастушку. Тот смотрел на него огромными, бездонными глазами, храня ледяное молчание. Казалось, он разучился говорить, да и в этих глазах уже давно погасла искра разума.

Вейланд замер в тени навеса здания, которое здесь с напускной гордостью величали таверной «У Последнего Приюта». На деле же это была прогнившая, скособоченная хибара с одной жилой комнатой, пропахшая кислым пивом и этот запах въелся в её стены, казалось, навечно. Отсюда мужчине открывался отличный вид на странное действо, развернувшееся у подножия дуба.

Старый дуб был не просто сердцем этого жалкого микромира на отшибе Чёрного леса, он был его духовной пуповиной. Древний, полумёртвый, с корявым, изъеденным дуплами стволом, он цеплялся за жизнь немногими, но ещё живучими, ветвями, словно старый грешник за последнюю надежду. У его могучих и толстых корней, на грубо сколоченном деревянном помосте, стоял человек.

Брат Габриэль… Неужели это и вправду Гаррет? Вейланд не сразу узнал его. Лицо осунулось, заострилось, обросло беспорядочной коричневой бородой, тронутой серебром седины. Но глаза… глаза остались прежними: быстрые, умные, цепкие. Только теперь в них не сквозило дерзости вора или холодной сосредоточенности сапёра. В них мерцал тусклый, но неугасимый огонь веры – тот, что пылает в душах религиозных фанатиков или людей, умирающих от чахотки. И сложно было сказать, какой из этих вариантов был бы для человека хуже.

И ещё у Гаррета больше не было левой руки. Рукав грубой рясы был пуст и небрежно заколот булавкой у плеча. Но отсутствие конечности не делало его жалким калекой, достойным лишь презрительного взгляда или великодушной подачки. О нет. Отсутствие руки словно превратило его в местную икону. В живое воплощение какой-то страшной, непостижимой истины для этой дремучей деревенщины. По крайней мере, именно такое впечатление создавалось со стороны.

Перед одноруким священником, на замшелых валунах и утоптанной земле, восседала, кажется, вся его паства. Три старухи, чьи сморщенные лица напоминали старые грибы, и четверо грязных, изголодавшихся детей, с вздутыми животами. Все они смотрели на проповедника с тупым, животным вниманием.

— …и грех наш, — голос Гаррета, хриплый, но звенящий, рассекал тишину, словно раскалённое лезвие – податливое масло, — он не у нас на коже, не снаружи. Он в наших костях. В сердцевине, в самой нашей сути. В душе. Его не смыть и не соскоблить. Его можно лишь вынести. Выстрадать. Как этот дуб терпит века боли в этой земле, — он махнул культёй в сторону дерева, будто оно было немым свидетелем подобного искупления. — Прощение — не божья благодать, даруемая безвозмездно. Это счёт, который предъявят каждому из нас, рано или поздно. И чем непомернее долг, тем ужаснее будет расплата. Вы думаете, вы бедствуете и голодаете, потому что Бог отвернулся от вас? Нет. Вы искупаете свои грехи. Я искупаю их. Мы все здесь — каторжники, позабывшие преступление, за которое нас сюда сослали. Но Бог милостив: чем тяжелее ноша земная, тем легче будет душе в обителях небесных!

Старухи безмолвно кивали, что-то шепча себе под нос. Дети, изнывая от тоски, отправляли в рот грязные пальцы. Вейланд внимал бывшему сослуживцу, и ледяной клубок понимания сжимался у него в груди. То что он сейчас слышал не было речью обретшего утешение. Больше было похоже на слова приговорённого к казни, убеждающего себе подобных полюбить петлю, предназначенную для их шей.

Проповедь была недолгой. Гаррет умолк, скорбно поникнув головой. Паства медленно поднялась и растворилась в своих жилищах, унося с собой порцию отчаяния вместо ужина. Проповедник остался один под сенью дуба. Он стоял, потупив взор. Затем, словно его кости налились свинцом, тяжело спустился с помоста и опустился на огромный замшелый пень. И тогда Вейланд стал свидетелем зрелища, которого, возможно, не должен был видеть. Гаррет, ныне брат Габриэль, уткнулся лицом в свою единственную ладонь. Его плечи начали сотрясаться. Но не от рыданий, а от беззвучных конвульсий отчаяния, что выжимают из человека последние остатки жизни. А после заплакал. Проповедник сидел под проклятым дубом, перед умирающей деревней, и плакал безутешно, как покинутый ребёнок, которому было некуда идти и не к кому прильнуть.

Вейланд отвернулся от этого неприятного зрелища и скрылся в своём временном убежище. В горле мужчины стоял ком. Не от жалости по отношению к своему бывшему сослуживцу, о нет. Вейланд давно изгнал это чувство из своего сердца, выжег калённым железом. Сейчас он испытывал брезгливость, и вместе с тем — леденящее душу осознание: Гаррет не нашёл в себе Бога. Он нашёл себе палача. И теперь ждал неминуемой расплаты за то, что совершил в прошлом. Возможно, уже знал, что она практически на пороге.

Вейланд наученный горьким опытом, на этот раз отбросил свою импульсивность. Вместо того чтобы сразу броситься к бывшему сослуживцу, оставшемуся у дуба в одиночестве, он решил выждать и проследить за окрестностями. Мужчина покинул свой временный дом только тогда, когда Чёрный лес разродился настоящей, чернильной ночью. Когда тьма вокруг стала настолько плотной, что, казалось, её можно ощутить кожей или разрезать ножом. В деревне уже не горело ни единого огонька, приветствующего ночных путников. Лишь робкий отблеск из окна его временного пристанища да тусклая полоска света, пробивающаяся сквозь щели ставень в дальней хижине – обители проповедника.

Вейланд скользил по улице бесшумно, словно растворяясь в самом полотне ночи. Его сапоги не оставляли предательских следов на влажной от росы траве. Дверь хижины Гаррета была заперта изнутри на простейшую деревянную щеколду. Вейланд ввёл остриё ножа в узкую щель, беззвучно приподнял запор и осторожно надавил плечом на створку. Дерево отозвалось тихим, болезненным скрежетом.

Внутри хижины проповедника стоял запах сушёных трав, оплывшего воска и грязного тела. Даже в кромешной тьме Вейланд различал контуры убогой обстановки: простую кровать, покосившийся стол, жалкую полку с нехитрым скарбом. И сидящую на кровати фигуру мужчины.

— Я знал, что ты придёшь, Вей.

Голос Гаррета звучал ровно. Пугающе ровно.

Вейланд отбросил церемонии. В два стремительных шага он преодолел тесное пространство хижины, вцепился в грудь проповедника сквозь грубую ткань рясы и припечатал его к бревенчатой стене. Доски затрещали, содрогаясь от удара. Вейланд приставил остро отточенное лезвие ножа к горлу бывшего сапёра, ощущая, как под сталью пульсирует жилка на шее.

— Кто предупредил тебя о моём визите? — выплюнул Вейланд вопрос, и его голос, взрезав ночную тишину, прозвучал как скрежет гранитных жерновов. — Кто они? Кто прислал мне эту чёртову стрелу?

Гаррет не сопротивлялся. В темноте мелькнула его печальная, беззубая улыбка.

— Они приходят за всеми нами, Вей. По одному. Стирают нас из этой жизни, как будто стыдятся того, что сделали с нами. Будто мы всего лишь досадная опечатка в их великой книге побед, небрежная клякса, которую нужно вывести.

— Кто «они»?! — Вейланд тряхнул его, и голова Гаррета глухо ударилась о стену.

— Анклав. Маги. Чистильщики. Называй их как душе угодно. Наша война… наша странная победа… она была лишь их экспериментом. А мы – подопытными кроликами, которые не захотели вовремя сдохнуть и слишком долго оставались живыми. И теперь можем рассказать правду, а не ту ложь, которой они тогда пичкали народ.

Вейланд замер, словно поражённый молнией. Слова Гаррета не звучали как бред безумца. Они падали в пустоту внутри его памяти о событиях тех лет и рождали там зловещий отклик. Мужчина не мог вспомнить, что именно произошло тогда с отрядом «880», но нутром чувствовал: бывший сапёр не лжёт.

— Допустим, я тебе верю. Но зачем мне прислали стрелу? Предупреждение?

Гаррет тихо, надтреснуто засмеялся, и в этом смехе слышалось отчаяние.

— Предупреждение? О нет, Вей. Всё гораздо проще. Это было их приглашение для тебя. Приглашение на мои похороны, Вей. Я ведь следующий! Они выбрали меня. Они идут по списку. По нашему старому ротному списку. А я молился за тебя, Вей. И за них тоже молился, знаешь ли… За этих охотников. В их поступках… в их поступках нет злобы. Только… пустота. Бездонная, как колодец. Как будто они и не люди вовсе, а лишь инструменты в чьих-то руках. И мы для них – лишь досадная помеха.

Внезапно Гаррет, собрав остатки сил, своей единственной рукой вцепился Вейланду в запястье. Его пальцы были ледяными и цепкими.

— Беги, Вей. Пока не поздно. Они уже близко. Я чувствую их. Как чувствовал тогда мины в земле. Холодок в животе вернулся… Спасайся, брат!

В этот же миг окно хижины проповедника заволокло нечто, абсолютно чуждое свету и тьме. Это была не просто темнота, а зияющая пустота, бездонная утроба, жадно пожирающая всё вокруг. Она всасывала в себя свет и тени, стирала их, словно уничтожая саму суть вещей, оставляя лишь призрачные, серые очертания. Предметы – стол, кровать, полки – превратились в мрачные размытые силуэты. Стали тенями себя настоящих, застывшими в безвременье. Вейланд бросил взгляд на свою руку и увидел лишь её безжизненный серый фантом, готовый раствориться в этой всепоглощающей беспросветности.

Дверь хижины не распахнулась – она просто исчезла, словно стёрлась из этой реальности, оставив после себя прямоугольную брешь, заполненную таким же маревом, как и окно. На пороге, словно сотканные из ночного кошмара, стояли двое незнакомцев. Высокие, истощённые фигуры, облачённые в струящиеся плащи цвета пыли. Их лиц не было видно – их скрывали глубокие капюшоны, под которыми зияла бездонная чернота. Они не вошли в дом, а словно вплыли, не касаясь земли.

Руки… Вейланд увидел их руки, показавшиеся из широких рукавов. Они точно не были человеческими. Сухие, сморщенные, цвета истлевшего пергамента, испещрённые сетью мелких, непонятных знаков. Они больше напоминали древние свитки, готовые рассыпаться в прах от первого же прикосновения.

Один из внезапных гостей поднял свою руку вверх. Длинный, иссохший палец, заканчивающийся острым, как бритва, когтем, указал на Гаррета. Инстинкт сработал быстрее мысли. Вейланд, всё ещё прижимавший Гаррета к стене, отшвырнул проповедника в сторону. Рухнул на пол и, не теряя ни мгновения, выхватил из-за пояса короткий арбалет – не тот, мощный, ночной, а более компактный, с заранее заряженным в него стальным болтом. После чего, не целясь, почти в упор, выстрелил с колена в грудь ближайшей к нему фигуры.

Болт с бронебойным наконечником пронзил плащ насквозь и с сухим стуком вонзился в стену за спиной фигуры. Но на ткани не осталось ни следа, ни прорехи. Словно стрела пролетела сквозь мираж или сквозь пустоту. Фигура всё также осталась неподвижной. Лишь капюшон медленно повернулся в сторону Вейланда, и из этой бездонной черноты на него обрушилось ощущение такого леденящего, бесстрастного равнодушия, что кровь в жилах словно обратилась в осколки льда. Это был не человеческий взгляд. Казалось, сама Смерть обратила на него свой взор.

Гаррет, снова поднявшийся на ноги и стоящий у стены, медленно повернул голову. Его глаза, казалось, выцвели, стали почти белыми. Он смотрел на Вейланда, и на его губах дрожала всё та же печальная, обречённая улыбка.

— Беги, — прошептал он, и голос его был почти неслышен. Словно доносился издалека или из-под толщи воды. — Найди Реддера… Он знает… Он знает, что делать…

Голос оборвался. Пергаментная рука одной из фигур уже касалась не воздуха, а груди проповедника. Тело Гаррета не стало прозрачным, не рассыпалось прахом. Оно начало стираться из реальности. Как карандашный набросок, по которому раз за разом проходится ластик. Сначала поплыли контуры тела, потеряв свою чёткость. Потом побелела, стала плоской и нереальной ряса. Затем лицо – борода, нос, глаза – всё растворилось, смешалось в серую размазанную массу. Процесс был беззвучным, и оттого в тысячу раз ужаснее любого крика.

Вейланд лежал на полу, парализованный этим немым, противоестественным действом. Он видел, как последние очертания того, кто был когда-то Гарретом, дрогнули и исчезли. А на том месте, где он ещё недавно стоял, не осталось ни пепла, ни пыли. Лишь идеально чистый серый круг. И в центре круга, выжженная в самой древесине, будто клеймо, – обугленная цифра 880.

Пелена, затянувшая дверь и окно в доме, начала рассеиваться, словно была всего лишь дурным сном, уступая место обычной ночной темноте. Фигуры в плащах, неподвижные как изваяния, хранили безмолвие, а их капюшоны по-прежнему были обращены туда, где секунду назад ещё находился человек, облачённый в рясу проповедника.

Вейланд, стараясь не издать ни звука, отполз от них как можно дальше. Рывком поднялся на ноги. В его голове, оглушённой ужасом, билась всего одна мысль: «БЕГИ!». Он кинулся к двери, очертания которой уже угадывались в полумраке, споткнулся о порог, вывалился в ночную прохладу и сорвался с места. Мужчина бежал, не чувствуя земли под ногами, сквозь сонную деревню, к конюшне, к своему верному мерину. За спиной не было ни звука погони, лишь давящая тишина. Глубокая, всепоглощающая, как та пустота, что таилась в глубине капюшонов охотников.

Вскочив в седло, он вырвался на тропу и погнал коня в чёрную пасть леса, не разбирая дороги. В его ушах стоял звон. Перед глазами – сцена исчезновения Гаррета. И цифра. Всё та же зловещая цифра.

Он не спас Гаррета. Даже не попытался его спасти. Вейланд искал ответы и нашёл их – в виде леденящего кровь ужаса. И узнал ещё одно имя. Реддер. Их бессменный капитан. Тот, кто всегда в первых рядах вёл в бой отряд «880», «Костоломов», как их окрестили другие подразделения. Тот, кто должен знать причину этой охоты и что делать дальше.

Мерин, чуя панику своего седока, нёсся сквозь чащу, ломая ветви и рискую повредить копыта. Вейланд даже не думал сдерживать его. Пусть бежит. И желательно подальше. Как можно дальше от этого места, от тех, кто стёр Гаррета.

Вейланд знал – бегство от опасности никак не решает его проблемы. Лишь отсрочка, которую он смог вырвать для себя. Эти охотники идут по списку, и его имя в нём тоже есть.

Глава 3: Маг с кровавыми глазами

Вейланд ехал, не зная куда, словно слепой путник в тёмном лабиринте. Его путь пролегал через бесконечные леса и болота, где каждый шорох казался зловещим предзнаменованием. Он знал, что направляется в Эгтон, но это знание было лишь иллюзией, бесполезной, как холодный ветер, пронзающий его насквозь. Мысль о родном городе капитана Реддера казалась единственной надеждой в этом океане отчаяния, но одновременно и глупой, как попытка найти свет в непроглядной тьме.

Возвращение в Кадвал было бы безумием. Там его уже однажды выследили, оставили эту проклятую чёрную стрелу. Эгтон, расположенный на другом краю королевства Уламрия, у самых его границ, казался Вейланду спасительной гаванью. Но это была лишь иллюзия. Такой же серый и мрачный, как Кадвал, этот город всё же предлагал шанс затеряться, раствориться в уличной суете. На время. Может даже удастся нащупать ускользающую нить, ведущую к Реддеру. Если капитан конечно ещё жив. Если не превратился в безликое пятно на полу собственного дома.

Мерин, измождённый нескончаемой дорогой, еле волочил ноги. Его спина, когда-то упругая и мощная, теперь уподобилась промокшему мешку с костями. Его мускулы била дрожь, а в глазах плескалась бездонная боль. Вейланд почти не знал сна и не давал отдыха своему коню. Каждый треск сучка, каждый жалобный крик ночной птицы заставляли мужчину вздрагивать, хвататься за арбалет, словно из самой тьмы вот-вот вырвется враг. Он глотал на ходу безвкусный паёк, ощущая во рту лишь дорожную пыль, а вода из бурдюка отдавала тиной, словно была болотной жижей.

Ночами, когда Вейланд, обессиленный, забывался тревожным сном у тлеющих углей костра, его терзали кошмары. Не просто сны, а жуткие видения, леденящие кровь. Он вновь и вновь видел Гаррета, плачущего под сенью старого дуба, его лицо искажено невыносимой болью и отчаянием. А затем перед ним вздымалась пергаментная длань, холодная и мёртвая, стирая проповедника, словно тот – всего лишь призрачная тень на стене. Вейланд просыпался с беззвучным криком, застрявшим в горле, липкий от пота, шарящий в темноте руками в попытке найти оружие.

Шум в его голове не утихал, становясь всё более навязчивым. Это был уже не просто гул, а тихий и настойчивый шёпот, который проникал в каждую клетку его мозга. «Восемь-восемь-ноль… восемь-восемь-ноль…» — цифры звучали в его голове, словно зловещая мантра, от которой невозможно было избавиться. Он ловил себя на том, что бормочет их вслух, в попытке заглушить свой кошмар, но каждый раз, когда это делал — его зубы стискивались до хруста, а пальцы сжимались в кулаки. Он сходил с ума. Медленно, но верно. И самое ужасное было в том, что он это осознавал. Осознавал, но не мог остановиться.

Эгтон встретил его дымом, грязью и полным безразличием. Городок был чуть богаче Кадвала, но та же серость, те же кривые улочки, те же каменные стены, которые, казалось, давили на него. Люди здесь не любили чужаков, но терпели их ради торговли. Вейланд нашёл постоялый двор под вывеской «Ржавый Якорь». Конюх, тощий, как скелет, взял мерина, даже не взглянув на Вейланда. Хозяин таверны, краснолицый толстяк с потёртым фартуком, протянул ему ключ от комнаты на втором этаже, молча взял пару серебряных монет и тут же повернулся к другому посетителю, словно Вейланд был для него лишь призраком.

Первым делом Вейланд нанёс визит в затхлую лавку старьёвщика, и выудил из кучи тряпья самый жалкий, обветшалый плащ с капюшоном. Затем — на базар, где выторговал грубую, ничем не примечательную одежду, призванную растворить его в толпе. В номере, под мерное потрескивание дров, он предал огню своё прошлое. Последним в камин отправился кожаный доспех — верный спутник на протяжении долгих лет. А сейчас эту вещь жадно пожирало пламя, выпуская терпкий дым. Из всего прошлого имущества, у Вейланда остались лишь кисет, набитый деньгами, верный арбалет, пара ножей и жетон. Жетон он снова положил на стол, и долго вглядывался в тусклый металл, пытаясь воскресить в памяти хоть что-то, кроме леденящего ужаса. Лицо Реддера… Его голос… Что-то конкретное, цепляющееся за сознание. Но из глубин памяти всплывали лишь рваные лоскутки: хриплый окрик «Вперёд!», широкая спина в разодранном мундире, едкий запах пороха и чего-то химического, нестерпимо жгучего. И всё это тонуло в непроглядной тьме.

На следующее утро Вейланд вышел на охоту за информацией. Старые контакты – понятие зыбкое, как песок. За годы, истёкшие после войны, одних поглотила пучина небытия, другие предпочли похоронить под тоннами забвения те услуги, которые он им когда-то оказал. Но в закоулках памяти мужчины всё ещё теплились имена тех немногих, кто не сможет ему отказать. «Жало», торговец информацией, обитавший где-то в портовых трущобах, и старый ворчун Лоренц, бывший квартирмейстер их полка, осевший, по слухам, в этом городе и открывший лавку скобяных изделий.

Поиски «Жала» оказались бесплодными. Никто не знал, не слышал о нём, или просто не хотел знать. Вейланд потратил половину дня и исходил вдоль и поперёк вонючие доки, задавая вопросы грузчикам, контрабандистам и прочему сброду, выуживая лишь подозрительные взгляды и равнодушные пожатия плеч. Неотступное чувство слежки жгло затылок. Он чувствовал чужие взгляды, скользившие из-за углов, видел мелькающие тени в тёмных переулках. Паранойя? Возможно. Но он больше не верил в совпадения.

Лавка Лоренца нашлась без труда – мрачная конура, заваленная ящиками с гвоздями, скобами и прочей железной чепухой. За прилавком сидел сам Лоренц. Сейчас он был лишь бледной тенью того кряжистого, ворчливого старого волка, которого Вейланд помнил. Высохший, сгорбленный старик с мутными глазами и дрожащими руками.

— Чего надо? — проскрипел он, не поднимая глаз от ржавого замка.

— Информация, — тихо произнёс Вейланд, останавливаясь у прилавка. — Про 880-й. Про капитана Реддера.

Руки Лоренца замерли. Он медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по лицу Вейланда, и в мутных глазах плеснулся страх – не узнавание, а первобытный, животный ужас.

— Ничего не знаю, — резко буркнул старик и вновь уткнулся в замок, но пальцы дрожали так сильно, что железо предательски звенело. — Реддер погиб. В последнем бою у разлома. Пал героической смертью, как и практически весь отряд костоломов. Это всем известный факт. Я не понимаю чего вы от меня хотите. Уходите немедленно!

— Это ложь, — отрезал Вейланд, наклоняясь ближе к Лоренцу. — Я был там у Разлома. Я видел его после боя. И он был жив! Не пытайся увиливать! Где капитан?!

Старик отпрянул, словно его посетитель был прокажённым, несущим заразу.

— Убирайся! Не было никакого «после»! Все из отряда «880» погибли! Все! Не было никакого после! Тебя не было, меня не было, никого не было! Понял? Забудь об этом! И проваливай, пока тебя не… — он оборвал фразу, его глаза беспокойно заметались по лавке, по дверям, по запылённым окнам.

— Пока меня не что? — настаивал Вейланд, и в его голосе зазвучала сталь.

— Просто уходи, — прошептал Лоренц, и в его шёпоте слышалась мольба, истошная и искренняя. — Ради всего святого, парень, если ты и вправду оттуда… беги. Зарывайся в землю, прячься. Молись, чтобы они тебя не нашли. Реддер мёртв. Для всех он мёртв. И так будет лучше для всех.

Больше Вейланд не смог выжать из него ни слова. Старик сидел, трясясь и уставившись в стол, бормотал что-то невнятное. Вейланд вышел, ощущая ледяную хватку отчаяния на своём горле. Говорить про Реддера и отряд «880» боялись. Даже упоминать их имена. Мужчина получил самый страшный ответ из всех возможных. Многие знали намного больше его самого и это знание было настолько ужасным, что люди даже боялись о нём заикнуться.

Вейланд решил вернуться в «Ржавый Якорь» окольными путями, петляя по узким переулкам, пытаясь сбросить невидимый хвост. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажгли, и город погружался в сизую, неопределённую мглу. Он свернул в короткий, грязный проулок между двумя складами, намереваясь выйти к задним воротам постоялого двора. И тут появились они.

Это были не «Чистильщики», а всего лишь солдаты из городской стражи. Четверо мужчин в побитых жизнью кирасах, изъеденных ржавчиной, с древними алебардами и щербатыми щитами. Их лица были напряжёнными, усталыми, но решительными. Очевидно, кто-то выложил целое состояние, за то, чтобы перерезать Вейланду глотку, не дав ему докопаться до истины.

— Стоять! Именем Городского Совета! — прохрипел старший, чьё звание лейтенанта едва угадывалось по знакам различия на потускневшей кирасе. Лицо командира пересекал багровый шрам от старого сабельного удара, проходящий через левую щёку и глаз. Но даже так, его взгляд сверкал хищной сталью и излишней уверенностью в их численном превосходстве.

Вейланд медленно вскинул руки, тщетно пытаясь укротить нервную пляску пальцев. Его арбалет был надёжно спрятан под пологом плаща, но сейчас даже намёк на сопротивление означал неминуемую гибель. Застигнутый врасплох, мужчина чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, словно пленник, жаждущий вырваться на свободу.

— В чём дело, господа? — спросил он, тщательно выравнивая голос, но предательская тревога всё равно просочилась сквозь маску спокойствия.

— Вы задержаны по подозрению в шпионаже, — отчеканил младший из стражников, его голос дрожал и сочился фальшью, словно дешёвое вино. Это говорило об одном: перед ним не стражи порядка, а наёмные псы, пусть и прикрывающиеся формой. — Пройдёмте с нами!

— Шпионаж? — Вейланд изобразил подобие смеха, пытаясь укротить панику. — Я всего лишь скромный торговец скобяными изделиями. Ищу поставщиков в вашем славном городе. Я не нарушал никаких законов и не имею ничего общего со шпионажем!

— Расскажешь это на допросе, — отрезал старший, в его голосе не было ни капли эмоций. — Наша задача — доставить тебя на него. И искренне советую тебе пойти с нами по доброй воле. Иначе…

Городские стражи практически сомкнули кольцо вокруг мужчины, их лица превратились в непроницаемые маски. Вейланд оценил расстояния: до ближайшего из стражников – три шага. Алебарды – громоздкое оружие для узкого переулка, но смертоносное. Он понимал: допроса не будет. Их движения были слишком отточенными, оружие — заранее готово к бою. Его продали с потрохами. Кто-то из тех, с кем довелось говорить сегодня, получил свою серебряную монету и указал на него пальцем.

— Ладно, – выдохнул Вейланд, словно смирившись с роком. И ринулся вперёд, как в омут.

Но бросок был не к спасительному выходу из переулка, а в сторону ближайшего стражника. Тот, не ожидая столь дерзкого выпада, инстинктивно подался назад, поднимая алебарду для удара. Вейланд проскользнул под древком, ладонь скользнула по отполированной годами древесине. Мощный удар локтем пришёлся в незащищённый кирасой бок воина, заставляя рёбра врага с треском сломаться. Стражник согнулся пополам, из его горла вырвался хрип, а алебарда выпала из ослабевших пальцев. Вейланд перехватил её в воздухе, чувствуя, как адреналин наполняет кровь. Теперь у него было оружие. Тесные стены переулка играли на его стороне – длинные древки мешали гвардейцам размахнуться как следует. Он парировал неуклюжий удар обезоруженного противника и нанёс ответный удар в голову, отправляя того в беспамятство. Затем колющий удар алебардой, нацеленный в лицо следующего стражника. Но тот успел отскочить, прикрываясь щитом.

Со стороны могло показаться, что чаша весов склоняется в пользу Вейланда. Но против него всё ещё было трое стражников, и они быстро оправились от неожиданности. Теперь воины двигались слаженно, словно детали смертоносного механизма. Один отвлекал, двое других заходили с флангов. Вейланд отступал, чувствуя как постепенно приближается спиной к шершавой стене склада. Конца переулка не было видно – лишь трое воинов, методично сжимающих кольцо вокруг своей жертвы.

Очередной удар едва не достиг цели – остриё вражеской алебарды с грохотом ударило по мостовой у его сапога, высекая искры и выбивая мелкие камни. Вейланд ответил ударом, но тот был отбит щитом. Ещё один стражник зашёл справа, алебарда взметнулась вверх для смертельного удара. Сердце Вейланда замерло.

Он проиграл. Его спина всё же окончательно упёрлась в стену склада. Больше нет пространства для манёвра, нет шанса избежать этого удара. Мужчина видел, как вздымается древко с холодным стальным лезвием на конце, видел решительное, бесстрастное лицо палача. В эту секунду мир вокруг Вейланда обрёл пугающую чёткость. Он видел каждую трещину в камне, каждую зазубрину на лезвии вражеской алебарды, каплю пота, застывшую на виске стражника. Закрыл глаза, тщетно пытаясь собрать остатки воли. Но их не было. Вейланд знал – это конец.

Внезапно пространство вокруг сражающихся сжалось до состояния, которое просто невозможно описать словами. Воздух в переулке словно превратился в густую, липкую смолу, проникающую всюду. Он давил на грудь, лишая дыхания, вползал под кожу, вызывая тошнотворный ужас и ощущение погребения заживо. Давление обрушилось на барабанные перепонки воинов с силой молота, грозя разорвать их. В ушах раздался звон, пронзительный и нестерпимый, парализующий стражей. Их лица исказились в гримасе невыносимой боли, отчаяния и чёрной, всепоглощающей тоски.

Первый стражник рухнул на мостовую и начал биться в конвульсиях. А следом его стошнило, но изо рта хлынула не пища, а густая, жёлтая пена, похожая на болотную жижу. Она стекала по подбородку, оставляя за собой мерзкий, липкий след. Второй стражник, занёсший алебарду над головой Вейланда, вдруг разразился воплем, полным первобытной боли. Это был не просто плач – это был вой умирающего зверя. Оружие выпало из его ослабевших рук, с глухим стуком ударившись о мостовую. Третий из нападавших просто осел на землю, беззвучно сотрясаясь в рыданиях. Он уткнулся лицом в свои колени и раскачивался взад-вперед, словно пытаясь унять бурю, разразившуюся внутри.

Вейланд замер, прислонившись к стене, и пытаясь осознать происходящее. Его разум словно затянула пелена, но чувства наоборот — обострились до предела. Волна чёрной тоски захлестнула и его, но лишь слабым отголоском той агонии, что терзала стражников. Сквозь окружавший его сумрак он увидел у входа в переулок, в сгущающейся тьме, силуэт женщины.

На ней был длинный дорожный плащ, развевающийся на ветру, словно крыло ночной птицы. Его капюшон откинут, обнажая бледное лицо с чёткими, резкими чертами. Рыжие волосы, небрежно собранные в пучок, яростно контрастировали с мертвенной бледностью кожи. Её очи, цвета тёмного янтаря, налились кровью, и тонкие алые струйки стекали из ноздрей и уголков глаз, оставляя рубиновые следы на лице. Незнакомка смотрела на стражников пустым, сосредоточенным взглядом, будто видела что-то, недоступное простым смертным.

Медленно, словно подчиняясь невидимой команде, она опустила руку, до этого вытянутую вперёд ладонью вверх. Давление вокруг ослабло, воздух снова стал обычным. Но стражники остались лежать на мостовой. Один всё ещё бился в конвульсиях, захлёбываясь собственной рвотой. Второй лежал, скрючившись в луже желчи, а его лицо было искажено гримасой ужаса и отчаяния. Третий продолжал раскачиваться на земле, будто пытаясь вернуться в реальность.

Женщина перевела взгляд на Вейланда. В её янтарных глазах плескалась усталость и боль.

– Пошли, – сказала она хрипло. Её голос был сорван, словно после долгого, надрывного крика. – Пока они не очнулись или к ним не подоспело подкрепление.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь из этого переулка. Её шаги были тяжелы, но уверены. Вейланд, движимый инстинктом самосохранения и острым, почти мучительным любопытством, последовал за ней. Он шёл по тёмному переулку, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. В воздухе витал запах крови и чего-то ещё – странного, чуждого и пугающего.

Незнакомка вела Вейланда извилистым лабиринтом из переулков и задворков, мимо смрадных свалок, заброшенных пустырей и покосившихся заборов. Она двигалась стремительно и уверенно, словно танец, выученный наизусть, вёл её вперёд. Наконец, они достигли древней, полуразрушенной башни, одиноко возвышавшейся на краю города. Когда-то, вероятно, она служила частью крепостной стены, а теперь стояла, словно оплывшая свеча, – облезлая, с проваленной крышей, взирающая на мир пустыми глазницами окон. Женщина, напрягая все свои силы, распахнула тяжёлую, скрипучую дверь из почерневшего дуба и безмолвным жестом пригласила Вейланда войти.

Внутри башни царили запахи пыли, затхлого голубиного помёта и сырости, пропитавшей камень насквозь. Зато здесь было пусто и относительно безопасно. Первый этаж был завален обломками камней, а в самом центре зияло пепелище старого костра. Незнакомка сбросила с себя плащ на груду щебня, подошла к стене, прислонилась к её холодной поверхности и закрыла глаза. Вейланд внимательно изучал свою спасительницу. Рыжие волосы по-прежнему яростно контрастировали с болезненной бледностью кожи, словно языки пламени, лижущие снег. Фигура девушки, облачённая в необычный наряд, невольно приковывала взгляд.

На незнакомке была светлая шёлковая сорочка с длинными рукавами, доходящими до тонких запястий. Тёмный корсет, затянутый поверх рубашки, подчёркивал высокую и соблазнительную грудь девушки, а чёрная юбка с высоким разрезом спереди придавала образу зловещей загадочности. Слева на поясе висел кинжал в кожаных ножнах, а справа – чехол с книгой в роскошном переплёте, который, по внешнему виду, мог быть сделан из человеческой кожи. Обложка фолианта была украшена несколькими драгоценными камнями, тускло мерцавшими в полумраке. Высокие чёрные ботфорты до колена завершали мрачный и таинственный облик. Тонкая струйка крови ещё сочилась из носа девушки, и она небрежно вытерла её рукавом, оставив на ткани тёмный, ржавый след.

— Спасибо, — пробормотал Вейланд, не зная что ещё можно сказать.

— Твоя благодарность мне не нужна, — ответила девушка, не открывая глаз. — Без меня ты бы уже кормил червей. А мертвецы для моих целей бесполезны.

— Понятно. Значит, и тебе от меня что-то нужно. Только вот кто ты такая? Серьёзно, кто ты, и почему я тебе понадобился? Не думаю, что ты влюбилась с первого взгляда и мечтаешь о том, как я хорошенько тебя поимею в этой башне.

— Самый вероятный сценарий нашего секса с тобой выглядит так: я беру раскалённую кочергу, заталкиваю её тебе в задницу по самую рукоять и проворачиваю там несколько раз, — злобно произнесла девушка, наконец распахнув глаза и бросив на мужчину испепеляющий взгляд. — Меня зовут Эрика. И да, в отличие от тебя, я прекрасно знаю, кто ты такой, Вейланд. Бывший штурмовик из Костоломов, а ныне — охотник за головами и конченый алкаш. Удивлён?

Ледяная волна окатила его спину.

— Откуда тебе это известно? Ты тоже одна из тех, кто преследует меня и моих бывших сослуживцев?

— И да, и нет. Как посмотреть. Я больше месяца ищу хоть кого-то из отряда «880». И ты первый живой, кто попался мне. Точнее, сам внезапно всплыл из небытия, как утопленник в болоте.

— Стражники… Это твоих рук дело? Ты мне помогла?

Она кивнула, и ему показалось, что на этом разговор окончен, но вдруг Эрика произнесла:

— Это было смешение магии крови и боли. Не самое элегантное зрелище, зато действенное. Они теперь как минимум час будут приходить в себя. А сообщать заказчику о твоём побеге… Думаю, у нас в запасе часа три–четыре ещё есть.

— Магия, — с презрением процедил Вейланд. — Игрушка для аристократов и ублюдков, стирающих людей с лица земли.

Эрика резко выпрямилась. В её взгляде полыхнул гнев.

— Не смей так говорить! Я всего добилась сама! Вылезла из грязи и своими силами поднялась наверх! А те «ублюдки», как ты их назвал, — Чистильщики. Они веками служат правящей верхушке Анклава магов. Ты и твои старые друзья по отряду — позорное пятно, грязь на безупречной, как им кажется, репутации Анклава. И эту грязь решили смыть. Стереть с лица земли. Как твоего друга-проповедника.

— Откуда ты знаешь про Гаррета? — в голосе Вейланда появилась сталь, а его рука медленно потянулась к арбалету, всё также спрятанному под плащом.

— Я вычислила тебя ещё в Кадвале и следила издалека. Магия способна на многое, уж поверь. Видела, как ты получил их «приглашение», даже смогла прочесть его текст. Так и просчитала твой маршрут. Жаль, не успела перехватить тебя по дороге. А про Гаррета… — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Где побывали Чистильщики, там тишина и пустота. Мы, маги, ощущаем её кожей. Я нашла его деревню на следующий день после твоего позорного бегства. А увидев следы в доме проповедника и почувствовав магические эманации, всё поняла.

Вейланд молчал, словно оглушенный, переваривая обрушившуюся на него правду. Он был пешкой не только в грязной игре Чистильщиков, но и в руках этой женщины. Запоздало кольнуло осознание – вот кто все это время плёл невидимую паутину слежки вокруг него.

— Что я должен тебе за информацию… и это спасение? — практически прорычал он, стараясь скрыть клокочущую ярость, всё это время копившуюся в груди. Голос звучал хрипло и опасно.

Эрика взглянула ему прямо в глаза. Кровь на ее лице засохла, превратившись в причудливые бурые разводы, словно шрамы, выжженные на коже.

— Мой брат, Кай, служил в отряде «880», — просто произнесла она, но в каждом слове чувствовалась ноющая, въедливая боль. — Он пропал без вести после того последнего штурма. Я искала его все эти годы. А потом… месяц назад со мной начало твориться что-то жуткое. Он начал стираться из моей памяти. Я знаю, что у меня был брат. Знаю, что его звали Кай. Но его лицо… его голос… его заразительный смех… все это уплывало из памяти, таяло, словно дым. Осталась лишь щемящая тоска и зияющая дыра в памяти. Тогда я поняла, что происходит что-то невообразимо страшное. Бросила службу, все свои дела и начала искать выживших из «Костоломов».

Она сделала шаг к Вейланду.

— Ты же знал его. Ты служил с ним. И ты знаешь, где найти Реддера. Он был вашим капитаном. Я думаю, что он точно должен помнить правду обо всех вас, обо всем, что там произошло. Ты приведешь меня к нему. Это и будет ценой за твою жизнь сегодня и за информацию, которая, возможно, спасет ее завтра.

Вейланд расхохотался. Злобно, цинично. Смех скреб по нервам, как зазубренный нож по кости.

— Все говорят, Реддер мертв. Пал смертью героя. Куда я тебя поведу? На его могилку?

— А ты веришь в эту сказку? — парировала Эрика, в ее голосе прорезалась сталь. — После всего, что ты видел? Ты же прекрасно знаешь, что он жив и затаился где-то.

— Нет, — признал он, отводя взгляд. — Не верю. Но я и правда не знаю, где он. И даже если бы знал… зачем мне тащить за собой магессу? Ты – проблема, Эрика! Как и эти Чистильщики! У меня нет ни единой причины тебе доверять.

Девушка сделала шаг вперёд и яростно посмотрела в глаза Вейланду

— Я – твой единственный шанс понять, что происходит, — тихо, но твердо возразила она. — Я изучала Анклав изнутри. Я, еще совсем недавно, служила им. Знаю, как они мыслят. Знаю их уязвимости. Моя магия… она эффективна против Чистильщиков. Они построены на порядке, на контроле. Боль, отчаяние, хаос чувств – это ломает их суть, заставляет замереть. Ненадолго, но порой этого достаточно, чтобы вырваться из ловушки. А еще… — она на мгновение опустила глаза, словно признаваясь в слабости. — Я, возможно, единственный человек, которому ты сейчас можешь доверять. Потому что все остальные либо хотят тебя убить, либо боятся тебя, как чумы. Так что, Вейланд, добро пожаловать на борт. И мы отправляемся, кажется, прямиком в ад. Но не переживай, похоже, у нас общий билет до конца этого пути.

Они молча стояли друг напротив друга в полумраке башни – два раненых зверя, загнанных в угол. Он – солдат, превратившийся в озлобленного охотника за головами, топящий кошмары в дешевом пойле и медленно сходящий с ума. Она – магесса, чья сила калечила ее саму, одержимая поисками пропавшего брата и предавшая ради этой цели Анклав магов. Доверия между ними не было и в помине. Была лишь леденящая необходимость сотрудничества, общий враг, общая участь и бездонная, тоскливая пустота, которую каждый из них носил внутри себя. Вейланд посмотрел на ее окровавленное лицо. На глаза, в которых горела та же одержимость, что и в его собственных, та же безумная решимость дойти до конца, даже если этот конец – пропасть.

— Ладно, — хрипло выдохнул он. — Предположим, я согласен. Куда нам идти? Где искать этого чертова капитана?

Эрика на мгновение задумалась, достала из-за спины небольшую фляжку с водой и платок, смочила его, а потом вытерла им последние капли засохшей крови с лица. И, только закончив приводить себя в порядок, ответила:

— На север. К Рубежным горам. До меня доходили слухи о том, что кто-то видел там одинокого старика в форме, разговаривающего с призраками. Это может быть он. А может, и нет. Но другого пути у нас нет.

Она бросила взгляд на дверь башни, за которой сгущалась ночь, полная опасностей.

— Они уже знают, что ты здесь, в городе. Городская стража была лишь первым слоем. Их наняли те, кто хотел выслужиться перед Анклавом. Дальше будут профессиональные охотники за головами, и поэтому нам нужно уходить прямо сейчас.

Вейланд кивнул. Он снова был в бегах. Но теперь уже не один. Рядом плечом к плечу стоял союзник, столь же опасный и ненадежный, как он сам. И цель – во что бы то ни стало найти Реддера и, наконец, раскопать правду о причине такой яростной охоты на людей, служивших в отряде «880».

— Пошли, — сказал мужчина и первым двинулся к выходу из башни. — Надо успеть покинуть этот проклятый городишко, до того как охотники опомнятся.

В его словах не было ни надежды, ни отчаяния. Только холодная, привычная решимость продолжать существовать назло врагам. Хотя бы для того, чтобы узнать, за что его собираются стереть с лица земли.

Глава 4: Дорога памяти

Они бежали из Эгтона под покровом ночи, словно воры, укравшие нечто бесценное. Эрика вела своего нежеланного спутника не по главной дороге, а по едва заметным тропам, петляющим через чащобы и овраги. Путь на север, к Рубежным горам, и в лучшие времена был полон опасностей. Теперь же он казался дорогой прямиком в пасть к чудовищу, чьё ледяное дыхание они словно чувствовали на своих затылках.

Первые два дня пути прошли в тяжёлом, почти непроницаемом молчании. Вейланд следовал за девушкой, словно тень, его спина затвердела от напряжения, взгляд шарил по сторонам, выискивая угрозу в каждом шорохе. Эрика двигалась впереди с пугающей уверенностью, словно читала незримую карту, висящую прямо в воздухе и видимую только ей. Она почти не оборачивалась, лишь бросала редкие, отрывистые указания: «Не туда. Здесь слишком мягкая почва. В обход». Молчание между ними было густым, липким, как смола. Оно копило эмоциональное напряжение, которое рано или поздно должно было найти выход.

На третий день, когда они продирались сквозь бурелом, где вековые сосны лежали, словно скелеты поверженных титанов, Вейланд не выдержал.

– Долго мы ещё будем петлять, как затравленные зайцы? – его голос, сорванный от жажды и бессонницы, хриплым клинком рассёк тишину леса. – У тебя есть хоть какая-то карта, или ты просто водишь меня кругами, чтобы я окончательно потерял рассудок в этой глуши?

Эрика даже не остановилась.

– По тракту рыщут патрули. И это уже не городская стража, – пробурчала она через плечо. – У Анклава магов длинные руки, поверь на слово. Наёмники, контрабандисты, даже простые разбойники – все они могут оказаться их шестёрками. А может ты запамятовал про Чистильщиков? Они обязательно придут за тобой, рано или поздно. Если тебе так не терпится сыграть в рулетку со смертью, можешь хоть сейчас выйти на тракт и идти навстречу своей участи. Только не забудь нарисовать мишень на лбу. Удерживать точно не стану, да и рыдать над твоим трупом, тоже не буду.

– Патрулируют значит, – фыркнул Вейланд, переваливаясь через поросший мхом ствол. – Магия, шпионы, заговоры… Игры аристократов, которые калечат жизни таких парней, как я. И всё ради власти, которой у них и так предостаточно.

Эрика резко обернулась. Её глаза, неправдоподобно яркие на бледном лице, вспыхнули ледяным пламенем гнева.

– Не смей, – прошипела она, словно змея. – Не смей сводить всё к «игрушкам». Деяния Анклава магов – это не фокусы от придворных лицедеев, ясно? Это наука. Грязная, жестокая, но наука. А ты… ты сломал себе жизнь сам, Вейланд. Чтобы было на что списать собственную трусость. Удобно же, винить во всём «аристократов», пока сам топил остатки разума в самогонной мути.

Он сделал шаг к ней, сжимая кулаки. Разница в росте была ощутимой, но она не дрогнула.

– Трусость? – его голос опасно понизился до шёпота. – Ты, девчонка, играющая с магией крови и страданий, хоть что-то знаешь о моей трусости? Ты видела, как человек тает в воздухе? Слышала, как его голос становится всё тише и слабее? Видела, как тела разрывает на части? У тебя на руках умирал товарищ? Нет? Тогда лучше заткнись! Моё пойло – это единственное, что не даёт мне слышать их крики по ночам. А твоя хвалёная «наука» – это то, что эти крики породило.

Они стояли друг напротив друга посреди мёртвого леса, два пылающих острова ярости в море зелёного безмолвия. Эрика отвернулась первой, резко запахнув плащ.

– Идём. Нужно найти укрытие до темноты.

Конфликт не был разрешён. Он ушёл на время вглубь, словно неправильно сросшаяся кость, которая будет отзываться болью при каждом неловком движении.

К сумеркам путники вышли к опушке, где раскинулась необъятная поляна. Посреди неё, словно ища защиты у одинокого, замшелого валуна, приютился заброшенный охотничий домик. Сгорбленный, с провалами в крыше, он всё ещё цеплялся за жизнь покосившимися стенами. Лучшего пристанища в этой дикой глуши им точно не найти.

– Здесь заночуем, – отрезала Эрика и решительным шагом направилась к двери.

Внутри домик встретил их затхлым запахом плесени, пыли и давно угасшего кострища. В единственной комнате сиротливо валялись обломки стульев и стола, а в углу, возле каменного очага с закопчённым зевом дымохода, лежала куча истлевшей соломы. Вейланд, не говоря ни слова, бросил свою котомку на пол, подхватил арбалет и ушёл на разведку. Эрика тем временем принялась разводить огонь в очаге. В ход пошли сухие щепки, обломки мебели и пригоршня предусмотрительно припасённого трута. Вскоре пламя оживило мрачное пространство, раскрасив стены причудливыми, танцующими тенями.

Ночь опустилась на лес непроглядной тьмой, лишённой даже намёка на звёзды. Вейланд, молча, сидел у огня, сосредоточенно начищая свой тесак куском грубой кожи. Сон не шёл. Стоило векам мужчины сомкнуться, как перед ним возникало лицо Гаррета – не того, что плакал под дубом, а прежнего: озорного мальчишки с вечно бегающими глазами. А следом – другие лица. Размытые, безликие, оттого ещё более пугающие. В голове гудел непрекращающийся гул, назойливый белый шум потерянных воспоминаний.

Вейланд поднял взгляд и заметил, что Эрика тоже не спит. Она сидела по другую сторону очага, спиной к мужчине, прислонившись плечом к стене, и в отблесках пламени пристально изучала что-то в своей ладони. Медальон – старинный, серебряный, потускневший от времени. Эрика открыла его, и Вейланд увидел миниатюрные портреты. С одной стороны – она сама, но намного лет моложе. В её лице сквозила мягкость, а глаза ещё не тронула печать вселенской усталости. На другой створке – молодой парень. Лёгкая, чуть виноватая улыбка, тёмные пряди, падающие на лоб. Скорее всего, её брат Кай. Пальцы Эрики, обычно такие твёрдые и уверенные, дрожали. Она невесомо касалась подушечкой большого пальца крошечного изображения, словно пыталась через холодный металл ощутить тепло живой плоти.

Вейланд наблюдал за ней, и в его груди что-то болезненно сжалось – не жалость, нет. Что-то более древнее, первобытное: узнавание. Узнавание той же боли, той же зияющей пустоты внутри.

– Он был хорошим парнем, – голос Вейланда прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине хижины. Он сам удивился, что заговорил. – Тихим… любил птиц. Вырезал их из дерева. У него всегда в рюкзаке были нож и несколько брусков мягкой древесины.

Эрика вздрогнула, словно её пронзило разрядом тока. Она резко захлопнула медальон и устремила на него взгляд, полный бушующих противоречий: надежды, ярости, страха.

– Ты… ты помнишь его? – её голос дрожал.

Вейланд кивнул, отводя взгляд к пляшущим языкам пламени. Ему было неловко, почти стыдно.

– Он однажды вырезал соловья и подарил мне. Сказал, что это талисман и он обязательно убережёт меня в бою. – Мужчина запнулся, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. – А я… я сказал, что это просто дерьмо, и выбросил его в окоп. Кай потом полдня искал его в грязи… так и не нашёл.

Наступило тягостное молчание. Треск горящих поленьев казался оглушительным. Эрика не произнесла ни «спасибо», ни «как ты мог». Она просто сжала медальон в кулаке так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Затем медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, надела тонкую цепочку на шею и спрятала медальон под одежду. Глаза её были сухими и мертвенно-спокойными.

– Спи, – произнесла она глухо. – Завтра рано вставать.

Она отвернулась к стене, кутаясь в свой плащ. Вейланд ещё долго сидел, глядя на её согнутую спину, ощущая во рту тот самый привкус горечи, который давно стал его неизменным спутником. Он вспомнил того деревянного соловья. Вспомнил, как Кай, перемазанный грязью, тыкался палкой в топкую жижу под ногами, отчаянно пытаясь его отыскать. Вспомнил свой собственный хохот – грубый, показной, солдатский. И пустой, ничего не выражающий взгляд Кая, когда тот наконец сдался.

Утро выдалось довольно зябким. Они двинулись дальше, вглубь безмолвных гор, с каждым шагом приближаясь к заветной цели своего путешествия. Лес, словно испугавшись высоты, редел с каждой пройденной милей, уступая место каменистым взгорьям, поросшим лишь редкими, скрюченными соснами, цеплявшимися за жизнь из последних сил. Воздух сковала ледяная хватка, а ветер, острый, как бритва, пронизывал одежду путников насквозь. Они медленно, из последних сил, карабкались в гору, и каждый вздох давался им с мучительным усилием — словно лёгкие наполнялись не воздухом, а мелкой горной породой. И именно Эрика, чьё чутьё всегда обострялось перед лицом опасности, первой заметила зловещий знак. Она замерла у плоского, щербатого камня, одиноко торчащего из кучи мелкого щебня, словно надгробная плита, у края тропы, и впилась взглядом в его серую поверхность.

– Что там? – настороженно спросил Вейланд, подходя ближе.

– А ты сам посмотри.

На камне, словно огнём, было выжжено древнее клеймо. Не глубокое, но до жути отчётливое. Здесь явно чувствовалось дыхание магии. Изображение вселяло необъяснимый ужас: фигура солдата в остроконечном шлеме, с копьём, занесённым для смертельного удара. Но взгляд цеплялся за жуткую деталь: от его ног расходились две тени – одна короткая и плотная, другая – длинная, извивающаяся, раздвоенная на конце, как жало змеи. Тени расползались в разные стороны, создавая ощущение раздвоенности, внутреннего раскола, словно душу разрывали на части.

– Это что, родовой герб какого-нибудь горного клана? – спросил Вейланд, но в его голосе не было и грамма уверенности.

– Нет, – прошептала Эрика. Она провела пальцем в нескольких миллиметрах от выжженных линий, словно боясь обжечься. – Это предупреждение. Или метка. Зависит от того, как к этому отнестись. Смотри – тени. Одна – человеческая. Другая… нет. Это знак одного из отрядов охотников на демонов. Он гласит: «Мы видим не только тебя, но и то, что скрывается в твоей тени». Ходят слухи, что они не брезгуют брать заказы и на обычных людей, если за их грязные души платят полновесным золотом.

Вейланд почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь, словно костлявая рука смерти коснулась его позвоночника. Он быстро огляделся. Холмы, застывшие в вечном молчании, хранили свои секреты. Вокруг – ни звука, ни движения. Даже ветер затаил дыхание, словно боясь выдать их.

– Они близко?

– Не знаю. Возможно метка старая. Но оставлена тут она была намеренно. На самом видном месте, чтобы мы её точно нашли.

– Чтобы напугать нас? Мне кажется на такой вариант им было рассчитывать глупо.

– Чтобы предупредить, – холодно поправила Эрика. – В их безумии есть своя чёрная логика. Они не просто убивают тех, на кого охотятся. Они пируют на страхе своих жертв, демонстрируя своё превосходство, своё всеведение.

Она выпрямилась, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз, и бросила последний взгляд на зловещий выжженный знак.

– Значит, мы на верном пути. Реддер где-то здесь. И охотники знают, что мы идём к нему за ответами.

Они шли дальше, и теперь каждый щербатый камень, каждый изгиб тропы дышал угрозой, словно таил засаду. Тревога сдавливала грудь, обращаясь в ощутимый, почти физический груз. Лес окончательно остался позади, уступив место каменистому плато, исполосованному сухими морщинами давно исчезнувших рек. Солнце, тусклое и безжизненное, едва касалось серых пиков Рубежных гор, вздымавшихся теперь перед ними подобно неприступной стене, разделяющей миры.

Переступая через очередное пересохшее русло, Вейланд оступился – его нога предательски соскользнула с камня, покрытого склизким ковром мха. Окружающий мир качнулся, пошёл трещинами и закружился в оглушительном вихре. Не успев коснуться земли, он провалился в забытье, и в этот же миг, словно вспышка сверхновой, его внутренний взор пронзило воспоминание.

Он стоял на обугленной равнине, окутанный едким дымом. Удушливая смесь серы и гари резала горло. Вокруг – какофония криков, нечеловеческих, словно звериных воплей, перемежающихся скрежетом и треском ломающегося металла. Багряные вспышки пронзали непроглядную тьму. И он сам, Вейланд, – на коленях, а у него на руках лежало изувеченное тело молодого солдата. Лицо его было не разобрать, настолько оно было покрыто грязью и копотью. Но из постоянно увеличивающейся раны в груди, разрывая плоть, тянулись чёрные, пульсирующие щупальца. Они извивались, словно слепые черви, и на их концах мерцали капли чего-то тёмного, вязкого и пугающе живого.

Внезапно над ними возникла тень. Знакомый до боли голос, хриплый от напряжения, но полный маниакальной, безумной надежды, обрушился на него: «Держись, солдат! Это не конец, слышишь? Это только начало нашего восхождения! Превозмоги эту боль, выстрадай её! Лишь через неё мы станем новыми богами!»

Вейланд поднял голову и увидел лицо Реддера. Но в этом измождённом лике трудно было узнать лицо капитана прославленных «Костоломов». Над ним сейчас стоял фанатик, пророк или просто безумец, чьи глаза горели тем же багровым огнём, что и адские вспышки вокруг. Взгляд Реддера скользнул по лицу Вейланда, и в нём мелькнуло что-то похожее на признание, на отцовскую гордость. «И ты, Вей. И ты…»

Воспоминание лопнуло, как мыльный пузырь. Вейланд рухнул на колени в сухую гальку русла, содрогаясь в приступе тошноты. Его вырвало не пищей – в нём её почти не было – а едкой жёлтой желчью, которая обожгла горло, оставив во рту привкус металла и кислоты. Он задыхался, кашлял, слёзы непроизвольно текли из глаз.

Когда мучительный спазм отступил, он, дрожа, поднял голову. Эрика стояла рядом. Не помогала, не касалась. Просто смотрела сверху вниз, и в её янтарных глазах не было ни удивления, ни жалости. Только холодное, безжалостное понимание. Она медленно присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Её лицо было пугающе спокойным.

– Ну что, – тихо прошептала девушка, и её голос прозвучал как смертный приговор, – добро пожаловать в ад, Вейланд. Ты начинаешь вспоминать.

Глава 5: Капитан безумного войска

Дальнейший путь к Рубежным горам превратился для Вейланда в медленное, мучительное погружение в кошмар, извлечённый из глубин подсознания. Практически каждый шаг отдавался гулким эхом в его памяти, словно удар кузнечного молота по наковальне. Он больше не терял сознание, но размытые видения, словно призраки, терзали его разум.

Предгорья тут дышали не просто холодом, а леденящей пустотой, словно здесь когда-то пронёсся вселенский катаклизм, испепеливший не только растительность, но и саму суть жизни. Даже ветер, обычно несущий свежесть, теперь обжигал горечью и смрадом, будто пропитанный древним, могильным злом.

Эрика, закутанная в развевающийся на ветру плащ, уверенно вела их вперёд. Порой, при резких порывах ветра, мелькал отблеск её тёмного корсета и стальной рукояти кинжала, словно молчаливое предупреждение о таящейся впереди опасности. Она почти не оборачивалась, но Вейланд кожей чувствовал её напряжение — натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. С тех пор как он поведал ей о деревянном соловье Кая, между ними установилось хрупкое перемирие. Не доверие – до него было ещё бесконечно далеко, но – понимание. Они оба несли тяжкий груз общих призраков, преследовавших их, словно тени.

— Здесь, — внезапно обронила Эрика, останавливаясь на краю каменистого плато. В её голосе, несмотря на тишину, звучала стальная решимость.

Вейланд приблизился и замер, словно поражённый невидимой силой. Сердце его колотилось яростно, стремясь вырваться из грудной клетки. Перед ними простиралась не долина, а какая-то незаживающая рана на теле измученной земли — старое поле брани, пропитанное кровью и отчаянием. Это был не просто лабиринт из окопов, траншей, блиндажей и оплывших насыпей, протянувшийся на мили – это был искажённый мир, где навеки застыло время, оставив после себя лишь печать разрушения и запустения. Всё поросло злобным колючим бурьяном, цепким репейником и сизым, ядовитым мхом, который, казалось, жил собственной, зловещей жизнью, пульсируя в унисон их испуганным сердцам. Но даже среди этого хаоса чётко просматривались расчищенные тропы – узкие, утоптанные, словно по ним методично ходили какие-то люди.

— Это… убежище Реддера? — прошептал Вейланд. В его голосе прозвучала смесь ужаса и недоверия.

— Очень похоже, — тихо ответила Эрика. И даже в её сдержанных словах чувствовалось лёгкое волнение. — Смотри внимательнее.

И тогда мужчина увидел. Вдоль изрытых траншей, у входов в полуразрушенные блиндажи, даже на скудных, наспех сооружённых, сторожевых постах из гнилых брёвен – повсюду неподвижно застыли фигуры. И это были не люди. Чучела. Их грубо сколоченные каркасы из палок, туго набитые соломой, облачены в истлевшие лохмотья когда-то бывшие военной формой. Местами их ткань превратилась в жалкие, болтающиеся на ветру обрывки. На месте голов – глиняные горшки, на которых коряво, точно детской рукой, были намалёваны лица. Улыбающиеся, хмурые, равнодушные. На многих горшках краска, размытая дождями, превратила эти убогие художества в жуткие, оплывающие к подбородку гримасы. У других горшки лопнули, обнажая в зияющих трещинах ту же тёмную, слежавшуюся солому.

— Святые угодники, — прошептал Вейланд. Его голос дрожал, но в нём звучали не только тревога, но и леденящее презрение. — Он окончательно тронулся умом.

— Он выстроил себе армию из соломенных болванов, — тихо произнесла Эрика. — И я ничуть не удивлюсь, если он заставляет их маршировать, словно живых.

Путники начали осторожный спуск вниз, к логову бывшего капитана, и каждый их шаг отдавался приглушённым эхом в лабиринте окопов. С каждым пройденным метром ощущение безумия сгущалось, как густой, зловещий туман, обволакивая их, проникая в каждую клеточку тела. Воздух, казалось, был пропитан запахами влажной земли, гнилой соломы и ещё чем-то – сладковатым, приторным, напоминающим запах разложения. Чучела-солдаты стояли неподвижно, но казалось, что их намалёванные глаза неотступно следят за незваными гостями, словно выжидая удобного момента, чтобы броситься в атаку. Многие из них были «вооружены» – обломками копий, кривыми палками и проржавевшими насквозь щитами. И это ещё больше усиливало гнетущую атмосферу вокруг.

Вдруг из глубины лабиринта донёсся голос – хриплый, как воронье карканье, но пронзительный и чёткий словно командир управляет своими солдатами на плацу.

— Рота, смирно! Равнение на середину! Второе отделение, у вас там глаза повыпадали, блядь?! Строй провис, как сиськи у престарелой шлюхи!

Вейланд и Эрика обменялись взглядами, полными недоумения. Мужчина кивнул в сторону звука, и они двинулись на голос, петляя по траншеям. Тропинки здесь действительно были ухожены — сорная трава вырвана, кое-где даже насыпаны свежие камушки. Безумие обретало здесь свой выверенный, жуткий порядок. Так они и вышли на импровизированный плац – небольшую, практически ровную, площадку целиком очищенную от растительности и мусора. На ней, по «периметру», застыли десятки соломенных солдат – немые истуканы, создающие почти идеальный строй. А перед ними, спиной к незваным гостям, вышагивал человек.

Он был высок и тощ как жердь. На нём болталась когда-то офицерская форма, теперь превратившаяся в лохмотья цвета грязи. Плечи были припорошены перхотью и пылью, словно снегом. Колтуны седых волос, сбившиеся в грязные жгуты, торчали из-под помятой фуражки с полустёртым гербом. Вместо оружия – обугленная палка, которую он держал с маниакальным изяществом, словно маршальский жезл.

— Левое плечо вперёд! – рявкнул командир этой странной армии, и его голос сорвался на пронзительный визг. – Раз-два! Раз-два! Не волочите ноги, черти, вы – гвардия, а не стадо полудохлых кляч!

Резкий разворот на каблуке – движение, отточенное годами муштры, но теперь исполненное с гротескной, почти клоунской театральностью. И вот он увидел Эрику и Вейланда. На мгновение в его глазах — глубоко запавших, цвета мутного льда — мелькнуло не удивление, а что-то вроде досадливого раздражения, будто ему помешали во время важного дела.

Но вот взгляд сошедшего с ума командира скользнул по Вейланду, впился в его лицо, и в глубине этих безумных глаз что-то дрогнуло, шевельнулось, как уголёк под пеплом.

— Рядовой Вейланд! – прорычал он, и беззубый рот растянулся в жутковатой улыбке. Из-под паутины морщин и щетины проступали черты капитана Реддера, жёсткого, как гранит, командира, что вёл их когда-то в самое пекло. – И… - взгляд переметнулся на Эрику, похолодел, выскользнул по рыжим волосам, бледной коже, но затем вспыхнул подобием узнавания. – Сестра мальчишки… Кая, верно?

Эрика, стиснув кулаки до побелевших костяшек, молча кивнула.

— Вы опоздали на поверку! – Реддер ткнул палкой в их сторону, словно копьём. – На десять минут! По уставу – внеочередной наряд! Будете чистить полковые котлы от нагара! Все до единого! – Он разразился истерическим, надрывным хохотом, захлёбываясь в собственной слюне. Смех перешёл в мучительный кашель, он согнулся пополам, но продолжал хохотать, подобно одержимому. – Котлы… тут их, между прочим… семь штук! И все, как один, загажены! Ха-ха-ха!

Вейланд застыл, как парализованный, глядя на безумного, сломленного старика. В груди поднялась волна, но это была не жалость. Нечто более острое, обжигающее – стыд. Стыд за то, что он увидел того, кого когда-то уважал, в таком состоянии.

А ещё там был страх – если даже Реддер, самый несгибаемый из них, пал так низко, то что ждёт его самого?

— Капитан, – наконец произнёс он, и его голос прозвучал чужим, приглушённым. – Нам нужно поговорить.

Реддер, резко выпрямившись, вытер слёзы смеха грязным рукавом. Лицо, словно по мановению волшебной палочки, стало серьёзным, почти адекватным.

— Естественно, нужно. Вы же не за тем сюда явились, чтобы любоваться на мой личный состав. – Он махнул палкой в сторону соломенного войска. – Да, дисциплиной эти ребята не блещут, но, в отличие от некоторых, преданы мне до последнего вздоха… – В голосе угадывалась старая, знакомая Вейланду ехидная нотка. – Идёмте. В штабной блиндаж. Там и поговорим по душам.

Бывший капитан развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Вейланд и Эрика, не дожидаясь повторного приглашения, поспешили следом. Каждый их шаг гулко отдавался эхом в тишине, нарушаемой лишь шелестом иссохшей травы и шёпотом ветра. Они брели сквозь изрытый лабиринт заброшенных траншей, где каждый шаг давался с трудом, из-за гнетущей атмосферы, окружающей их. Мимо проплывали бесчисленные чучела, ныне более похожие на искалеченные останки, словно война, прошедшая здесь множество лет назад, оставила после себя не только изуродованную землю, но и призрачные тени павших воинов. Ржавые груды металлолома, когда-то бывшие грозным оружием и доспехами, теперь выглядели как безмолвные свидетели давно минувшей трагедии. Ямы, прикрытые прогнившей парусиной, зияли тут и там, словно незаживающие раны, источая запах разложения и сырости. Этот забытый богом клочок земли был пропитан духом войны – вечным, застывшим кошмаром, который невозможно было изгнать из памяти.

Штабной блиндаж, самое крупное и крепкое сооружение в этом безумном царстве, возвышался над остальными, словно последний оплот разума в море хаоса. Дверь, сколоченная из толстых, почерневших от времени досок, даже сейчас казалась способной выдержать осаду. Реддер толкнул её, и она с душераздирающим скрипом отворилась, выпуская наружу волну затхлого, смрадного воздуха. Запах был густым и осязаемым: старые карты, гниющая плесень, едкий запах пота и чего-то химического, словно стены насквозь пропитались эссенцией смерти.

Внутри блиндажа царил полумрак. Стены почти полностью скрывались под слоем карт, схем и чертежей, но это были не обычные военные карты. Они были испещрены причудливыми символами, спиралями и переплетающимися линиями, напоминая то ли анатомические атласы, то ли диаграммы магических ритуалов, словно взывающих к древним, непостижимым силам. Повсюду валялись обрывки пергамента, исписанные мелким, почти безумным почерком, словно кто-то отчаянно пытался запечатлеть свои бредовые мысли на бумаге. На единственном столе, заваленном хламом, стояла коптящая лампа, бросая неровный, пляшущий свет, который едва рассеивал густую тьму. В углу комнаты лежала груда пустых бутылок из-под самогона.

— Садитесь, если найдёте куда приткнуться, — буркнул Реддер, сбрасывая свою изношенную шинель на грязный пол. Под ней обнаружилась грязная, прогнившая нательная рубаха, прилипшая к его телу, словно погребальный саван. Он тяжело опустился на ящик из-под снарядов, стоявший у стола, и выудил откуда-то грязную глиняную кружку. — Выпьете? Самогон собственного приготовления. Пришлось научиться гнать из репейника и сосновых иголок. На вкус, конечно, как собачье дерьмо, но вставляет знатно.

— Нет, — отрезал Вейланд, его голос звенел сталью.

— Я тоже откажусь, — прошептала Эрика.

Она застыла у входа, её взгляд судорожно метался по стенам, ища ответы в причудливых символах и не находя их. В её глазах плескался первобытный ужас. Вейланд почувствовал, как и по его спине пробежала ледяная дрожь.

— Как знаете, — Реддер плеснул в кружку мутную жидкость из полупустой бутылки и осушил её одним огромным глотком. Его лицо скривилось от отвращения. — И правда, как дерьмо, — пробормотал он, ставя кружку на стол. Его глаза, ещё недавно полные безумия, вдруг обрели странную, почти человеческую ясность. — Удивлён, солдатик? Думал, старик совсем с катушек слетел? А я и слетел, признаю, но сейчас, ненадолго, вернулся в себя. Это всё последствия того, что с нами сделали эти проклятые маги. Удавить бы их своими руками! А ты, солдатик, всё-таки дотумкал, что дело в отряде и даже меня разыскал. Я был о тебе худшего мнения, уж прости старика. Думал, сгниёшь в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом. А ты вот он, живой. Сидишь тут, выпить с капитаном отказываешься…

— Что происходит, капитан? — спросил Вейланд, его голос дрожал, но взгляд оставался твёрдым и не отрывался от лица Реддера. — Кто такие Чистильщики? Почему они стирают нас? Что мы сделали? Что случилось на том проклятом поле боя?

Старик тихо рассмеялся – сухим, почти беззвучным смехом. Но постепенно он становился всё громче и раскатистее. Казалось, безумие вновь овладевает бывшим капитаном. Затем, внезапно, смех стих, и Реддер заговорил вновь спокойным, почти обыденным тоном.

— Сделали? Да ничего мы, чёрт побери, не сделали, солдатик. Просто оказались не в том месте и не в то время. Битву, ту последнюю мясорубку у Разлома, мы не выиграли. Мы там дохли как мухи, наши кишки разлетались к чертям собачьим во все стороны. Мы все должны были там полечь и удобрить собой эту проклятую землю. Так что битву за нас завершили. Анклав магов, мать их за ногу. Пришли, все такие красивые, в белом, когда мы уже почти все сдохли, и… навели порядок.

— Какой порядок? — в голосе Эрики звенела сталь, а в глазах полыхал гнев.

— Полный порядок, девчонка, — Реддер посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнула странная, почти отцовская нежность, которая пугала ещё больше. — Эксперимент они решили провести. Твой брат… он был хорошим мальчиком. Тихим. Помню, как он к нам попал. Совсем маленький, как воробушек. Всегда всего боялся и поэтому вырезал фигурки птичек на привалах, думал, что они помогали ему стать смелее. Но чутьё на опасность у него было, как у собаки. Но даже он не учуял надвигающейся беды. А она шла не снаружи, а зрела внутри.

Реддер сделал ещё один обжигающий глоток самогона, и лицо его перекосилось мукой, а в глазах вспыхнула ярость.

— Смотрите, как на дерьмо? Да? — прорычал он. – Думаете, много ли веры алкашу, слетевшему с катушек? Да этот проклятый алкоголь – единственное, что хоть ненадолго позволяет мне вернуть остатки рассудка! Ах, да… о чём это я? Точно. Демонические генералы. Так прозвали тварей, на которых бросили наш отряд «Костоломов». Отродья преисподней, живое воплощение древней, скверной магии. Мы думали, сможем этих гадов прихлопнуть. Хуй там плавал! С самого начала это была ловушка! И организовал её, сука, Анклав магов! Когда мы уже истекали кровью и были готовы пасть смертью храбрых, они соизволили явиться, типа спасать нас. Остановили эту адскую карусель, а потом предложили получить силу. Они… о, они запихнули этих потусторонних тварей в нас. Вживили, как паразитов, прямо в плоть. В наш проклятый отряд «880». Мы больше не были солдатами. Мы стали живыми склепами. Контейнерами для удержания демонов, запертых в наших телах. И это, мать его, было ещё не всё…

В блиндаже повисла такая зловещая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Даже тьма вокруг, казалось, затаила дыхание. Слабый, жалкий треск коптящей лампы звучал, как погребальный перезвон, предвещая неминуемое.

— Что?.. — выдохнул Вейланд, и голос его задрожал, словно лист, сорванный ураганом. — Что, чёрт возьми, было дальше?

— Наша радость, наша злоба, наш страх – теперь это не просто чувства, солдат, – Реддер говорил медленно, с холодной отстранённостью, пугающей больше всего. Его голос звучал, как предсмертный шёпот. — Это решётки. Прутья клетки. В каждого из нас вколотили ебучего демона. Не убитого! Усмирённого и спящего, но готового проснуться в любой момент. А Анклав наблюдал. Они назвали это научным экспериментом. Им нужны были данные и они решили получить их используя нас. Что произойдёт, если дать человеку силу демона, но оставить ему душу? Сможет ли он обуздать её? Станет ли управляемым оружием? Или сломается, как дешёвый бокал, и его душа утонет в дерьме? Они заливали, что мы станем новыми богами этого мира, а в итоге просто поимели нас. Как матрос имеет во все щели портовую шлюху, после долгого плавания.

Реддер замолчал и отвернулся, взгляд его устремился в никуда, будто он смотрел в бездонный колодец, из которого нет возврата. Лицо его исказилось ещё больше, словно он увидел что-то невообразимо чудовищное.

Эрика шагнула вперёд, лицо её стало белее мела, будто она увидела призрака. Распахнутые от ужаса глаза, дрожащие губы, как будто она хотела что-то сказать, но не могла. В её взгляде плескался коктейль из страха, отвращения и чего-то ещё, что Вейланд так и не смог распознать.

— Кай… и в нём был демон? — прошептала она, голос предательски сорвался, а руки сжались в кулаки, словно пытаясь удержать рвущуюся наружу панику.

Реддер медленно повернулся к ней, и его лицо исказила гримаса, одновременно выражавшая муку и безумное ликование. Он заговорил медленно, будто слова давались ему с трудом, но в каждом из них звучала мрачная торжественность.

— В каждом из нас, девочка. В каждом, — его голос начал постепенно становиться нормальным. — Твой брат… Кай, мой мальчик… Его демоном был страх. Не просто боязнь, а первобытный, всепоглощающий ужас. Он и раньше, бедняга, трепетал от всего: от грома, от темноты, от боли… — Реддер горько усмехнулся, глаза его опасно блеснули в полумраке, а в уголках рта показалась предательская слюна. — Его выбрали первым для дальнейших… исследований. Полагаю, эксперимент был таков: пробудится ли демон, если довести носителя до предела? И его довели, уж поверь, до самого дна. Всё происходило на моих глазах…

— Как? — Эрика не смогла сдержать дрожь в голосе. — Что они… сделали с ним?

Реддер отвёл взгляд, лицо его искривилось судорогой боли, губы задрожали. Он молчал, собираясь с силами, чтобы говорить дальше.

— Не спрашивай, — голос его стал тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая неприкрытая, давящая мощь, что Эрика замерла, как парализованная. — Лучше не знать, поверь. Это знание сожрёт тебя изнутри.

Он умолк, и слова его повисли в воздухе, как смрадное облако над болотом. Вейланд почувствовал, как бешено заколотилось сердце, а в ушах зазвенело, как будто кто-то бил по барабанам внутри его головы. Он судорожно вцепился в край стола, пытаясь сохранить равновесие, но тьма, словно чёрная патока, уже обволакивала его, затягивая в бездну.

— Он не выдержал, — голос Реддера стал едва слышным, но в нём клокотала горечь и затаённая, всепоглощающая ненависть. — Его демон проснулся и… надел его кожу. Слился с ним воедино. Теперь это не Кай. И не демон. Нечто третье. Нечто… ужасное. И оно охотится. Охотится за остальными, чтобы… чтобы стать целым.

— Почему? Зачем ему остальные? — голос Вейланда прозвучал глухо, словно эхо из глубокого колодца.

— Потому что мы не просто отдельные тюрьмы, солдат, — голос старика теперь был резким, как удар кнута, — мы сеть. Живая, дышащая сеть. Созданная, чтобы удерживать нечто большее, чем просто кучка мелких демонов. Каждый из нас – узел. И если порвать сеть в слабых местах… уничтожить узловые точки, то, что сковано в центре, вырвется на свободу.

Бывший капитан выпрямился, движения его стали судорожными и резкими. Он подошёл к стене и сорвал оттуда карту — огромный лист пергамента, исчерченный линиями и символами. Дрожащими руками Реддер швырнул её на стол перед Вейландом.

Одного взгляда мужчине хватило, чтобы кровь застыла в жилах. В самом центре листа было число – 880, выписанное дерзким шрифтом, словно глаз самого дьявола, а от него во все стороны расползались десятки линий – щупалец. Каждая линия оканчивалась именем. Каждое из них было написано размашистым, неразборчивым почерком, словно кто-то писал в лихорадочной спешке. Он узнал своё имя – «Вейланд». Увидел «Гаррет». Увидел «Кай». Десятки имён. Большинство зачёркнуты крестом, словно кто-то пытался вырвать их из памяти. Не зачёркнутых оставалось едва ли больше десяти.

— Начинают с самых слабых, — прошептал Реддер, голос его снова стал тихим, почти ласковым, но в нём сквозила ледяная угроза. — Гаррет был двенадцатым. Потом пойдут дальше. Пока не доберутся до центральных узлов. До тех, на ком держится вся конструкция.

Он ткнул пальцем в несколько имён, расположенных ближе всего к центру сети, среди которых было и его имя — «Реддер». Вейланд почувствовал, как холод пробежал по его спине, а сердце забилось быстрее, ведь рядом он видел и своё имя.

— Но есть и то, что меня несказанно радует, — продолжил старик. — Кто-то знатно поимел эти ослиные задницы из верхушки Анклава магов. Они уверены, что их Чистильщики спасают мир, стирая нас с лица земли. Якобы вместе с нами они стирают и демонов внутри нас. Наивные идиоты!

— И что будет, когда они сотрут всех? — едва слышно прошептала Эрика.

Реддер отступил назад, лицо его исказила гримаса нестерпимой боли, а в глазах снова вспыхнуло безумие.

— Сеть порвётся. Окончательно и бесповоротно. И то, что было заперто внутри нас… вырвется на свободу, — его голос стал шёпотом, но в нём звучала сила, как будто он говорил что-то, о чём знал слишком хорошо. — И уж поверьте, заключённые в нас сущности за это время добрее точно не стали. Но эти идиоты из Анклава думают, что контролируют процесс. Верят, что их Чистильщики помогают. Что они просто исправляют свою ошибку, убирают с глаз долой свой позор, избавляются от бракованного товара. Но эти ослиные задницы не понимают… или не хотят понимать… что они сами теперь часть чужого эксперимента. Кто-то стоит за ними. Кто-то, кто хочет не стереть нас, а освободить то, что мы носим внутри.

Реддер замолчал, тяжело дыша, словно ему резко перестало хватать воздуха. Его грудь вздымалась и опадала, но в глазах всё ещё плескалась бешеная решимость. Он медленно начал расстёгивать свою грязную рубаху, пуговицы отскакивали и падали на пол, его торс постепенно обнажался, а Вейланд и Эрика замерли, не в силах отвести взгляд.

Весь торс Реддера был покрыт рисунком, который сейчас пульсировал, словно был живым. Назвать это татуировкой было бы кощунством: вместо краски под загрубевшей кожей капитана клубилась вязкая, цвета воронова крыла субстанция, испускающая слабое, зловещее мерцание в тусклом свете коптящей лампады. В самом центре его широкой груди горело зловещее клеймо – число 880, окружённое сетью тонких, как нервные окончания, линий-щупалец, расползавшихся по рёбрам, плечам, животу и спине. На концах этих линий, словно крошечные, тёмные звёзды, были каллиграфически выведены имена. Одни еле заметно светились, словно угольки в затухающем костре, другие – тусклые, почти погасшие, словно их владельцы давно канули в Лету. Вейланд с ужасом узнал и своё имя, начертанное прямо над сердцем Реддера.

— Мы связаны, — прошептал бывший капитан. Его голос был хриплым и дрожащим, как будто ему приходилось говорить через силу. Он провёл своим скрюченным пальцем по линии, ведущей к имени Вейланда, и кожа под его прикосновением вспыхнула тусклым, багровым светом. — Я чувствую, когда один из вас погибает. Чувствую нестерпимую боль, разрывающую меня на части и лишающую разума. Ощущаю зияющую пустоту в душе… Гаррет… он кричал в моей голове, когда его не стало. А теперь… теперь он здесь. — Реддер ткнул себя костлявым пальцем в грудь, рядом с выжженным числом 880. — Каждый погибший навеки становится частью меня. Я ношу их души под своей кожей…

Вейланд не мог отвести взгляда от этого жуткого, живого полотна. Теперь он понимал – те странные шумы в голове, рваные клочки чужих воспоминаний, леденящий всепоглощающий страх – это не просто эхо прожитых сражений. Это его личный постоялец пробуждается, рвётся на свободу, словно зверь из клетки.

— Что мне делать? — прошептал Вейланд, его голос, полный отчаянной мольбы, дрожал как у потерявшегося в тёмном лесу ребёнка.

Реддер поднял на него взгляд, и в его выцветших, запавших глазах на мгновение промелькнула тень былой, стальной твёрдости, но её тут же затмила горькая, вселенская печаль.

— Беги, солдат, — произнёс он сухо, как будто выплюнул приговор. — Беги и ищи других. Вы – последние узлы. Если вы сможете выжить… если сможете договориться со своими жильцами… может, сеть и выдержит. А я… — он горько усмехнулся, и в этой гримасе было больше боли, чем проблеска радости. — Я останусь здесь. Буду держать оборону. Мой демон… он особенный. Это не страх, не ярость и не низменное сластолюбие. Я одержим Долгом. И пока я жив – я буду выполнять свой долг. Охранять и защищать то, что мне дорого, тех, кто мне дорог. Даже если охранять уже нечего, а дорогих давно нет в живых.

Внезапно Реддера передёрнуло, словно от разряда тока. Его голова резко повернулась к двери, глаза расширились от невыразимого ужаса, смешанного с безумным предвкушением. — Он здесь, — голос старика дрожал от предвкушения. — Чувствую. Наш мальчик... он идёт сюда. Следующим буду я.

Не говоря больше ни слова, Реддер молниеносно сорвался с места. Схватил со стола своё старое и верное оружие – длинное, тяжёлое копьё с наконечником, покрытым устрашающими рунами. Стоило бывшему капитану прикоснуться к иссохшему древку, и гравировка вспыхнула в кромешной тьме едким, изумрудным светом, словно голодные глаза хищника. Лицо старика исказилось в жуткой гримасе. Но это было выражение не страха, а безумной, лихорадочной радости. А потом он, со всех ног, припустил к выходу из помещения.

— Рота, к бою! — заорал Реддер во всё горло и его голос, надтреснутый и дикий, эхом разнёсся по тесному блиндажу, заставив Вейланда и Эрику вздрогнуть. — Встречаем нашего гостя! С музыкой и почестями!

Вейланд и Эрика, словно проснувшиеся от страшного сна, бросились за ним. Их сердца колотились в груди, как пойманные в силок птицы. Снаружи уже сгущались зловещие сумерки, и над лабиринтом из окопов и траншей повисла зловещая, давящая тишина. Она казалась живой, пульсирующей и напряжённой, как воздух перед разрядом молнии.

Внезапно, до их ушей донёсся далёкий звук, который заставил кровь застыть в жилах, а кожу покрыться ледяной испариной. Это был не человеческий голос и не рык дикого зверя. Это был протяжный, леденящий душу вой, в котором чудовищно переплелись знакомый, мальчишеский тембр Кая и рёв потустороннего, демонического существа. В этом звуке было нечто первобытное, древнее, что-то, что проникало в самую глубину сознания, выворачивая душу наизнанку. Вейланд почувствовал, как по его спине пробежали стаи мурашек, а сердце забилось с безумной скоростью.

Игра начиналась. И ставкой в этой игре были уже не просто их жизни – а сами бессмертные души.

Глава 6: Тень прошлого

Тьма за стенами блиндажа была уже не просто отсутствием света, а живой, пульсирующей бездной, обволакивающей всё вокруг. Она словно просачивалась в щели, въедалась в поры кожи, отравляла каждую клетку. Воздух сгустился, навис, словно пропитанный зловонным дыханием преисподней. Каждый вдох терзал горло едким привкусом меди и тлена, разъедая лёгкие волной тошноты. Вой, рождавшийся в недрах лабиринта, не стихал, а множился, перерастая в какофонию страданий. В этом диссонирующем хоре сплетались человеческие стоны, скрежет металла, словно ржавые клинки разрывают плоть, и тот ужасающий рёв, от которого кровь стыла в жилах.

Реддер не просто бежал — он нёсся вперёд, словно оседлал невидимого коня. Его длинное копьё с изумрудным наконечником словно светилось изнутри, прочерчивая вязкую тьму причудливыми светящимися узорами. Он перемахивал через изрытые траншеи, перескакивал груды хлама, рассыпавшиеся под его ногами в тлен. Его седые, давно не знавшие гребня пряди развевались диким знаменем, внося в происходящее ноту потусторонней зловещности. Старик что-то выкрикивал, захлёбываясь в бессвязных командах, адресованных его соломенным воинам. Но те лишь безмолвно покачивались на ветру, словно марионетки безумного кукольника. Намалёванные лица, казалось, уже уже были не просто жалкими гримасами – они скалились, насмехаясь над отчаянием своего командира.

Вейланд и Эрика едва поспевали за Реддером. Их ноги вязли в размокшей, превратившейся в зыбучее болото земле, каждый шаг отдавался болью в истерзанных мышцах. Сердце Вейланда колотилось оглушительно, готовое вырваться из груди. Он выхватил тесак, и сталь тускло блеснула в сгущающихся сумерках. Эрика стискивала рукоять кинжала побелевшими пальцами, её взгляд лихорадочно метался по сторонам, выискивая источник гнетущего ужаса.

– Куда он несётся?! – прохрипел Вейланд, споткнувшись о валявшуюся на тропе ржавую каску. – Он тащит нас прямиком в пасть к дьяволу!

– Он идёт навстречу своей судьбе! – отрезала Эрика, и в её голосе прозвучала странная, ледяная решимость, граничащая с безумием. – Он жаждет взглянуть в лицо смерти! Сразиться с ней!

Неожиданно Реддер замер посреди небольшой, вытоптанной площадки – того самого импровизированного плаца, где они впервые увидели его. Он встал по центру, опёр копьё древком в землю, запрокинул голову и жадно втянул носом воздух, словно дикий зверь, почуявший добычу. Его обнажённая грудь тяжело вздымалась, заставляя всё ярче пульсировать странный рисунок на истерзанной коже.

– Выйди! – проревел Реддер, и его голос звучал с прежней, властной мощью, холодной, как закалённая сталь и пропитанной угрозой. – Выйди и предстань предо мной! Или ты боишься своего старого капитана, трусливый мальчишка?! Предпочтёшь и дальше прятаться в тени?!

Внезапно всё вокруг замерло в давящей, звенящей тишине. Даже вой стих, словно оборванный чьей-то невидимой рукой. И тогда из тени, что клубилась между двумя полуразрушенными блиндажами, явилось Оно. Существо двигалось бесшумно, словно призрак, его силуэт расплывался в полумраке, сотканный, казалось, из самой тьмы. Чудовище выступило на свет, и Вейланд почувствовал, как сердце замерло в его груди.

Это было не просто существо – это было воплощение древнего зла, нечто, что жило в самой сердцевине кромешной тьмы. Оно возвышалось над ними, почти вдвое превосходя рост человека, его тело покрывала мерцающая в темноте чешуя, напоминающая жидкое серебро. Два пылающих, немигающих овала смотрели прямо на Реддера, и в них клокотала древняя, нечеловеческая ненависть. Существо издало низкий, утробный звук, от которого дрогнула земля под ногами.

– Реддер… – произнесло оно, и его голос нёс в себе силу, способную сокрушить горы. – Ты до сих пор не понял… Ты всё ещё веришь, что способен победить…

Вейланд, собрав остатки мужества, решился взглянуть в лицо кошмару, явившемуся за их душами. Существо двигалось с ужасающей грацией, его движения были резкими и дёргаными, как будто кости его были сломаны и вновь сращены неправильно, но каким-то жутким образом. Это однозначно был Кай. И это уже не было Каем.

Лицо, искажённое до неузнаваемости, всё ещё несло на себе отпечаток знакомых черт: широко расставленные глаза, прямой нос, едва заметный подбородок. Но теперь они казались выточенными из чёрного, опалового стекла, сквозь которое проступала пульсирующая тьма вен, змеящихся по голове и шее, сплетающихся на груди в живой, трепещущий клубок. Волосы превратились в мокрые, склизкие жгуты, напоминающие гниющие водоросли, липнущие к лицу и плечам. Но ужаснее всего были глаза. Они пылали испепеляющим огнём, не метафорически — буквально. Из глазниц струился холодный, зловещий сиреневый свет, освещая изнутри его искажённое лицо, в котором не осталось ничего человеческого. В этих глазах отражался бесконечный, ненасытный голод, смешанный с детской тоской, но извращённой, вывернутой наизнанку, как будто сам дьявол заглянул в его душу.

Внезапно Эрика издала тихий, сдавленный звук — не крик, а скорее стон, вырвавшийся из её груди. Рука, сжимавшая кинжал, предательски дрогнула, и оружие выпало из ослабевших пальцев. Она застыла, и её взгляд был прикован к лицу чудовища. В глазах девушки бушевала штормовая смесь чувств и эмоций: ужас, отчаяние, безверие… и жалкий, едва мерцающий уголёк надежды. Надежды, что в глубине этой чёрной, разлагающейся скверны ещё теплится искра души её брата.

— Кай… — выдохнула она. Это имя сорвалось с губ одновременно как молитва и проклятие.

Существо повернуло голову, услышав зов. Пылающие провалы глазниц обратились к Эрике, и на миг сиреневое пламя в них дрогнуло, словно отголосок чего-то живого откликнулся на имя. Из разинутой пасти вырвался хриплый, булькающий шёпот, в котором едва различимы были обрывки слогов: «Се…стра…». Его голос прозвучал как эхо из преисподней, как жуткое напоминание о том, что когда-то это был её брат, но теперь он стал чем-то нечестивым, ужасающе чуждым.

Спустя несколько мгновений, огонь в глазах существа вспыхнул вновь, обжигая яростью, будто тьма, запертая внутри Кая, окончательно вырвалась на волю. Чудовище дёрнулось вперёд, и его рука – длинная, с изломанными, будто корявые ветви, пальцами, увенчанными острыми костяными наростами – метнулась к ближайшему чучелу. Но тварь даже не коснулась его. Чёрные прожилки на его руке, словно щупальца древнего демона, вытянулись и обвили соломенного солдата. Раздался сухой треск, словно ломались кости, и чучело рассыпалось в труху за долю секунды. Солома вспыхнула, обратившись в чёрный пепел, а горшок, служивший головой, лопнул с оглушительным звоном, разлетевшись острыми осколками. От «воина» не осталось ничего, кроме мокрого пятна, впитывающегося в землю, да запаха гнили и тления.

— Нет! — закричал Реддер, и в его голосе не было страха. Лишь ярость старого командира, приказом которого посмели пренебречь. — Это моя рота! Ты не смеешь её уничтожать!

Существо издало хриплый звук, в котором теперь слышался смех – зловещий, леденящий, как дыхание самой смерти. Оно повернулось к Реддеру, и Вейланд увидел, как по спине твари прокатилась волна: чёрные жилы вздыбились, подобно шипам на спине доисторического зверя, образуя нечто, напоминающее крылья или гребень. Старик не стал дожидаться завершения этой жуткой трансформации. Он рванул вперёд, и его копьё со свистом рассекло воздух. Наконечник, объятый изумрудным пламенем, словно раскалённый, был нацелен прямо в центр груди существа, туда, где бился клубок чёрных жил.

Чудовище даже не сделало попытки уклониться. Оно просто поймало копьё. Его костлявая рука молниеносно метнулась вперёд, вцепившись в древко, прямо под пламенеющим наконечником. Раздался шипящий звук. От точки соприкосновения поднялся едкий чёрный дым, густой, как туман, наполнивший воздух удушливым запахом. Существо с нечеловеческой силой дёрнуло оружие на себя. Реддер, не готовый к такому развитию событий, потерял равновесие и отшатнулся, сделав шаг назад. На миг они застыли – старый, обезумевший капитан и порождение его прошлого, связанные пылающим копьём, словно два воина, решившие стоять насмерть.

— Эрика, беги! — рявкнул Вейланд, схватив девушку за руку. Она сопротивлялась, её взгляд был прикован к существу. В её глазах читался ужас, смешанный с чем-то ещё, чего Вейланд не мог понять. Девушка смотрела на то место, где под чёрной массой ещё угадывались очертания лица её брата.

— Он больше не твой брат! Смотри, что он творит! — выкрикнул Вейланд, но его слова потонули в завывании ветра, который, казалось, был частью самого существа.

Чудовище, всё ещё удерживая копьё одной рукой, другой махнуло в сторону бывшего капитана, и чёрные жилы вытянулись вперёд, словно кнуты, целясь в Реддера. Старик успел отскочить, ослабив хватку на своём оружии, но одна из пульсирующих жил вскользь задела его плечо, оставив на коже ожог, словно от кислоты. Запах горелой плоти ударил в ноздри, и Вейланд почувствовал, как его желудок сжался от отвращения.

Реддер снова отступил на пару шагов. Линии и имена на его торсе, что были частью его позабытого прошлого, теперь пылали алым, гневным светом, отражаясь в сиреневых глазах существа, словно их связывала незримая нить.

— Так вот как оно, — прохрипел Реддер, голос его звучал глухо, но в нём слышалось странное, извращённое удовлетворение. — Значит, ты всё же сумел добраться до меня и ранить. Долго я этого ждал, мой мальчик. Очень долго.

Существо вырвало копьё из рук старика и отшвырнуло прочь. Оружие, словно отрёкшись от прежнего хозяина, погасло, вонзилось в землю и замерло. Чудовище сделало шаг вперёд — плавный, уверенный, будто обретая себя в этой новой, тёмной форме. Существо протянуло руку к Реддеру, и чёрные прожилки на его пальцах зашевелились, извиваясь, словно готовые к прыжку ядовитые змеи.

— Капитан! — вскрикнул Вейланд, бросаясь вперёд. Но Эрика вцепилась в его руку с такой силой, что кость пронзила ледяная боль.

— Нет, — прошептала она дрожащим голосом. — Смотри внимательно. Твой бывший капитан сделал свой выбор.

Реддер не отступил. Он стоял прямо, выставив вперёд грудь с пылающей татуировкой, словно несгибаемый щит, встречая приближающуюся руку чудовища. В его взгляде — холодная решимость. На губах застыла дрожащая улыбка — не безумная, но печальная, почти нежная, будто прощание с чем-то давно утерянным. — Помнишь, Кай, — заговорил он так тихо, что слова его тонули в шёпоте ветра и криках ночных птиц, едва долетая до Вейланда. — Помнишь, как ты боялся темноты в казарме? Просил не гасить свет? Я тогда сказал: «Солдату непристало бояться темноты». — Голос старика дрогнул, но он продолжил. — А сам потом полночи сидел у твоей койки, пока ты не уснёшь. Глупость, да?

Рука существа замерла в дюйме от его груди, словно наткнувшись на невидимую преграду. Сиреневый свет в его глазах дрогнул, и из перекошенного рта вырвался стон, полный мучительной боли, словно оно чувствовало то, что давно должно было быть утрачено.

— Теперь твоя темнота стала сильнее, — Реддер продолжил, его голос окреп, но в нём всё ещё звучала глубокая печаль. — И ты пришёл ко мне. Как и тогда. Хорошо. Значит, я всё сделал правильно.

И тогда старик совершил то, чего не мог предвидеть никто. Его рука — сухая и костлявая, но всё ещё быстрая и точная, несмотря на возраст и безумие — метнулась за пояс. В пальцах блеснул короткий, незамысловатый армейский кинжал. Но он направил его не на кошмарное существо, не на того, кто явился за их жизнями и душами. Реддер приставил остриё к собственной груди, прямо к числу 880, к самому средоточию жуткой татуировки, пульсирующей под кожей.

— Капитан! Нет! — вскричал Вейланд, бросаясь вперёд, но было поздно.

Старик вонзил клинок в своё тело с такой неотвратимой силой, что казалось, лезвие прошло насквозь. Но вместо крика раздался лишь тихий, облегчённый выдох. Встретившись взглядом с Вейландом, глаза Реддера на мгновение застыли, не выражая ни боли, ни страха. Лишь твёрдая, непоколебимая решимость и оттенок холодного, отрешённого прощания.

А потом тело бывшего капитана вспыхнуло. Но это было не обычное пламя, а ослепительное, белое сияние, вырвавшееся из каждой линии татуировки, из каждого имени, нанесённого на его кожу. Оно сияло так ярко, что Вейланд и Эрика инстинктивно зажмурились. Даже преследующее их существо отшатнулось, его сиреневые глаза на миг померкли, а затем оно издало пронзительный вой — не от боли, а от ярости, словно у него отняли самое драгоценное.

Белое пламя не жгло, а очищало. Оно лизало тело Реддера, и под его воздействием плоть не обугливалась, а растворялась, обращаясь в мириады мерцающих частиц, медленно поднимающихся в воздух, словно призраки. Но вместе с тем пламя поглощало и чёрные прожилки существа, уже почти коснувшиеся груди старика. Эти тёмные отростки чудовища теперь шипели и извивались, будто коснувшись чего-то невыносимо яростного и разрушительного, отступая в панике, оставляя за собой лишь пустоту и запах гари.

Вейланд и Эрика застыли в ужасе, наблюдая разворачивающееся перед ними действо. Они и предположить не могли, что Реддер решится на такое — принести себя в жертву ради их спасения. Внезапно в сознании Вейланда прозвучал голос. Он слышал его не ушами, а прямо в своей голове. Это был голос Реддера, но лишённый хрипоты и безумных ноток. Теперь он звучал спокойно, твёрдо, словно приказ командира, и в нём таилась неведомая сила. «Бегите, черти! Пока он ослеплён! Это ненадолго! Бегите и помните — сеть держится на воле! На вашей воле! Не дайте ему разрушить остальные «клетки» и снова стать целым!»

Свет, ещё недавно ослеплявший Вейланда и Эрику, начал так же стремительно угасать, как и вспыхнул. Воздух наполнился леденящей пустотой. На месте, где стоял Реддер, не осталось ни тела, ни пепла — лишь небольшое, идеально круглое пятно стекловидной, выжженной земли, будто от удара небесного огня. И в центре этого пятна, словно последний знак присутствия старика, лежал обугленный, но узнаваемый армейский кинжал, покрытый пеплом и засохшей кровью.

Существо, некогда бывшее Каем, уже пришло в себя. Его сиреневый огонь, пляшущий в глазах, вспыхнул с новой, беспощадной силой. Оно обернулось к Вейланду и Эрике, и в его позе читалось не просто злоба — а обманутое ожидание. Оно жаждало чего-то, ускользнувшего от него, и эта жажда была столь всепоглощающей, что казалась почти осязаемой.

— Бежим! — прохрипел Вейланд, снова сжимая руку Эрики так, что её пальцы побелели. На этот раз она даже не сопротивлялась. Её глаза, как тёмные колодцы, были пусты, а лицо — маской без эмоций, словно все чувства сгорели вместе с Реддером.

Они бросились прочь, не разбирая дороги. Их шаги эхом разносились по бывшему «царству» Реддера, где ещё недавно бушевала битва. За их спинами раздался рёв, полный такой ярости, что кровь стыла в жилах. Вейланд обернулся на миг и увидел, как существо вновь обратило своё внимание на соломенных солдат. Глаза чудовища горели безумным огнём, а чёрные прожилки на теле, словно живые змеи, хлестали воздух, точно бичи. Чучела вспыхивали одно за другим, обращаясь в пепел, а глиняные горшки взрывались с сухим треском, разлетаясь на тысячи осколков. Казалось, оно вымещало свою злобу на них за упущенную добычу, будто те были живыми существами, а не просто куклами.

Это дало беглецам столь необходимое им время. Вейланд тащил Эрику за собой, не разбирая дороги, перепрыгивая через груды мусора и продираясь сквозь колючий бурьян, который цеплялся за одежду и царапал кожу. Он не думал о направлении — только «прочь». Прочь от этого кошмара, от этого места, где всё казалось живым и мёртвым одновременно.

Они вырвались из лабиринта окопов и устремились к лесу, который чёрной стеной стоял у подножия гор. Ноги подкашивались, грудь перехватывало от судорожного дыхания, а страх гнал их вперёд, как безжалостный кнут. Лишь когда деревья сомкнулись над головами беглецов, поглотив в свою прохладную, пахнущую хвоей и сыростью чащу, Вейланд позволил себе замедлиться. Он прислонился к толстому стволу сосны, давясь кашлем, и потянул за собой Эрику. Её ноги подкосились, и она упала на колени, не в силах больше стоять. Её плечи тряслись, но она не издавала ни звука. Она плакала беззвучно, слёзы ручьями текли по её грязному, закопчённому лицу, оставляя светлые полосы. Она смотрела в землю, а её пальцы впивались в мох, словно пытаясь ухватиться за реальность, за что-то, что могло бы вернуть её в этот мир из тьмы.

Вейланд застыл над ней, его дыхание было хриплым, лёгкие, казалось, наполнились густой, тягучей патокой. Внутри клокотала ярость — глубокая и безжалостная, как бездонная пропасть, — обжигая каждую клеточку его существа. Ярость на Реддера за его самоубийство, на Анклав магов за безумный эксперимент, на «Чистильщиков» за их жестокость, и на весь этот проклятый мир за его бесконечное зло. Но сильнее всего — на себя самого. За то, что снова сбежал, за свою беспомощность. И за знание, которое теперь жгло внутренности, словно раскалённый клинок.

Мужчина наклонился, грубо вцепился в плечи Эрики, подтянул девушку к себе, как безвольную куклу. Её тело, обмякшее, как кусок безжизненной плоти, не сопротивлялось. Вейланд затряс свою спутницу, отчаянно пытаясь растормошить:

— Смотри на меня! Смотри, чёрт тебя дери!

Она медленно подняла взгляд. Её глаза, красные и опухшие, были переполнены болью, но слёзы уже высохли, оставив лишь светлые разводы на перепачканном лице.

— Думаешь, твой брат, — Вейланд давился словами, — это то, что сидит внутри нас всех? Эта… тварь? Это его демон, взявший верх над хозяином?

Эрика безмолвно кивнула. Губы её дрогнули, но звук не рождался. Потом, едва слышным шёпотом, она произнесла:

— И он… в тебе тоже. В каждом из вас. И он просыпается.

Она вырвалась из его рук, пальцы её сами потянулись к его груди, туда, где под рубахой должно было биться сердце. Но там была лишь холодная, безжизненная пустота.

— Ты чувствуешь его? — её голос прозвучал, как эхо. — Чувствуешь, как он шевелится? Слушает нас? Как он… голоден?

Вейланд отшатнулся, словно от прикосновения прокажённого. Он чувствовал. О, как он чувствовал! Шум в голове не стихал, лишь сменился на тихий, но назойливый, зловещий шёпот, подобный мрачному напеву. А в груди… в груди была тяжесть. Холодная, чужая, как могильный камень, осевший внутри мужчины. Словно там поселился кто-то другой, кто-то тёмный, кто теперь прислушивался, наблюдал и ждал своего часа.

— Я не стану таким, — прохрипел Вейланд. Его голос дрожал, как лист на ветру. — Я не позволю этому… этому…

— Реддер тоже не позволил, — слова Эрики прозвучали, как приговор. Она поднялась на ноги, лицо её было искривлено болью и горечью. Грязь, размазанная по щекам, превращала её в маску скорби. — Он не дал ему… поглотить себя. Он сжёг себя дотла, чтобы дать нам время. Чтобы его демон — его Долг — не достался тому… тому, что было когда-то Каем. Чтобы не усилить его.

Её слова словно повисли в воздухе. Вейланд зажмурился, пытаясь избавиться от этого знания, этого ужаса, поселившегося в нём. Но он знал, что это не закончится. Что тьма, живущая в его груди, будет расти, пока не поглотит его целиком. И тогда он станет одним из них. Одним из тех, кто поглощён своим демоном.

Эрика тоже стояла молча, словно вросшая в землю, её взгляд был прикован к чёрной пустоте, откуда они едва успели вырваться. Оттуда уже не доносилось ни воя, ни грохота разрушений – лишь зловещая, гнетущая тишина, пропитанная предчувствием грядущей беды. Губы девушки едва заметно дрожали, когда она выдавила из себя хриплый шёпот:

— Он поглотил демона Долга, но не всю сущность. Реддер… он взорвал себя изнутри, чтобы этого не случилось. Но теперь Кай… оно… стало сильнее. Теперь оно будет жаждать большего и охотиться за нами.

Вейланд рухнул на колени, безвольно уронив голову. Усталость, не телесная, но душевная, накрыла его с головой, такая всепоглощающая, что хотелось исчезнуть, раствориться в этой беспросветной тьме навсегда. Его голос прозвучал глухо, почти неслышно, обращённый к пустоте:

— Что же нам делать?

Эрика тихо опустилась рядом, её плечо коснулось его — не как утешение, а как опора, последняя, отчаянная надежда. Она обхватила свои колени руками и заговорила, голос её звучал ровно, но с отчётливым стальным оттенком:

— Мы можем только искать других из вашего отряда. Как и сказал Реддер. Мы найдём остальных, найдём последние узлы и, в процессе, научимся жить с этим знанием. А тебе предстоит научиться контролировать своего демона. Ты должен договориться с ним. Иначе мы просто умрём. Но не так, как Гаррет, и не так, как Реддер…

Вейланд поднял голову. В мерцающем полумраке лицо девушки казалось ещё более бледным, почти призрачным. Но глаза Эрики горели — огнём ярости, боли и несгибаемой решимости. В них отражался тот же пожар, что разгорался сейчас внутри него.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Ты, пожалуй, права. А ещё мы найдём тех, кто начал это, и заставим их ответить кровью за всё… Перед нами и перед всеми, кого они уничтожили. Но сначала нам нужно уйти. Кай может пойти по следу.

— Он обязательно пойдёт за нами, — подтвердила Эрика. — Но не сразу. Его демон сейчас насытился… эмоциями. Страхом, болью, яростью. Тем, что осталось от Реддера после смерти. Этого ему хватит на какое-то время. Ещё… — она на мгновение задумалась, взгляд метнулся в сторону, — ему мешает лес. Старая магия, дикая, не такая, как у современных магов. Она путает следы, сбивает с толку. У нас есть день, может быть, два.

— Тогда в путь, — Вейланд с трудом поднялся на ноги, каждое движение давалось ему с трудом, будто он был закован в доспехи из свинца. — Куда отправимся?

Эрика достала из-за пазухи медальон, открыла его и взглянула на портрет брата. Её губы сжались в тонкую, решительную линию.

— На запад, — тихо сказала она, захлопывая медальон. — В земли, которые Анклав не контролирует. Там, говорят, ещё можно найти тех, кто владеет древней магией и умеет говорить с Тьмой. Или тех, кто, как мы, выжил, чтобы сражаться с ней.

Девушка вновь посмотрела Вейланду в глаза. В её взгляде мелькнуло нечто новое. Это было уже не просто союзничество. В её глазах читалось нечто более глубокое и тревожное. Она осознала, что их судьбы теперь неразрывно связаны.

— Ты теперь не один, Вейланд. И я не одна. Мы несём в себе одну и ту же боль от вашего проклятия. И, возможно, моё присутствие рядом будет тем единственным, что удержит тебя от того, чтобы стать таким, как… он.

Вейланд кивнул, но ничего не сказал в ответ. Он повернулся и шагнул вглубь леса, не оглядываясь. Не на поле битвы, где всё ещё витал запах крови и ярости. Не на жертву безумного капитана, чья душа, возможно, всё ещё бродила где-то здесь. Не на тень своего прошлого, которая теперь обрела плоть и жаждала его крови. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он пробирался сквозь вязкую тьму, которая всеми силами пыталась его удержать.

Но с каждым шагом он чувствовал не только страх. Внутри него разгоралась холодная, яростная решимость. И в голове, как тихий, но настойчивый шёпот, звучали два слова: «Не дам. Не дам». Он не знал, принадлежали ли эти слова ему или тому, что сидело внутри. Возможно, это уже не имело значения. Теперь они были вместе — он и его тьма. И им предстояло либо договориться, либо уничтожить друг друга. Выжить. Просто выжить, чтобы завтра снова сделать шаг в эту бесконечную, поглощающую бездну.