50 кг Надежды

Часть 1. Пролог на букву «р»

Моё в меру счастливое детство коротконогим неуверенным шагом прошло, просеменило своё казавшееся поначалу долгим-предолгим время в приземистом полумраке бабушкиного дома, где место главного предмета безо всякого сомнения занимал массивный деревянный ящик бесцветного как тогдашнее кино телевизора, который назывался как-то на букву «Р»: то ли «Рубин», то ли «Рекорд», а может быть, что и «Родина», или, там, «Рассвет». А её радиоприёмник, кстати, начинался на «Т»: ребёнку такая случайная рокировка казалась смешной. Электричество через мутное стекло кинескопа пропускали не больше, чем по часу-полутора в день, потом его закрывали вязаной салфеткой до следующего раза, когда Антонине Матвеевне придёт пора пролить слезу над очередным советским фильмом про Великую Отечественную. Даже, наверное, прошло не в доме, а рядом — на душистых, шершавых и тёплых деревенских улицах, больше похожих на лесные тропинки, чем на городские трассы. Среди репьёв и васильков, на опушке лесополосы, отгораживающей поле, и в самой этой полосе, где иногда можно было разжиться мелкими грибами для жарки или супа. На грязевых пляжах кривой мелководной речки, в которой невозможно утонуть, но можно лениво охотиться на несчастных лупоглазых раков, вся бесцельная жизнь которых проходит в грязи, скуке и унынии, пока не заканчивается в кипящем котелке. На песке, на траве, на снегу была моя настоящая родина, хотя деревенские меня так до конца и не признали своей. Я ещё немного картавила лет до шести, ещё и поэтому меня называли Надей-иностранкой: загорелой иностранкой с выцветшими бровями, расцарапанными коленками, в сарафане на голое тело.

Я жила в деревне до самой школы, но — так уж устроена память — могу вспомнить о тогдашней жизни только отдельные её фрагменты. Например, тяжёлые ребристые шишки гирек настенных ходиков, стрекочущий звук цепей, когда поднимаешь их вверх, похожий на швейную машинку, на цикад или велосипедную трещотку, только на пару тонов ниже. Может, не на пару, а на тройку. Серые головастики в каждой луже, склизкие, постепенно превращающиеся в мелкую лягушатню, которая прыскает в разные стороны, как кузнечики, когда идёшь по дорожке, унося между пальцев её вязкие комочки. Сытный обильный ужин, после которого надо запасти что-то на завтрак и весь следующий день питаться подножным кормом — воровать яблоки, варить уху, искать птичьи гнёзда, придумывать салаты из дикого лука, щавеля, лебеды и крапивы. Глаза пыльных лохматых собак. Первый жених — мальчик лет шести, которому сплела венок из одуванчиков, а тот потом накормил им козу, из которой через несколько дней у всех на глазах прямо за копыта вытащили живого колченогого козлёнка. И козлёнка я помню лучше, чем жениха — того-то не помню совсем. К счастью для него, единственного своего жениха, которого я не похоронила...

Всё-таки один дурацкий эпизод запомнился мне достаточно хорошо, чтобы не хотелось вспоминать его лишний раз; разве что расскажу его только здесь.

Я, мелкий Лысый, Клешня и его некрасивая сестра-матерщинница. Мы вчетвером шли тогда по каким-то своим делам и делили яблоко: по идее, каждому должно было достаться укусить, я была третьей и куснула чуть больше, или все мы кусали чуть больше — в общем, огрызком для Клешни остался совсем маленький кусочек, из которого к тому же торчал бледный шевелящийся кончик червяка. Я не удержалась:

— Держи, Клёш, только ешь аккуратно — видишь, там такой же живёт, как у тебя в трусах!

Это уже на литературном русском, а мы тогда в деревне разговаривали на каком-то своём детском диалекте, в котором были слова, которые я никогда потом не слышала — «зырить», «чекай», «буля», да ещё постоянно вставлялись какие-то слова малых народностей, типа «хайвань», «калабалык» или «кильдым». В общем, Клешня сразу затаил на меня обиду, а таить он не особенно-то и умел, так что при первом же удобном случае залепил мне прямо в волосы свежей коровьей лепёхой. И мы побежали к речке, чтобы отмываться, а потом и искупаться как следует. Вода была для волос просто чудесная, лёгкая, только, конечно, прохладная. И я прямо там решила, что будет правильно стащить у Клешни шорты, пока он плещется, чтобы он всю дорогу до дома сверкал голым задом...

Как видите, жизнь у нас была максимально простая, аппетит — очень хороший, воздух — пахучий, воробей — птица... Как в той самой цитате про нашу настоящую Родину, только без дурной и злой неизбежности.

Жизнь была как тонкий ручеёк, едва выглянувший из-под камней и кустов, только что обозначивший своё русло. Никуда не спешащий, ни на что не претендующий ручеёк, который может и уйти с концами в землю метров через сто, и превратиться в полноводную реку-Волгу — и не обещает никому ни того, ни другого. Просто растёт, просто течёт всё быстрее, просто это же вода, камни, слепой червячок сомнения и немного разной другой органики внутри — всё как у нас: как у деревенских, городских, своих и даже неведомо каких иностранных.

* * *

Вторые шесть лет протекли быстрее первых, а когда на календаре вот-вот должен был обозначиться тысяча девятьсот семьдесят третий год, мне уже вовсю шёл третий раз по шесть. Конкретно говоря, было шестнадцать — серьёзный возраст, а не какая-то шутка.

1.1. Новый 73-й

Новый год отмечали в актовом зале школы. Надежда Петровна сидела в первых рядах, но с самого края и больше смотрела в мутное от мороза окно, чем на сцену; ей, в принципе, нравилась идея мира во всём мире, о которой там так старательно пели раскрасневшиеся от духоты и ответственности юные пионеры, но хотелось хоть раз попросить Деда Мороза о чём-то лично для себя. Пусть даже это и работает ещё хуже, чем просить родителей ещё раз отправить её на лето в деревню после того дурацкого случая с Машкой, сестрой Клешни, у которой, скажем прямо, от собственной взрослости просто-напросто окончательно улетела кукушечка. Хотя, конечно, у кого не отлетит кукушечка после показательной, даже в чём-то легендарной порки на глазах у ребят со всей деревни?

Надя поёжилась, представив себя на её месте. А той вообще-то оказалось хоть бы хны. Подумаешь — полежала кверху задницей, ну, эффектной, конечно... ну, поорала... ничего нового у неё не увидели, чего не видели бы на речке раньше. Пить, курить, гулять с мальчиками и разрешать им всякое Машка после порки не прекратила, так люди и становятся кузнецом своего счастья, назло... Ладно бы только себе проблем нагуляла, так ведь теперь другие девушки страдают. Никакой справедливости. Дед Мороз, скажи, разве это честно, когда Машке, считай, досталось всё — а Надьке ничего?

— Танец революционного матроса «Яблочко» исполняет ученик десятого «В» класса Сергей Арябьев!

На сцену вышел пластичный юноша, а объявляющая номера педагог по воспитательной работе села за тёртое облупленное фортепиано, у которого сбоку, ближе к самому полу изящной рукой пятнадцатилетней Надежды было уже год как выцарапано короткое неприличное слово. Девушка задумчиво смотрела, как старается Серёжа, и думала, что с такими матросами никакой революции уже точно не сделаешь.

Эх, яблочко, куда ты котишься? Ко мне в рот попадёшь — да не воротишься.

Закончив номер, Сергей зашёл за кулису в каморку за сценой, а оттуда — в общий коридор, к своим, на ходу вытирая лицо тельняшкой, из-под которой потно блестело худосочное тело подростка.

— Видал, как девчонки на меня смотрели? Забыли, чем моргать.

— Ага, всем учителям точно понравилось, как ты скакал. Хлопали, как в детском саду на утреннике.

— Брось, я сам видел, одна прямо глаз не спускала... слушай, а что надо делать, если в тебя девчонка влюбилась? В кино её сначала вести? Или, ну, как там принято?

Сергею быстро накидали советов самой разной степени пошлости, но он только улыбался, до конца вечера пребывая в так кстати образовавшемся под новый год праздничном настроении, которое не могли омрачить никакие его тройки в четверти, метящие непосредственно в итоговый аттестат. Арябьев по быстрому умылся, переоделся в школьную форму и вернулся в зал, сев, как запомнил со сцены, прямо за разделённым на две тугие косички затылком Надежды, на который оказалось неожиданно интересно пялиться ещё добрых полчаса, не обращая внимания ни на концерт, ни на великовозрастных пионеров вокруг.

Из зала они вышли почти одновременно, но Сергея перехватила классная руководительница; по поводу праздника она сменила коричневый костюм на серый и он поначалу почти её и не слушал, застряв в предвкушении нового знакомства и зацепившись взглядом за красивые вельветовые пуговицы на женском пиджачке в стиле моды шестидесятых, когда-то бывшие на уровне его глаз, а теперь спустившиеся на полметра вниз.

— Видела твоё выступление, Арябьев. Отметь себе, как просто ты можешь добиться убедительного результата, если достаточно долго проявляешь сколько-нибудь старательности, последовательности... Вот бы так же и с литературой, а, Арябьев? Ты вообще слушаешь, о чём я тебе говорю?

— Да, Маргарита Анатольевна. Я просто думаю, мне в армии литература уже не очень понадобится. А потом я электриком хочу стать, по физике у меня «хорошо».

— Никто точно знает, что нам может пригодиться в жизни, Серёжа. Ладно, твоя позиция мне давно известна, просто жаль, что ты настолько недооцениваешь краеугольные предметы, обязательные, как умение читать и писать. И старательность...

— И Вас с наступающим, Маргарита Анатольевна! Я всё понял, постараюсь исправиться.

Никто, конечно, тогда не знал, с чего Серёжа начнёт исправлять свою непоследовательность, по большому счёту бывшую обратной стороной ощущения, что в мире и так-то едва хватит времени, чтобы успеть всё попробовать, ну, а если ещё и подолгу застревать на чем-то одном — это же будет уже не полноценная человеческая жизнь, а скорбная кабала. Никто не знал, никто не верил, вот только все они это зря. То есть всё это они мне напрасно.

* * *

На следующий день — один из последних в этом году — Сергей пришёл в школу одним из первых, чтобы с серьёзным и неприступным видом долго отряхивать снег, шнуровать сменку, о чём-то болтать с молодой гардеробщицей, в общем, по-разному тянуть время, карауля у раздевалки те самые косички. Он чуть было не перепутал Надю с какой-то акселераткой из седьмого класса, когда увидел со спины, но всё-таки не перепутал: его девушка на лицо была куда симпатичнее.

Сама Надежда приходила в школу довольно рано по тем же самым причинам, по каким ездила в деревню к бабушке в те прекрасные невинные времена, пока ещё могла себе это позволить — по причинам, которые мы вынесем за скобки нашего повествования, которое не должно застревать на каждой мелочи, что имела место быть, а не потому, что я не могу быть достаточно честной. В конце концов, в пятнадцатилетнем нежелании сидеть в тесноте родительского подкрылья ничего необычного не разглядеть.

Честной-то быть я могу, но сколько бы ни старалась быть до конца откровенной, некоторые вещи объяснить всё-таки не получается. Для таких случаев неизвестные мне бесчувственные аналитики придумали выражения «интуитивно» и «на эмоциях», но, скажем сразу, вся жизнь Надежды Петровны прошла именно в таком режиме и никаких других режимов я себе представить не могу. Я о них знаю, видела их проявления собственноглазно, даже вступала с некоторыми из таких людей в близкие отношения, вот только как не могла представить такое «изнутри», так и не представляю до сих пор, как человек может совершать поступки на подобие робота.

У Нади к тому времени уже был ухажёр, и даже не первый. Его звали Александром, а потом, в зависимости от настроения, он в силу собственной комплекции был для ребят то «Щурком», то «Щукой» и даже, уже чисто для смеху, «Щекой». Ему пока что разрешалось максимум помогать Надежде с верхней одеждой — все же помнят такую поговорку — и Сергей тогда улыбнулся до дёсен не оттого, что наконец увидел «свою девушку», а как при виде соперника скалят зубы обезьяны, чтобы держать друг друга в тонусе.

— Здоров, щастливый Щука. Не хочешь в кино? Со мной на любой пойти можно, у меня как раз лишний билетик имеется...

Про кино у молодых людей полтора месяца назад случилась отдельная история, когда Маргарита Анатольевна вместо последнего урока литературы повела класс на фильм в любимом стиле Антонины Матвеевны — чёрно-белую, по большей части, ленту про Великую Отечественную, «А зори здесь тихие». Перед этим почти всем надо было заранее принести записку-разрешение от родителей, потому что кино неожиданно оказалось «для зрителей старше шестнадцати» и ровно к началу второго урока все мальчишки в зале сидели красные и очень довольные, что перед тем, как надавить на слёзные железы, им показали «русалку» во весь рост. Щурок был единственным в классе, кто забыл принести записку, и по этому поводу над ним прикалывались до конца года, особенно те, кому уже тогда было 16 лет.

— Я уже сто раз в кино ходил, — буркнул Шурик, — надоело уже.

— А я бы сходила... люблю кино, особенно иностранное, — вырвалось у Нади, у которой не было никакого желания повторно страдать по судьбе несчастных девушек поколения своей бабушки.

— Это на Джульетту что ли? Не вопрос, организуем. Меня, кстати, Сергеем зовут, я танцор, помнишь?

Надя на память никогда и не жаловалась; она хорошо и надолго запомнила, как именно в четвёртый день зимних каникул на них перед началом сеанса смотрела билетёрша, насупив на паспорт Арябьева некрасиво нарисованные брови. Хорошо запомнила сам фильм, в особенности, когда ближе к концу, глядя на Ромео между занавесок, ей вдруг нестерпимо захотелось взять Сергея за руку. И как он проводил её потом от остановки до дома. Улицу, как бабушкин телевизор, если повернуть шайбу на одно деление мимо первого или второго канала — тёмно-серое небо, мелкий снег, противными белыми мухами залетающий в лицо. Как перед сном лежала и смотрела в тусклом свете фонаря на свою руку, кажущейся кадром из чёрно-белого советского кино ни про войну, ни про любовь — какая-то скучная документалочка эпохи, которую за что-то назовут «застоем». Что и как видела во сне.

1.2. Дни рождения

— Шурик, ты чего, это мне?

— Да. Поздравляю тебя с заслуженной прибавкой в возрасте!

Девятиклассник неловко чмокнул девушку в щёку, пока та перекладывала из руки в руку жёлтые мятые мимозы.

— Дожили, ёлки-палки, чувствую себя прямо Маргаритой Анатольевной... Ну, спасибо, конечно. Откуда-то цветы достал в феврале. Сумасшедший.

— Как отмечать будешь?

— Саш, если хочешь, давай посидим в кафе. Я просто не знаю, у меня... обе подружки после восьмого класса ушли в техникум, мы и перестали постепенно, ну, бывать вместе. Я вообще сама думаю после девятого, может, тоже школу бросить, но не знаю ещё.

Надежда положила мимозы на подоконник и встала спиной к окну, уперевшись локтями, школьное платье по-приятному тесно обхватило миниатюрную фигурку.

— Всегда завидовала тем, у кого день рождения летом.

— Если очень захотеть — можно в космос полететь. Согласна? Можно отмечать летом, просто выбираешь любую дату и говоришь, что в этот день у тебя именины. Никто же не знает, когда они на самом деле.

— Странно как-то... Никогда не думала с такой точки зрения, может, действительно попробовать отметить в мае или июне? Забавно... А ты поедешь со мной в деревню с ночёвкой, ведь меня одну не пускают? Только с тобой меня тем более не пустят, ты же парень. А у парней известно что на уме.

Надя потрогала пальцем лицо, которого только что коснулся Александр, а тот демонстративно фыркнул.

— А вот ничего и не одно! На рыбалку можем сходить. Или просто устроить пикник, поиграть во что-нибудь.

Девушка подумала, что это у самих взрослых известно что на уме, а у Щурки там пока что только как у ребёнка — пожрать да поиграть. И целоваться он наверняка не умеет, и вообще... побьют его деревенские. Такие, как Клешня, например. Напоят и побьют. Или отобьют лошадки местные и испортят парня без всякой очереди. Нет, что-то не очень хорошая это получается идея — отмечать летом в деревне, по крайней мере, если отмечать с Сашкой.

— Шурка, подойди сюда. Ты когда поздравляешь взрослую девушку, в щёку не целуй больше. Смотри, вот так надо.

Надя легонько коснулась губами рта одноклассника, словно пробуя что-то хрупкое и опасное, не до конца предсказуемое. Тот заморгал, стремительно покрываясь какими-то варёного вида красными пятнами.

— Я всё понял, только давай сначала дождёмся твоих именин. Ну, всё, мне пора, пока!

Надежда кивнула — Пока... — и отвернулась к холодному, проклеенному бумагой окну, на подоконнике которого лежали похожие на мелкие жёлтые пуговки мимозы, машинально теребя рукав и пытаясь понять, какой именно букет чувств она сейчас испытывает, а какой — хотелось бы. Едва тёплая чугунная батарея уверенно, без комплексов упиралась в девичье бедро. Мысли водили хоровод, то ли плача, то ли насмешливо улюлюкая: ей семнадцать, семнадцать лет. Это ещё? Или это уже?

Забавно, что в детстве люди растут быстро, но соображают ещё быстрее и поэтому мы воспринимаем людей статичными, как замирают герои кино при скоростной съёмке. И когда выясняется, что ты тоже меняешься, это оказывается большой сюрприз, прямо-таки шок. Потом, конечно, привыкаешь...

А в Вероне, наверное, деревья и сейчас стоят всё такие же зелёные.

* * *

День рождения у Арябьева был во второй половине апреля.

— Только учти, надо ехать до конечной, а потом пешком... В пригороде, считай, но ты не волнуйся, я провожу. Там недолго посидим, может, часик, чисто для приличиев. Лады?

— А ты быстрый, не рановато будет мне с родителями знакомиться? Подумают ещё чего... Мы вообще-то сами едва знакомы; сколько точно, четырёх месяцев ещё нет.

— Ну, а чего тянуть-то? Восемнадцать у человека бывает один раз в жизни. Типа, мне в подарок, давай?

Надежда в итоге согласилась, как до этого уже успела неделю назад согласиться сходить на его выступление в рамках какого-то концерта для заслуженных пенсионеров; помимо уже виденного «революционного матросика» Сергей выходил на сцену в окружении дюжины татар, изображавших народный танец с названием, от одного которого хотелось зевать — кадриль «Сударушка» или что-то настолько же пыльное, лубочное и безликое, как песочное кольцо к чаю в буфете дворца культуры.

Так неторопливый поток жизни затянул Надежду в дом Арябьевых, точнее, в скромную квартиру на первом этаже низкого кирпичного барака, ради очистки кармы сработанном после войны пленными немцами.

В небольшой гостиной от стены до стены накрыт скатертью длинный раздвижной стол, с одной стороны которого по правую руку от именинника проминали диван родители. Степан Кондратьевич Арябьев, пожилой немногословный мужчина без правой руки и половины зубов, сидел в парадном чёрном пиджаке с медалью на груди, то и дело постукивая желтоватыми пальцами по стеклянному фужерчику. Рядом постоянно суетилась его жена, совершенно круглая, в смысле, шарообразная, но при этом достаточно миловидная для своего возраста — не столько самими чертами, сколько позитивностью в лице, в голосе — довольно словоохотливая женщина со звучным, но далеко не факт, что германским именем Гертруда. Наискосок от Нади сидел старший брат Сергея, высокий мужчина уже сильно за тридцать, похожий на отца без усов. По левую руку от именинника, напротив — сама Надя, жена брата, и племянник лет девяти, изо всех сил старающийся казаться взрослее, повторяя все действия и жесты отца.

— Дуст! — громко и несколько невнятно произнёс Степан Кондратьевич, с видимым усилием поднявшись с дивана, почему-то показывая на жену.

— Тост! Отец предлагает тост, — перевела Гертруда, — Давайте сначала скажу я, пока вы себе наливаете. И вы, девушки, не стесняйтесь, пробуйте шампанское... по чуть-чуть. Серёжа! Сегодня твой праздник, ты стал совсем взрослым, красивым, как твой отец. Познакомил нас со своей девушкой. Пройдёт совсем немного времени и из армии ты вернёшься уже совсем взрослым двадцатилетним мужчиной, которому перед началом самостоятельной жизни я, как мать, как...

Гертруда говорила всё более пискляво, пока не поперхнулась от волнения, сделала глоток и продолжила более естественным голосом.

— В общем, Серёженька, в твоей долгой и обязательно счастливой жизни мы с отцом желаем тебе в первую очередь настоящей любви. Как у нас со Стёпой. Давайте сейчас за это выпьем, а потом я расскажу гостям нашу семейную историю. Давайте, Серёж, за твоё счастье, за любовь!

Звякнул сдвинутый хрусталь.

— Мне тогда как раз было восемнадцать лет, когда Стёпа меня взял... Думала, зачем он так торопится? Мы полгода не были знакомы, как он повёл меня под венец. А на следующий родился сынок наш, Илюша. А сразу после этого началась война, Стёпа ушёл и всем стало понятно, зачем...

Одним часом, понятное дело, посиделки не ограничились.

Что же такое любовь? Снова и снова спрашивала себя Надежда, уезжая на пустом автобусе от Сергея, который сегодня слишком хорошо отпраздновал, чтобы быть в силах скрывать желание пораспускать руки на свой восемнадцатый день рождения. Что, что именно? Можно ли сказать, что любовь — это как у Степана Кондратьича, вернуться без руки к своей семье откуда-то издалека, из белорусского госпиталя, где, по его словам, на него одного приходился десяток местных красавиц? Или это не любовь, а что-то из области долга и удобства, а настоящая любовь — это как у Машки, когда не можешь не убегать из дома к парню, даже зная своей пятой точкой, какая тебе будет после этого публичная экзекуция? Или это не любовью называется, а считается развратом? А что же тогда любовь как эталон, как в кино, как у подростков из города Вероны? И совсем уж получается непонятно, есть ли вообще смысл ждать, ну, или искать эту неуловимо редкую и непонятную настоящую любовь, рискуя без толку потратить все считанные попытки.

1.3. Чемодан-вокзал-осталась

Сергей уж прошёл комиссию и должен был отбыть в армию в начале июня, но ещё раньше, сразу после последнего звонка Надя должна была уезжать на всё лето к тётке в областной центр — в дивный город Камарск — лишь бы не мешаться дома и не болтаться без присмотра в дикой деревне Антонины Матвеевны. Арябьев, впрочем, никакой трагедии не делал ни из того, ни из другого; до какого-то момента Наде эта способность в нём вызывала некоторую симпатию.

— Ты, это... меня обязательно дождись, — повторил он ей два или три раза, — И фотку дать не забудь, хоть какую-нибудь. Так положено. Там, понимаешь, казарма — никаких других... ну, в этом смысле...

У Надежды получилось ничего конкретного ему так и не пообещать, отделавшись ничего не значащей крошечной чёрно-белой карточкой. Почти как на паспорт, снятой по какому-то формальному школьному событию, кажется, окончанию средней школы. Или каких-то комсомольских дел, на которой у Надежды было такое выражение, что можно было дать и двенадцать, и полных двадцать лет. К её некоторому удивлению, вплотную подобравшемуся к лёгкому разочарованию, на этой просьбе смелости Сергея и закончились. Это после всего, после дня рождения-то.

— Не очень-то и надо было, — совсем тихо проворчала девушка, когда тронулся электропоезд, подтолкнувший её скамьёй, будто желая укоризненно шлёпнуть Надю по попе за слишком уж шаловливые мысли, но вместо этого лишь запустивший их на ещё один круг, на каждом рельсовом стыке кумулятивно передавая их игривой чехарде новый лёгонький импульс.

— ...Вот и хорошо, что не полез снова, я не какая-нибудь общедоступная Машка.

— А почему Машке можно, а мне нельзя? Я уже как минимум на год старше, чем она тогда...

— Машка — простая деревенская дурочка. А Надя найдёт себе мальчика получше, который не уезжает от неё невесть-куда. Да.

— Наде уже давно нужно, что в этом плохого? Я же не больная какая-нибудь, мне уже, страшно сказать, на четыре года больше, чем Джульетте...

— Вот и радуйся, что уже на четыре года пережила ту Жюльедку. Всё будет, если не торопиться, всему своё время. Главное не успеть наделать глупостей.

Платформа Щурово, станция Малая Сергеевка. Бесстыдный вагон, за всё время остановившийся лишь дважды, несколько часов ритмично толкал и как будто тыкался, как неуклюжий телёнок, девушке ниже пояса, пока, наконец, не выпустил её наружу на вокзале Камарска; раскрасневшуюся, уставшую и чуток взвинченную. Первым человеком, кого она там встретила, был Федька.

Последний раз Федьку она видела ещё полностью белобрысым голубоглазым херувимчиком-октябрёнком, когда была здесь лет семь назад. Они вдвоём с двоюродным братом Нади, на год её младше, что-то сосредоточенно поджигали в куче песка на месте детской площадки — или, может, наоборот, старались побыстрее потушить. Или это был ещё не последний раз, но всё-таки с тех пор, как она его запомнила, успело пробежать довольно много лет; сейчас Фёдор выглядел заметно крупнее и мясистее. Видимо, Юрка тоже был где-то поблизости, а признаков присутствия тёти Тамары рядом не наблюдалось.

Юноша помахал Наде рукой.

— Давай свою сумку. Ты же Надежда, верно? Юрец сейчас подойдёт, у него срочные дела. В туалете. Мы пирожков купили. Хочешь? Бери в пакете, не стесняйся. Там с картошкой остались. Мы решили пешком, прогуляемся. Что в трамвае-то трястись? Погода — красота.

Надя взяла из пакета едва тёплый мятый комок запечённого теста и подумала, что брату, видимо, недавно достался пирожок с мясом или рыбой.

— С тёть Тамарой, надеюсь, всё в порядке, без пирожков?

— Всё тип-топ, у неё авария на работе. Я, на самом деле, не сильно в курсе, что там в парикмахерской может быть за авария, просто за компанию пошёл. Вон, гляди, брат твой, идём.

Фёдор перекинул ремень синей спортивной сумки через плечо и двинулся навстречу Юрию Радову, двоюродному брату Надежды. Тоже, как ни странно, Петровичу — в жизни случаются ещё и не такие совпадения. Юра держал в руке обрывок газеты, в котором обнаружилось кое-что важное.

— Привет, Надь. Прикинь, что я узнал: Гондурас переименовали. Теперь он называется Белиз! Но паниковать не надо: оказывается, был ещё один Гондурас, назывался «Британский», а теперь остался только обычный. И ещё Белиз. Круто?

— Сразу ясно, куда доплыли викинги, а куда — нет, — прокомментировал Федя.

— Ага. А прикинь, если б доплыли — и тогда была бы Исландия, Гренландия и Гондуряндия!

— Мы сейчас к тебе идём? Ты как, оклемался?

— Надо чаще пирожки покупать, чтобы потом настоящий сюрстрёмминг можно было готовить и самим есть. Надь, ты знаешь, что такое сюрстрёмминг?

«Вот ведь два рыжих клоуна», беззлобно подумала Надя. Один золотисто-русый, второй — медно-каштановый. Оба за словом в карман не лезли, но при этом Фёдор говорил быстро, но просто, а её брат постоянно с нескрываемым удовольствием под видом новостей или собственных рассуждений откровенно нёс какую-то забавную ерунду без конца и края. А вместе они напоминали то ли двух жизнерадостных цирковых собак, то ли каких-то сказочных медвежонка и лисёнка в человеческой форме, готовых вот-вот показать какой-нибудь фокус.

Начало Камарских каникул пока что складывалось хорошо.

До дома они добирались медленно, часа два или три, и к их приходу тётя уже успела вернуться. На первый взгляд Надя решила, что Тамара Вениаминовна к почтенным своим сорока трём, начиная ли с каракулевой химической завивки волос, или начиная с серо-голубых кед — если вы привыкли начинать считать снизу вверх, а не наоборот — стала выглядеть ещё менее серьёзно, чем выглядела при их последней встрече несколько лет назад. Тем не менее, стоило им вечером попить чай и поговорить о жизни и планах на будущее, как Тамара быстро нашла девушке дело на всё лето.

— После девятого я тебе ни в какое училище уходить не советую. Есть другой вариант, устроим тебя практикантом в наш салон и если что — сможешь стричь потом... в индивидуальном порядке или как захочешь.

— За два месяца... успею ли?

— Научишься делать «канадку», а людям больше-то ничего и не надо.

Канатку? Надя представила себе фольклорных персонажей в вышитой рубахе и с заплетённой канатиком верёвочкой на голове, ниже которой парикмахер в салоне состригает им все волосы, чтобы таким образом получилась прекрасно известная ей по детству в деревне стрижка «под горшок».

— Юрк, твои друзья-троглодиты помогут Надюше? Раз в месяц надо будет у неё постричься.

— Думаю, поможем. Только не прямо сразу, мы уже договаривались.

Через пару дней четверо пацанов отправлялись в поход, который по их словам должен был занять неделю или, может, три, в зависимости от погоды, удачи и так далее. В комнате Юры на видном месте уже ждал своего часа рюкзак, а на полу, на газете разложены разные странные для такого путешествия вещи, например, зубило.

«Кому-то вот зубило, а кому-то просто ножницы», — подумала Надежда с лёгкой завистью, примеряясь рукой к приятно тяжёлому мужицкому инструменту, совершенно неуместному, на её взгляд, в походном рюкзаке.

Ничего-ничего, Надюш, будут у тебя ещё и зубила, сколько захочешь.

* * *

У Юры Радова была своя компания. Во-первых, это уже знакомый нам Федька Богородничий, который встречал с ним Надю на вокзале. Это симпатичный, но малость занудный Лёша Авдотьин. И, наконец, серьёзный мечтатель Витька Мухоловченко. Этой весной у ребят появилась собственная надувная лодка, на которой за две недели они исходили вдоль и поперёк сначала ближайшее озерцо, потом речку Медведку и настолько поверили в себя, что замахнулись на большое летнее путешествие от верхнего течения вышеупомянутой водной артерии «до упора», то есть обратно до дома. А ещё Юрий заранее нашёл на карте место, где им обязательно — ну а как же иначе — надо будет задержаться, чтобы резать рунный камень викингов.

Надя даже проснулась тогда пораньше, чтобы успеть сходить на вокзал, проводить брата.

— Юр, я всё переживаю, вам там повар не нужен?

— Всё ты верно переживаешь, Надь, но пойми, что лодка у нас не резиновая. Точнее, резиновая, конечно, но впятером — это уже слегка перебор... Да и палатку вторую тогда придётся брать. Всё это, конечно, решаемо, но не в последний момент, извини!

На перроне уже стояли двое — Витя и Федя — с кучей вещей: лодка, палатка, рюкзаки... Федя расслабленно, но демонстративно смотрел на вокзальные часы.

— Юрец, а давай мы вместо Альфдоттира Надежду возьмём. Чтобы не опаздывал, такой дисциплинарный, понимаешь, момент.

— Ага, а спать тогда все будем снаружи палатки, в лодке. Покачиваясь на волнах.

— Почему?

— Да, действительно... я же не подумал, что Надя как раз мечтала приехать, чтобы между вами, двумя кабанами, месяц спать.

— А я бы поехала, Юр... Как-нибудь следующий раз. Ну, легла бы с краю, что тут такого?

Юрий изобразил пальцами ножницы.

— Учись лучше стричь как следует. Я не хочу потом ходить как монах. В смысле, с тонзурой, а не то, что вы там подумали.

Потом, конечно, пришёл и Лёша. И они загрузили свои вещи в вагон, и до отправления осталось две минуты. Надя тогда почувствовала себя какой-то «брошенной девушкой», отчего на эмоциях чуть не расцеловала Федьку, когда в последнюю минуту решила обнять их всех на прощанье. Потом шла обратно и отчитывала себя, что нельзя быть такой... ну, вот такой, да. Сама понимаешь.

В то же утро Сергей Арябьев тоже сел на поезд, причём примерно в ту же сторону, но ему ехать было намного дальше и совсем в другой компании.

Лето пока что только набирало основные обороты.

1.4. Сорокадневки

Каникулы 73-го и 74-го давным-давно утекли и утонули в прошлом, перепутавшись, наслоившись там друг на друга до стадии смешения, так что Надежда Петровна потом с большим трудом могла вспомнить, когда именно происходил тот или иной эпизод, если вообще могла — и если вообще хотела. Ведь по большому счёту, это уже через пару лет стало не так уж и важным.

Казалось бы, она за это время должна была провести вместе с ребятами чуть ли не шесть месяцев вместе, но постоянно что-то случалось и они оказывались в разных местах. Например, их великий поход занял что-то около сорока дней, из которых большую часть времени те просидели на каком-то мизантропически уединённом островке уже совсем недалеко от города, сначала чисто из желания немного протянуть-продлить своё беззаботное путешествие, а потом из-за нескольких дней проливных июльских дождей с грозами. Именно там Юра утопил-таки зубило, выронив его за борт — хорошо, что к тому времени они уже успели с ним достаточно наиграться, выкорябав на каком-то гипсовом или меловом склоне одну, но довольно крупную руну, похожую на перевёрнутый «пацифик». Витя или Лёша взяли с собой фотоаппарат; на нескольких снимках они особенно старательно позировали у своего «камня», даже ухитрившись попадать в кадр все вчетвером.

Но вот когда именно она собственноручно сделала Фёдору первую свою стрижку, после которой тот добавил ещё немного бритвы и до конца лета ходил с «ирокезом», в первое или во второе лето? Запомнилось, как пальцы то и дело зарывались в его золотисто-рыжие волосы, поднимая их дыбом, чтобы второй рукой срезать всё, что выше двух пальцев. Он вернулся из похода как будто повзрослев ещё на полгода сверху, разговаривая совсем взрослым, низким голосом. Голубые глаза выгорели, или просто потемнело лицо — неважно. Важно, когда они с Фёдором первый — нет, уже второй, после вокзала — раз остались наедине. Это, скорее всего, был уже 74-й, тот, когда Надежда провела сорок дней с лёгочной пневмонией в больнице, причём по случайному стечению обстоятельств её определили в полупустое детское отделение, где в её палате лежало ещё три школьницы от 7 до 10, смотревшие на неё снизу вверх как на уже взрослую женщину.

* * *

Надя тогда лежала в процедурном кабинете на зелёной клеёнчатой кушетке с приспущенной пижамой и со скуки воображала себя Машкой; а было раз и такое дело, что — Клешнёй, сверкающим на дороге тощим мальчишечьим задом. Двадцать пять шагов от палаты до кабинета, десять шагов до туалета — развлечений было немного. В неудачные дни уколы делала медсестра, рядом с которой ты чувствовала себя в колонии для малолетних преступников, а известное место на ягодице потом долго тянуло так, что выступали слёзы. В удачные — молодая, ещё не настолько суровая сердцем то ли медсестра, то ли стажёрка — она перестала появляться в их отделении ещё до выписки Нади — по имени Жанна. После неё девушку два раза колол какой-то фельдшер неопределённого возраста и даже было немного стыдно, что к тому времени всё бельё на ней было довольно зажёванным, с одной грубо заштопанной дыркой и одной даже незаштопанной.

Ей даже один раз приснилось, как в деревне ей устроили показательную порку за украденные у Клешни шорты. Вызывали милицию, зачитывали приговор... чёрт-те что после этих уколов всплывало в голове, попа-то ныла, считай, постоянно, как после первого дня на велосипеде. Проснулась от непонятного волнения, стучало сердце, было неприятно оставаться одной среди спящих девочек. Вышла в коридор и заглянула к дежурной сестре, тогда как раз была Жанна. Та что-то писала в тетрадке, горела неяркая жёлтая лампочка. Рядом с ней в металлическом шкафу стояли банки, в которых чёрными запятыми висели в воде медицинские пиявки.

— У тебя что, это самое, живот? — подняла голову Жанна.

— Нет. Просто... не знаю. Можно я с вами тут немного посижу?

Жанна закрыла тетрадь, Надя отметила, что та не в больничной картонной обложке, обтянутой чем-то целлофановым, а обычный, «гражданский» блокнот для заметок.

— Вы что пишете, письмо? Мне, наверное, тоже надо будет какое-нибудь написать знакомому, в армию. Никогда ещё не писала писем. Не знаю, о чём.

— Просто знакомому?

— Наверное... он, кажется, считает, что не просто. Обидится ещё, что ни разу ничего не прислала. А ему и без того там тяжело... должно быть. А Вы тоже кому-то пишете?

— Это что-то вроде дневника, такая привычка, ещё со школы. Сначала тоже не знала, о чём, просто записывала, чем занималась, какие оценки. Потом стала записывать мысли. Такие глупые, наивные поначалу. Может, и сейчас такие. Я же не Достоевский. Сегодня писала о том, как же незаметно подкрадывается возраст — ты вроде только идёшь учиться читать, а вот уже зубришь латинские названия, а потом сразу практика. А после окончания всей учёбы тебе будет почти тридцать и пора работать, а не устраивать личную жизнь. Надо было как-то всё сразу успевать: и письма в армию, и конспекты, и красоту наводить.

Девушка с какой-то жалостью подумала, что Жанна не была симпатичной и, похоже, сама об этом знала, а потом — откуда ей самой знать, красива ли ты, Надя, если глядеть со стороны? Сердце застучало, запрыгало снова, как мелкий испуганный зверёк, случайно заметивший что-то страшное. Она подошла к стеклянному шкафу и стала рассматривать в нём своё призрачное отражение, с неудовольствием подумав, что из-за деревенских лет у неё теперь плечи почти как у пловчихи, а острой, какой-то... как у беременной собаки по форме груди, из-за их ширины почти не заметно. Ни ростом не уродилась, ни фигурой, ни губёхами... В районе сердца, можно сказать, на душе Надиного отражения сворачивались в точку и потом расслаблялись, раскручиваясь обратно в полный дециметр, немногочисленные слепые пиявки.

«Лишь бы только не страшненькая, пожалуйста».

Жанна подошла сзади, положила ладонь ей на лоб.

— Если плохо себя чувствуешь, скажи. Если тошнит или голова кружится.

Надя молча помотала головой, а потом почувствовала, что хочется закрыть глаза и ни о чём не думать, потому что в голове уже какая-то бездумная вата, и пошла в палату досыпать.

«Два клоуна» заявились к ней в больницу дней за десять до выписки, когда Надя уже чувствовала себя более-менее окрепшей, во второе приёмное окно, то есть примерно в пять вечера. Об их появлении дала знать «неудачная» медсестра.

— Читкина, к тебе там посетители, Радный и какой-то Огородничный, знаешь таких? Говорят братья, но странные какие-то фамилии для братьев, я их внутрь не пропустила.

Надя нашарила под кушеткой тапки и вышла; у входа ожидаемо торчали Юрий и Фёдор с красными, загорелыми и потными физиономиями. Не торчали, конечно, а постоянно двигались и заметно суетились.

— Мы сюда на великах. Так что давайте быстро, нам ещё назад ехать. Федь, ты скажешь что-нибудь? Пойду, проверю там наши колёса, и давайте закругляться...

— Привет, Надь. Ты бледная совсем, но это даже тебе идёт. Симпатично, я считаю. Мы тебе фрукты привезли и чай. Держи. — Парень из рук в руки передал небольшую авоську. — Нам пора обратно, надо до темноты успеть.

— Федь... А, ладно, ничего. Скоро увидимся, надеюсь. Осторожно на дороге, ладно?

Юноша, кажется, тоже хотел ещё что-то сказать, но замялся, а потом просто махнул рукой и шутливо отвесил неглубокий поклон. Со стороны выезда на улицу затренькал поцарапанной алюминиевой чашкой нарульный велосипедный звонок.

1.5. Небо и земля

В самом конце зимы 75-го почта СССР доставила Наде фотооткрытку: на ней молодой человек с автоматом Калашникова на груди, самую малость не в фокусе, давил на камеру улыбку, уверенно стоя в нарядном белом тулупчике по стойке «смирно» среди девственно-чистой новогодней северной белизны. На обороте рукой Сергея фиолетовыми чернилами было выведено не до конца понятное «сотня дней до приказа — и встречает героя страна», лишний раз напомнившее, что уже этим летом тот возвращается домой. К ней.

Надежде недавно исполнилось 19: в этом году поступила в политехнический, с каждым месяцем всё больше сомневаясь в своём выборе, и в её жизни готовился появиться с тем, чтобы исчезнуть персонаж, унесший с собой Надино кое-что. Важное. Хотя, может, и не настолько. Это была довольно сумбурная, неудобная, нервная история, немного паники и чуток слёз. Это был первый раз, а в жизни мало что получается правильно с самого первого раза.

* * *

Позже, апрельским вечером она сидела на крыше своей шестнадцатиэтажки и пялилась на две крупные кучевые громадины, которые едва заметно ползли, всё больше перекрывая друг друга, но при этом оставались в небе на одном и том же месте. Одно облако белое, бугристое, комковатое, удачно попавшее в золотистый свет опустившегося солнца, а второе — серое, немного похожее на акварельное пятно или на колоссальный комок пыли. Облака стояли на одном месте, а жизнь — нет, жизнь подхватила Надежду и тащила её куда-то в будущее, в щель между вращающимися, похожими на жернова валиками труда и быта, повторяющими своей конструкцией висевший где-то в институте плакат на тему производственной безопасности. Плакат предлагал во избежание неприятностей хотя бы носить волосы под платком, но Надя так не хотела. Если слушать плакаты, то не сможешь даже попасть на крышу.

Издалека со стороны туч докатилось громовое ворчание. Люди внизу суетились по своим делам и каждый знал, что ему надобно делать. Возможно, у крошечных людей такие же крохотные сомнения и лишь самые мелкие проблемы, возможно, им оттуда не видно никаких туч, не слышно приближающейся грозы. Нестерпимо хотелось по-хулигански скинуть им всем с крыши вниз что-нибудь увесистое. Надя поддалась и скинула туда свой первый полуокурок.

Сегодня из Камарска позвонил Юра, спрашивал о планах на лето. За ним из рук в руки взял трубку Федя. Заворчал в трубку неровным юношеским баритоном, и Надя проболтала с ним минут сорок, так и не обсудив ничего конкретно, перескакивая с одной темы на другую, потом на третью. Родителей дома не было, Надежда стояла у тумбочки с телефоном перед зеркалом в одной майке и как будто разговаривала со своим двойником. Ему правда настолько интересно или это её собственные глаза в отражении смотрят чуть расширившимися пьяными точками, видя лишь то, что хочется видеть? Ей самой настолько нравится или просто в коридоре стало прохладно...

В конце мая в институте случилась вспышка какой-то заразы, может, гриппа, а может и чего-то менее обычного, сейчас уже и не вспомнишь, и тот закрылся на карантин, закончив учебный год чуть раньше времени. Надежда сразу уехала в гости к Радовым. Там-то всё главное и случилось. А потом случилось снова, а потом всё оканчательно покатилось ко всем чертям, как и обещал старый неразгаданный институтский плакат.

На вокзале — ставший ещё немного выше Юрий, дома — чуток более задумчивая тётя Тамара. Весь Камарск стал будто плотнее и осязаемее; знакомые улицы, набережная, даже лица соседей тенью отбросили временную перспективу — и сразу налились, наполнились новой тяжестью. И, конечно, Фёдор. Обязательно, неминуемо, как каменная глыба, на которую тебя выносит бурлящий поток свежего молодого времени, от которой не поможет никакой самый красивый платок. И если бы только одна глыба — так ведь их там было сразу четверо, пусть даже Юру ещё как-то можно было вынести за скобки, им всем было в среднем по восемнадцать лет со всеми вытекающими последствиями.

Тамара пришла с работы, приготовила ужин, поставила тарелку перед сыном, с отрешённым видом так долго ковырявшемся в носу, что это уже само по себе вызывало вопросы вроде известного «откуда у хлопца испанская грусть?» Тогда это звучало, конечно, совсем в другом свете и контексте, не то, что сейчас.

— Ты чего такой озабоченный, Юр, и где забыли Надю?

— Они там с Федькиным великом. Вообще мы все договорились на днях идти на протоку. Только я думаю, что на этот раз ничего нормально уже не сложится.

— Так пригласили бы ещё других девушек.

— Знаешь, мам, нам бы разобраться с тем, что уже. Дот, в смысле, Лёшка же в Москву уезжает, поступать там... И у Федьки призыв на носу, на самом-то деле, уже не очень-то до походов.

— Ты всё-таки ешь, остывает же.

Откуда ей было знать, что если в одном месте что-то остывает, то в другом месте, наоборот, с каждой минутой становится всё горячее и горячее?

Фёдор учил Надежду кататься на велосипеде. Усадил, поставил ноги на педали, повёл, придерживая то за спину, то за седло сзади. Она со звонким, нервным смехом чертила колёсами синусоиду, а он чувствовал рукой жар её тела и давал глупые советы, отменяющие друг друга, которые всё равно никто не слушал из-за частого стука крови в висках. Она тряслась на дорожных неровностях — и будто взлетала. И она как-то так умудрилась крутануть колесо, что они с Федей упали друг на друга. Упали, перекатились, перебрались в придорожные кусты, задержались там на минуту, будто прилипнув друг к другу. И дальше уже не смогли ничего сделать с тем, что разбудили. Да они и не хотели ничего делать, чего уж там, после выключения на полуслове занудного предусмотрительного мозга, вместо которого включился известный автопилот системы «Машка».

На дорожке остался лежать велосипед, а в метре от него — маленькая бежевая пуговка.

Всё произошло очень быстро.

А потом Надя лежала на спине, открывая и закрывая глаза, не зная, как лучше; всё у неё кружилось, у неё текло, губы дрожали, улыбались, а собственный голос звучал как будто со стороны, не изнутри.

— Федь... Совсем с ума сошёл, да?...

Запыхавшийся раскрасневшийся Фёдор достал из кармана чистый носовой платок и сидел, не зная, что с ним делать дальше. Никто не знал, не знал даже отработавший свою программу автопилот. Они вот только что, несколько минут назад, были не сильно знакомыми друг другу приятелями, сближение которых происходит не за день и не за два. А кто они теперь — не находится подходящего слова.

— Покатались, называется.

— Катались и докатились, — Надя рассмеялась своей шутке ртом, потом грудью, а потом из глаз потекли слёзы, в голове стало как в телевизоре, как по обратную сторону кинескопа. Она поднялась, взяла платок и сразу же уткнулась головой во фланелевую рубашку Фёдора, глотая слёзы и пытаясь спрятаться за ним от всего, что обязательно будет потом. Как-нибудь, но не прямо сейчас, пожалуйста.

А потом она неожиданно почувствовала, что пора собирать себя обратно, в разумное и резонное существо, и попросила его уйти, но сперва сняла с него рубашку, какое-то время дышать его запахом и вытирать остатки слёз одновременно. Ещё через четверть часа она вернулась к Радовым и никто больше ни о чём не догадался. Юрка-то совершенно точно, а тётя Тамара если что-то и почувствовала, то не подала виду.

Когда девушка вошла, они ещё сидели за обеденным столом и Юрий как раз сокрушался, что Федька вот-вот должен уезжать. Надя слушала молча. На протоку они, похоже, выдвинутся послезавтра втроём, с Виктором; теперь хотя бы не надо беспокоиться, как всем уместиться в одной лодке. Лучше было бы беспокоиться о том, как много успеет уместиться в это жаркое и взбалмошное лето, но откуда им было тогда знать.

Своего первого мужчину Надежда больше никогда так и не увидела; он ушёл, ведя тихо стрекочущий шестерёнками велосипед, до конца растворившись в вечернем шуме, навсегда оставшись в памяти семнадцатилетним выпускником школы, так толком и не понявшим, какое место в Надиной биографии выделила ему слепая и безжалостная лотерея судьбы, также известная нам под коротким именем «рок».

А в субботу они всё-таки отправились на протоку втроём: без Лёши Ильича, у которого накануне начался насморк, и без Фёдора, которому всё-таки надо было собираться, и, конечно же, без приглашения других девушек, до которых они, похоже, уже доросли физиологически, но и не более того. Надежда пробовала курить, хотя бы этим стараясь быть похожей на взрослую, но никакой радости от сигарет не испытывала, даже наоборот. Возможно, быть взрослой на самом деле так и чувствуется, как от противного вкуса сигареты во рту.

Резиновая лодка пересекла Медведку и шла вдоль извилин противоположного берега, ребята шевелили вёслами и лениво трындели о чём-то своём, Надя изображала корабельную носовую фигуру. Стояла жара, особенно когда среди облаков открывался палящий солнечный диск, плескала убегающая назад вода, друг брата с удовольствием пялился на голые розовые девичьи ноги, возможно, впервые в жизни имея возможность не торопясь рассмотреть все их нехитрые подробности. Пока солнце грело снаружи, такое внимание грело Надю изнутри, так, что она почти уже не думала о ждущей её дома фотокарточке Арябьева, а когда думала, то хотя бы не покрывалась паническими мурашками.

Всё-таки чужая в их компании девушка уже скоро уедет обратно, мальчишки останутся, и кто-чем её здесь будет поминать? Далеко не очевидный факт, что очередная перевёрнутая страница их жизни заслуживает большого внимания сама по себе, она же далеко не полноцветная картинка, переложенная для сохранности папиросной бумагой, признаемся себе прямо.

* * *

Рубашка на плечах ещё пахла Фёдором, но у этих балбесов, кажется, вообще всё одинаково по-деревенски «пахло Фёдором», надо родиться собакой, чтобы уметь различать нюансы, где чей именно запах берёт верх. Солнце уже склонялось, лодка сохла на берегу, всё, что казалось долгим, прямо на глазах заканчивалось, утекало назад, не давало войти в себя дважды. Надежда села, откинувшись назад на руки, сквозь ресницы ловя на себе несмелые взгляды Виктора. Запоминай как следует, пацан. Пожалуйста.

Юрка деловито копошился в вещах, раскладывая их на берегу, всем видом показывая, что мешать ему сейчас не надо. Витька так смачно прихлопнул очередного комара, что этот звук показался Наде похожим на звенящий шлепок по попе. Она даже одёрнула себя за такие мысли, а потом одёрнула уже за само одёргивание — что здесь плохого, было бы даже здорово, по крайней мере, было бы, что потом вспомнить. Представила. Забавно.

Девушка встала, потянулась, отряхнулась — медленно и демонстративно, потрогав пальцем каждый укус и царапинку. Нет, мальчишки ещё ничего не понимают в этих играх. Она и сама, наверное, понимает мало.

— Пойду посмотрю, что там дальше на протоке... кто-нибудь со мной?

Ребята проводили девушку почтительным молчанием.

Надя пошла босиком, нашла на берегу забытую кем-то громадную тяжёлую покрышку и села на неё, наклонив голову как дурочка Алёнушка Васнецова. Расстегнула рубашку, посидела так несколько минут, наслаждаясь свободой и открытостью, которой не позволяла себе уже много лет, считай, с самого детства, потом завязала её на груди узлом. Развязала. Опять достала сигарету. Задумалась на несколько секунд, подняла голову — и увидела Виктора, который стоял напротив неё, как молодой олень в свете фар.

— Вода тёплая, в общем, — Виктор сделал два или три шага от берега и покрылся мурашками, так как никакая вода тёплой сейчас не была, — Ну а тут сейчас больше делать-то нечего, только купаться.

Девушка выдохнула-высвистела сигаретную струйку вверх. Ей так сильно захотелось того, о чём она даже самой себе не могла сказать прямо, что слегка кружилась голова.

Про второй раз, наверное, уже нельзя написать, что-де у девушки «сработал автопилот». Нет. Или, может быть, да... Грань между пилотом, пилоткой и автопилотом у Нади всегда была сильно смазана: и до этого момента, и после. А уж как хорошо она была смазана в сам этот момент — просто как никогда, да, именно так — нет других слов, Наденька, не нахожу более точных слов. Вместо слов здесь было бы достаточно одного звука; ну, как одного — может быть трёх, от силы пяти.

Витя, кажется, принял слишком близко к сердцу то, что у нас с ним тогда получилось.

1.6. Чит

«Согласна ли ты, Надежда Петровна, стать женой Сергея Степановича и взять на себя обязанности его законной супруги?» — торжественно произнесла женщина в строгой белой блузке, похожая одновременно на добрую ухоженную ведьму, читающую заклинание, и на Левитановское объявление о начале Великой Отечественной. Вернувшийся с ледовой вахты твёрдый и тяжёлый Пётр Семёнович Читкин аж задержал дыхание от захлестнувшей его волны терпкого сентиментального чувства, лишь по большим праздникам достающегося пожилым мужчинам. Вытянувшийся по струнке Степан Кондратьевич Арябьев кривовато улыбнулся, стараясь не показывать отсутствия зубов с левой стороны. Причёсанный и выглаженный Сергей Степанович делал вид, что спокоен — минимум героически, а то даже и стоически. Юра поправил непривычно тугой галстук. Над всеми головами чуть слышно позвякивала тяжёлая хрустальная люстра, льющая вниз неестественно яркий свет.

Сначала, перед днём регистрации брака, Надежда почти два месяца пыталась понять, каким же именно человеком её жених вернулся оттуда, где из тонконогих подростков выковывают настоящих мужчин — как это принято красиво называть, а не как получается на самом деле, быстро и скользко, в чём Надя сама уже разбиралась чуть более чем достаточно. Знакомый, понятный, но привезший внутри себя с севера какую-то аккуратно избегаемую холодную пустоту.

Нет, даже не так было. Сначала Надя подумала, что же она будет делать, если узнает, что беременна. Мысль будто чужой человек просто проходила мимо, но решила на минутку остановиться именно в её голове и в итоге застряла там навсегда, более того, не просто застряла, а довольно быстро превратилась в командующую всеми остальными мыслями и поступками повелительницу ума.

Именно она заставила телевизор — Юра бы непременно поправил, что у них дома стояла телерадиола, на которой вдобавок можно было крутить музыкальные пластинки — показывать сюжет про лабораторных шпорцевых лягушек, которым под кожу вводят собранные у женщины утренние анализы и по реакции определяют присутствие в тех гормона возможной беременности. Потом дают отдохнуть пару дней и вводят снова, повторяя раз за разом, пока совсем не уморят. Именно она спешно отправила девушку домой, заставив придумать какую-то отговорку для немного расстроившейся тёти Тамары; той не терпилось научить если не дочь, то хотя бы племянницу всем хитростям парикмахерского мастерства. Именно она сказала «да» едва сошедшему с поезда Сергею. Именно она, как уже должно быть стало понятно, в итоге оказалась правее, хитрее и прозорливее всех остальных, тогда как сама Читкина с её подсказки оказалась с Арябьевым в одной постели.

Если девушка сама подталкивает ситуацию в этом направлении, всё происходит удивительно-скоропалительно.

— Так сильно скучала по мне, Надюш?

Уставший, разомлевший, хмельной и голый Сергей отвалился спиной к стене, пошарил в темноте рукой в поисках пачки сигарет и ничего там не нашёл, кроме носка. Арябьев сошёл с поезда какие-то шесть часов назад и за это недолгое время успел пережить настолько горячий интимный приём, что мог бы назвать этот вечер лучшим в жизни; возможно, что во всей, в том числе и будущей. Рука пошла искать дальше и сама собой оказалась на лице Нади; пальцы не до конца веря в своё право и такую удачу, приплясывая, ощупывали мягкую нежность обеих её щёк, округлый жар на лбу под волосами, снова и снова трогали влажную щель чуть приоткрытых, ещё полудетских губ, отгоняя прочь необходимый с дороги сон.

— У меня только одно условие, Серёжа, — очень серьёзно негромко сказала Надежда, — Когда у нас появятся дети, я дам первому свою фамилию. Потому что у тебя есть брат, племянник — Арябьевы, а у моего отца других потомков нет, понимаешь?

— Если только одно, тогда ладно... Значит, согласна замуж?

— Спрашиваешь после того, что сейчас было? Смешной такой. Только не надо будет большую свадьбу. А ты-то сам какую хочешь, с гостями?

— Посмотрим, как получится с финансом. Большую обещать не буду. Дай сначала привыкнуть... слово-то какое, свадьба... Обалдеть.

Сергей расхохотался — глупо, негромко, от всей души. Перевернулся на живот и зарылся носом в наивный беззащитный пупок своей почти уже невесты. Хорошо. Ему сейчас всё было хорошо и ладно, как бывает только у мамы в животике, до первого крика от шлепка по розовой попе.

К этому времени у Нади уже началась вторая неделя задержки и ей пора было торопиться довести до конца все обязательные для такого случая церемонии до того прекрасного дня, как её положение станет заметным окружающим, а ведь церемонии эти ещё даже не начинались. Но теперь начались, конечно, как следом за первой начинают падать остальные костяшки домино, аккуратно выстроенные друг за другом на просчитанном заранее расстоянии.

* * *

Родители Надежды в это же самое время лежали на заметно продавленной с одной стороны кровати, привыкая к неудобной мысли, что желание остаться в квартире наедине наконец-то сбылось, не принеся с собой никакой радости. Всё ещё крепкая рука Петра Семёновича приятно касалась холмов и ложбин родного и знакомого рельефа своей супруги.

— Как-то, понимаешь, прошло мимо меня... Давно это у них? Эти... ну, в смысле, мальчики, шашни, женихи?

— Я и сама, Петь, не понимаю, чего она нашла в этом Арябьеве. Влюбилась, наверное. В девятнадцать лет всё вот так...

— А она тебе сказала, что фамилию не меняет?

— Почему? Разве так можно?

— А вот и правильно, считаю. Значит, потопчут ещё немного Читкины родную землю.

— Петь, а что это вообще значит, «Читкин»? Грамотный человек, который грамотно читать умеет?

— А я тебе расскажу. Был в семнадцатом веке такой казачий атаман, Иван Чика. Его людей часто звали «Чикиными». Или «Читкиными», как у писаря на слух получится зафиксировать...

— Так-так, Петь, а почему ты прошлый раз говорил, что это от слова «читка», то есть чтения молитв? Ты что, думаешь, я уже забыла? Ты ведь всё это на ходу придумываешь, да?

— Почему? Вахта у меня долгая, есть пара месяцев попридумывать...

— Я тебя сейчас просто укушу, Петь, чтобы был ещё один хороший повод для размышлений.

И она аккуратно щёлкнула зубами, только в последний момент Пётр ловко повернул руку и мама Надежды укусила собственный палец.

— Нечестно! С каким же нечестным человеком я живу столько времени, получается, четверть века... Боже ж ты мой. За что? — тихо воскликнула женщина.

2. Интерлюдия

Пока Надежда месяц за месяцем плыла по жизни как испуганная иглобрюшка, всё больше наращивая обхват талии и соответствующий размер одежды, Сергей энергично искал своё место «на гражданке», да и на своей гражданке он тоже выкладывался на все сто процентов. После очередного подвига он как-то с гордостью выдал:

— Знаешь, Надь, как нас пугали: стоит один раз попасть под ФАРу — и всё, кирдык, больше детей не будет. Умники-уюмники... Что они, салаги, вообще понимали бы в этих делах, могу ткнуть им под нос, как получилось с первого раза — сразу в дамки.

Почти всё остальное время его можно было отыскать в чумазой, пропахшей бензином и солидолом мастерской по авторемонту. Эти несколько месяцев потом вспоминались Надей как тихая, вкрадчивая вступительная часть к настоящей, громкой семейной жизни, или, говоря словами Юрия, с которым они тогда довольно много времени общались по телефону, представляли собой своеобразный «бридж», инструментальный проигрыш между юностью и зрелостью. В конце зимы 76-го тот по какой-то оказии даже приехал поздравить сестру с грядущим двадцатилетием, передавая приветы от «своих», не до конца представляя, что они теперь такие же «его», как и «её».

— Федьку в армии писатель покусал, похоже. Сам теперь на несколько страниц выдаёт письма, правда ничего конкретного им рассказывать не разрешено. Ничего, в обстановку нормально так вписался, уже сержанта дали; он же вообще парень такой, как Гагарин, со всеми быстро сходится.

— Да уж, я заметила... — протянула Надежда. Если бы со всеми, то она не была бы у него первой, но вслух же такое не говорят.

— Я чего сказать хотел. Витька там наш... по тебе прямо сохнет. Не знаю, что у вас было, какие именно отношения, но он тоже от души бумагу марает. Кое-что в наш архив попало, ну, я не удержался, когда проверял, глянул одним глазком. Драма! Покажу тебе потом. Но он виду не подаёт, конечно. Мы ничего с ним не обсуждали. Секреты какие-то уже у каждого появляются... такие дела.

Надежда поискала глазами, где можно было бы присесть. Они осенью переехали в собственную квартирку поближе к ремонтной базе, в пригороде, который можно было перепутать с деревней из её далёкого детства — а скамеек же тогда ещё не придумали, древние люди сидели исключительно на пнях, корнях и завалинках. Опустилась на ближайшую и только тогда отчётливо вспомнила юношу, который трепетно и бережно стряхивал с её живота травинки меньше года тому назад.

— Передай ему... Нет, ничего. Не знаю, так всё получилось стремительно, сама как будто не успеваю за собственной жизнью.

Надя положила руки на живот. Сидеть было неудобно, постоянно тянуло в туалет. В женской консультации её уже отправляли со дня на день ложиться в роддом, не слишком слушая слова о дате предполагаемого зачатия, которое она, конечно, нарочно подгоняла под первую ночь с Сергеем. Сейчас ещё болезненно кольнуло в груди, когда она вспомнила своих мальчишек, с которыми, конечно, получилось всё совсем не так красиво, как в итальянском кинематографе, но по крайней мере совсем не так и трагично. Мы же все живы, всё у нас обязательно будет хорошо. Пожалуйста.

— Нет, ничего не надо... никакой драмы. Как-нибудь ещё пересечёмся, если такая будет судьба, а если не будет, то и незачем воду мутить.

* * *

Галина родилась на несколько дней раньше двадцатилетия матери, 18 февраля, в субботу. Как потом было прочитано в разных газетах и журналах, это соответствует знаку Водолея и Дракона стихии огня, руне Ингуз, «знаку свободы», а в общем и целом, независимой, проницательной и творческой личности. Нет, про руну — это влияние Радова, конечно, который напридумывал от безделья всяких гаданий на руну дня и тому подобной ерунды, а через какое-то время вообще свалил поступать в театральный, чего не могли предсказать ни гадания, ни учителя.

Юрий как-то подкинул такой философский вопрос: как мы можем быть уверены, что каждый раз просыпаемся тем же человеком, каким засыпали? Говорят, для многих умников — да-да, умников-уюмников — это представляет серьёзную проблему, но я не поняла этого вопроса потому, что всегда чувствовала непрерывность своей мысли, особенно позже, когда кормила грудью; мы же просто забываем о том, как она блуждает в ночной темноте, теряя ощущение времени и возможность вспомнить сам факт этого блуждания со всеми выключенными фарами и радарами.

Как же именно родилась Галя — вещь, о которой писать не стоит по той же причине, по какой не стоит жующему человеку знать, как именно была приготовлена самая вкусная, самая колбасная часть его бутерброда. Но именно тогда я действительно потеряла ту ниточку, на которую с детства была нанизана, отключилась, а потом долго по себе чувствовала, насколько же новым может получиться человек, даже сохранивший все былые воспоминания, и новым — не значит «лучшим», а значит «другим». Фильм скоро вышел — «Новая Надежда» — наверняка видели...

Мы потом пытались вспомнить, кто же придумал нашему ребёнку имя — бесполезно; обычно называют в честь родственников или известных людей, но точно не в нашем случае, да и ждали, кажется, мальчика. Вообще хорошо, конечно, что она родилась именно такая: материнской копией, особенно в первые годы, пока не пошла в рост.

2.1. Семейная сказка

С рождением дочери, с этим стремительным, неподготовленным кувырком по другую сторону детско-родительских отношений, который Надежда Петровна исполнила без страховки и подкладки, её некогда неразрывный мир расслоился на отдельные уровни. На первом была только Галя; на втором — немногочисленные близкие родственники, с которыми она разговаривала по-прежнему, но сама замечала, насколько ухудшилось взаимопонимание, как если бы она снова превратилась в картавую «иностранку»; на третьем — все остальные, с которыми приходилось контактировать в поликлинике, магазине, трамвае и так далее, — жужжащая как сломанная радиоточка единая безымянная масса. Всё остальное составляло слой четвёртый, недоступный для взаимодействия фон, грубо намалёванную декорацию на самом заднем плане её жизни. За много долгих лет потом миру удалось срастись обратно и стать единым целым, но неровные шрамы с растяжками на нём остались заметны до последнего времени. И самый большой из них остался от «первого слоя», целиком заросшего утилитарной соединительной тканью, дурацкой постыдной ревностью, обидой, что у моей куколки-пукалки появились свои отношения с остальным миром, собственная любовь к другим людям.

Подошла Галя, принесла с собой запах свежей смолы.

— Ма-ам, заснуть не получается... Расскажи мне сказку.

— Что ж мне с тобой делать-то, слушай. Жил-был у бабушки колобок. Такой непослушный маленький хлебушек... и покатился он от бабушки прочь по дорожке прямо в лесную чащу. А навстречу ему попались не Заяц, и даже не Лиса, а попался сам разбойник Клешня. Чумазый, голодный, ножки кривенькие, а в руке — червивое яблоко...

— Мама! А почему не Заяц? Где был Заяц?

— Похоже, распугал всех зверей своим червяком этот глупый Клешня, — Надежда погладила дочь по голове, улыбаясь своим мыслям. Рядом сопел в подушку Сергей, сказка сморила его первым. Дела на работе у Сергея постепенно шли в гору, он стал понемногу отвоёвывать собственное место в гаражном массиве и откладывать «финанс» на трёхколёсную мечту каждого женатого мужчины с мозгами подростка — «Урал М» — и теперь, надо думать, видел во сне его пропахшие бензином голые стальные прелести.

Когда-то не очень давно девушка жаловалась, что «как будто не успевает за собственной жизнью»; Вселенная её услышала и приняла меры — теперь, начиная с рождения дочери, в жизни Нади ровным счётом ничего больше не происходило и чем ближе становились восьмидесятые, тем больше это давило на нервы. Читкина была на пике своей молодости, только закончив приготовления к тем большим настоящим радостям, которые обещала наивная юность, но они будто устали её ждать и ушли продолжать свою бесконечную вечеринку к другим, к дерзким, красивым, не запертым с любимым ребёнком в постылых четырёх стенах.

Арябьев где-то достал и поставил дома душистую и колючую сосенку; вечером 31-го, в канун Нового года, он с Галькой наряжал дерево в фабричные игрушки и самодельные гирлянды из цветной бумаги, которые они до этого весело клеили вместе с дочерью, когда Надежде позвонил Радов. Бодрый, трезвый, опять немного повзрослевший с последнего разговора.

— Как поживает достопочтенная мадам Арябьева и её юная мадемуазель? Она уже сидит? Ходит?

— Юр, ты бы звонил почаще, Гале почти четыре года. Или ты шутишь? А вдруг я совсем разучилась понимать шутки, что тогда будем делать?

— Не знаю, почитай Тэффи. Я вообще-то с тобой серьёзно хотел поговорить. Ты в Бога веришь?

Надя поискала, куда присесть, чтобы ничего не пропустить.

— Я сейчас в Деда Мороза верю, а что?

— Короче говоря, понял про себя одну важную вещь: душа больше не просит света, так сказать, огней рампы, а просит покоя. Читала, как у Булгакова? Вот таким, примерно, образом.

— Тебя отчислили что ли?

— Я сам ухожу, с гордо поднятой головой. Хочу вот только сначала твоё мнение узнать, стоит ли мне сейчас жениться или это так себе развлечение. В священники-то неженатому нельзя будет.

Надежда повернулась в сторону гостиной, где Сергей возился с Галиной.

— Мне кажется, ты неправильно ставишь вопрос. Главное же — на ком именно; на некоторых стоит и как можно раньше, а на других лучше б как можно позже. Дед Мороз нас так учил. Тебя, кстати, тоже. А ты прямо серьёзно заморочиться решил — из комсомольцев сразу в священники...

— Я ещё не решил точно, но пока что никаких противоречий не вижу. Таков путь Одина, понимаешь, о чём я?

— Хотела бы я посмотреть на твою жену как следует, пока она не сошла с ума от таких пассажей. Есть уже кто-то на примете? Познакомишь?

— Обязательно, всех уже жду на женитьбу, — Это у него, конечно, был сарказм, — Только сначала кое-какие детали решу, ладно? Ну, в общем, буду я дальше думать... вы там не скучайте. Привет всем твоим. Ладно?

— Звони чаще, Юр, не то в следующий раз тебя приглашу уже на Галькину свадьбу. Рада была слышать. Как там...

В телефонной трубке зашуршало и связь оборвалась. Как будто обычную пластиковую трубку из рук Юрия приняло что-то невообразимо большое и гудящее, как та самая неравнодушная Вселенная. Надежда слушала пустоту минуту или две, всё не решаясь попросить её о чём-нибудь вслух. Без слов было понятно, что в такой момент можно выбирать лишь что-то одно, но выбраковывать остальные варианты было чертовски, до свинцовой тяжести за грудиной неприятно.

Всё ещё держа трубку, она прошептала: — Поздно тебе, Наденька.

К сожалению, в чём-то она оказалась в тот момент права. Позже, через полгода, пока все остальные смотрели Московскую Олимпиаду, Новая Надежда устроила дочь в садик и восстановила себя в институте только затем, чтобы с огромным трудом сдать зимнюю сессию и по результатам сделать малоприятный вывод — эти усилия оказываются совершенно никому не нужны: ни дочери, на которую естественным образом стало не хватать времени, ни мужу, который слишком уж натужно подчёркивал, что его нисколько не задевает общение супруги с высокообразованными молодыми людьми и преподавателями. Да и ей самой было не сильно интересно замечать, как однокурсницы с разницей всего-то в год-два смотрят на неё, как на представителя поколения родителей.

Пару раз она заходила в гараж к мужу, в задней части которого тот соорудил для дочери вольер, в котором жировали и размножались кролики. Смотреть на их пахучую клетку было невыносимо — аналогия была слишком выпукла и очевидна, как будто взята из учебника Маргариты Анатольевны, особенно если учитывать ненасытный темперамент Сергея. Арябьев недвусмысленно давал понять, что не против завести второго ребёнка, мальчика — или уж как получится. Надежда Петровна находила какие угодно отговорки: начиная от сущей правды о том, что первые роды дались её организму не бесплатно, и заканчивая шутливым недоумением, зачем ей ещё одна копия себя, если уже первая вышла так удачно?

Как-то Сергей пришёл с работы слегка навеселе и вместо рассказа, что именно его задержало, протянул жене почтовый конверт.

— Глянь, тебе тут какие-то анонимы пишут. Если какие-то проблемы, ты только скажи. Арябьев быстро разберётся.

Конверт был подписан половинкой подсвечника — руной Феху, той, с которой начиналось название резиновой лодки её брата.

— Это Юрий, его почерк.

Это, разумеется, оказалось неправдой, но, по крайней мере, Надя это сказала не с нарочной целью обмануть бдительность супруга, а лишь по незнанию. Даже вскрыла конверт перед сном так, как чистят зубы — лениво, без особенного любопытства, просто потому, что так положено.

Приветствую, Надежда. Это Фёдор.

Каждое ночное дежурство у меня есть около трёх-четырёх часов относительно свободного времени. Относительно: необходимо твоё присутствие там-то и сям-то, но ничего конкретного делать, по сути, не нужно, главное — не заснуть и видеть перед глазами панельку. Так что его хватает подумать о многом. А когда хочется общения, можно писать и ждать, что прочтут и ответят. Я писать не мастак, конечно, но буду стараться хотя бы грубых ошибок не делать. Если сделаю, то перепишу заново. Это уже третий вариант, кстати.

Никто не думал, что моя служба настолько затянется. Всё-таки когда-нибудь у меня обязательно случится отпуск, я приеду на родину и страшнее всего думать, что меня уже никто не будет там ждать, кроме стариков-родителей. Даже твой Юра успел уехать. Иногда представляю себе, что вся наша компания служит со мной в одном отделении. Но хорошо, всё-таки, что не так, каждый нашёл своё место в жизни. Алексей раз написал, как он раскапывает в Сибири останки далёких предков — здесь, конечно, ему было бы не так интересно.

Очень интересно узнать, как ты поживаешь. Научилась кататься на велосипеде? Кем работаешь? Есть ли парень? Серьёзно ли твой брат собрался в священники, как ты к этому относишься? Может быть, у тебя тоже будет много свободного времени и ответишь. А может быть, пока моё письмо будет добираться, мне уже дадут увольнительный. Пригласишь тогда в гости? Ладно, не буду забегать так далеко вперёд, сначала надо дождаться, когда появится такая возможность. У нас иногда такая работа, что не у всех получается дождаться.

Мл. лейтенант Ф. Богородничий, 21.10.1980

Надежда Петровна аккуратно сложила письмо обратно в конверт и тщательно разгладила. Недавно ведь был июнь, а уже октябрь. И что с этим делать — опять никакого понятия. Она пошла на кухню и просидела там ещё час, смотря, как за окном ночной ветер шевелит постепенно облетающие к зиме деревья. Она так и не смогла написать Фёдору ответ ни завтра, ни до конца октября, ни в этом году, ни в следующем. Пробовала соединить в голове образ летнего семнадцатилетнего парня с невзрачной тёткой с опустившейся грудью, которая смотрела на неё из зеркала, и все слова комом застревали в горле.

2.2. Феху и другие личные вещи

Это был уже совсем другой год, скорее всего, 1982-й. Но нет ничего невозможного в том, что это мог оказаться 81-й или 83-й.

Солнце ещё стояло высоко, по узким переулочкам гаражного массива гулял лёгкий ветерок и шелестел маховыми пёрышками телефонных номеров внизу расклеенных по стенам и столбам рукописных объявлений о продаже и покупке разного железа. Метрах в ста где-то неподалёку автомагнитола играла итальянское диско. Арябьев морщил лоб, раздумывая, ставить ли обратно кожух двигателя мотоцикла или ещё немного поковырять его стальное нутро. Мелкая Галя стояла рядом, держа наготове гаечные ключи, и смотрела, как в их сторону поворачивает красивая белая коробочка ВАЗ-2101.

— Дядя Юра приехал! — девочка радостно замахала рукой. Потом присмотрелась и добавила деловито: — И с ним приехал Клешня.

— Ща посмотрим, что там за клешня...

Сергей закрыл мотор и вытер руки тряпкой. Жигули остановились, из-за руля вышел Юрий Радов, сильно обросший медными волосами что твой Джон Леннон, но вполне узнаваемый, и ещё один дядька, покрупнее, с короткой армейской стрижкой. Пока Юра возился с ключами, тот уже подошёл ближе.

— Арябьев Сергей Степаныч? Разрешите представиться, младший лейтенант Богородничий Фёдор Валерьевич, прибыли к вам с целью установления, так сказать, дружеских связей между городами Советской Родины!

Сергей с трудом удержался от того, чтобы по старой памяти козырнуть старшему по званию. Подошёл и Юрий.

— Привет, Галь, мама дома? Мы приехали, чтобы ей сюрприз приготовить.

— А мама уехала, — только и сказала Галя, с интересом рассматривая гостей.

— Надя к родителям отправилась с ночёвкой, так что вы сами себя перехитрили, получается. Может, пивка пропустим, за встречу, за знакомство?

— Да можно; Юрец, у нас ведь есть часа два?

— Конечно, только я ведь за рулём, сока выпью. Галя сок будет?

Арябьев заглянул в один из соседних гаражей, где прикупил домашней сушёной воблы, принёс полную трёхлитровую и две пустые литровые банки и следующие два часа они вчетвером довольно неплохо провели время, включая девочку, чувствовавшую себя как раз на одной волне с чуть пьяными весёлыми мужиками.

— Так я не понял, вы надолго в наши края?

— Нет, к сожалению, ещё два дня, потом еду обратно в часть, а оттуда... ну, в общем, далеко.

— Туда?

Фёдор кивнул и сделал ещё глоток из банки. Потом вытащил из воблы пахучий пузырь, подержал его над спичкой, оплавил и тоже отправил в рот.

— Давайте завтра с утра... нет, послезавтра, чтоб наверняка, собираемся и едем на шашлыки, нас будет трое, вас трое. Есть возражения? Железный конь на ходу?

— Нас-то, по всей видимости, всё-таки двое будет, — поддержал Юра, — В остальном план что надо. Как раз завтра займёмся мясцом, без спешки. Галь, едешь с нами?

Сергей кивнул, вырывая зубами кусок рыбы: — Сколько берём пива?

В общем, когда два рыжих дядьки сели в машину, чтобы ехать к себе в Камарск, Галя уже начала предвкушать, когда же наступит обещанное послезавтра.

Радов завёл двигатель. Федя взялся за ручку стеклоподъёмника и как бы невзначай уточнил: — Юрец, а почему мы только вдвоём? Витьку звать не будем?

— Да, ты знаешь, давай не в этот раз. У него там... своя была заморочка, в общем. Не последний же раз видимся, в самом-то деле.

* * *

Надежда Петровна вернулась домой под вечер следующего дня, засидевшись у родителей, где от неё, по большому счёту, никому ничего сейчас не было нужно и это было шикарное, невозможно приятное ощущение: хочешь — пьёшь с родителями чай с давно ждущими повода конфетами, хочешь — спишь до полудня, как принцесса, а тебе уже приготовлен вкусный домашний завтрак. Красота, которую замечаешь и осознаёшь только тогда, когда тебе уже никогда не получится окунуться в неё больше, чем на несколько часов.

— Давно ждём, между прочим, — проворчал Сергей, — Собираться надо, делать дела, вещи, ну, это самое, перед завтрашним...

Надежда отмахнулась от его слов, взяла коробок, чтобы поставить чайник, рассыпала, сделала вид, что так и было задумано, но не без самоиронии.

— Не нуди, Серёж, ладно? Сейчас закончу на спичках расклад… Это брат придумал, называется гадание на руну дня... вот здесь, вроде, легло похоже на букву R. Читаем: значение Райдо — движение, поездка. Видишь? Смотри, как всё складно.

— Типа складно. Но ты лучше вот чего скажи, ты завтра в коляске едешь?

— Почему, на мотоцикле что ли собрались? Это зачем?

Чиркнула спичка. Галя забежала на кухню, крикнула «дядь-Федя приехал!» и убежала обратно. Надежда вздрогнула.

— Ну как, Юрка твой с дружбаном, я, ты, Галька, а впятером мы в их «копейке» толкаться не будем, есессна. Мы как договорились: их двое едут, и нас трое. Что ты смотришь?

Надежда с застывшим выражением лица всё ещё смотрела сквозь Арябьева, сквозь стену — куда-то совсем далеко. Тот начал кипятиться быстрее чайника, всё больше выбивая этим у жены почву из-под ног.

— Нет, я не понял, что я опять не так?

Всё ты «так», Серёжа, только много чего остального было не так, настолько много, что любые объяснения сделают только хуже.

— Просто езжайте тогда без меня.

— Типа, в смысле, вот ты что сейчас начинаешь? Почему без тебя-то?

— Догадайся. Много радости домой тащить тело с рюкзаками, с ребёнком, ещё небось с грибами, а дома потом между всем разрываться.

— Да я вообще-то буду за рулём, глупая ты женщина. А граммулечку на троих употребить, за знакомство — это ж святое священное дело. Арябьев что, своей меры не знает? Не знает меры, скажи?

Надя готова была закричать.

— Аха-ха, Серёжа. Аха-ха.

— Да что я перед тобой распинаюсь; сказал — значит, решил, имею такое право. Ты нам тут не бурчи. Сказано было — святое дело, и не хочешь с коллективом — не одобряем, но и не заставляем. Колхоз, знаешь, дело добровольное... А то давай, оставим Гальку матери, расслабимся, мож, ещё одного попробуем... Вот ты чего так смотришь, чего? Ну чего?..

Надежда понимала, чем именно всегда можно переключить настроение Сергея, и, возможно, именно сейчас ей будет простительно использовать своё первое и последнее оружие.

— А ты точно готов сейчас попробовать? А как же дела-а, ве-ещи?

Потом они какое-то время просто лежали молча: удовлетворённый Арябьев, постепенно переключающий голову на грёзы о послезавтрашней поездке, перетекающие в глубокий сон, и вспотевшая, запутавшаяся в ощущениях Надежда. Она только что пропустила сквозь себя такую крупную порцию стыда и возбуждения, что к ней вернулось ощущение себя подростком, ничего до конца не понимающим во взрослых интимных играх. Да и понимала ли она это хоть когда-нибудь? Надежда не могла вспомнить. Перед глазами кружилась фланелевая рубашка с запахом Фёдора, сыпались травинки, звякала хрусталём люстра, щекотал уши услышанный как будто со стороны собственный стон, реснички под глазами склеили выступившие слёзы.

Это всё потому, что я — баба? Или это именно у меня такой неправильный характер?

Послезавтра чуть утомлённый Фёдор будет складывать Гале пальчики, показывая, как играть простенький гитарный аккорд. А перед этим он, развеселившись, исполнит на «бис» свою импровизированную сагу про Радова, уходящую корнями в семидесятые, и перечисляющую большую часть немалочисленных дурацких приключений на природе всей их мальчишечьей компании вроде того, когда утопили зубило, или когда отравились консервами, или когда у них одновременно промокла вся одежда... Получасом ранее Юра поднял тост за детей, которые продолжат славные дела отцов, сразу после того, как Сергей показывал слегка расстроенному фактом отсутствия Надежды Фёдору фотокарточку своей невесты, которая лежала в коляске мотоцикла. Разведение костра, приготовление мяса, ошеломляющий вкус жареного шашлыка под сочный хвойный дымок. А ещё раньше сказавшаяся больной Надежда тайком выглядывала в окно, провожая отъезжающие белые жигули, но чего она там могла разглядеть-то, кого...

А в предыдущий, завтрашний день зазвонит телефон, она схватит трубку, скажет «алло» и опять целую минуту будет слушать глубокую чёрную тишину, потом чётко произнесёт «Вас не слышно, не звоните сюда больше» и будет надеяться, что уж на этот-то раз это была не Вселенная.

А сейчас Надежда Петровна нервно сглотнула, когда поняла, что никак не может себе позволить провести даже не ночь, а день с Федькой, и всё, что у неё теперь до конца жизни останется — это его старая рубашка и такие же застиранные воспоминания о первой близости. И тогда сдерживаемые до поры слёзы наконец потекли из неё обильным потоком, который, конечно, никогда не превратится в полноводную реку, но то даже и к лучшему. Слёзы, которым по большому счёту тогда не было дано никакого внятного объяснения, получат его потом, невовремя, года через два-три.

* * *

После отъезда рыжих Читкина стала всё чаще воспринимать концепцию «Новой Надежды» всерьёз, часто подолгу засиживаясь в одиночестве перед телевизором, в котором был выключен не только цвет, но и звук, пытаясь дать себе ответ, куда делась Надя изначальная — то есть самая настоящая Надя, ещё не потерявшая себя в лабиринте компромиссов с судьбой и людьми. Умение подстраиваться друг к другу и идти на компромиссы можно незаметно для себя гипертрофировать, развить слишком хорошо, в ущерб умению оставаться собой, но вот как это понять, не имея возможности взглянуть на ситуацию со стороны?

Какое-то время она лелеяла мысль устроиться парикмахером к тёте, но это означало переезд в Камарск, недоступный по понятным причинам. Когда же Надежде стало окончательно невмоготу, она с Галькой — тем более, что Арябьев придумал называть дочь Гулькой, та даже сама стала привыкать говорить о себе именно так — села на электричку и уехала в деревню к доживающей свой век Антонине Матвеевне. Дочь к тому времени уже закончила первый класс. К следующему году закончила второй, они всё так же продолжали ездить на каникулах в деревню, трогать резиновый нос соседской коровы, драться крапивой с соседскими недорослями и спорить с бабушкой о правильном порядке мироустройства.

— Почему у тебя суп зелёный? Так не бывает, должен быть оранжевый или красный. Это же не окрошка!

В августе 1985-го Наде позвонил Юра и сухо сообщил, когда приезжать на похороны Фёдора, если на то найдётся немного времени.

2.3. Гранит и хрусталь

Новое Камарское кладбище не производило на человека такого удручающего впечатления, как простенькие погосты, на которых в жёсткой сорной траве за облупленными временем железными оградками разного цвета лежали оба деда Читкиной и одна из бабушек, мать отца. Оно было похоже на аккуратно спроектированный советский парк культуры, где место аттракционов занимали строгие могильные памятники, постепенно вытесняющие безликие сварные алюминиевые кресты и полые звёздоглавые пирамидки с выцветшей до неразличимости округлой фотографией над датами рождения и смерти, в которых месяц непременно записывался именно латинской цифрой. Позже на кладбище будет организована Аллея славы воинов-интернационалистов с красивым скульптурным монументом, но сегодня усилиями Радова гроб с телом Фёдора был положен сам по себе на самом дальнем конце, под суровый гранитный камень с выбитой в углу его именной руной, из-за которого, как выяснилось, Юрий продал свою машину.

На церемонии прощания почти никого не было: несколько одноклассников, сильно немолодая тётка Фёдора, Радов с двоюродной сестрой, военный оркестр, два пластиковых венка. Надя почти ничего не запомнила. Смотрела, как в пустоту, холодными руками обнимала собственные плечи. Не произнесла ни слова, кто она, чтобы говорить?

Они двое задержались на могиле последними.

— Лёшка-то почему не приехал, он опять где-то кормит комаров в экспедиции. Послал ему телеграмму. А Витька вообще лежит в больнице, дома говорил с его матерью. Операция на глаза, склеропластика называется. Я даже сообщать ему ничего не стал пока. Потом как-нибудь увидимся, помянем Богородничего втроём...

— Юр, расскажи хоть что-нибудь.

— Знаешь, Фёдора ведь пожилая бездетная пара усыновила. Вон их могила, неподалёку. Я думаю, он поэтому такой вырос... душевный, знающий цену нормальным человеческим отношениям. Только никого в итоге после него не осталось. Грустно всё это. Хороший мужик Федька, такой... уже и не объяснишь.

Надежда видела, как Юрию сложно даются слова, в которых он до сих пор избегал употреблять прошедшее время. Но он справлялся, а как справиться ей, которая кричала в подушку, чтобы никто не догадался о её горе? Как объяснить Гале, куда она сорвалась в середине недели, почему это оказывается настолько важно? Как вообще объяснить Гале, кого она видела единственный раз в жизни, ещё совсем ребёнком, воспоминания которого с годами неизбежно сотрутся в пыль? Как можно было сказать в молчащую трубку то, что она тогда ему сказала?

Читкина положила ладонь на гранит рядом с руной Феху. Тёмно-серый, надёжный, настоящий. И с ними всё произошло по-настоящему: та летняя прогулка на велосипеде, оторванная в суматохе пуговица, неловкий торопливый поцелуй, боль, как от первой серёжки, а всё вместе — единственный момент, когда девушка чувствовала себя настоящей Надеждой, живой и такой же реальной, как этот гранит, какая она есть на самом деле, если вообще существует какое-то «на самом деле», а не только бесконечное давление окружающих обстоятельств и дарвиновское принятие максимально подходящей для них формы.

— Сам-то ты как? Так и не выбрал, на ком жениться?

Вместо того, чтобы в который раз отшучиваться, Радов пожал плечами. Ответил, делая большие паузы.

— Вроде, уже тридцатник скоро, а ещё никакой ясности... Антиалкогольную кампанию в стране объявили, слышала?.. Надо вливаться в жизнь, вот, всё хочу стопом и пешком до Москвы, а потом обратно... И уже осесть здесь, наверное.

— Придёшь к нам на десятилетие? Если что, я не обижусь. Только не теряйся там. Хорошо?

— Как там поётся, главное — себя не потерять.

Стая ворон зашумела, зашевелила кусты неподалёку, прогоняя последних посетителей с территории, где тем ещё не пришло время задерживаться.

* * *

Если говорить начистоту, пресловутая антиалкогольная кампания середины и конца восьмидесятых на местном уровне шла у Читкиной с весьма переменным успехом, а Сергей Арябьев так вообще всё больше отпускал удила, чему весьма способствовало активное празднование десятилетия их свадьбы — ещё одно «священное дело», которое никак нельзя было оставить без внимания — по чистой случайности, оказавшееся как раз спустя примерные сорок дней после гибели Богородничего, точной даты которой, конечно, никто сказать не мог. «Груз» прибыл на родину спустя две с половиной недели, потом несколько дней на подготовку похорон, в общем, для Надежды Петровны эти события оказались идущими практически друг за другом подряд.

За столом тогда собралось шесть семейных пар, считая Надежду с Сергеем: их родители, брат Арябьева с супругой и ещё два женатых коллеги, Аркадий и Геннадий, которые явились в совершенно одинаковых коричневых пиджаках и, похоже, были весьма довольны этим фактом. В остальном они не были похожи, один — бодрый компанейский мужичок с потеющей лысиной, то и дело уточнявший у собравшихся «а с чем вы ходите на карпа», «что кладёте в закрутку к помидорам» и тому подобные вопросы, в каждой паузе вспоминавший новый анекдот, который рассказывал с упоительным самолюбованием. Второй — жилистый вислоусый тип с примитивной татуировкой на запястье, каждый раз тщательно выбирающий, что именно и сколько всего положить себе в тарелку. Их некрасивые жёны с уложенными вверх пышными причёсками, видимо, были очень хорошо знакомы друг с другом и поддерживали самодостаточную беседу на протяжении часов, с одинаковым выражением упоминая то каких-то актёров, то собственных знакомых, то героев недавно виденных фильмов. Всем гостям было за сорок. Наде ещё не было тридцати; она какое-то время развлекала себя, поочерёдно представляя новых гостей без одежды, а когда Аркадий завёл речь о рыбалке, то фантазия поместила его в таком виде на резиновую лодку. И мысль сразу же перескочила на другую лодку, на Камарских мальчишек.

— Геннадий, уважаемый, не хочешь произнести тост? Знаете, он ведь у нас поэт, в газету посылал свои стихи. Не хочешь? Тогда скажу я, с вашего разрешения... У всех налито? Давайте, давайте, девушки, не отставайте...

Надежда подставила под зелёное горло бутылки свой цапленогий хрустальный фужер. Пока Аркадий неловко, но оптимистично играл словами, ей показалось, что внутри лопнула какая-то твёрдая, но хрупкая конструкция, чем-то вроде распорки фиксировавшая её внутренний монолог, не давая ему выйти из горестного блуждания по кругу мыслей о Фёдоре. Вероятно, важную роль играло то, что это уже был не первый выпитый ею фужер, но как бы то ни было, Надежда вдруг поняла, не рассуждая, а цельным бессловесным образом, что имеет полное моральное право играть далее исключительно под аккомпанемент собственного внутреннего метронома. Как лисице, которой необходимо выйти за все флажки, чтобы остаться живой хищницей, а не превратиться в облезлый чужой воротник. Ей, как медоедке, которая способна повернуться внутри собственной шкуры, можно говорить не то, что она думает: именно потому, что никто не поймёт её собственной правды. Ей можно испытывать одно, а показывать другое — именно потому, что не осталось человека, который мог бы увидеть красоту её настоящего чувства. Ей не обязательно изображать, страдая: можно изображать, наслаждаясь своей собственной игрой.

Фужер ещё не наполнился, а в глубине её живота уже хрустела расколовшаяся скорлупка бывшей Новой Надежды.

— Сейчас я скажу, можно? — Надя улыбнулась одними губами, смотря в глаза старшему Арябьеву, — Давайте сейчас выпьем за мужчин, за одного конкретного — моего первого, за отца чудесной девочки и... знаете, ведь мой парень это заслужил. Давайте!

Зазвенели рюмки и фужеры, задвигались губы, кадыки, следом ударили в стекло вилки, завозились, скребя, нанизывая масляные селёдочные ломти, загребая с края тарелок оставшееся оливье. Надежда зажмурилась на пару секунд, потом повернулась к Сергею и, не открывая глаз, подарила ему страстный до демонстративности поцелуй. Гости восхищённо заохали, а Аркадий даже захлопал в мясистые волосатые ладоши, уронив закуску внутрь рукава.

2.4. Тамбур-тамбурин

— Мам, а ты знаешь про немецкого шпиона?

— Нет, не знаю, а тебе кто такое рассказывал, дед Степан?

— В школе слышала, что у нас как-то ребята поймали на дороге немца по фамилии Штрайдер. Он им папиросы предлагал иностранные, которые мультики показывают... или сами они их нашли, я не расслышала. Его сдали в милицию, а он, представляешь, оттуда сразу сбежал и скрылся в неизвестном направлении.

— Кошмар. Они с ним по-немецки разговаривали хоть, когда ловили? И чего только не придумают, лишь бы не учиться...

— Мам, смотри, а как ты думаешь, это кто такие?

Надежда тогда ехала с дочерью на зелёной пригородной электричке — то ли в деревню, то ли из деревни, а то и вовсе — на экскурсию в центр, который продолжал манить Читкину обещанием крошечного глотка перестроечной видеосвободы. Глаза Гали выцепили среди привычного дачного контингента две крайние в вагоне скамейки с серьёзными молодыми людьми неопределённого пола, совершенно по цыплячьи заглядывающих в рот главной среди них курочке — щуплой молодой женщине с круглыми очками в тонкой оправе.

— Какие-то студенты на экскурсии... откуда мне знать, Галюш, кого только не встретишь на дороге. А что?

— Тебе не кажется, что это тоже иностранные шпионы? У них в рюкзаках оружие.

После этой шутки Надежда пригляделась и тоже заметила, что студенты тащат с собой какие-то игрушечного вида мечи и луки. Красивый какой-то классической, эллинской красотой мальчик чуть старше её дочери перевязал свои кудри лентой, как гимнаст из утренней «аэробики», и томно глядел то в окно, то на женщину рядом. Интересно, хороший бы из него вышел жених для Гальки? Известно, что из красивых выходят хорошие женихи, вот только мужья — так себе. А из кого выходят хорошие мужья — неизвестно...

— Какая ж ты у меня несерьёзная, Галюш, тебе ведь уже тринадцать лет. Скажи лучше, ты куда тебя после школы отправлять будем? На машиностроительный завод или на факультет кролиководства?

— Ну мам! Я ещё думаю...

«Да вижу я, о чём ты думаешь», произнесла внутри себя Надежда, продолжая присматриваться к компании студентов. Когда ей минуло тридцатник, она стала замечать за собой странную вещь — молодые люди начали напоминать ей собственных одноклассников того же возраста, она «узнавала» то одного, то другого, то третьего, прекрасно понимая, что это никак не могут быть ни они, ни их родственники. Вот и сейчас она смотрела на молодых людей и «видела» в одном из них молодого Витьку Мухоловченко — высокого паренька в очках, который когда-то совершенно спонтанно вызвал на себя огонь всей её нечаянно разбуженной девятнадцатилетней страсти, а теперь вдруг решил проявить свои черты в одном из случайных попутчиков. Раньше бы одно это воспоминание вызвало у Надежды целый букет болезненных эмоций, а сейчас она лишь улыбнулась в пол-улыбки незнакомцу и собственным мыслям, вызвав быстрый отсекающий взгляд неодобрения из-за круглых очков.

Пока женщины играли в гляделки, подталкиваемая любопытством Галя вышла в покачивающийся туда-сюда прохладный тамбур, где длинноволосые студенты из той же компании мусолили одну сигарету на троих. Один, постарше, немного сонно перебирал на мотив «Города золотого» нейлоновые струны чуть расстроенной обшарпанной шестиструнки. Когда ему это, кажется, окончательно надоело, Галя показала пальцем на инструмент.

— Можно? Я тоже немного умею.

Галя быстро показала всё, что умела, парень раз или два поправил её распальцовку, так постепенно они и разговорились.

— Мы не просто так на природу гулять едем, кстати. У нас свой клуб.

— Ага, у нас стрельбы с ночёвкой, а скоро будет эльфийский квест.

— Это типа «Зарницы» что-то, только для парней? — уточнила Галя.

— Вообще-то я сама девушка, — подал голос третий, — в чём-то мне даже проще. Могу, например, в шпагат сесть. У нас стрельбы-то не самое главное, больше упор на гибкость, растяжку. Знаешь, что такое йога?

Через пару минут поезд тряхнуло и вагон встал. Электричка высадила новых знакомых Гали на станции «135 км», а Читкины поехали дальше, до станции «Пригородная», с которой до дома надо было полчаса идти пешком; Надежда тогда всё пыталась вспомнить, на какое время у неё записаны клиенты на стрижку — важно было, чтобы они не пересекались по времени с Арябьевым, которому стоит только узнать о том, чем она занимается, как он сразу приведёт к ней противных жён своих Геннадия и Аркадия, а потом будет считать, что оказал ей этим великую услугу.

— Мам, а ты знаешь, что такое йога? Это сразу такая гимнастика и психология, в одно и то же время. Как ты считаешь, интересно, стала бы таким заниматься?

— Как тебе сказать, Галюш, стала бы, но не в первую... и, кажется, даже не во вторую очередь.

Читкина вгляделась в лицо дочери, пытаясь понять, что та задумала. Пусть даже ещё у них и не произошло ни одного из обещанных конфликтов переходного возраста, Надежда уже чувствовала, что перестала полностью понимать, что же происходит в голове Гали. Может быть, у неё появился парень, который потянет её в модную сейчас эзотерику? Или рано для парня... но может появится, как они себя называют, гуру, это в чём-то даже хуже; парень по крайней мере не обманывает в том, что ему от тебя на самом деле надобно в первую — а потом и вторую, если повезёт — очередь.

* * *

Надежда Петровна подмела пол после стрижки и выглянула в окно как раз вовремя для того, чтобы увидеть вдалеке идущий на посадку мотоцикл Арябьева, в коляске которого сидел ещё один, незнакомый человек. Она присмотрелась: минутой позже Сергей высадил грузную высокую попутчицу, завёл свою трёхколёсную гордость в гараж и они вместе с женщиной посеменили по дорожке между гаражами. На взгляд Читкиной, парочка выглядела довольно нелепо. Последнее время всё вокруг с каждым новым днём выглядело всё нелепее и нелепее, теперь вот ещё и это. Надя посмотрела на часы, но уже через несколько минут дверь сама щёлкнула замком. На пороге появился Сергей и женщина, можно сказать, целая дама; в руках Сергей держал небольшой бубен.

— Надь, ты дома? Очень хорошо, проходите в комнату, — Арябьев деловито разулся и проводил свою спутницу в гостиную, после чего заговорщицки шепнул жене: — Извини, не успел предупредить, так сложилось... ну, ща всё объясним, в процессе.

Надя хмыкнула.

Когда она зашла в гостиную, Сергей уже успел поставить на середину комнаты стол, во главе которого возвышалась незнакомка. Надя отметила, что уложенная вокруг головы коса у неё была своя, довольно пышная, недавно покрашенная в глубокий чисто вороной цвет. Одета женщина совершенно обычно, интеллигентно, никакой бросающейся в глаза цыганщины, вот только оставалось совершенно непонятно, бубен-то здесь зачем.

— Здравствуйте, Надежда. Меня зовут Ангелина Евгеньевна, я сразу же расскажу, что Сергея я знаю плохо и только как хорошего автомеханика. Если говорить кратко, я работаю в институте, разные биоакустические исследования в сельскохозяйственной области...

— ...В области фертильности мясных пород, — встрял Сергей, которому давно хотелось сказать и своё веское слово.

— Сейчас популярно называть такое направление «биоэнергетикой», Вы, наверное, слышали что-нибудь такое. Спорная, да и вообще неустоявшаяся ещё терминология, конечно... Давайте я сразу к делу перейду уже. Вы в Бога верите, Надежда Петровна?

— Конечно, Ангелина Евгеньевна, от всей души уверовала в Одина, Тора, Фрейра и Бальдо́ра, — совершенно серьёзно ответила Читкина.

— Я на всякий случай уточняю, некоторые ведь, особенно в возрасте, считают, что мы колдовством занимаемся. А это же тамбурин, он просто вызывает акустический резонанс, если удаётся попасть в активную точку... слышите распространение вибраций?

Ангелина выразительно постучала пальцем в бубен.

— А почему вы думаете, что мне пора в точку попадать?

— Так ведь Сергей рассказывал, что у вас уже больше десяти лет проблемы такого характера. Значит, давайте пробовать разбудить ваших сонных малышек. А Вы, Сергей, наверное пока можете идти.

Ангелина подождала, пока Сергей выйдет, потом пожала плечами и отложила бубен в сторону.

— Такие нынче времена. Десятка за сеанс, представляете? И ничего, некоторым женщинам такое даже помогает: самовнушение. Но чтобы сработало нужен всё-таки какой-то... резонанс.

— Хотите чаю? Кофе? С молоком?

— Смотрите, полчасика где-то у нас есть, ну, может, час, а потом пора и честь знать. Сделайте тогда мне чашечку. На весь неправедным трудом заработанный червонец, — Ангелина положила перед Надеждой десять рублей двумя сизыми бумажками, недавно полученными из рук Сергея.

— И постричь бы Вас успела. Или корни прокрасить... Торопиться же некуда, а в кофе можем и ложечку коньячку плеснуть. Хотите?

Ангелина отказываться не стала.

Удачно совпало, что Гали тогда весь день не было дома; тайком от родителей та метнулась на первый свой «квест» — просто пошла с утра не в библиотеку, а на железнодорожную станцию, а уж станция-то не подвела — укатила-увезла девушку до безымянной платформы с табличкой «135 км», которую легко прочитал бы любой даже не знающий языка немецкий шпион.

2.5. Их квесты

Надежда поставила недопитую бутыль с армянскими буквами на этикетке в жестянку из-под печенья и задвинула в дальний угол, где та затерялась среди перетянутых резинками пакетов гречки, мятых коробок риса с пшеном, полупустых упаковок муки, манки и подсохших макарон. Потом расслабленно спросила у вошедшей дочери:

— Ничего не хочешь рассказать? Дымом несёт за версту, очень интересно, что ж там случилось с библиотекой...

— Ты ругаться будешь, — с уверенностью сказала Галя, понюхав воздух в прихожей. — А к нам что, гости приходили? Я сейчас... только руки помою.

Надежда помыла чашку, сделала голодной дочери чай и поставила подогреваться вчерашний суп.

Несколькими часами ранее, ещё в первой половине дня электричка высадила Галину на пустую, частично заросшую травой платформу и, распространяя во все стороны вибрацию, укатила дальше. Девушка осмотрелась по сторонам; куда идти дальше она не знала, но интуиция подсказывала, что всё самое интересное должно быть со стороны речки, где пересекались два лесистых клина: изумрудно-серый прохладный язык полупрозрачного, заросшего паутиной смешанного леса и зелёный комок разросшихся ввысь кустов подлеска, зажатый между протокой и путями. Спустилась с бетонной полосы перрона на еле заметную тропинку, через которую то и дело шмыгали крошечные, но очень громкие серые штрихи кузнечиков. Солнце торопило идти быстрее, пока оно не напекло до красноты незащищённое лицо и тонкую полоску между косичек.

Лесок становился всё ближе, пока вдруг она не оказалась в тени и — одновременно с этим — на краю небольшого лагеря, где на небольшом пятачке примятой, вырванной или просто низкой травы между заросшим сорняками полем и первыми деревьями резвилось около дюжины подростков, среди которых Галя постепенно узнала виденных неделю назад и женщину в очках, и музыканта из тамбура, и девушку, которая могла сесть в шпагат. Все трое сидели в одинаковой позе на ковриках в траве, таких была примерно половина из всех. Двое других ребят сосредоточенно обменивались ударами длинных жердей, кто-то складывал деревяшки в костровище, а рядом с Галей девушка в одном купальнике кормила из чашки или миски парня, изо всех сил на четвереньках изображавшего собаку.

— Он меня заметил, подбежал и стал обнюхивать, как дворняга какая-то. Я ему говорю «фу», он тогда сел, тявкнул, мне говорят, если новенькая, то иди помогать разводить костёр.

— Галь, и ты вот так просто пошла с незнакомыми людьми? Которые друг с другом на четвереньках?

— Ну... я же уже с ними один раз виделась. Нормальные ребята, не матерятся, а про собаку я сейчас ещё подробно расскажу.

Галина, девушка в купальнике и парень с топориком втроём искали старые упавшие деревья, кусты или просто ветки. Женя больше командовала, а Денис с удовольствием препирался с ней по любому поводу, пока наконец не вручил ей топорик и предложил самой показать, как правильно валить сушняк. Им было лет по восемнадцать-девятнадцать, так что Галя сама понимала, что лезть со своими детскими силами или советами пока не стоит. Но работа не стояла на месте — они повалили-таки старую полумёртвую корягу, никто даже не расцарапался, чего опасалась Галя, и девушки стали таскать к лагерю её самые крупные ветки, которые им отрубал Денис.

— Меня Женей зовут, я здесь сама ещё новенькая... А ты откуда?

Галя тогда подумала, что девушка должна чувствовать себя очень самоуверенно, расхаживая в таком виде в новой компании. А Надежда, наоборот, когда услышала про купальник, решила, что Женя слишком уж старалась побыстрее вписаться в коллектив, чувствуя, что против такого приёма у ребят ничего нет.

— Я с электрички пришла, вообще, может, расскажешь, что тут происходит?

— Мы вообще почти все из радиотехнического техникума, но сегодня у нас не простой выезд, а эльфийский квест. Видела в лагере животное? Вот для него дровишки собираем.

Галя обратила внимание, что «животное» куда-то пропало, оставив в центре лагеря свою одежду. Она решила было, что парень просто пошёл купаться, но несколько студентов под управлением своей руководительницы сколотили из жердей крест, обвязали его сухой травой и натянули поверх те самые снятые шорты с майкой — получилось примитивное чучело, которые с азартом воткнули в середину будущего костра.

— Устала таскать, конечно. Ну, поболтали немного, яблоки погрызла, на речку сходила. Познакомилась ещё с несколькими, действительно, все почти из одного Камарского института, Александра Юрьевна там завуч или типа того...

— Это которая в круглых очках?

— Ну, да, слушай, потом было самое интересное. Ребята расселись вокруг кострища... или костровища, как правильно называется?..

Когда все заняли свои места, женщина достала что-то вроде свистка и издала им специфический, резкий звук. Ребята начали ритмично хлопать в ладоши и из кустов, пройдя двух человек с крупными ветвями, демонстративно раздвинувшими их в стороны, открывая дорогу, к ним вышел парень-собака, одетый только в обмотанную вокруг бёдер шкурку лисы. Он встал перед Александрой, сказав ей что-то вроде «ух-ух». Галя сама толком не расслышала, но потом восстановила из комментариев, что женщина произнесла:

— Приветствую тебя, дикое дитя человеческое. Будет дано тебе ровно три задания, если перечислять от простого к сложному — на страх, на силу и на хитрость. Задание первое...

Сначала парень взял в руки лук, наложил стрелу, а потом какое-то время пытался одновременно удержать свою сползающую юбку и произвести выстрел в чучело. Кое-как ему это удалось, на что остальные отреагировали восторженным хлопками и комментариями. Видимо, предполагалось, что от попадания стрелы то пугало должно было упасть, поэтому он потом по-городошному швырнул в него тяжёлую палку, а потом просто выдернул руками и аккуратно уложил на хворост. Галя чуть отвлеклась, пялясь на обтягивающие бледно-зелёные лосины, в которые переоделась Женя; на взгляд Читкиной, так девушка выглядела ничуть не более прилично.

— Ты ведь в школе английский учил, вот последнее задание: возьми любую цифру и сложи слово, используя одну только эту цифру, — сказала Александра Юрьевна.

Парень задумался. Галя тоже задумалась. Даже Надежда потом задумалась на минутку, как же из одной цифры можно сложить слово? Бывшая собака вышла из положения, нарисовав на земле перед костром кружочками ноликов букву «я». Александра усмехнулась: — Вообще-то я подразумевала восьмёрки... Но так тоже пойдёт. Теперь прыгай. И...

Парень сиганул через костёр, в котором горьким дымом горела его старая одежда.

— ...Нарекаю тебя именем Фёнтадруила Светлоглазого, о, новорожденный эльф, храбрейший и хитрейший! Да будет так отныне, присно и вовеки веков.

«...Аминь!» — подумала Галя. «...Пока смерть не разлучит нас», — мысленно продолжила Надежда, когда услышала эти слова в пересказе дочери. Хотя вообще-то она в тот момент думала о другом — Ангелина Евгеньевна вот только что упоминала Камарский Высший Инженерно-Радиотехнический: то ли в контексте, что заканчивала его сама, то ли, что более вероятно, что туда собирался поступать кто-то из её отпрысков, причём отзывалась об институте на удивление позитивно...

— Вот оттуда этот запах горелых штанов. Весело там было, правда же?

— А я представляю, как нам обеим будет весело, когда отец узнает про тех твоих полуголых друзей. Так что...

Надежда постаралась зафиксировать, что при следующей встрече — казалось совершенно естественным, что они ещё не раз пересекутся за чашечкой коньяку с кофе — надо будет уточнить у Ангелины нюансы поступления в тамошний техникум. Но, честно говоря, её мысли спотыкались, путались и телу уже хотелось прилечь на диванчик перед телевизором, чтобы спокойно привести все их в порядок, начиная с разработки плана, что ей следует предпринимать в связи с растущим беспокойством Арябьева по поводу второго ребёнка.

— Помой хотя бы за собой тарелку, авантюристка. А потом сама прими душ. Волосы ну ужасно пахучие, как ты не чувствуешь, не понимаю...

Как же всё-таки быстро выросла её девочка; точнее сказать, не столько быстро, сколько необратимо, один раз — и навсегда.

2.6. Альгиз здорового человека

Сергей вернулся домой поздно и по нему было хорошо видно, как последние часы он переживал и волновался, даже не столько видно, сколько чувствовался в воздухе рядом специфический запах пива на разлив. Он разулся, тщательно помыл руки и ласково, с удовольствием помял ими Надеждин поясок жира на животе.

— Как впечатления, готова продолжать дальше? Будет ещё четыре сеанса, 50% гарантии результата. Как в аптеке!

Женщина положила свою руку поверх мужской.

— Серёж, я вот думаю, если тебе так важно, может, и тебе сходить к специалистам, сдать какие-нибудь анализы?

— Да ерунда это всё, в самом-то деле. Мне объяснили, как это работает. Десять миллионов живчиков, одна яйцеклетка. Какая вероятность, что что-то не так у меня, а какая — у тебя? Сама посчитай цифру.

Вместо привычных возражений у Надежды промелькнула мысль, что и единственная дочь как раз уже совсем выросла... Возможно, это ей что-то нашептал коньячок? Может быть и так.

— Может быть, всё-таки сходим вместе? Учти, нам уже за 30, с первого раза ничего уже не получится...

Сергей смял и кинул в мусорное ведро пустую пачку сигарет. Не попал.

— Блин. Если не получается с первого, может, просто надо десять, сто раз? Ничего же не теряем, Надь. Ты ведь меня ещё любишь? Дай что ли поцелую...

А потом... да всё понятно, что было потом.

Наступила ночь. За окном тревожно покачивались деревья, заставляя уличный фонарь то и дело многозначительно подмигивать всем, кто знает, в чём же тут дело; рваные тени качались из стороны в сторону. Надя давно не испытывала такой жалости, бесконечно менявшей объект приложения от себя к Сергею и обратно, не успевая от этого стать слабее, снова и снова царапая сердце будто сухой и твёрдой веткой. Сидела на тёмной кухне, вытирала влажные щёки. Сидела на светлой, поставив чайник, но не испытывая жажды. Разбудила вознёй Галю, которая села с ней рядом и пыталась понять, что происходит.

— Мам, ты почему расстраиваешься? Из-за меня? Что я без спросу?..

— Ничего... Это просто взрослая жизнь, Галюш, в глаз случайно попала.

* * *

Галина первый раз столкнулась с Ангелиной Евгеньевной в сентябре. Даже, может быть, первый и единственный, но это неважно. Биоэнергетик как раз находилась в конце отрезка экспериментов с имиджем, в начале которого она самостоятельно покрасилась в блондинку, а через неделю попросила Надежду состричь «весь этот ужас» и сделать ей что-нибудь максимально строгое. Что Надя умела строгого? Оставила Ангелине аккуратный ёжик, только и всего.

Обе женщины — и бритая, и длинноволосая — к тому времени, как вернулась из школы Галина, снова были слегка навеселе.

— Какая взрослая у вас барышня, симпатичная. Понимаю Сергея... Только сколько тебе сейчас, четырнадцать? Очень рискованный возраст.

— Почему у меня очень рискованный возраст?

— Моя старшая после восьмого класса поступила в техникум, а через два года была уже... Сделала с одним таким же оболтусом свою маму бабушкой, а мне всего-то сорок... с ниточкой...

— Может быть, это техникум у вас там рискованный. Это, кстати, не Камарский Радиотехнический? Знаю несколько человек оттуда, они прикольные.

— Да, факультет у неё... его называют «мухоловчинским», по фамилии ректора. Или проректора... Всё у нас теперь, как в Европе... вот скажите на милость, а оно такое нам надо было?

Надежда ничего не сказала «на милость». Ей вдруг стало очевидно, что с ней сейчас парой слов перекинулась сама судьба, рок или, может, Вселенная. Или то, что в детстве нами называется Дедом Морозом, но не в смысле штампованной пластиковой фигуры и даже не в смысле переодетого актёра театра юного зрителя — а настоящего, который никакой и не дед вовсе, а скорее уж что-то вроде нависающей над миром колоссальной руны Альгиз, говоря в чуть винтажных терминах двоюродного брата.

— В четырнадцать, говоришь, поступила. Интересно-то как.

Словами довольно грубо получается передать то, что Надежда в тот момент поняла образно, поняла чувственно — как ещё это называют, «почувствовала пятой точкой» — поняла интуитивно, если хотите по-простому.

Мы чисто по-детски обижаемся, когда тот Дед грубо толкает нас, иногда даже полностью сбивая с ног; обижаться проще, чем выйти из роли ребёнка и представить, что Мороз просто ведёт нас в своём непонятном танце, который мы по эгоцентричной привычке считаем исключительно своим, тогда как мы большей частью времени просто путаемся у Него под ногами как глупые декоративные собачки без слуха и чувства ритма. Не надо обижаться впустую, надо внимательно следить, надо взрослеть. Надеяться, что когда-нибудь получится и увлечь Деда за собой особенно изящным движением.

Знаешь, Дед, мы с дочерью — последние в роду Читкиных, между прочим — не хотим в свой ход расстраиваться понапрасну и всё больше размазывать по лицу свои водянистые сопелюшки. Да, отец девочки... ладно, правильнее уже говорить «отец девушки» — давно трагически погиб. Да, мой благоверный пускай и хочет искренне сделать меня счастливой, но не сможет этого сделать при всём своём желании. Кажется, что никакой возможности изменить ситуацию не существует. Но я, кажется, поняла, куда должен быть следующий шаг, поэтому строго в рамках этой нашей ситуации мы с Галей в следующем году обязательно сделаем некоторую смутно вырисовывающуюся в данный момент штуку.

Возможности изменить ситуацию нет? Надежда-то есть.

3. Интерлюдия

Галя только успела сдружиться с Женькой — той самой пластичной девушкой в лосинах с чужого бедра — как та выдала по большому секрету, что скоро оставит без себя их своеобразную компашку.

— Сашенька-то наша совсем стала головушкою бо-бо. Не замечаешь?

— Да, она странненькая, конечно... а что такое?

— Все мы тут немного странненькие. А она просто совсем тю-тю на одной теме, — Женя покрутила пальцем у виска. — Ты не видишь разве, что у нас одни только парни становятся эльфийскими владыками? И парни-то все как на подбор — задохлики безусые. Знаешь, почему?

— Ты серьёзно думаешь, она с ними... ну, это самое?

— Трахается? Да лучше бы она с ними трахалась, в самом деле. Я ведь тоже недавно захотела себе квест, ну, и что ты думаешь? Спрашиваю, какие для девушек будут условия, а она мне — обычные, никаких изменений не предусмотрено, ведь у настоящих эльфов не должно быть видно никакой разницы. Я спрашиваю, мне что тогда, тоже в одной шкурке по лесу скакать придётся? А она так улыбается спокойно, глазами рыбьими из-за стекла смотрит и говорит, чего мы там у тебя не видели — представляешь? Нет, ну ты представляешь?!

Галя подумала, что конкретно в случае Женьки уже действительно мало что оставалось на откуп фантазии. Это с одной стороны. А с другой — юбочка из лисьей шкурки действительно может прикрыть лишь что-то одно, это факт. Особенно в случае выдающихся Женькиных форм.

— Я бы предложила найти для нас какую-нибудь шкуру побольше, но...

— Вот-вот, дело не в шкуре, а в том, что ненормальная какая-то вообще постановка вопроса, я уже больше не хочу сюда с ней ездить. Мне такие эльфы даром не нужны. Вот так.

Галя тем временем представила ту самую картину во всех подробностях.

— Да, Женька, тебе не по лесу с нами бегать, а в кино надо сниматься, в новой версии «А зори здесь тихие». Ты как, собираешься идти в актрисы?

— О-о, и ты туда же!.. — Женька прыснула, вспомнив то самое кино. — Не знаю, мне сейчас больше путешествовать хочется, чем учиться или работать.

Говоря откровенно, самой Галине пока что всё нравилось в их играх на свежем воздухе и всё в них устраивало; последнее время она даже чувствовала себя одним из любимчиков Александры Юрьевны, которая давала ей слово в эльфийских чтениях чаще других, от души хвалила за проявленный артистизм. Но теперь с подачи Жени Галя задумалась, не могло ли это быть связано исключительно с её незрелой до поры внешностью, которая ещё оставалась подростковой, считай, как у длинноногой пацанки, только с уложенной ещё по-пионерски косой.

— Жень, ну, у нас же здесь действительно эльфятник, а не конкурс красоты. Я не думаю, что это из зависти, просто... Тебе сколько лет?

— Эх, да в том-то и дело, возраст берёт своё, ох-хо-хоюшки мои... Но серьёзно, всё-таки что-то здесь мне прямо не нравится, не могу словами объяснить. Может, я слишком простая для таких заморочек... Ты с ними тоже будь аккуратнее.

В первую очередь, конечно, Гале надо было быть аккуратной самой с собой, с близкими людьми... да только кто об этом думает в свои 13-14 лет? Приоритеты переходят к следующему модулю биологической программы и тот начинает превращение пухлой семейной гусенички в социально значимую единицу, в личинку, называемую также нимфой. Разница же между нимфой и нимфеткой состоит только в кокетливых суффиксах, особенно если смотришь на ситуацию как Галя — из-под косы. Изнутри.

Обещанный Женей или, быть может, лучше будет сказать «невольно предсказанный» ею, хотя в этом случае о невольности говорить не стоило бы, дабы не грешить против истины, демарш — давайте я начну эту фразу сначала, чтобы никто из читателей потом не жаловался на тяжёлый запутанный синтаксис моей мысли — Женин демарш случился в один из первых выездов «ролевиков» Александры Юрьевны с ночевкой, в общей для девушек эльфийской палат(к)е. В ней ближе к ночи в серединке тихонько похрапывала мало чем примечательная особа с вечно немытыми волосами, чьего имени Читкины не запомнили, с одной стороны расположилась Александра, а с другой — Галина, которая только начала проваливаться в сон, как услышала из-под брезента напротив — они располагались торец к торцу — совершенно неприличные, но забавные, даже по-своему миленькие звуки, похожие на лепет младенца, а на самом деле являющиеся тихим шёпотом Жени и её зажатого эрудита-одногодки Максима, переходящим из губ в губы. Весь сон у Гали моментально выветрился, но изображать спящую она не перестала, за что была вознаграждена одним из самых волнующих переживаний за свои года, а потом и ещё одним.

Было немного неожиданно, что у Жени «возраст взял своё» именно с Максимом, но вот реакция Александры оказалась совершенно непредсказуема: сначала Галя подумала, что женщина ехидно посмеивается над внезапной вспышкой страсти, а только потом, через минуту, поняла, что эмоции у той сейчас ещё более сильные, но совсем в обратную сторону. Все взрослые странно реагируют на взросление подростков, но не до слёз же?

После этой выездки, к слову говоря, Галя осталась чуть ли не единственным фаворитом руководительницы, а ещё позже стало понятно, что золотые деньки их спортивно-литературного кружка потихоньку успели днями-каплями просочиться меж пальцев и, всё ещё ощущаясь волосками на идущей мурашками коже, теперь уже принадлежат прошлому времени.

3.1. Танцы с Дедом

Возможно, смысл появления Ангелины в доме Надежды Петровны состоял только в том, чтобы направить мысли в сторону Камарского Высшего. К коньяку и другим горячительным-то она спокойно могла бы пристраститься и без неё, а уж про лечение бесплодия и говорить нечего. Как бы то ни было, сначала были мысли, а потом и действия не заставили себя долго ждать; Читкины ездили туда дважды, подали документы, сдали вступительные экзамены. Арябьев не имел представления, что затевается у него за спиной — до его ушей дошло только, что дочь планирует в будущем поступать на радиоэлектронику. Он и не возражал, ведь совершенно безобидный план, если не углубляться в подробности.

Пока дочь писала сочинение, Надежда гуляла по скверику рядом и разговаривала сама с собой.

— С каждым шагом ты всё больше закапываешься, Наденька, вот такая у тебя на деле натура — тебе удобно закапываться в ложь и самообман. Ты не медоедка, а мелкая нелепая трясогузка-страусиха. Ты сейчас ведь не к Фёдору приехала, про которого сочинила большую любовь, а ходишь кругами как птица над полем, чтобы Виктора случайно встретить. Только смотри, как бы опять головушка не закружилась. Сама знаешь ведь, что увидеть-то его просто: запиши приёмные часы, контакты, телефоны... тебе же надо именно случайно, чтобы столкнула судьба, чтобы рок, Вселенная. Трусливая ты всё-таки у меня душонка, Надюш, и жутко безответственная. Вот только зачем тебе сдался этот Виктор, сможешь признаться хотя бы негромко, шёпотом?

Могу.

Потому что никто не будет отказываться на минуту вернуться к своим девятнадцати хотя бы только на тот миг, пока чуть расширяются мужские зрачки, ещё не успевшие разглядеть на твоей шее недавно появившиеся круговые морщинки. Потому что вот так и только так.

Надежда села на лавку, вцепившись в неё пальцами, как курица на заборе. А как можно установить, зачем ты-то сама сдалась гражданину Мухоловченко? Улыбка, двадцать секунд на воспоминания, а дальше что? Неловкие комплименты, что совсем не изменилась, предложение как-нибудь встретиться позже, когда будет время, сходить вспомнить Федьку... Стоять вдвоём, не зная, чем закончить это мертворождённое свидание, эти никому не нужные, несостоявшиеся вовремя отношения? Женщина тихонько покачивалась на скамейке, запутываясь всё сильнее в мыслях, которые липкой нитью, похожей на паутину, текли вроде бы из головы, но как будто и откуда-то снизу, и при этом ощущались падающими снова на голову, как в какой-то безумной китайской пытке.

Дождалась, наконец, дочь. Когда они уже сели в поезд обратно, та спросила:

— А когда мы скажем папе, что я уезжаю?

— Твоё дело поступить, а с отцом я сама поговорю. Пора выбирать, что с собой в чемодан... и стрижку давай покороче тебе сделаем. Хочешь?

— Тоже волнуешься? Не, я диктант хорошо написала. И программа у меня рабочая вышла, всё нормально. Помнишь, я рассказывала про кружок? Там его руководитель была в приёмной комиссии, не будет же она своему любимчику баллы занижать.

Надежда молча кивнула. Вспомнила молодую женщину в очках, которая ехала тогда в электричке, наверняка восхитительно незамужнюю, без детей, с тонкими бледными запястьями в фенечках, на которых приглядись — и увидишь венки. Вопрос на дополнительный балл, Читкина: зачем ты понадобилась бы тут Виктору, когда рядом с ним постоянно крутятся девушки любого возраста, роста, веса и цвета волос — объясни, как ты это понимаешь, наивная непуганая страхогузка? Если не можешь, тогда не будет тебе никакого дополнительного балла ни из жалости, ни тем более из справедливости.

* * *

В конце августа 92-го у Надежды выдался довольно эмоционально насыщенный день, давно уже не случалось такого; начался он со спонтанного гадания на спичках, рассыпавшихся в тот раз буквами «ХА». И никаких рун в них увидеть было решительно невозможно. Всю ночь женщина писала письма; указательный палец с непривычки дрожал и ныл, распространяя состояние на всю нервную систему, а между языком и животом натянулась какая-то невидимая неприятная струна, которую хотелось залить крепким чаем, если бы тому не мешала лёгкая тошнота.

— Смотри, Галь, это письмо заместителю декана твоего факультета. Если вдруг какие-то такие проблемы... ну, сама понимаешь, на крайний случай. На крайний, запомни.

— Ты точно с отцом обо всём договоришься? Мне... не знаю...

Галя провела рукой по волосам, по привычке ища пальцами косицу-защитницу. Положила конверт к другим своим документам, застегнула.

— Езжай, Галюш. Ты теперь студент, начинаешь с чистого листа, всё только в твоих руках... Звони только хотя бы иногда, ладно, просто чтобы нам знать, что всё в порядке.

— Это понятно. Ну, я тогда пойду что ли, пора.

Надежда и Галина секунду смотрели друг другу в глаза, ощущая одинаково необъяснимое чувство вины за сегодняшнее расставание, о котором так и не получилось рассказать вслух. Потом за ушедшей сухо щёлкнул замок, ключи вернулись на тумбочку у двери, Надежда повернулась к зеркалу...

— Потому что пора.

...И пошла ждать своего единственного на любимый наблюдательный пункт — пустой подоконник третьего этажа — с которого открывался отличный вид на темнеющее от приближающейся грозовой тучи пригородное небо, но при этом же наблюдались довольно посредственные перспективы в целом.

Время продолжало течь медленно и так же неотвратимо, как ползучий движущийся ледник, всей колоссальной массой продавливающий через голову Читкиной свои холодные, морозные размышления об иллюзии глубины трёхмерного пространства жизни. Ведь у Надежды когда-то были пусть наивные и примерные, но всё-таки планы, куда надо двигаться дальше — они у них с Сергеем после женитьбы были почти одинаковыми, одни планы выживания на двоих — но сейчас казалось, что этот список уже дошёл до своего неровного края, за которым раньше были записаны другие, ныне оборванные дела. Выйти замуж, родить ребёнка, купить чешский сервиз с тяжёлой зелёной супницей и найти для него самое нарядное место на стеклянной буфетной полке, регулярно протирая пыль. Читкина сидела на подоконнике и пыталась вспомнить, что там было дальше; ведь не может же вся вторая половина жизни быть посвящена одному только бесконечному протиранию пыли на всех медленно растрескивающихся серой сеточкой белых, розовых и иногда загорелых поверхностях.

А потом появился возмущённый, вспотевший запахом сердитого машинного масла с горьким табаком Сергей. Надо ли описывать, как именно он отреагировал на новости о поступлении Галины в техникум? Почти все семейные склоки похожи друг на друга как бесконечные неудачные театральные дубли; нынешний раз не был исключением, так что давайте поиграем в Деда Мороза — и как по волшебству пропустим следующие шестьдесят минут громкого и бестолкового выяснения отношений.

...

— Может быть, я не знаю, ты и прав. Может быть, нам действительно стоило всё обсудить, а потом принимать решение вместе. Но так получилось, как есть — и я уверена, что по-другому бы просто не получилось никак, пойми же ты это, наконец!

Арябьев слушал невнимательно, он бездумно крутил в руках обрезок волос Гали, не зная, что с ним делать. Он вообще плохо понимал, что и почему происходит: два часа назад почти всё в его жизни шло совсем по-другому или наблюдалось под другим углом, с презентабельной стороны; потом поддатые соседи открыли ему глаза на нравы современной молодежи, в которой несложно было узнать собственную дочь, неспроста повадившуюся мотать на природу с ночёвками, а теперь оказалось, что она вообще уехала в другой город, одна, а что совсем уже не укладывалось в голове — сделала это при поддержке и с одобрения матери. Вот так всё, что с усмешкой говорилось о женщинах, внезапно оказалось сущей правдой, с которой теперь надо как-то жить дальше; что называется, разбираться.

Мужчина, если разобраться, любит женщину именно за то, что она не похожа на мужчину, в том-то и подвох, шулерство матери-природы, состоящее в странном влечении именно к тому, чего избегаешь. Противоречие принципиально неразрешимо: неисправимо ни отвёрткой, ни разводным ключом, оно бесконечно трётся само о себя, как перекрученный восьмёркой ремень — и, возможно, так и было задумано, чтобы в тепле этого трения грелись старые замёрзшие человеческие божки.

* * *

Привет, Вить. Тебе пишет Надя, двоюродная сестра Юры. Ну, ты же помнишь меня? Лето 1975-го, как мы ездили на протоку втроём? Сама понимаю, насколько опоздала со своим письмом, даже от этого немного смешно... правда ведь смешно? Хочется спросить, как у тебя дела, но сначала придётся рассказывать о своих, это оказывается не так уж и просто. Обычно ведь выбирают, хвастаться или жаловаться. А я замечаю за собой, что когда пишу, сразу пытаюсь представить, какие мои слова могут не понравиться и пытаюсь сформулировать по-другому; получается бесконечная осцилляция туда-сюда между неискренностью и неуверенностью. Сама не знаю, почему так боюсь, что тебе не понравятся мои слова, или, может быть, знаю, но не могу себе признаться в чём-то слишком болезненном. Может, потому, что каждое открытие сердца и обнажение души — это как сковыривать засохшую корочку с раны, открывать дорогу боли и заразе? Вроде бы уже достаточно взрослая — но так и не знаю, в чём тут дело.

В общем, так вот у меня прошли эти полтора десятка лет, пока я подбирала нужные слова; так что уже пора выбирать — и давай я лучше похвастаюсь.

Ни на что не намекаю, но у меня через девять месяцев после нашей — встречи, знакомства, пересечения... не знаю, какое слово здесь писать правильнее — родилась чудесная дочь Галя, очень талантливая девочка. И теперь я боюсь уже не за себя, а за неё, а больше всего — боюсь, что все её способности так и останутся без применения, если окажется, что миру от неё нужно как и от меня только одно, просто как от любой среднестатистической женщины. Вот поэтому я решилась написать тебе. Галя поступила сама, но разве ей обязательно проходить все ловушки вашего института в одиночку? Надеюсь, если что-то случайно пойдёт не так, она сможет получить от тебя какой-то совет, пустяковую помощь или что-то в этом роде.

— ...И опять получилось больше про себя, чем про Галю.

Перечитав, Надежда достала новый лист и принялась переписывать письмо в третий раз, по-детски шевеля губами над каждым словом.

3.2. Пустота и покой

Галина ещё не успела никому вручить выстраданное матерью за ночь заветное письмецо, как дома у Арябьева с Читкиной уже успел материализоваться Радов — если и потрёпанный жизнью за последние несколько лет, то лишь самую малость, исключительно снаружи.

— Который раз уже перечитываешь? — он кивнул головой в сторону лежащего на подоконнике томика и сделал долгий глоток, опустошив кружку почти наполовину. — Я тут недавно как раз думал на соответствующие темы. В самом конце книги, помнишь, что именно за покой даруется Мастеру, вот скажи, ты сама как его понимаешь? Фактически.

— Любовь у них каждый день, а ничего больше и не надо, разве не так? — но как только Надежда сказала это вслух, то сразу почувствовала, что не могло у тех героев быть так, да и ни у кого бы не могло.

— Ну, положим, будет у них любовь каждый день, но какой же это покой? А если потом не каждый, потом через день, через месяц... это получается полноценная вторая жизнь, только как в тюрьме, что вообще не похоже на подарок. Короче, есть одна теория на этот счёт. Как я для себя этот момент решил: Мастеру с Маргаритой после бала специально был устроен один счастливый день, который потом просто ставится на репит — они будут вечно проживать его «по кругу» в рамках индивидуального посмертия. Ну, не вечно, а до Страшного Суда, наверное. Как аналогично было устроено с Пилатом, кстати, который как раз в тот же примерно момент сдал вахту и ушёл по лунной дороге из своего вечно повторяющегося дня признания вины и раскаяния в собственной трусости. Покой получается большим дьявольским обманом, в каком-то смысле, но хотя бы так — то есть это просто лучшее, что возможно было сделать, чтобы на следующий день не превратить их счастье в бутылочную этикетку, как с червонцами, помнишь?

Надежда кивнула, думая о чём-то своём.

— Как там тётя Тамара поживает? Рада, что ты вернулся?

— Так, знаешь, плюс-минус... Она, мне кажется, не до конца верила, что я насовсем собирался уезжать. Ещё наконец-то Витьку на днях увидел, он держится огурцом-молодцом. Может, нам ещё раз на протоку выехать, как считаешь? Закрепить впечатления.

— Жаль немного, что ни в какую протоку нельзя войти дважды. Сергей придёт скоро — ему только не предлагай опять, такой ведь повод наклюкаться... Он в общем-то тоже молодцом, но еле-еле сдерживается последнее время, чтоб не закусить огурцом, я же чувствую. Лучше расскажи мне про Витю ещё что-нибудь, дети есть уже? Или про институт его... Галя-то моя этим летом как раз туда поступила. Сама.

Услышав, что Витя до сих пор живёт с мамой, Надя коварно улыбнулась.

Это не было вызвано ощущением превосходства — темой, мотивом, который занимает в жизни людей гораздо больше места, чем принято упоминать, а проще говоря — чем вообще человеку нужно. Такая вредная привычка, вроде курения, когда мозг взрослого с детства настолько выдрессирован постоянно искать, чем он лучше окружающих, и потом машинально нажимать на рычаг самовосхваления, что на остальное у него часто уже не хватает сил; как клюющая мясо сова не может остановиться, так не может остановиться и человек. Всё так, но ничего из этого не диктовало сейчас ни мимику, ни поступки Надежды.

И её улыбка вовсе не означала, что у Читкиной появился какой-то романтический план в отношении Виктора. Да и была ли она действительно коварна или просто выглядела такой? Скорее уж второе: женщина улыбалась внутрь себя, не думая, как это выглядит со стороны; кому же ты улыбалась, Надюш — тому пареньку в очках, который на несколько часов вырвался из-под маминого крылышка и вернулся туда уже мужчиной? Никто этого уже не узнает наверняка. Но тогда она хотя бы улыбалась, что случалось совсем не так часто, как должно бывать в 36 лет, пусть от этого на висках её глаз и проступали первые непрошенные морщинки.

Как вода из незаметного лесного ручейка рядом с деревней, попав в реку, а потом — в систему очистки, всё-таки снова оказалась в кухонной мойке рядом с Надеждой, так и мысли о том, как должен был измениться Виктор Мухоловченко, неизбежно возвращались домой и продолжали клевать саму Читкину изнутри.

— Как ты думаешь, я пустой человек? — негромко спросила Надя, глядя на торопящегося на последний автобус брата с высоты своего третьего этажа. — Я чувствую, что пустой, лёгкий, даже как будто чуток прозрачный. Призрачный. Помнишь, ты мне говорил по телефону про уровни потребностей... или не ты, неважно. Которые дышать, питаться, потом размножаться. А у меня всё пошло не так, оказалось, что размножилась, а ничего большего и нет, только хочется вернуться к началу и переиграть жизнь по-новому, в правильном порядке, чтобы когда снова со временем образуется эта пустота внутри, то она не засасывала бы, а наоборот, хотелось заполнить её чем-нибудь хорошим. Ты не смейся, Юр, это не женская заморочка; просто я не знаю, как объяснить правильно, может быть, другие знают — или в какой-нибудь книге написано, как с таким жить.

Обычно на четвёртом десятке человек уже чувствует себя в праве давать своим детям советы, как жить, как правильно расставлять в ней приоритеты, в каком именно направлении стоит устремлять дурной, клокочущий пахучими брызгами поток молодой душевной энергии. Но, бывает, что твой поток уже не шумит, а сказать тебе толком и нечего, даже если и хочется. А ещё бывает, что даже и не хочется. Это плохо, я знаю. Наверное, похоже чувствует себя игрок, важный соперник которого опоздал и присуждённая автоматически победа не принесла никакой радости. Или выброшенная на лёд рыба. Или бессмертный Дед Мороз, в подарки которого больше никто не верит.

Может быть, не стоило вообще писать это сумбурное письмо, а уж тем более впутывать Галину, у которой должна быть собственная жизнь «с чистого листа», а не дописка-продолжение вроде второй главы моей тянущейся сквозь десятилетия, никак не способной разорваться окончательно истории. А может быть, вся наша жизнь — это одна такая история. И только после неё — покой, от которого хочется держаться как можно дальше.

За 16 лет так и не получилось научиться у Сергея простым вещам. У него как-то получается радоваться каждой ерунде, всяким пустякам, сделанным банальностям. Почему я не такая? И почему не хочу быть такой.

С этим получается смириться, как-то перетерпеть, накапливая в своей голове коллекцию пережитых моментов и живя такого рода охотой и собирательством. Но это только до тех пор, пока не начинаешь замечать, как память мало-помалу затирает сложенные туда навсегда драгоценные воспоминания. Вместо впечатлений остаётся их невнятное словесное описание, записка: здесь ты помнила, как первый раз купалась в Медведке с деревенскими девчонками, было так здорово, что звенело в ушах, а здесь лежала первая бутылка пива из коричневого стекла, первый поцелуй, мальчишка-Федька со своим велосипедом, веснушками, сильными руками... а что не записано словами — то растаяло, утекло в землю, как ледяные снегурочкины косички, и теперь никогда не вернётся обратно ни в прежнем качестве, ни в каком другом. А новые воспоминания будут продолжать ложится сверху, заливая всё холодным потоком сырого донного песка.

Получается, и её дочь через пару десятков лет ждёт такое же будущее с теми же открытиями. А потом — будет ли та помнить свою мать такой, какая она была на самом деле, или и обо всей материнской жизни в голове у Галины останется только такая же почти короткая записка, какая осталась у Надежды о Фёдоре?

Конечно, где теперь она, а где моя деревня... А вообще, конечно, сегодня одна мысль веселее другой, хоть поскорей иди спать.

Надежда Петровна пошла перебирать вещи, оставшиеся от уехавшей дочери; нашла там листок со старым рисунком, где среди ёлок или, может, сосенок шли два человечка с ярко-оранжевыми волосами, держа в руках такого же цвета одну гитару на двоих. Вздохнула. Посмотрела в окно, не зная, что с ним теперь делать, потом взглянула на шкаф, где неслышный полупрозрачный ответ прятался ближе к стеклянному донышку «Агдама». Известный ответ, жаль, не на тот вопрос.

3.3. Тысяча и одна ночь

Степан Кондратьевич Арябьев выцветшими глазами смотрел мимо сына в пасмурное апрельское безвременье, начинающееся над неровной кромкой голого сырого кустарника у того за спиной, и молча невнимательно слушал самый длинный спонтанный монолог Сергея Степановича за все их вместе взятые жизни.

— Я раньше так кайфовал, типа... когда случайно сходятся вещи, тютелька в тютельку. Ну, знаешь, вот как ставишь ты стакан в случайный совершенно кругляш, в дырку от... неважно, любую — и он садится туда как родной. Как вкладыш. Ведь здорово, правда? Раз — и как в лотерейке. Чистый кайф, даже, может, не кайф называется, а радость.

Сергей оглянулся на сторону, где неподалёку в люльке мотоцикла сидела мать, занятая важными неотложными делами: кажись, пересчитыванием количества цветов в букете; хмыкнул и продолжил.

— Я ведь чего думаю: с людьми, считай, тот же самый коленкор. Главное, чтобы совпало в определённый момент, впритирочку вот так сошлось, — Арябьев провёл ладонью по ладони, — плотным, значит, образом. Да... в психологическом смысле, канешн. С Надей у меня так было, сразу точно сошлись, как по одному чертежу сделаны. У вас с матерью так же, да? Ну, я так думаю. А вот теперь я что-то уже и не знаю, как будто уже не по одному. Будто щели уже какие-то, можно палец просунуть. Не в прямом смысле, а вот как если базарить по-философски. Поэтическим языком...

Сергей присел на низенькую твёрдую скамью и выбил из пачки в ладонь ещё одну сигаретку.

— А ещё вот что. Ладно, с Надей всё... ну, я думаю, за двадцатку лет бывает, как это сказать... люблю её, пусть хоть так. Чего я не понимаю, так вот почему с Гулькой так. Где-то года полтора назад, да? Полтора-два... — Затянулся и с большей досадой продолжил, — Сейчас уже приехала на Новый год, вроде, все рады друг другу, давно не виделись... кхе... Не чувствую её думку будто бы больше. Не понимаю, шутит она или серьёзно. Вот как так могло получиться; у нас с тобой что, разве так же было? Ты тогда извиняй, если так. Хотя, что уж теперь-то...

Но Степан Кондратьевич всё так же нейтрально смотрел с могильного памятника в хмурую даль, будучи уже не в силах помочь младшему сыну ни советом, ни участием, ни делом, ни даже бездействием. Прохладный ветерок сдувал в его сторону сигаретный дым. С противоположной стороны на скамью грузно опустилась Гертруда.

— Чего пригорюнился, сынок? На холодном не засиживайся, давай, вставай. Поговорить с тобой только вот о чём хотела. Заранее. Вы же в своей однушке втроём до сих пор, получается, ютитесь. А у нас с отцом дом свой, два этажа с гаражом. Пустует, считай. Хочу, чтобы ты подумал, может, поменяемся все — мне одной в такой громадине жить тяжело, я... допустим, к старшему переберусь, а вашу маленькую квартирку можно пока отдать внуку, у него тоже своя семья уже на подходе. Ты не торопись, не возражай сейчас. Вы там покумекайте, между собой ещё посоветуйтесь. Вот так, хорошенько.

Гертруда Максимовна кивнула сама себе, поднялась и, переваливаясь с ноги на ногу, как длинноногий пингвин, пошла вдоль неровного ряда деревенских могил к дорожке, где стоял мотоцикл с коляской. Сергей пошёл за ней, закусив сигарету. Только добравшись домой он понял, что мать скорее всего имела в виду своё завещание, и, соответственно, торопиться с переездами пока не следовало.

* * *

Дочь тогда приезжала к родителям на каникулы, насколько запомнилось Надежде — а запомнился её приезд в первую очередь в качестве перерыва в устроенном Сергеем «марафоне по укреплению семьи». Очевидно, играло роль неотвратимое приближение сорокалетия, толкающее Арябьева в известном направлении. В один прекрасный день он с крайне многозначительным лицом положил на кухонный стол чуть заляпанный исписанный лист бумаги, похожий на календарь. Надежда подумала, что сейчас он положит сверху соседскую солёную рыбу, но муж солидно произнёс:

— Вот, наш с тобой пятилетний план. Всё как учил Слава Капеэсес: десять Арябьевских ударов! Вернее, точное число пока неизвестно, но сколько понадобится — столько и организуем.

— Кого бить собрался, Серёж?

— Слушай и не перебивай. Знаешь такое слово — овуляция?

В каких именно кругах Арябьев набрался столько ума осталось неизвестным, но в результате своих изысков он твёрдо уверовал в необходимость попасть в фертильное окно Надежды методом перехода количества в качество. Три дня подряд у них был второй медовый месяц, после чего график ночных походов в казино судьбы перестроился в режим «через день», а на четвёртую неделю от начала уже приехала Галина и они сделали небольшую техническую паузу.

Не столько в теоретической части, сколько в процессе исполнения задуманного, план — Надежда про себя называла его «Арябская ночь» — понравился, вот только было немного жалко, когда после небольшой задержки её цикла Сергей уже успел вообразить себе всякое и серьёзно расстроился. Но это было чуть позже, а сейчас он продолжал излагать своё видение будущего.

— Сначала надо постараться завести второго ребёнка. Без отмазок. Я даю нам на это три-четыре месяца. И, соответственно, родиться он должен максимум через полтора... ну, примерно года. Плюс-минус. Верно? Получается, что у Галины ещё будет время доучиться, а я считаю, что если она поступила, то пущай уж получает диплом о высшем, потом не лишним будет. И тогда мы все двигаемся вот сюда, в дом моих родителей. Механики там в колхозе нужны, дочь как раз с электроникой научится обращаться — тоже хорошо, сейчас техника всё сложнее становится, это полезно. И там уже заживём на полную катушку.

— Мы попробуем, Серёж. Только это ведь пока один только «план А», а у тебя предусмотрен какой-нибудь вариант «плана Б»?

— Ты что-то всё усложняешь на ровном месте. Читкина, давай ответственнее, голова боится, а руки делают. Пора уже, второго такого шанса, может, уже не будет.

— Я же жила в деревне. Вся молодёжь оттуда только уехать мечтала...

— Вот и зря. Это по молодости хочется толпой ломиться в город, где люди, много всякого, внимание, яркий свет, музыка... Думают, они всем нужны, ага. Половина потом назад едет, поджав хвост, а вторая половина едет дальше, думает, просто город попался неправильный... Я-то тоже повидал в жизни всякого, и людей со всей страны встречал, ещё когда СССР был, в армии-то у нас в части...

Муж не часто входил в режим воспоминаний об армейских подвигах, с благоговением преподносимых как откровение священной мудрости, но сегодня, похоже, был именно этот случай. Надежда заранее ополоснула стаканы и приготовилась слушать, продолжая крутить внутри головы собственный бесконечный разговор об отсутствии возможности объяснить человеку его очевидную стерильность без того, чтобы пустить под откос всю их семейную жизнь.

Читкина не боялась остаться одна: она, скорее, была бы рада скинуть налипший ядовитый груз своей ежедневной недомолвки, уйди, наконец, Арябьев к любой другой женщине. И не страшилась скандала как такового. Как бы это ни прозвучало, она до жути, до выступающих иногда слёз боялась навсегда сломать Сергея, убрав из его жизни всё, что он сейчас считал своей главной проблемой. А ещё она чувствовала, что не сможет удерживать эту слишком тяжёлую и токсичную тайну внутри до конца жизни, сломавшись под её грузом первой. Страдать самой или передать страдание Сергею? Похоже на выбор, но ведь настоящим выбором может являться только поступок с позиции силы, силой воли трансформирующей реальность от плана А к плану Ч, Надежда же чувствовала себя только слабее и слабее с каждым прожитым годом, всё больше сил и нервов затрачивая только на то, чтоб хотя бы держать голову над водой, дышать, оставаясь на плаву. Вдобавок ей теперь ещё и придётся какое-то время прятать от дочери вероятную перспективу переезда из районного центра в захолустье, к которому та не имела никакого отношения. Понимая, что чем позже — тем окажется только хуже.

Казалось, что женщина каким-то образом заплыла в такой поток, которому требуются реальные жертвы — поток, готовый принять всю её целиком только для того, чтобы превратить в хладнокровную утопленницу-русалку, а избитое синюшное тело выбросить к рыбам, к глубоководной трёхрогой руне трезубца морского короля...

— ...Чего там затихла, Надь, разливай уже, — и Сергей таки-брякнул твердотелой солёной воблой о разложенный на столе календарный план.

3.4. Правдивая ложь

Под жёлтым тканевым абажуром уютно пылала вольфрамовая спираль кухонной лампы, создавая отражением в чёрном окне перевёрнутую половинку месяца лимонной зрелости, точно такую же, что плавала в чайной кружке Галины, рядом с недопитой бутылкой портвейна. Надежда Петровна провела рукой по снова отросшим ниже плеч волосам дочери, незаметно проверяя их недавно подкрашенную хной текстуру и гладкость, почти таким же жестом, как пару дней назад проверяла макушку мужа на признаки облысения, если можно назвать признаками следы давнишнего, но так и не завершившегося до конца процесса.

— Вижу, что ты не сильно скучаешь по дому, да Галюш? Да и когда там, среди студентов в общежитии... Ты кушай, всё-таки диетическое мясо.

Галя жевала, благоразумно не распространяясь о своих приключениях, в ходе которых её тихо выселили из общаги первой же осенью. И без того самого материнского письма она с поджатым хвостом сразу вернулась бы домой.

— Мам, давно хотела спросить, про Виктора Александровича, вы как познакомились?

— Как тебе сказать... вообще это был закадычный друг твоего дяди Юры, так мы с ним и сошлись, помнится... Какой он сейчас? Эффектный? Учти, это твой родственник, своего рода, так что никаких с ним там шашней!

— Шутишь что ли!

Галина, впрочем, после таких слов выглядела озадаченно. Но, возможно, она просто пыталась вычислить степень внезапно обозначенного родства, что было не так просто — девушка плохо знала своих неблизких родственников, особенно со стороны «деревни». Виктор Александрович, конечно, выглядел вполне городским аборигеном, но вопросов от этого становилось только больше.

— Ну-у... Обычный дядька, в очках... чуть выше среднего роста... Паяет хорошо, я когда себе крольчонка привезла, он для него клеточку усиленную сконструировал, с дополнительным проволочным каркасом. Жаль, что тот всё равно сбежал. Или, может, его украл кто-нибудь из соседей? Времена-то сейчас какие неспокойные, у вас никаких происшествий не было? Я такие вещи по телевизору видела, лучше даже не вспоминать.

— Интересные какие у вас с преподавателями отношения, Галюш.

Надежда Петровна села напротив дочери и посмотрела так, что напомнила ей Александру Юрьевну, которая часто сдвигала очки на самый кончик носа и гипнотизировала студентов немигающим взглядом светлых глаз.

— Мам, а я почти сразу догадалась, что Виктор Александрович родственник, после того, как письмо ему показала. Поэтому... сложно сейчас объяснить, но я сейчас у него остановилась пожить, в общем.

— Сбежал, значит, крольчонок... — Надежда машинально допила Галин остывший чай. И продолжила то ли вопросом, то ли утверждением: — Хотя бы у него получилось сыграть свою роль не по утверждённому сценарию.

Над столом повисла какая-то слишком уж многозначительная пауза. Девушка взяла с подоконника страницу «Спец-info», прочитала заголовок.

— Тоже восточной мистикой интересуешься? Что это за листья?

— Есть в Индии такое место, Библиотека Пальмовых Листьев. В газете прочитала, может там немного привирают — не так это важно — и в той библиотеке собрано, в смысле сначала записано на листьях, а потом уже на бумаге восемьдесят тысяч сценариев человеческой жизни, ни больше ни меньше. Слышала о такой? У меня руна жизни была Наутиз, она выглядит как палочка перечёркнутая, а потом стала гадать на Ар, которая палочка, перечёркнутая наоборот. И вроде сходилось так даже лучше, только «Ар» я по Арябьеву стала, по своей глупости и наивности душевной, ведь сами-то мы с тобой последние на свете Читкины, на самом деле. О чём я начала говорить-то; может, поэтому я сейчас живу просто по чужому сценарию? Может, другое мне совсем на роду на пальмовых листьях написано, а там просто перепутали одну руну с другой, они же зеркальные, ошибиться не сложно, особенно если ты какой-нибудь древний индус и в рунах ничего толком не шаришь…

— Поэтому мне твою фамилию и записали? Потому что последние в роду?

— И поэтому тоже… Расскажу-ка тебе один прикол, коль такой повод; ты же девочка взрослая, должна была уже не раз слышать, где Серёжка-то наш служил. Отчего он, бедолага, почти лысый из части вернулся, от дальних радаров своих проклятых… Короче, Галя, не может у него своих детей быть с тех самых пор. Стопроцентная стерилизация за государственный счёт. Понимаешь ведь, что это в нашем случае значит?

Никто не видел, как рвалось из груди сердце Надежды, пока она нервно грызла профессионально ухоженный ноготь. Да и дочери тоже было не так легко, как она старалась показать.

— ...Кажется, понимаю. Да, конечно понимаю.

— А ведь он ещё детей просил, каждый год одна песня — сам-то не соображает, почему у него ничего не выходит, считал, что у меня желания просто нет, обиду таил. А что я могу сделать? Я что, фокусница? И ведь прямо не скажешь, в чём дело, рука не поднимется отнимать единственную дочь. Он же от такой правды в петлю полезет, потому что любит он тебя, Галя, ты ведь сама видишь, как.

— Ага, конечно, то ремень достанет, то под замок посадить грозится, — перешла в инфантильный режим несогласия с миром взрослых Галина.

— …Ты мне не возражай, я его всё-таки лучше знаю, без малого двадцать лет уже. Любит как умеет, а умеет он так себе, с этим я согласна. Но что уж теперь поделаешь, если так по-дурацки всё сразу у нас с ним сложилось.

В коридоре лязгнул замок. Надежда Петровна спрятала недопитую бутылку под халат и без лишних слов проплыла мимо вернувшегося Сергея Степаныча в спальню. Тот понюхал воздух, преувеличенно бодро спросил, — Что у нас на ужин, наконец-то картошечка? — и пошёл мыть руки.

Что-то настойчиво стучало в уши Галины изнутри, а ноги обмякли, не давая встать и выбежать в тёмный вечер.

* * *

Те, кто думает, что Надежде стало легче после разговора с Галей, вероятно, не до конца внимательно читали окончание предыдущей главы, касающееся проблемы выбора. Нехорошо — ведь придётся потом перечитывать второй раз — но так ведь и в перечитывании можно найти свои положительные стороны, так что ничего страшного. С другой стороны, нельзя не отметить, что впереди перед Надеждой забрезжило что-то смутно желанное, что-то похожее на возможность встречи с Виктором Александровичем в русле проявления родительского интереса к обучению дочери.

— Мам, вы бы всё-таки поаккуратнее с выпивкой, — как бы мимоходом бросила ей Галя прямо перед отъездом.

Слова упали в хорошо подготовленную почву: недавно они довольно скромно отмечали сорокалетие Сергея, через полгода грозил начать отсчёт сорок первый год самой Надежды, а Виктору в это же время по всем календарям выходило всего-то 38. И, что интересно, через год ничего в этом плане не изменилось: Надежда разменяла пятый десяток, тогда как Виктору всё ещё было 39. Читкина испытывала от этого довольно сложные чувства и даже успела пожаловаться на обидную магию цифр Радову, одногодке Виктора.

— А я тебе вот что скажу про сложные чувства. Слышала, наверное, такой стереотип, что мужчины не могут понять женщин, которых привлекают так называемые «эмоциональные качели». Я даже на эту тему хотел написать что-нибудь, но, короче говоря, есть вот какая теория. Ты ведь смотрела «Рабыню Изауру»?

— Юр, я вообще ничего не понимаю. При чём тут Изаура-то?

— Ты не перебивай, сейчас паровозик доедет, куда нам надо. Я тот сериал тоже смотрел, частично; можно даже сказать, против своей воли. Так вот, знаешь, что нас всех отталкивает в сериальном актёрстве? У них там дублей получается мало, торопятся снимать материал и люди обычно играют сцену «в лоб». То есть изображают эмоции для текущей мизансцены, не работая ни с её предысторией, ни с перспективой. Это я с профессиональной точки зрения тебе говорю, меня же учили.

— Ну, с этим, допустим, я согласна...

— ...Вот и получается, что для человека нормально ценить не количество эмоций, которые выдаёт актёр, а их букет, иными словами говоря, сложность. Так и тебе, как женщине, вместо примитивных «качелей», вместо эмоционального вторсырья, если можно так выразится...

— Мне что, радоваться предлагается, что чувствую себя неоднозначно? Я же не в сериале живу, Юр, в самом-то деле, оценивать тонкую игру некому. Не знаю... «Качели», придумали же ведь ещё такое выражение.

Что-то на самом деле брезжило впереди, дразнило и почти уже обещало, но у судьбы, которую можно сколько угодно называть хоть Роком, хоть Дедом Морозом, но так и не найти подходящего слова, на этот счёт был приготовлен совсем другой сценарий.

3.5. Поздненько

Полагаться на одну только память, пожалуй, не стоит. Но ведь все помнят, как в середине девяностых годов 20-го века в России количество юбок заметно пошло вниз: сначала люди в массе своей увидели реальных американцев, невзирая на пол или возраст, поголовно затянутых в лазурные, как летний полдень, ризы джинсовой ткани, а потом и сами стали такими же адептами денима палитры от выцветшего добела индиго до так называемого «двойного чёрного» — разве что со сдвигом от пяти до пятнадцати лет, в зависимости от близости к столице. Классического покроя левайсы и мальвины, джинсовые куртки с нашивками и/или рукавами, бахромистые шорты и шорты-юбки, псевдо-простецкие комбинезоны, платья, сумки, сумочки, сумчонки с голубой матерчатой вставкой. Джинсовые панамы. И джинсовые сапожки. И такое же безвкусное чёрт-те что ещё.

Надежда Петровна в те годы заказала себе юбку густого великолепно-вишнёвого оттенка под бежевую блузку и шарфик цвета красного дерева; в этом костюме она выглядела стильно и немного старомодно, примерно как педагог со связями «наверху» времён Хрущёвской оттепели или, быть может, как помолодевшая раза в два старуха Шапокляк, перепрыгнувшая лет на сто вперёд, из belle царизма в ельцинизм. Первым наряд оценил по достоинству Арябьев. Он даже настоял на визите в фотоателье ради крупного парного портрета в виде чуть растерянного мужчины с лучащимися от скрытой радости глазами рядом с невысокой сидящей женщиной с маленьким ярким ртом, со всей серьёзностью глядящей прямо в объектив. Портрет, видимо, предполагалось повесить там, в деревне. В квартирке ему места явно не хватало.

Каждый тогда жил своими планами. Сергей грезил хлопотами предстоящего переезда в родительский дом и, возможно, собственной авторемонтной мастерской уже на новом месте. Надежда знала, что дочь уже одной ногой устроена на работу к Виктору Мухоловченко в его недавно созданный интернет-центр на должность то ли программиста, то ли вебмастера, то ли диджитал дизайнера — никто толком не мог объяснить ей разницу и, похоже, сам не знал, как это правильно называется — и предпочитала представлять себе повторное знакомство с её начальником, раз за разом репетируя каждую деталь для того, чтобы произвести о себе единственно верное впечатление. Надо сказать, в дальнейшее за тем будущее Надежда старалась не заглядывать.

Несколько относительно спокойных и беспроблемных, несмотря на всё происходящее в стране, лет слились для неё в один период пассивного ожидания, жутко напоминающий последний триместр беременности Галиной. Казалось, что от неё требуется только ждать и быть по возможности аккуратной.

А потом всё-таки календарь перекинулся на 1998-й, а ещё чуть позже, спустя три последовательно невесёлых — ни для осорокатрёхлетившегося в конец Арябьева, ни для его с трудом простившейся со своей молодостью жёнушки, ни даже для тихо отметившей своё двадцатидвухлетие в виртуальных сетях Камарска дочери — дня рождения настал злосчастный июнь. Галя сдала сессию и заехала к матери всего на два часа, только чтобы сделать причёску на выпускной: короткую, дерзкую, слишком взрослую. Сама Надежда по этому поводу сделала себе красивые ногти, короткие и не острые. Сергей воспользовался случаем нацепить новый галстук.

В поезде он шутил, без конца рассказывал политические анекдоты и всякие другие истории; Надежда давно не видела его настолько возбуждённым, выглядящим человеком где-то между тридцатью и пятьюдесятью. Распустил галстук, на груди стали видны капли пота. В тот день стояла жара, сильно за тридцать.

— ...Привёз им щенка, говорит, что сиба ину. А они ему — спасибо кому?..

На вокзале их встретила длинная свежая надпись «пусть клеит ласты гопота под звуки рейва и курта», из которой Надежда поняла только половину и решила побыстрее охладиться, чтобы вернуть себе чувство контроля и равновесия. Она улыбнулась Гале, которая ждала их с Сергеем у входа в сквер перед институтом, и совершила быстрое тактическое отступление в открытый кафетерий напротив, пока муж остался в компании дочери с её однокурсницей — то ли Валечкой, то ли Варечкой, Манечкой... или как там было у Булгакова. Заказала три шарика мороженого, а потом с лёгким злорадством смотрела кино, как Сергей пытается добавить себе роста и солидности, вытягивая перед той шею. Галя отошла в сторону, подарила цветы кому-то из преподавателей, потом к ней прилип незнакомый юноша, брюнет, тоже в очках, снова вручил букет. Или, может, букет был один и это произошло в обратном порядке — Надежда больше следила, пытаясь найти взглядом знакомое лицо. Арябьев откуда-то достал бутылку шампанского, вероятно, привёз с собой в рюкзачке. А вот Виктора нигде не было видно.

Когда Надежда закончила с мороженым, не было видно уже и Сергея. Студенты выстроились перед крыльцом главного входа института, над которым дрожало дневное марево, прослушали краткое, неразборчивое со стороны выступление и начали расползаться по сторонам. Надежде стало понятно, что либо она каким-то образом пропустила всю торжественную часть, либо они прибыли не к самому началу, а чуть позднее. Или не совсем чуть. В любом случае она снова подошла к дочери и они вместе несколько минут стояли в сквере, беседовали о каких-то пустяках. Надежда улыбалась, глядя в лицо Галины как в странное, невозможное отражение себя самой двадцати лет назад — а в очках дочери призраком мелькала она сама, как будто чуть моложе, чем на самом деле, даже в чём-то чуть более подвижная, живая.

А потом мир вокруг стал рушится, осыпаясь целыми кусками, но это было уже сильно позже, когда они вышли из сквера, даже не сразу после этого, а только когда они пошли в сторону дома Мухоловченко. На подходе к нему.

У подъезда стояла карета неотложки нового, тревожно-жёлтого цвета.

Распахнутая дверь. Галина, хлопающая глазами от непонимания. Врач, который почему-то сказал, что сейчас надо дождаться полицию, которая тогда ещё называлась милицией. Тело мужчины под простынёй. И эхом повторяющееся слово — аневризма, аневризма, а не в рис...

— Мама, мама, что делать?

* * *

Когда Галине сделали успокаивающий укол и посадили в машину заполнять необходимые по протоколу данные, откуда-то сбоку подошёл Сергей, крутя в руках цветок.

— Тут такое дело, Надён... Ситуация, понимаешь.

Надежда не произнесла ни слова, пока Арябьев сбивчиво рассказывал свою историю. Как Галина подруга, с которой они остались в сквере, сначала обмолвилась о переезде дочери в квартиру к Виктору Александровичу, а Сергей сразу пошёл выяснять, что к чему. И как он встретил Виктора сидящим у дома, отвёл его в квартиру, когда тому стало прям совсем плохо, а потом, не зная, что ещё можно сделать, вызвал скорую, но было уже поздно.

Красивые ухоженные ногти впивались в ладони женщины, но, к счастью, они были короткие и не острые. Голова, отстранившись от происходящего, будто разгадывала короткий, но многомерный кроссворд, пытаясь найти ответ. Каким же образом могло получиться, что ты никогда не плыла против течения, никогда не отказывалась делать то, что должна, но в итоге так чудовищно несправедливо опоздала?

Только что был день, а вокруг уже поздний вечер. Надо отправить телеграмму его матери, вот только кому это на самом деле надо — уже не разобраться толком никогда, а похороны уже скоро — через три дня, только торопиться уже некуда.

Надежда Петровна провела неделю с дочерью; последний гвоздь в гроб Виктора Александровича сменился переоформлением квартиры на Галину, став последним гвоздём в гроб планов Сергея Степановича перевезти всех в родительскую деревню. А потом тихо вернулась домой, чтобы не мешать дочери устраивать собственное счастье с тем самым брюнетом.

Тень перевёрнутой руны Альгиз последовала за ней.

3.6. Todesrune

Недели складывались — точнее, слипались между собой комками пустого мокрого снега — в месяцы болтанки в поиске опоры, как ищет её человек, провалившийся в незамеченную ненасытную полынью. Надежда сознательно отстранилась от участия в жизни Галины, не надевала своей красивой юбки, да и вообще почти не выходила из дома, а по ночам не могла найти сил ответить мужу на редкое желание близости. Ни разу со дня похорон Виктора не поговорила со своим двоюродным братом. Она не могла бы объяснить, почему, но чувствовала, будто всё, чего бы она ни касалась, наследует её собственную неразменную неудачу, способную утянуть тело взрослого человека под лёд. Её более-менее понимали только зачитанный Михаил Афанасьевич и Агдам, а когда и они перестали, женщина просто заменила портвейн на сок, разбавленный спиртом «Рояль».

Читкина толком не замечала, что и Арябьев сильно изменился, перестав то и дело вспоминать о будущем переезде. Он редко брился, но всё больше и чаще курил, как будто стараясь занимать этим каждую свободную минуту. Всё чаще уезжал куда-то на мотоцикле, иногда даже не ночуя дома. Надежде было безразлично, куда, безразлично, с кем.

В один из таких дней он вернулся домой с ведром грязных морщинистых грибов, что-то долго рассказывал, но жена была не в настроении понять, о чём именно он говорит и зачем. В раковине ушей шумела водопроводная вода.

Шёл худший год в жизни Надежды Петровны Читкиной. О нём возможно вспоминать только максимально сухими строками, которые не должны достоверно передавать испытываемых ею тогда эмоций.

Оказалось достаточно один раз перепутать сморчки со строчками и попавшие в тарелку грибы смогли за один день закончить то, что когда-то у них двоих так безобидно начиналось с танцующего яблочка двадцать пять лет тому назад — и конец оказался совсем не похож на красивое Азазелловское фалерно.

Держи, только ешь аккуратно, не то проглотишь червяка и останешься без печени в самую неподходящую минуту — предупреждающе шипит свернувшаяся глубоким кругом чугунная сковорода перед тем, как впрыснуть токсины ароматного содержимого тебе в кровь.

Слабость. Темнота. Рвота. Реанимация. Невидимая смерть Арябьева и блуждающее в ватной голове недоумение, почему только он, почему в этот раз она не осталась с ним.

«Современные исследования в области токсикологии и химии позволили уточнить некоторые грибные токсины и их метаболиты; например, при отравлении строчками основным токсином оказывается не гельвеловая кислота, как считалось ранее, а гиромитрин и его более токсичные метаболиты гидразины: N-метил-N-формил-гидразин и N-монометил-гидразин», — так об этом говорится в брошюре «Судебно-медицинская экспертиза: диагностика отравлений некоторыми грибами при летальном исходе», вышедшей в том же злосчастном году.

* * *

Согреться под редкой серой моросью было нечем — после поражения печени ядом алкоголь был исключён полностью и бесповоротно. Мокрая замёрзшая Читкина переминалась с ноги на ногу рядом с могильным памятником, смотрела на обрезанное кругом фото Арябьева, взятое с их парного портрета, и не знала, что ещё сказать дочери. Слова потеряли вес, даже время потеряло вес — дней без Сергея будто бы прошло намного больше, чем дней без Фёдора с Виктором. На дворе вроде бы стояла осень, а на календаре показан апрель. Слипшиеся из одинаково непримечательных дней месяцы неделя за неделей пропадают без всякого следа, от них остаются только липкая холодная сырость и грязные лужицы.

— Карточка хорошо получилась. А моя не пригодилась... пока что.

Галина взяла Надежду Петровну за холодную руку. Замялась.

— Мам, мне надо тебе кое-что сказать, только ты не ругай меня сразу. Ладно? Я... Ты не против, что мы с Димой не расписываемся?

Женщина пожала плечами.

— Поживёшь ещё Читкиной, не самая плохая фамилия, казацкая.

— У нас так с ним получилось, что... мы ведь уже давно встречаемся. В общем, мам, я хотела сказать, что ты через четыре месяца скорее всего станешь бабушкой.

Надежда Петровна сначала не поняла, хотела уточнить, это она теперь так плохо выглядит, а потом всё стало понятно: почему дочь при встрече показалась неожиданно округлившейся, отчего она разговаривала последнее время непохоже на себя и сменила весь гардероб.

Пальцы Надежды сжали руку Галины, она пробормотала вслух:

— Лишь бы не девочка снова.... — а когда дочь переспросила, поправила себя: — Надеюсь, что получится мальчик, у Читкиных давно не было мальчиков.

Только бы не передавать неудачу дальше, не повторять прицепившуюся историю неудачного брака по залёту. Обмануть дурную карму, прицепившуюся к ним, как репей.

Загадывая и повторяя про себя последнее желание, Читкина побрела к выходу, оставляя за спиной собственную плохо сыгранную, расстроенную, местами откровенно фальшивую молодость и три тяжёлых памятника тому, что всё-таки у неё было. Она внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить в тщедушный ручеёк, бегущий куда-то по своим делам: сначала вдоль главной дороги, но сразу за выходом сворачивая куда-то вбок и вниз, чтобы моментально пропасть из виду, оставаясь сначала на слуху тихим, деликатным журчанием, а потом — только посредством отбрасывания в серо-лазоревую варёнку воздушного пространства над собой тени из слетевшихся к воде пичужек.

Сорок три шага вдоль тщедушного ручейка.

В школе была такая фантазия — сесть в последний автобус, доехать до последней остановки и продолжать жить дальше, не заметив, что выбрала чужой маршрут. Тогда было весело и всё-таки понятно: рано или поздно придётся вернуться в свой дом, потому что на новом месте уже живёт какая-то другая девочка. Даже если та девочка синхронно сделает то же самое и вы просто ненадолго поменяетесь местами, даже если вы заранее договоритесь, как лучше выдавать себя за другую.

Сделала сорок три шага и оказалось, что теперь тебе придётся шагать дальше, выход с территории ещё где-то впереди.

Подумай, может быть, тебе всё-таки удалось сесть в чужой автобус и теперь ты просто сумела вспомнить, что раньше всё было по-другому, когда жизнь была настоящей, была твоей собственной? А если до сих пор не сумела, то не стоит ли постараться ещё раз? Подумай, когда будет время.

Надежда Петровна ещё раз посмотрела назад, пытаясь найти взглядом Сергея Арябьева, но тот уже насовсем скрылся из виду.