45 чужих секунд

...

Группе 193 ЛИАП выпуска 1985 года посвящается

Я думаю, ученые наврали, Прокол у них в теории, прорез: Развитие идет не по спирали, А вкривь и вкось, вразрез, наперерез!

В.С. Высоцкий

Пролог 1. За тридцать лет до первой вспышки

Люди очень любят условности. В чем, к примеру, измеряют возраст человека? В условных годах – иначе говоря, в количестве оборотов Земли вокруг Солнца. Деду – командиру экипажа «Имандры[1]» Николаю Каткову – было сейчас сорок восемь таких оборотов. Но это именно земных. А если марсианских? Всего двадцать пять. Если же считать в оборотах вокруг Солнца планеты Уран, то ему и вовсе едва исполнилось полгодика. Второй пилот «Имандры» Юрий Сидореня с позывным «Караган» по урановскому счету и до полугода еще не дожил, а по-марсиански был восемнадцатилетним юнцом. В земных же годах он отмечал в этот день тридцатипятилетие. И так уж вышло, что подарок, преподнесенный ему судьбой, тоже, по сути, являлся условностью: экипаж достиг расстояния от Солнца в пятьдесят пять астрономических единиц[2], что считалось окончанием пояса Койпера[3]. И если говорить еще более условно, не вдаваясь в подробности, интересные только узким специалистам, то Катков и Сидореня стали первыми людьми, покинувшими Солнечную систему.

Доклад об этом командир, согласно протоколу, отправил, оставалось ждать, удаляясь каждую секунду на двести пятьдесят километров дальше от Солнца. Именно такую скорость, в двадцать два раза превышающую вторую космическую, развивал их корабль. К девяностым годам двадцать первого века для межпланетных полетов уже четыре десятилетия применялись магнитоплазменные двигатели, питаемые энергией ториевых реакторов Карло Руббиа, но на них даже близко было так не разогнаться. «Имандра» стала первой, испытавшей новое для МП-двигателей изобретение – ускорители Сорокина-Соловьева, прозванные на летном сленге «птахами». С ними до «края» Солнечной системы от базы на спутнике Урана Титании получилось долететь за восемь месяцев. Свету же, а значит и лазерному сообщению, требовалось для этого почти пять часов. Столько же в обратную сторону. Начинать торможение для обратного маневра без команды с базы было нельзя, поэтому Дед с Караганом отправились по каютам спать, что как раз совпадало и с полетным расписанием.

Через семь часов экипаж проснулся от писклявых сигналов инфоблока – подтверждения прохода их доклада через ДАПС-314, дальнюю автоматическую поверхностную станцию на спутнике Нептуна Тритоне. Стало быть, от ДОПС-51 – дальней обитаемой поверхностной станции на Титании, где находилась база, оставалось ждать сообщения часа три как минимум.

– Вот как так-то, Дед, а? – развел руками Сидореня. – Быстро летать научились, а связь по-прежнему как была медленной, так и осталась черепашьей.

Катков удивленно вздернул брови:

– Юрец, ты словно не ГУАП[4] питерский закончил, а шизуру в Тарту. Где бы, по-твоему, такой умник нашелся, чтобы научиться обгонять скорость света?

– Где-где? В Караганде! – хохотнул Караган. – Мой родной город все-таки. Видишь, какого Юрца-удальца уже миру дал! И еще не заржавеет. Ты лучше скажи, что за шизура такая?

– Ну, как ее там правильно-то?.. – прищурился командир. – А, точно!.. ШУЗИР – школа устранения задержек интеллектуального развития. В просторечии «шизура».

– А ты откуда про нее знаешь? Посещал, что ли, втихаря, когда мы в Тарту на летной практике были? – Даже продолжая шутить, Сидореня не забывал пробегаться взглядом по экранам. И замер вдруг, стерев с лица улыбку: – Коль, глянь – тут у нас тоже шизура какая-то…

– И вправду шизура, – нахмурился Дед, изучая параметры. – Судя по датчикам, мы больше не движемся…

– Причем резко так перестали, – с нервным смешком проговорил Караган. – С двухсот пятидесяти камээс до нуля. От нас бы и лепешек не должно было остаться.

– Ясен пень. А мы еще вполне себе… Стопэ!.. – оборвал себя Катков. – А координаты-то где? Датчики все ориентиры потеряли! Настрой-ка, Юрец, а я силовую пока проверю.

Командир начал с показателей работы ториевого реактора, те оказались в порядке. Но не успел он перейти к МП-движкам, как второй пилот завопил:

– Дед! Мы в какой-то жопе!

Катков матюгнулся и вытаращил на Сидореню глаза:

– Орать-то не надо так, до инфаркта ведь доведешь! И утрировать тоже не надо.

– Да ты сам глянь! – не унимался Караган. – Ни одного знакомого созвездия!

– Пургу-то не гони, – переключился на обзорный экран Катков. Примерно с минуту он смотрел на усыпанную звездной мукой черноту, а потом выдохнул: – Да не…

– Что «не»?.. – уставился на него Сидореня. – Ты разве что-то узнаешь?

– Не, это не жопа, – пояснил Дед. – Это еще глубже.

Чужими были звезды не только прямо по курсу. Проведя круговой обзор, экипаж «Имандры» окончательно убедился, что корабль потерял не одни лишь навигационные ориентиры – он, как бы нелепо это ни звучало, потерялся во Вселенной сам. И, словно насмехаясь, справа по борту, не далее чем в пятидесяти миллионах километров от них, щетинился протуберанцами красный карлик – звезда спектрального класса М[5].

Тем не менее навигационная система «Имандры» все-таки нашла в чужом небе что-то знакомое, а именно галактики Андромеды, Треугольника, Большое и Малое Магеллановы Облака. По их расположению стало возможным рассчитать новое положение корабля. Относительным плюсом было то, что «Имандра» и ее экипаж по-прежнему оставались в родной Галактике Млечный Путь. Относительным плюс был потому, что находились они теперь на другом ее краю – в шестидесяти тысячах световых лет[6] от Солнца. А значит, лететь им домой… семьдесят два миллиона лет. Хотя и просто семидесяти двух было бы много – анабиозных камер на «Имандре» не имелось, да их и вовсе пока не придумали.

Верное предположение первым выдвинул Сидореня:

– Мы сюда что, через какую-то кротовую нору залетели?

– Да хоть через кроличью, – буркнул Катков. – Теперь-то ее нет.

– С чего ты решил?

– Так ведь только что смотрели – сзади то же, что и спереди, только звезды, никаких дырок-норок!

– Перед тем, как сюда попасть, мы тоже дырок в небе не видели. Тоже только звезды. Может, как раз звезды через дырку и видны? От нас – эти, отсюда – наши…

– Стопэ!.. – воодушевился Дед и обратился к мозгу «Имандры»: – «Нева-ноль», сравни обзоры с фронтального визора до и после потери ориентиров – за секунду и через одну. Меня интересует, есть ли одинаковые участки?

– Совпадения отсутствуют, – прозвучал мгновенный ответ.

Катков выругался. Хотел что-то добавить, но Сидореня опередил:

– Не-не, Коль! Секунда – много. Мы за секунду двести пятьдесят кэмэ пролетели, оттуда эту дырку и не увидать было бы… «Нева-ноль»! Такое же сравнение непосредственно до и после появления изменений!..

– Совпадения отсутствуют, – повторил мозг корабля.

– Говорю же, нет никакой дыры! – скривился Дед.

– Или она не видна визуально, – мотнул головой Караган. – Предлагаю развернуться и пролететь точно по той траектории, по которой мы сейчас катимся. Теперь-то координаты фиксируются, не промахнемся.

– А если норы все же нет? Или эта зараза односторонняя?

– Тогда будем Крота изучать, пока наши запасы не кончатся.

– Какого еще крота?.. – дернул бровью командир.

– Красного карлика здешнего, который нору эту вырыл, – усмехнулся второй пилот. – Ну и отправим потом нашим всю информацию, через шестьдесят тысяч лет получат.

– Не получат, – проворчал Дед. – Мощи у нашей «Имандры» для такого месседжа не хватит. Давай, гаси скорость и начинай разворот.

На торможение, уточнение координат, новый разгон у экипажа ушло более трех часов. До расчетной точки, ставшей для Деда с Караганом пресловутой запятой в «казнить нельзя помиловать» оставалось десять секунд… космонавты замерли и перестали дышать… пять, четыре, три, две, одна…

Звезды на обзорном экране подпрыгнули, словно крошки на встряхнутой кем-то черной скатерти. Их рисунок стал явно иным. И не просто другим, а родным, знакомым до боли!

– Дед, смотри, Солнце! – завопил Сидореня, тыкая на самую яркую из них в центре экрана.

– Выгляни в оконце, – сказал Катков, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым.

– Уже выглянуло! – не стеснялся буйной радости второй пилот. – Командир, мы снова дома!

– Ну, до дома еще… – начал Дед, но его перебил писк инфоблока.

– Получено сообщение с ДОПС-51, – прокомментировал эти сигналы мозг корабля. – Приоритет важности – единица.

– Зачитывай.

– «Нева-один», «Нева-два», я – «Титания – пять-один». Поздравляем с новым достижением человечества.

– Как они так быстро узнали? – округлил глаза Сидореня.

– Не, – мотнул головой Катков, – это они на тот наш доклад ответили, по Койперу, как раз по времени сходится.

– Ха! – взмахнул руками Караган. – И это они называют достижением человечества? Да оно по сравнению с новым, как… – стал он подыскивать слово.

– Как птичка покакала, – помог ему Дед.

– А новое тогда как кто? – расхохотался второй пилот.

– Новое, – почему-то нахмурился командир, – как в древнем анекдоте: «Хорошо, что коровы по́ небу не летают». Но вот к нам одна прилетела.

Как позже оказалось, далеко не одна. Только в окрестностях того самого Крота обнаружили пять подобных аномалий пространства. Но за этой, обнаруженной экипажем «Имандры», с чьей-то легкой руки закрепилось название Дедова норка. Сидореня не обиделся – может, он сам это первым и ляпнул. К тому же его именем позже назвали ДОПС-193 – базу на Аресе, каменной планете в системе Крота. И уж тем более не держало на Деда с Караганом обид человечество, ведь благодаря им люди наконец-то получили выход в дальний космос. Был образован Туннельный Флот, и за три десятилетия его представители открыли множество новых планет, в том числе землеподобных, на дюжине из которых была начата колонизация, а некоторые – такие как Мипру, Рягу, Колеф – вполне успели обжить. Правда, до сих пор не исполнилась давняя мечта человечества – ни на одном из открытых миров так и не нашли следов разумной жизни. Ну так, может, и к лучшему.

[1] Имандра – озеро на Кольском полуострове, крупнейшее в Мурманской области и 14-е в России по площади водного зеркала. (Здесь и далее – примечание автора)

[2] Астрономическая единица (а. е.) – внесистемная единица длины, равная среднему расстоянию от Земли до Солнца. 1 а. е. = 149597870 км ± 2 км (принято в 1976 году Международным астрономическим союзом).

[3] Пояс Койпера – область Солнечной системы от орбиты Нептуна (30 а. е. от Солнца) до расстояния около 55 а. е. от Солнца. Как и пояс астероидов, он состоит в основном из малых тел, то есть материала, оставшегося после формирования Солнечной системы.

[4] ГУАП – Государственный университет аэрокосмического приборостроения, до 1992 г. ЛИАП – Ленинградский институт авиационного приборостроения, который в 1985 году окончил и сам автор.

[5] Звезды спектрального класса М, красные карлики, самые холодные. Их температура около 2500-3500 К.

[6] Световой год – единица длины, используемая для выражения астрономических расстояний и равная 9 460 730 472 580,8 км.

Пролог 2. Юм – Юлай Орин

Дедушка Миша терпеть не мог, когда маленький Юлай спрашивал у него о родителях. Обычно невозмутимо спокойный, старик багровел, играл желваками и цедил сквозь зубы:

– Сколько раз повторять: утонули они! Затянуло в омут, унесла река – все, нету их больше! От вопросов твоих не оживут они, не вернутся.

– Я не помню их даже, а ты ничего не рассказываешь.

– А чего рассказывать-то? Жили, померли, тебя вот родили. Живи теперь да радуйся. Ну и я с тобой тоже порадуюсь, сколько получится.

– А кто мне имя такое дурацкое дал, отец или мама?

– Чего оно дурацкое-то? – улыбался дедушка. – Знай крутись-вертись, как юла, везде поспевай.

Как раз особой торопливостью, а уж тем более вертлявостью, Юлай не отличался, был в дедушку спокойный и не по годам рассудительный.

Однажды, лет уже в десять, он спросил:

– А почему я Михайлович? Это ведь ты Михаил.

– Ну а батя твой не мог, что ли, тоже Мишкой быть?

Юлай помолчал. И уточнил:

– Так мог или был?

– Утонули они! – не очень-то к месту, уже определенно сердито, вновь сказал дедушка. – Утонули. Отстань! Идем донки проверять, вечереет уже.

К рыбалке и охоте дедушка Миша приучил его с малолетства, благо и река, и лес были рядом. Места тут даже в конце двадцать первого века были глухими – как поумирало в районе большинство деревень лет сто назад, так лишь еще через полусотню стали возрождать здесь сельское хозяйство уже совсем на новом уровне – современные села с теми, древними, трудно было даже сравнивать. Но все же возрождение затронуло не каждый уголок. Вот и эта деревня, Агеево, в паре километров от реки Луза, по левому ее берегу, оставалась только на старых картах, поскольку теперь, кроме дома Михаила Орина – пусть и добротного, крепкого, с грамотно возделанным участком, теплицами и даже пасекой – ничего здесь больше не было.

Школа была далековато, в большом селе Ильинское, километров за пять, если по дороге. Но в паре кэмэ от Агеева находилась Беляшкинская усадьба с домом-интернатом для детей с особенностями развития, откуда до Ильинского ходил транспорт. Впрочем, школу Юлай посещал не особо часто – занимался в основном дистанционно, благо учеба давалась ему легко. И не только обязательная школьная – дедушка Миша учил его как охотиться и рыбачить, узнавать повадки зверей и птиц, так и ориентироваться без помощи гаджетов в лесу, строить временные укрытия, разводить костры, выращивать еду, готовить… К двенадцати годам Юлай Орин умел делать то, о чем не имели понятия девяносто девять процентов его сверстников, да и большинство взрослых тоже.

А когда ему исполнилось двенадцать – ровно за двадцать пять лет до первой вспышки – дедушка Миша умер. Юлаю пришлось уехать за тридцать километров от родного Агеева – в Великий Устюг, где его определили в детский дом, точнее, в Великоустюгский центр помощи детям, оставшимся без попечения родителей – организацию весьма многофункциональную и современную, которая имела уже двухсотлетнюю историю и, соответственно, двухвековые педагогические традиции. Вот только заменить Юлаю дедушку они все равно не могли, поэтому было ему там поначалу очень тоскливо. Хотя он этого, конечно, никому не показывал. Граничащее с флегматизмом спокойствие сквозило во всем его облике, стало его броней, маской, его вторым я.

Заводилой у шестиклассников был крупный, плотно сбитый Миха Чеботарев по прозвищу Драм – постоянно стучал по чему угодно как по барабану короткими толстыми пальцами.

– Ну так че? – пустив по спинке кровати короткую дробь, вызывающе посмотрел он на Юлая, которого, представив мальчикам, оставил в уютной спальне на четверых воспитатель. – Значит, Юлай? Ну так полай!

– Я не собака, – глядя ему прямо в глаза, спокойно ответил Юлай. – А лаешь как раз сейчас ты.

В комнате было еще два мальчишки: худенький, с узким лицом и добрыми карими глазами Сергей Вороненко по прозвищу Толстый и хмурый, будто чем-то недовольный, Сергей Гришин, которого, как потом оказалось, Хмурым и прозвали. Оба с интересом наблюдали за происходящим. Вороненко на ответ Юлая негромко хихикнул. Это лишь сильнее раззадорило Драма.

– Что ты сказал?!.. – двинул он на Юлая.

Тот оставался невозмутимо спокойным, продолжая изучать взглядом прущего на него парня. А когда Чеботарев, приблизившись, замахнулся, неуловимо стремительным движением уклонился от удара, и кулак Драма звучно впечатался в дверь.

Вопя от боли, Миха замахал кистью, а Юлай повернулся к изумленно моргающим Вороненко и Гришину:

– Он сам захотел. Вы тоже хотите?

– А мы что-нибудь говорили? – насупился Гришин.

– Ладно тебе, Серег, – посмотрел на того Вороненко и подошел к Юлаю, протягивая руку: – Да все путем, Юлай, Миха любит повыделываться, так-то он нормальный пацан. Меня тоже Серегой зовут, как и его, – кивнул он на Гришина.

– Тебя Толстым зовут, – пробурчал все еще постанывающий Драм. – А того – Хмурым.

– Я и сам за себя могу сказать, – подошел к Юлаю и Гришин. И тоже протянул руку: – Серега. Можно Серый.

– Но лучше Хмурый, – подошел к ребятам и Чеботарев. Прошил Юлая взглядом и проворчал: – Ладно, простян, проверку прошел. – Потянул было ушибленную руку, опомнился, сменил на левую: – Миха. Или Драм, мне все равно. А тебя, если не хочешь, чтобы кто-нибудь опять докопался, давай тоже как-нибудь почетче назовем. Вон у тебя волосы белые какие – будешь Беляк.

– Не буду. Я не заяц.

– Ни фига, какой упертый! – глядя на друзей, мотнул головой Драм. – Может, так и будем звать?

– Да ну, нечеткая будет кликуха, – поморщился Хмурый. – Будто его кто-то упер откуда-то. Давай лучше, раз он Юлай, пусть будет Юла.

– Юла – девчачье прозвище, – не согласился Толстый. И спросил у Юлая: – Как тебя полностью зовут? Ну, в смысле фио.

– Юлай Михайлович Орин, – не сразу, но все же ответил тот.

– О! – обрадовался Чеботарев. – Будешь Юмо́р! Понял, почему? Это если сократить…

– Понял, – сказал Юлай. – Но я не люблю ю́мор. Согласен просто на Юм. Без Ор.

– Юмбезор? – хохотнув, пробарабанил по своей же груди Миха. – Заметано. Пацаны, это у нас Юмбезор.

– Я сказал: Юм, – проколол Юлай взглядом Драма.

– Ну, пусть тогда Юмбез, – не сдавался тот.

Взгляд Юлая стал совсем ледяным.

– Юм. Все еще непонятно?

– Да чего ты? – сказал Сергей Вороненко. – Юмбез тоже круто.

– Я бы сам от такой кликухи не отказался, – согласился с ним второй Сергей, Гришин.

Юлай перевел взгляд с одного Сереги на другого, словно раздумывая, кому врезать первому. И кивнул:

– Ладно, Юмбез тоже можно. Но лучше – Юм.

Так он и стал Юмом, и даже сам себя мысленно теперь называл только так. А Юмбез сделалось чем-то вроде полного имени, оно к нему тоже плотно приклеилось.

Плотно склеенной стала и их четверка, где лидером все так же признавали шумного Драма, хотя чаще прислушивались к мнению немногословного Юма. Но школьные годы пролетели быстро, и когда пришла пора выбирать дальнейший путь, мнения друзей разделились. Точнее, именно мнение Юма шло вразрез с выбором остальных.

– Я не пойду в ГУАП, – категорично заявил он.

Друзья знали, что спорить с Юмом бесполезно, но все-таки попытались.

– Да ты чего? – округлил глаза Вороненко. – Там же Катков с Сидореней учились!

– У меня другая фамилия.

– Туда все сейчас идут! – вскинул руки и быстро, словно барабаня по воздуху, зашевелил пальцами Чеботарев. – ГУАП – это крутотень! Да Питер и сам по себе крут, не заскучаем!

– Мне и так не скучно.

– Юм, – сдвинув брови, заговорил с учительскими интонациями Гришин, – ты пойми главное. Что за последнее десятилетие стало самым перспективным во всех смыслах, в том числе и хорошего заработка? Изучение и освоение новых миров. А для их открытия нужно сначала найти новые МПП – межпространственные переходы. Норки, дырки, туннели – кто как их называет… Они – самое важное, без них далеко не улетишь. А чтобы их искать, нужно специальное оборудование. То, с чем работают сейчас – это примитив, все равно что топор вместо скальпеля.

– Скальпелем дров не наколешь, – сказал Юм.

– Да какие дрова! – замахал руками Сергей Вороненко. – Кроме тебя в лесные походы никто и не ходит! А в космос все хотят летать!

– За одну новую норку знаешь сколько платят?! – завопил Чеботарев, но тут же перешел на шепот: – Пять-шесть штук нашел – и можно больше не работать! А десять-двадцать – можно даже уже и не жить. – Он громко заржал, но Гришин ткнул его локтем в бок и продолжил для Юма свою рекламно-просветительскую речь:

– Ты ведь слышал, что МПП создают ПХИ?

– Будь здоров! – хохотнул Драм, но увидев, как скривился Хмурый, хлопнул того по плечу: – Ладно, простян, продолжай.

– У черных дыр, – еще сильнее сдвинул брови Гришин, – имеется так называемое хоккинговое излучение, а излучение кротовых нор по аналогии с ним назвали псевдохоккинговым, отсюда и ПХИ. Но с черными дырами там вообще мало общего, разобраться, что к чему, так пока и не вышло. Создали что-то типа ПХИ-локатора, способного улавливать это излучение, но проблема в том, что МПП фонят им в радиусе полумиллиона километров, и точно вычислить координаты норки не получается. Потому я и сравнил этот локатор с топором.

– А кто сделает скальпель – получит в награду весь мир! – послал беззвучную барабанную дробь в космос Чеботарев.

– А чтобы его сделать – надо иди учиться в ГУАП, – подытожил сказанное друзьями Толстый.

– Я не пойду в ГУАП, – закончил Юм тем же, с чего и начал.

В итоге после выпуска из детского центра он пошел в армию. И поскольку хорошо умел ориентироваться на местности, попал в войсковую разведку. Приобретенные там навыки логично привели его затем в Туннельный Флот, а именно – в получившую тогда большую актуальность косморазведку. Юм с сослуживцами высаживался на открытых благодаря новым межпространственным переходам планетах, находил там наиболее безопасные и удобные для основания баз места… Так что от кротовых нор ему все равно не удалось уйти. Пусть он и не верил в судьбу, но ей на его неверие, видимо, было плевать. Мало того, через эти самые МПП она приготовила Юму особый сюрприз. Возможно, благословение, а может, проклятие – поди разбери.

Обнаружилось это случайно. Юм был уже к тому времени женат, дочке только что исполнилось три года. Он вернулся из очередной «норятельной», как называли полеты через кротовые норы сами космолетчики, командировки. Жена обняла, поцеловала, но в глазах ее промелькнуло нечто вроде досады. Лариса была не в восторге от того, что месяцами не видит его дома, ссоры по этому поводу становились все жестче, так что и этот безрадостный взгляд Юм отнес к той же теме. Тем более к нему как раз подбежала и повисла, восторженно вереща, на шее Верочка. И стала взахлеб рассказывать, как она выступала на празднике в «восике[1]». Лариса тотчас воодушевилась, взгляд ее сразу стал другим, наполненным теплом и любовью. В данном случае точно не к нему, а к дочери, но Юму все равно стало тепло и солнечно.

– Представляешь, – тоже взахлеб заговорила Лариса, – там у них такая сцена была, такие декорации, занавес – прям как в настоящем театре! На заднике – небо со звездами. Такой темно-темно синий бархат и на нем серебристые огоньки… А на сцене тоже звездочка – наша Верочка. Представляешь?..

И Юм представил. Вернее, Ларисины слова его подхватили и затянули прямо туда, в воцевский зрительный зал перед сценой с темно-синим звездным задником. Он будто реально сидел там, и видел все собственными глазами, слышал своими ушами. Нет… Не своими. Юма не стало. Это была Лариса. Смотрела на танцующую в мерцающем как звездочка платьишке дочь и думала: «Старается. Умничка. Хорошо получается. А он как всегда там. Ему те звезды дороже… Ну и пусть… Соглашусь… Игнат любит, вижу. Меня… Но и Веру полюбит». Верочка закончила танец. Поклонилась, как взрослая. Игнат подошел к сцене, вручил ей букет. «Игнат?.. Ну зачем?.. Просила не приходить… Никто не знает, но… Торопит события… Юму скоро домой… А с кем… я… хочу?.. С Игнатом спокойно. С ним… нежно, сладко. С Юмом теряю голову, но…»

Юм стал снова собой. Будто врезался лбом в стену, едва устоял на ногах. Рядом держалась за голову и тихо стонала Лариса. Она испуганно посмотрела на Юма:

– Что?.. Что сейчас было?.. Так больно!.. Я не могу вспомнить… Верочка танцевала, а потом… – Она судорожно потерла лоб. – Потом черный провал. Я будто уснула… нет!.. умерла. А потом снова зал, но… Юм, мне страшно!

– Верочка танцевала, – сухо повторил за ней Юм. И так же сухо, словно читая доклад, продолжил: – Она старалась, получилось хорошо. Поклонилась. Игнат подарил ей цветы. Тебя это обеспокоило, ведь ты просила его не приходить на выступление, а он торопит события. Но тебе с ним спокойно, а при сексе – нежно и сладко. Вот что ты забыла. Зато теперь помню я.

Лариса в ужасе уставилась на него:

– Ты говорил с Игнатом?!

– Я даже не знаю, кто это такой. Не знал… пока сейчас не увидел.

– Где ты его увидел?.. – побледнела Лариса.

– В твоем воспоминании. Я сейчас был тобой. Во время Верочкиного танца.

Лариса отшатнулась.

– Ты… Как ты…

– Еще ты думала, что в постели со мной теряешь голову. А сейчас потеряла буквально. Не знаю, как, но очень вовремя.

Юму тоже было страшно, он не понимал, что и как с ними только что случилось. Но еще сильнее ему было обидно и больно. За то, что, оказывается, случилось еще раньше. Боль и обида перебивали страх. Чтобы не наговорить жене гадостей, он сказал первое, что внезапно пришло в голову. Мысль показалась откровенно нелепой, но сейчас такая была в самый раз:

– Кротовые норы. Наверное, это они.

– Что… они?..

– Научили меня выгрызать твою память.

Лариса выставила руки:

– Не подходи! Ты стал чудовищем! Это больше не ты!

– Это больше не мы, – уточнил Юм.

С Ларисой они развелись. И как оказалось, «выгрызать» чужую память Юм теперь действительно умел. Эта способность и в самом деле появилась у него лишь после перехода через межпространственный туннель, но действительно ли кротовые норы были тому причиной никто не знал. Юм и, как позже выяснилось, еще несколько человек – тоже, кстати, проходившие сквозь МПП – могли как бы выреза́ть из памяти других людей фрагменты протяженностью всегда ровно сорок пять секунд, делая их частью собственных воспоминаний – доскональных, четких и, что самое плохое, уже незабываемых. Больно было не только тем, у кого они эту память выреза́ли, больно, пусть и не физически, было и самим катофам[2], как их стали называть. Ведь к их помощи прибегали, когда нужно было «вспомнить» за кого-нибудь то, что тот вспоминать не хотел – в первую очередь, жуткое, мрачное, мерзкое. Например, и чаще всего, при расследовании тяжких преступлений. Официально такое воздействие называли срезом памяти. И проводить его можно было тоже исключительно официально, имея соответствующее указание свыше. Пользоваться же этой способностью самовольно считалось насилием против личности и было запрещено законом. Тем более что при шестом срезе памяти у человека полностью стиралась личность, что было уже равносильно убийству.

[1] «Восик» – так девочка произносит «воцик», от ВОЦ (Воспитательно-образовательный центр), в начале ХХII века территориальные комплексы, объединяющие в себе дошкольные и среднеобразовательные учреждения.

[2] Катоф – от cut off (англ.) – отрезать.

Пролог 3. Белка – Белла Туманова

В то июньское утро, за двадцать три года до первой вспышки, Беляшкинскую усадьбу, где располагался дом-интернат для детей с особенностями развития, окружил странный туман. Он даже больше был похож не на туман, а на плотное облако в форме огромного бублика, в центре которого оказалось само Беляшкино. Фасад зеленого трехэтажного здания интерната и скрывшую лес внутреннюю стену тумана, вздымающуюся к тусклому серому небу, разделяли дорога и полторы сотни метров горохового поля.

Заведующая интернатом Елизавета Павловна Боровинская будто почуяла что-то – так она себя потом убеждала – спустилась в палисадник возле дома и стала смотреть в сторону закрытого белесой густой пеленой леса. И тут же, будто дожидавшись этого, из тумана вышла крохотная, белоголовая как одуванчик девочка и затопала к интернату через поле. Она была совсем голенькой, а утро промозгло-холодным, и Елизавета Павловна метнулась назад в дом, где слева от входа была столовая, сорвала с ближнего стола скатерть, снова бросилась на улицу и помчалась навстречу девочке, чтобы спасти ее от холода. Но та оказалась на удивление теплой, не дрожала и не плакала – наоборот, приветливо улыбалась и лепетала что-то невнятное. Заведующая, всю жизнь посвятившая особенным детям, заподозрила у малышки проблемы в развитии, ведь на вид той было годика три, и она должна была вполне разборчиво и осмысленно разговаривать. Мысль о том, что ребенок иностранец и говорит на родном языке не подтвердилась – лип[1] заведующей не смог перевести эту тарабарщину.

Языку, впрочем, Белла – как за цвет волос назвала девочку Боровинская – обучилась на удивление быстро. Она вообще впитывала знания и умения, словно губка, почти всегда все с первого раза, что заставило воспитателей усомниться в ее умственных отклонениях. Но и абсолютно нормальной ее тоже назвать не спешили. Некоторые вещи и понятия Белла воспринимала не так, как это было принято, не как считалось нормой. К примеру, не умела находить закономерности. Перед ней ставили несколько кубиков, из которых один был синий, а остальные красные, и просили выбрать неподходящий кубик. Белла могла выбрать и синий, но чаще выбирала один из красных – то есть, похоже, делала это наугад. Вероятность, что она дальтоник, быстро исключили, тем более что из множества фигур, где все они были квадратами, кроме одного треугольника, Белла также не считала лишним треугольник.

А еще она плохо сходилась с детьми. Да, все ребята были с теми или иными отклонениями, общаться со многими из них было в принципе нелегко, но Белле, похоже, это вообще не было нужно. Хотя порой она могла подойти к одному из самых трудных, некоммуникабельному ребенку и начать с ним активную беседу. При этом они явно понимали друг друга.

Впрочем уже через пару лет, когда дети подросли, да и коррекционная методика дала о себе знать, почти все в группе стали более общительными. Но если между собой воспитанники вели себя более-менее ровно, дружили и ссорились, особо никого не выделяя, то Беллу почему-то сторонились все. Ее определенно считали чужой.

Воспитатели называли ее Белкой, Белочкой. Не столько даже из-за имени, как из-за ее невероятной ловкости и быстроте реакции в принципе. Белла двигалась стремительно, при этом никогда не спотыкалась, не падала и не промахивалась. Прозвище прижилось. Но однажды один, самый, пожалуй, умственно развитый, но и самый эмоционально несдержанный мальчик как-то ей заявил:

– Никакая ты не Белка!

– Это еще почему? – спросила Белла, просто чтобы поддержать беседу. Самой-то ей свое прозвище нравилось, и она считала его даже более подходящим для себя, чем настоящее имя.

– Потому что белки не такие. Они летом рыжие, а зимой серые, я видел. А ты белая, как песец. Буду тебя Песицей звать. И другим скажу, чтобы звали.

– Нет, я Белка. Не такая, как те. Я другая, своя собственная. А песец будет тому, кому это не нравится.

Мальчик был не настолько глуп, чтобы не понять смысла угрозы. И пожаловался на Белку воспитателям. А Боровинская устроила тем на педсовете разнос – ведь девочка могла связать название пушистого зверька с ругательством, только подслушав их разговоры, в учебных материалах такой информации, понятно, не было.

– Никогда больше не говори плохих слов! – стала потом отчитывать Беллу одна из воспитателей – Татьяна Семеновна, самая ее нелюбимая.

– Слова не могут быть плохими или хорошими, – ответила Белка. – Это же просто звуки, которые что-то обозначают. Или буквы на скринах – для того же самого.

– Вот и не надо повторять такие звуки, значение которых не знаешь!

– Вы про то, что я сказала Пете? Но я знаю значение этого слова. У него их даже два. Одно – это такая белая лисичка, а второе…

– Не вздумай! – замахала руками воспитательница. – Знаешь – вот и помалкивай!

Белка, конечно, не стала продолжать, но ее удивил этот разговор. Сначала ругают за то, что она будто бы что-то не знает, а потом – еще сильнее – когда выяснилось, что знает. Неужели Татьяна Семеновна сама не понимает, что говорит? Тем более то самое слово в его втором значении она как раз от нее и услышала.

Белку вообще, с тех пор как она себя помнила, откровенно поражало, что другие люди – и даже не только дети с ограниченными способностями, но и вполне благополучные взрослые – не понимают многих простых вещей. Например, еще через год, когда ее начали учить счету, она была ошарашена: зачем объясняют то, что и так понятно? «У девочки было пять яблок, она съела четыре, сколько яблок осталось у девочки?» Ну разве не глупость? Сколько может остаться яблок у маленькой обжоры, если, конечно, пятое она куда-нибудь не заныкала?.. Другое дело, если бы у той было четыре яблока, а съела она пять… Эта задачка казалась куда интересней. Только таких почему-то не задавали. А когда Белла спросила об этом сама, учительница рассердилась и сказала, что она говорит глупости. Но это вовсе не было глупостью. Белка вполне могла себе представить, что такое четыре минус пять. Именно представить, вполне реально. Минус одно яблоко было для нее ничуть не ущербнее плюс одного. Вот только объяснить это простыми словами учительнице и кому-либо вообще она не могла, хоть и пыталась вначале. Ее не просто не понимали – никто и не пытался этого делать.

Впрочем, один такой человек нашелся – Беллина «крестная», заведующая интернатом Елизавета Павловна Боровинская. Узнав от учителя про «математическую неадекватность» девочки, она не только не убедилась в умственной неполноценности Белки, а напротив – засомневалась в поставленном той когда-то диагнозе. Нет, и сама Боровинская не могла представить минус одно яблоко, но у опытного педагога был хорошо развитый за годы в профессии талант чувствовать своих воспитанников, осознавать их потенциал. И она рискнула перевести шестилетнюю Беллу Туманову в «нормальный» детдом – Великоустюгский центр помощи детям, оставшимся без попечения родителей, где ровно за двадцать лет до первой вспышки Белка пошла в первый класс стандартной общеобразовательной школы. За два года она перепорхнула через три класса, в одиннадцать лет пошла в восьмой, а в тринадцать закончила школу с отличием.

В столь юном возрасте в универ ее принимать отказались, так что год, живя по-прежнему в великоустюгском детском центре, Белла занималась самообразованием. Особенно сильно ее увлек космос. Николай Катков и Юрий Сидореня стали ее героями, а межпространственные перемещения – тем, чему она мечтала посвятить свою жизнь. В четырнадцать лет ей все же удалось впечатлить приемную комиссию Вологодского госуниверситета, где она и училась следующие пять лет на электроэнергетическом факультете, уделяя особое внимание тому, что могло пригодиться в будущей работе за пределами Земли. Неудивительно, что ториевые реакторы Карло Руббиа, магнитоплазменные двигатели и ускорители Сорокина-Соловьева возглавляли этот список.

Потом была космолетная школа в Плесецке. Специальности, связанные с космодромными службами и техобслуживанием кораблей Белка даже не рассматривала – ей нужны были сами полеты. Но пилотами хотели стать все – конкурс доходил до пятидесяти человек на место. Шансов против бравых, сильных, молодых мужчин у нее практически не было – да, очень умная, да чрезвычайно быстрая и ловкая, но по сравнению с ними физически все-таки более слабая и, самое главное, слишком уж юная и слишком… женщина. Что бы там ни говорили уже больше сотни лет о равенстве полов, но плесецкой школой руководили исключительно мужчины и при прочих равных они бы приняли на летную специальность все же представителя сильного пола.

Белла это понимала и, будучи действительно умной, не стала негодовать и опускать руки. Все хорошенько обдумав, она решила, что эта ситуация, возможно, для нее даже и к лучшему. В конце концов, кто такие пилоты? Всего лишь исполнители – ведут корабль туда, куда проложит путь штурман. Именно штурман владеет информацией о расположении столь любимых ею кротовых нор, именно он находит к ним кратчайший путь. К тому же на штурманскую специальность в космолетной школе конкурс был всего двадцать человек на место. Хотя Белка и сознавала, что «всего» было здесь весьма относительным понятием, но тем не менее.

Физподготовку она сдала на «отлично» – в беге, прыжках, преодолении препятствий ей не было равных; в силовых упражнениях уступила почти всем претендентам, но тоже выполнила нормативы. За математику не переживала вообще, даже специально не готовилась – та была для нее родной средой обитания, почти как воздух. Физику повторила, но тоже сильно не волновалась, как оказалось, совершенно правильно – оба экзамена сдала без проблем. Успешно – где-то лучше, где-то хуже, но все в пределах нормы – прошла она и все практические испытания: на быстроту реакции, умение решать задачи в экстремальных условиях: при сильном шуме, вибрации, жаре и холоде, на центрифуге, под водой без дыхательных средств, в свободном падении до раскрытия парашюта… К заключительному, решающему экзамену по астрономии Белла Туманова пришла с неплохими шансами оказаться в списке зачисленных. Правда, это теперь зависело не только от нее. Разумеется, ей нужно было сдать астрономию на «отлично», никак иначе, но если бы это сделали и все остальные, она бы оказалась за бортом – баллов бы ей не хватило. И она сдала как нужно! И баллов теперь у нее было ровно столько, хоть и на самой грани, чтобы стать курсантом. Но ровно столько же имел их и еще один претендент, парень из Мурманской области Дмитрий Федоров – артистично красивый и стройный. Рядом с ним она реально выглядела белоголовым одуванчиком на тоненьком стебельке. Комиссия приняла решение устроить между ними интеллектуальную дуэль – дать обоим одну задачу, и решивший ее правильно первым становился победителем и в главном смысле тоже.

– Блондинкам в космосе не место, – шепнул ей Федоров перед началом поединка. Сказал без презрения и злобы, абсолютно спокойно, словно констатируя факт. Но понятно, что хотел вывести Беллу из равновесия, помешать сосредоточиться на задаче.

Ему это не удалось. Еще в интернате для особых детей, будучи совсем маленькой, Белла сначала интуитивно, а потом и вполне осознанно приучила себя не обращать внимания на любые нападки и высказывания в свой адрес с чьей бы то ни было стороны. Когда шквалистый ветер хлещет дождем в лицо, мы не плюемся рассерженно в воздух; когда тявкает дурная собачонка, не лаем в ответ на нее. Так же и люди, думала Белка, пусть себе тявкают. Лишь бы не плевались, тогда ответ не задержится, и не плевком, а жестким апперкотом как минимум.

Но Федорову она все же ответила, исключительно в порядке уточнения:

– Это не ко мне. Я не блондинка.

Она и вправду не считала себя блондинкой. У тех, по ее мнению, волосы были просто светлыми, золотистыми, пепельными и все в том же духе, у нее же – по-настоящему белыми, словно молоко или снег. Мало кто верил, что это их естественный цвет, но она и не собиралась никого в этом убеждать, что-то доказывать, а уж тем более оправдываться. Если спрашивали, говорила, как есть, а если ей при этом не верили, это была уже не ее проблема. Что касалось и не только цвета волос.

– Обесцвеченным брюнеткам он тоже не рад, – оставил за собой последнее слово Федоров.

Так он по крайней мере думал. И ошибся. Причем дважды: и в этом, и в ответе к задаче. По ее условию требовалось вычислить, где будет находиться астероид Бенну[2] 6 апреля 2062 года. Белла ответила правильно, Дмитрий Федоров нет – он сделал расчет для 2162 года.

– Но ведь две тысячи шестьдесят второй год давно прошел! – стал оправдываться парень. – Я думал, в задании опечатка. Или специальная проверка на внимательность…

– В том числе и проверка, – кивнул экзаменатор. – На четкость выполнения заданных установок, какими бы те ни были. В реальном полете нужно не думать, а действовать, исходя из конкретных условий. Даже секунда сомнений может стоить жизни, причем не только вашей.

– В реальном полете я не отправлюсь в прошлое!

– Вы в этом уверены? Ничего не слышали о таком понятии, как «Колодцы Уэллса», что по-английски звучит еще красивее: «Wells’ wells»?

– Колодцы Уэллса? – удивился Федоров. – КУ? Слышал. Их еще кукухами называют. Но ведь это всего лишь гипотеза! Вроде того, что если есть межпространственные переходы, то почему бы не быть межвременным…

– А действительно, почему? Пусть вероятность один на миллион, но если она выпадет вам и ваш корабль нырнет в такую кукуху, придется вычислять координаты небесных тел в прошлом, которое для вас будет вполне себе настоящим.

– Это фантастика, а я реалист, – мотнул головой парень.

– Тогда вам не место в космосе, – вынесла вердикт комиссия. Старинная присказка «не плюй в колодец» пришлась бы тут как нельзя более кстати, но Белка не была злопамятной, да и древних поговорок не знала.

Учеба давалась Белле легко, она, как и в детстве, почти любую информацию усваивала с первого раза, а новые навыки для нее быстро становились чем-то вроде безусловных рефлексов – после нескольких повторений она совершала нужные действия не задумываясь, словно родилась с этими умениями.

И сложно сказать, была ли у Белки та самая главная особенность с рождения, или ее каким-то образом инициировал межпространственный переход, но раскрылась она именно после МПП. Это была первая летная практика с прохождением через кротовую нору. Все шло вполне штатно, переход осуществился туда, куда нужно, ничто не предвещало неожиданностей, поэтому после вахты с инструктором Белле доверили нести следующую одной. Она была счастлива так, что вместо «пост принят» отрапортовала: «Я готова!», ведь она и правда была готова к новому, долгожданному этапу своей жизни: искать дорогу к звездам, как бы высокопарно это ни звучало. Конечно, она волновалась, хоть и была уверена в себе. На первой самостоятельной вахте Белка вглядывалась в рисунки незнакомых созвездий так пристально, словно искала выход к спасению, будто от нее зависела жизнь экипажа. Тут-то она и увидела межпространственную дырку – кротовую нору. Вернее, слово «увидела» тут не очень-то подходило, к зрению это не имело никакого отношения. Это было некое шестое чувство, органа распознавания которого в человеческом организме не имелось. А у Беллы вдруг обнаружилось. Или открылось после МП-перехода, подобно некоему третьему глазу. Но в тот момент она ни о чем подобном не задумывалась. Увидела, унюхала – какая разница! Главное, вот она, новая дырка, совсем рядом! Причем точно новая, об уже открытых Белка, как штурман, пусть и начинающий, конечно же, знала.

Она тут же сообщила о своем открытии командиру корабля. Тот решил, что курсант Туманова перенапряглась от чрезмерного усердия на своей первой вахте и собрался уже досрочно заменить другим дежурным, но Белла оказалась на удивление настырной.

– Кротовая нора там, – ткнула она пальцем в обзорный экран. – Совсем рядом. Не верите мне – проверьте сканером.

– Это приказ? – скривил губы командир. – Похоже, курсант, вы устали сильней, чем я думал.

И все-таки он был слишком опытным космолетчиком, чтобы забыть о том, что космос полон самых неожиданных сюрпризов. Хоть он и был уверен, что Беллу Туманову заглючило от перенапряжения, оставалась, пусть и крохотная вероятность, что она каким-то образом права. Стоило и впрямь эту вероятность проверить, не так уж это было и сложно. На ПХИ-локатор в данном случае полагаться не имело смысла – дырка, через которую они только что прошли, находилась очень близко и своим фоном засветила всю приемную зону локатора. К большой радости исследователей космоса, буквально пару лет назад ученым удалось-таки создать сканер, отчетливо распознающий одну из составляющих ПХИ. Проблема была в том, что эта составляющая была столь слабой, что сканер выявлял ее буквально вплотную с дыркой – не далее пяти-восьми километров от нее. То есть сначала локатором обнаруживали фонящую псевдохоккинговым излучением область пространства радиусом не менее полумиллиона километров, а потом нарезали в ней круги с новым сканером не один порой месяц, пока не натыкались с его помощью на дырку. То есть поиск пресловутой иголки в стоге сена безо всякого преувеличения было бы осуществить в разы легче.

– Что значит «там»? – свел брови командир корабля. – Курсант Туманова, вы на кого учитесь? Назовите точные координаты цели.

Нахмурилась и Белла:

– Цель больше не наблюдаю…

Командир лишь молча махнул рукой и отправился за Белкиным сменщиком. Но стоило ему оказаться по другую сторону люка, как Белла выкрикнула вслед:

– Вижу цель! Координаты…

Курсант Туманова назвала координаты. Командир скорректировал курс корабля и включил сканер. Вскоре тот подал сигнал нахождения прямо по курсу не отмеченной до сей поры на картах кротовой норы.

Белка оказалась первой, у кого обнаружился столь ценный дар. Первой, но не последней. Сразу после этого случая обследовали сотню тысяч людей: действующих космолетчиков, курсантов летных учебных заведений и просто добровольцев. Обнаружилось еще двенадцать человек – почему-то исключительно женского пола, – которые могли непонятным образом «вынюхивать» дырки, причем с очень большой точностью – так, будто они их непосредственно видели. Этих уникальных женщин сначала прозвали дырконюшками, но после нескольких подбитых глаз и расцарапанных физиономий неблагозвучное название сократили до аббревиатуры ДН, а в итоге стали звать их просто дынями или дыньками, за что последние коготки и кулаки в ход не пускали.

После окончания плесецкой космолетной школы Белле Тумановой с ее фантастической способностью о поисках работы беспокоиться, понятно, не пришлось. То, что она оказалась не такой как все, ее тоже нисколько не удивило. Быть «не от мира сего» она привыкла с детства. «Четыре минус пять», признак неочевидной очевидности, был и ее отличительным признаком. А летным ее позывным стал, разумеется, «Белка».

[1] Лип, сокращенно от «личный помощник» – встраиваемый в предметы украшения, а позднее инвазивно внедряемый под кожу чип с искусственным интеллектом, связанный также при наличии доступа с планетарным инфополем.

[2] Астероид Бенну – околоземной астероид возрастом около 2 млрд лет. Был обнаружен 11 сентября 1999 года. Представляет для Земли потенциальную опасность, поскольку проходит в относительной близости от планеты каждые шесть лет и теоретически однажды может врезаться в нее.

Глава 1. Юм

– Почему «Па́рсек»? – спросил следопыт и хмыкнул: – Почти Барсик. Или так кота хозяина зовут?

Весьма молодой, вертлявый и неопрятно взлохмаченный следопыт Юму не нравился. Как не нравилось и само это слово. Точнее, его применение к людям, расследующим чрезвычайные происшествия, а не к исследователям природных явлений, космоса, науки в целом. Тех так вот, некрасиво и длинно, исследователями и называли, еще хуже – эксплерами, от английского explorer. Эксплером Юм раньше и был, пока не выяснилось, что он катоф – тоже то еще словечко! А катофы или сами становятся следопытами – таких было, насколько он знал, четверо – или, как он, например, привлекаются ими для помощи.

Сейчас был именно такой случай. Произошло массовое убийство в кафе-баре «Парсе́к» плесецкого космодрома – того самого, с которого он когда-то впервые поднялся в космос и летал потом столько раз, что навскидку уже и не вспомнить. Его привлекли к расследованию в том числе и поэтому, ведь случившееся было для него чем-то личным, почти интимным – как если бы осквернили родной дом. А тут этот юркий попрыгунчик, для которого космос – что-то там, далеко, непонятное и неинтересное.

– Парсек[1], – сказал Юм с нужным ударением. – Астрономический термин. – Вдаваться в подробности он посчитал излишним.

– Астрономический!.. – снова хмыкнул следак. – Здесь был бы уместнее гастрономический.

«А уместнее тебя – кто-то не такой болтливый, – подумал Юм. – И не такой лохматый».

Сам он за последние пару лет стремительно облысел, может, поэтому излишняя волосатость у других вызывала в нем невольное раздражение. Разумеется, это не относилось к женщинам.

Следопыта звали Евгений Советный, он просил называть его Евсом. Против этого Юм не возражал. А вот когда по прибытии на космодром узнал, что на место преступления, в то само кафе-бар, Евс его вести не собирается, возразил вполне конкретно:

– Я должен там осмотреться.

– Что там осматривать? – скривился следак. – Снимки и замеры сделали, тела и их фрагменты убрали, кровь смыли, разве что следы лучей на стенах и мебели остались. Сходишь в вирт и увидишь все, как оно было, если тебе так сильно хочется. Хоть и не понимаю, зачем. Твоя задача – сделать срез памяти выжившего.

– Правда? – ничего не выражающим взглядом, от которого Евс тоже всегда морщился, посмотрел на него Юм. – А я не знал.

– Зачем бы тебя тогда привлекли к делу? – Следопыт сделал вид, что не понял сарказма.

– Вот и я о том. И срез памяти нужен не о его вчерашней ссоре с женой.

– Не умничай. Тем более он не женат.

– Это все меняет, – сказал было Юм, но ему самому уже надоело «умничать», поэтому, сменив тон на деловой, объяснил Евсу свое требование: – Я увижу кафе глазами очевидца. Всего на сорок пять секунд. Будет лучше, чтобы я уже воспринимал обстановку как знакомую и сосредоточился исключительно на происходящем.

– Мне говорили, – недоверчиво прищурился следак, – что это его воспоминание станет твоим навсегда. Ты хоть триста раз можешь потом на нем сосредоточиться.

– Первое восприятие самое точное. Любое последующее воспоминание искажается мозгом.

– Допустим. Но вирт тебе покажет обстановку не хуже, чем в реале.

– Возможно. Но я буду знать, что это вирт, восприятие исказится. Лучше скажи: вход в «Парсек» запрещен?

– Нам с тобой нет, – пожал плечами Евс.

– К чему тогда спор? Давай сразу туда.

Кафе-бар «Парсек» ничем не отличалось от сотен, если не тысяч, подобных заведений – что в космо-, что в аэропортах, на любых, собственно, транспортных хабах и станциях. Небольшой зал без особых украшательств, на бледно-голубого цвета стене лишь стилизованная под черно-белую звезду ракета – эмблема плесецкого космодрома. На торцевой, противоположной входу стене, – зеркально-блестящий овал погашенного сейчас экрана. В зале – десяток серых круглых столиков с такими же формой и цветом грибками стульев вокруг каждого. Стойка бара, тоже серая. Восемь барных стульев вдоль нее – те же серые грибки, что и возле столов, только выше. За стойкой – полки с бутылками и прочими емкостями. Все абсолютно стандартно, все как везде. Кроме того лишь, что один стол в этом зале разрезан надвое, сегмент столешницы еще одного лежит на полу, а на противоположной барной стойке стене темнеют два длинных росчерка.

Юм подошел к стене. Голубой гипсопластик был словно взрезан очень острым раскаленным ножом – края разреза выглядели оплавленно-гладкими. Юм перевел взгляд на стойку. Было очевидно, что луч шел оттуда. Он уже видел запись показаний свидетеля, Евс об этом знал, но все же, перехватив его взгляд, сказал:

– Стрелял бармен.

– Это доказано? – спросил Юм тоном, подразумевающим, что ответ очевиден. Но следак все равно ответил:

– Вот ты и докажешь.

Достоверно было известно лишь то, что происходило в «Парсеке» за пару секунд до инцидента и то, что стало там после. Инфосеть космопорта перестала фиксировать данные от всех аудио-видео датчиков кафе разом – их заглушили качественно, определенно зная структуру и параметры сети. До этого момента в зале находилось четверо: второй пилот и штурман МП-транспортника «Ладога», техник космопорта и прибывший за полчаса до этого с одной из лунных баз эксплер. За стойкой стоял бармен. В живых остался лишь исследователь. Остальных, по его словам, двумя стремительными лучевыми росчерками прикончил бармен, потом направил лучер на себя и буквально срезал себе голову.

Исходя из показаний свидетеля и судя по оставленному следу, луч двигался слева направо, располовинив сперва сидящих за одним столом «ладожников», затем прервался там, где сидел эксплер, снова вспыхнул перед столиком техника, прошел сквозь него и вильнул, снижаясь, вправо, разрезав пополам соседний стол и отпилив кусочек следующего. Затем, как рассказал единственный выживший, бармен убил себя.

Случившееся казалось весьма нелогичным. Как уже показала проверка, никто из пятерых участников трагедии друг с другом знаком не был, кроме, понятно, космолетчиков «Ладоги» между собой, никаких общих дел и близких знакомых не имели. Все выглядело так, будто бармен сошел с ума. Но тогда было неясно, почему он пощадил исследователя. Ладно бы тот сидел с краю и, дернув рукой, убийца случайно промахнулся. На самом же деле эксплер находился посредине, и бармен, ведя стволом лучевого пистолета, как раз перед ним убрал палец со спуска, а после нажал на спуск снова. Соскользнул палец? Тогда бы дернулся и ствол. Но след на стене показывал, что вторая проплавленная в ней черта начиналась ровно на том же уровне, где заканчивалась первая.

А еще непонятным в этой истории было, где обычный бармен раздобыл боевой лучер и как умудрился пронести его на особо охраняемый объект? Впрочем, эти вопросы входили уже в сферу ответственности спецслужб, а не следопытов.

Что-то еще показалось Юму в увиденном неправильным. Что именно – он пока понять не мог. Подумал, что догадка может прийти из чужого воспоминания. А если не придет, ничто не мешает вернуться в кафе снова и сверить то, что он «вспомнит» с тем, что увидит наяву.

Свидетеля, непонятно по каким соображениям, так пока в пределах космопорта и держали. Силовик в строгой черной форме с кобурой лучевого пистолета на поясе проводил Евса с Юмом до серебристо-матовой двери без таблички и надписей, за которой оказался небольшой и почти пустой кабинет. На одной из его серых стен блестело зеркало выключенного экрана, возле стены напротив стоял овальный стол на толстой, похожей на кусок отполированного бревна ножке. В одном из трех стоявших возле стола кресел сидел довольно молодой, не старше тридцати лет на вид мужчина с короткой, ежиком, стрижкой, одетый в свободного кроя костюм, где синий и красный цвета чередовались друг с другом в разнообразных комбинациях. Подобный двуцветный стиль в мужской одежде был в последние месяцы весьма популярен, но Юма он почему-то раздражал. Может, поэтому у него не вызвал симпатии и владелец костюма, наверняка тот самый свидетель, срез памяти которого ему предстояло сейчас сделать.

С другого кресла навстречу вошедшим поднялся русоволосый мужчина лет сорока, одетый в светлые, спортивного кроя брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами. Со следопытом он поздоровался за руку, Юму, коротко кивнув, представился:

– Михаил Пересада.

– Мы вместе работаем, – пояснил Евс.

Юму очень хотелось сказать что-нибудь вроде «да ну?», но он сдержался. Тоже кивнул коллеге следопыта и назвал себя.

– Вот ваш… подопечный, – на мгновение запнувшись, показал на двуцветного Пересада. – Игорь Воробьев, планетарный исследователь.

Воробьев вставать из-за стола не стал, лишь что-то неразборчиво буркнул, что не добавило к нему у Юма симпатии. Хотя Юм понимал, что предстоящая процедура вряд ли вызывала у эксплера радостные чувства, так что его не особо дружелюбное поведение было вполне объяснимо.

– Согласие? – глянул на Пересаду Юм.

– Получено, – кивнул тот.

Юм, конечно, знал, что иначе бы его не пригласили. Но задать вопрос счел нелишним – делать срез памяти без согласия ее носителя было противозаконно. По идее, стоило потребовать скрин с фиксацией этого согласия, но вряд ли представитель власти пошел бы на обман при свидетелях, да и подкожный лип Юма фиксировал сейчас происходящее в облачное инфополе, данные ничто не блокировало.

– До этого ему делали срезы памяти?

Этот вопрос был тем более необходим, ведь шестой срез памяти стирал личность человека. Когда катофы только были выявлены и с ними проводились первые эксперименты, этой особенности еще не знали, и таким образом пострадали три человека – каждый из них перестал быть собой при шестом срезе. Почему так происходило, осталось загадкой, словно в цифрах 4 и 5 таилось нечто сакральное, ведь шесть раз по сорок пять секунд равнялось 4,5 минуты. Играть с судьбой больше не стали – делать шестой срез одному человеку категорически запретили.

– Не делали, – помотал головой Пересада.

– Тогда оставьте нас наедине с Игорем, – сказал Юм, переведя взгляд с него на Евса и обратно.

– Но… – начал было Пересада.

– Я ведь говорил, – перебил его Евс. – Если кто-то еще рядом – катоф не может сделать срез.

– Не может или не хочет? – негромко и вроде как полушутя, не требуя ответа, спросил Пересада, но Евс все же пояснил, быстро стрельнув взглядом на равнодушно-безучастного Юма:

– Не может. Наши ментальные поля мешают. Ну или что-то такое, – крутанул он возле виска пальцем, – мозговое излучение какое-нибудь, это пусть ученые разбираются, если им интересно. А что тут будет происходить, мы ведь все равно увидим, запись же ведется.

– Пытать я его не буду, – скривил губы Юм. – Ничего интересного вы не увидите.

Пересада и Евс вышли из кабинета. Юм сел за стол рядом с Воробьевым. Исследователь заметно побледнел.

– Это… больно?..

– Многие жалуются на головную боль, – сказал Юм. – Сразу после процедуры. Но она быстро проходит. У меня с собой анальгетик, если будет нужно.

– Дайте сейчас, – протянул ладонь эксплер.

– Нельзя, будет смаз. Давайте работать.

– А я правда все забуду?

Было очевидно, что Воробьев просто трусит и тянет время, однако Юм ответил спокойным, почти гипнотизирующим тоном:

– Вы забудете не все. Только сорок пять секунд. Избавитесь от пережитого ужаса. Вам станет только легче, не будут мучить кошмары.

– Но там все быстрее случилось! – встрепенулся эксплер. – Секунд пять. Ну, может, семь…

– А как долго вы уже находились в кафе до того, как бармен достал лучер? – спохватился Юм. Не хватало еще «вспомнить» сорок пять секунд распивания кофе вместо того, что действительно нужно.

– Минут десять. Я уже как раз собирался уходить.

– Тогда сосредоточьтесь на моменте, когда вы сделали последний глоток кофе. Итак, поднесли чашку к губам… Вспомнили?

– Да.

– Глотайте!

Когда мы хотим идти – поднимаем ногу и делаем шаг. Когда пытаемся что-то сказать – пропускаем через голосовые связки воздух из легких, открываем-закрываем рот, артикулируя языком и губами. И много чего еще мы делаем понятно, осознанно и контролируемо. Но как он проникает в чужое сознание, Юм не мог объяснить. На сознательном уровне он этого хотел – но и все. Но ведь хотение – это не действие. Мало ли чего мы хотим! Можно, к примеру, хоть захотеться полететь без помощи дополнительных средств – в лучшем случае подпрыгнешь на доли секунды. Ну или можно шагнуть в пропасть – в зависимости от высоты и до нескольких секунд полета получится. Пожалуй, процесс попадания в чью-то память был больше всего и похож на такой вот прыжок с обрыва. Человек начинал что-то вспоминать, катоф вызывал в себе желание вспомнить это вместе с ним – и падал в поток чужих воспоминаний. То есть, говоря более точно, он вспоминал теперь уже не «вместе» с хозяином этой памяти, а «вместо» него. Но непосредственный момент такого «падения» оставался для катофа неосознанным.

Вот и сейчас Юм только что смотрел на все еще бледного, сосредоточенно нахмурившегося Игоря Воробьева, а в следующее мгновение обзор ему закрыл край запрокинутой чашки, из которой он делал последний глоток кофе. Он – в смысле Воробьев, Юлая Орина в тот момент просто не стало. Он поставил пустую чашку на стол. Собрался вставать, но вдруг услышал негромкий звук, похожий на гудение высоковольтного провода. Или трансформатора. Или… А это еще что?.. Путь к двери закрыл повисший в воздухе рубиново светящийся провод. «Кто?.. Зачем?..» – заметались в голове взъерошенные мысли. Провод… да нет же, не провод, луч!.. двинулся вправо и прочертил дымящуюся линию поперек форменных кителей двух сидящих за столом у стены космолетчиков. «Испортили людям форму», – подумал он, а луч уже летел в его сторону. Машинально дернулись к груди руки – пусть лучше их подпалят, чем куртку?.. Глупо… Но луч вдруг исчез. А через пару мгновений вспыхнул снова, уже правее, и двинулся в сторону погасшего почему-то экрана… Там тоже сидел за столиком человек – молодой мужчина в синем комбинезоне технической службы. Когда луч с шипением коснулся его, он успел вскрикнуть и взмахнул было рукой, но та сползла вдруг на пол с отрезанной наискось частью груди и головой. А луч между тем вильнул, ослепительно отразившись в зеркальном экране, и он – Воробьев – невольно заморгал, пытаясь избавиться от затуманивших зрение пятен. Еще и подумал, будто это было сейчас самым важным: «Сам луч не слепил, а отражение – на́ тебе!» Лишь после этого, ахнув – сознание вышло наконец-то из ступора, – он резко развернулся к барной стойке, откуда и выпустил кто-то… бармен, кто же еще!.. этот луч. Да, работник «Парсека» в бледно-голубом, под цвет стен, костюме стоял за стойкой, сжимая в руке лучевой пистолет. В глазах все еще плавали цветные пятна, но он – Воробьев – сумел увидеть, как бармен развернул к себе ствол, поднес его к горлу и, вновь шваркнув лучом, отсек себе голову. Постоял, безголовый, еще пару секунд, затем выронил со стуком лучер, а потом исчез за стойкой и сам, словно нагнулся, чтобы поднять оружие. «Вряд ли, – тут же пришла в голову идиотская мысль, а следом за ней не менее глупая: – А сколько бухла дорогущего он с собой прихватил!..» Глаза забегали по полкам с бутылками, но странно – все они выглядели целыми. «Так ведь луч…» – последовало недоуменное продолжение мысли, но тут из подсобки – кухни, кладовой, что у них еще за той дверью было? – выскочила сотрудница, тоже во всем голубом, и, уставившись на пол за стойкой, истошно завизжала. Следом выбежал мужчина – на этом был серебристый костюм – и сразу бросился в зал. Увидев располовиненные тела в лужах крови, он схватился за голову и…

Юм качнулся в кресле, будто получив по лбу мешком с песком. Он снова был собой. Рядом с ним стонал, опустив голову на скрещенные на столе руки Игорь Воробьев.

– Держите, – протянул ему обезболивающее, Юм.

– Вы же… говорили… – оторвал от стола голову и дрожащими пальцами подцепил капсулу эксплер, – что это… не очень больно… – Он, дернув кадыком, заглотил лекарство.

– Я так не говорил. Сказал, что быстро проходит.

Юм поднялся из-за стола, тоже не вполне еще вернувшись к норме. Голова не болела, но кружилась, как и впрямь после удара чем-то тяжелым, но мягким. Тем не менее он уже понял, что ему показалось неправильным при первичном осмотре кафе-бара. То же самое несмотря на шок от случившегося, невольно удивило и Воробьева сразу после эксцесса – все бутылки, вся посуда на полках позади барной стойки остались целыми. А ведь луч, перерезав шею, должен был непременно достать и до полки. Если только бармен перед тем как повернуть ствол на себя не уменьшил мощность луча. Но это и вовсе отказывалось уживаться с логикой: убивая себя, пожалеть дорогой алкоголь! Впрочем, если тот сошел с ума – а сомнений в этом почти уже не осталось, – то говорить о логике не имело никакого смысла.

Юм вышел из кабинета. Евгений Советный и Михаил Пересада прохаживались, беседуя, по коридору. Евс, увидев его, взмахнул рукой и быстро к нему подошел.

– Есть что сказать?

– Что есть, то и скажу, – ответил Юм.

– Идем скорее, доложишь под запись.

– Дай хоть очухаюсь. Куда торопиться?

– Есть куда, – услышал его слова и подошедший к ним Пересада. – Вас срочно вызывают в следственный отдел косморазведки.

[1] Парсек (от сокращения «параллакс» и «секунда») – единица измерения расстояния в астрономии. Это расстояние, с которого отрезок длиной в одну астрономическую единицу, перпендикулярный лучу зрения, виден под углом в одну угловую секунду. Один парсек равен 30,86 триллионам километров или 3,26 светового года.