1987: Точка невозврата

Глава 1

Начало мая 1985 года выдалось тёплым — крайней мере, для этой суровой земли. Днем солнце припекало по-летнему, но ночами земля еще дышала холодом, и бетонные плиты гарнизонных дорожек к утру покрывались инеем. Вечерами, после захода солнца, холодало быстро — и на землю вновь падала изморозь.

Я лежал на железной койке, застеленной казенным одеялом, и смотрел в потолок, где под лампой дневного света вилась одинокая ночная бабочка. Она билась о яркое мерцающее стекло, падала, снова взлетала. В казарме стоял ровный гул — дыхание сорока мужчин, сливавшееся в один низкий, утробный звук, да скрип панцирных сеток, когда кто-то садился или ворочался на кровати.

Офицеров на днях обещали переселить в общежитие. Пока же приходилось делить помещение с личным составом. Я повернулся на правый бок и натянул до плеча одеяло. Подушка была тощей, казенной, набитой комковатой ватой. Я сжал ее под головой поудобнее и закрыл глаза.

— Ты реально собрался спать, старик? — голос Дениса, человека из будущего в моей голове, прозвучал где-то на границе между явью и дремотой.

— Да подь ты, — пробормотал я одними губами, не открывая глаз.

Сон пришел мгновенно, как провал в темную воду.

Мне снился мой первый армейский Новый год. Казарма. Кот — рыжий, толстый, важный — смотрел на меня круглыми желтыми глазами. На голове у кота, лихо сдвинутая на правое ухо, сидела пилотка со звездой. Кот открыл пасть, и из нее вырвалось протяжное, заунывное мяукание. Сначала тихое, почти жалобное. Потом громче. Еще громче. Кот разевал пасть шире, и звук нарастал, переходя в пронзительный, режущий ухо вой.

Я открыл глаза.

Сирена.

Рёв стоял такой, что дрожали стекла в высоких окнах казармы. Лампы дневного света под потолком вспыхнули все разом, залив помещение мертвенным белым светом. Я еще не успел осознать происходящее, когда чья-то тяжелая рука вцепилась мне в плечо и начала трясти.

— Просыпайся, Арчи! Тревога!

Сосед по койке, молодой офицер с лицом, перекошенным от непонимания и страха, уже натягивал сапоги. Я сбросил одеяло, сел, опустил ноги на холодный линолеум пола. Вокруг творился хаос. Люди вскакивали с коек, хватали одежду, сталкивались в проходах. Ремни звякали, сапоги грохотали по бетону. Мат стоял вязкий, плотный, смешанный с воем сирен.

Я одевался, не думая. Руки сами делали всё ещё, как оказалось, привычную работу. Через полминуты я уже бежал к выходу, застегивая на ходу рабочую офицерскую куртку .

Двор части тонул в мечущемся свете прожекторов. Лучи метались по плацу, по крышам ангаров, по бетонке, уходящей к выезду из части. Откуда-то из-за столовой доносился надрывный, захлебывающийся лай караульных собак — овчарки рвались с цепей, и их лай сливался с воем сирен в один сплошной, сводящий с ума гул.

Солдаты уже открывали створки ворот ангаров. Тяжелые стальные полотнища ползли в стороны, и из темноты ангаров, отражая свет прожекторов, блестели лобовые стекла многотонных колесных монстров.

Я бежал, напрямик, перепрыгивая через затянутые белесым ледком лужи. В моем ангаре уже горел свет и стоял чад запущенного дизеля. Дверь кунга была распахнута, внутри горел тусклый желтый свет. Незнакомый солдат, стоя на подножке, протянул мне руку:

— Давай, товарищ лейтенант, быстрее!

Я ухватился за поручень, запрыгнул внутрь. Солдат тут же захлопнул за мной тяжелую стальную дверь и задраил ее изнутри.

Я едва успел схватиться за поручень, приваренный к стене кунга. Многотонная машина взревела дизелем, содрогнулась всем корпусом и рванула с места. Меня швырнуло на кресло. Я уперся ногой в переборку, перехватил поручень поудобнее и, перебирая руками, добрался до своего места. Сел, вжался спиной в холодный дерматин, застегнул широкий ремень безопасности.

В кунге, кроме меня, было еще несколько офицеров. Все сидели молча, вцепившись в поручни и ремни, и лица их, освещенные тусклым желтым светом плафона, едва были различимы в полумраке.

Напротив меня, у небольшого столика, сидел командир дивизиона. Пожилой майор, усатый, с тяжелым подбородком и глубокими залысинами, он вцепился в одной курой в поручень, второй — в край стола, придерживая карту. В неверном, дергающемся свете плафона его лицо, изрезанное глубокими морщинами, походило на нелепую китайскую маску — черные провалы глаз, резкие тени под скулами, неестественно белый лоб.

— Слушай вводную! — майору приходилось кричать, перекрывая рев дизеля, грохот колес по бетонке и вой сирен, доносившийся снаружи уже приглушенно, сквозь стальные стены кунга.

Я подался вперед, напрягая слух.

— Американцы разворачивают «Першинги»! Поднимают бомбы «Би-шестьдесят-один» из хранилищ на базах в ФРГ! Бомбардировщики готовятся к взлету!

Майор перевел дыхание. Кунг подбросило на стыке бетонных плит, и он на секунду замолчал, дожидаясь, пока машина выровняется.

— Полк развернут по тревоге и уходит на полевые позиции! Наш дивизион получил приказ о развертывании на третью точку!

Он бросил взгляд на часы — большие, командирские, на широком кожаном ремешке.

— Ходу туда еще полчаса! — он постучал пальцем по циферблату.

В кунге стало тихо, насколько это вообще было возможно. Только рев дизеля, только грохот колес, только дребезг какого-то незакрепленного ящика у дальней переборки.

Майор поднял глаза, обвел взглядом нас, сидящих напротив.

— Будем надеяться, — сказал он, и в голосе его не было ни страха, ни бравады, только трезвая констатация факта, — что «Першинги» не прилетят по нашему расположению раньше, чем мы уйдем на достаточное расстояние.

Он замолчал. Кунг качнуло на повороте, и мы все синхронно качнулись влево, натягивая ремни безопасности. Майор поправил фуражку, сползшую на лоб.

— Кунг, — сказал он негромко, пользуясь тем что многотомная машина притормозила — задержит излучение ядерного взрыва как раз настолько, чтоб мы успели почувствовать, как зажариваемся заживо.

Он снова посмотрел на часы. Стрелка дернулась, отмечая следующую минуту. За стальными стенами кунга, где-то позади, в быстро удаляющейся точке постоянной дислокации, остались пустые казармы, погашенные прожектора и собаки, которые, возможно, еще лаяли, но этого уже никто из нас не слышал. Впереди, в тридцати минутах хода по разбитой бетонке и лесному проселку, лежала точка «три» — пятачок земли, на котором нам предстояло развернуться, поднять ракеты и ждать. Ждать приказа. Или вспышки, после которой ждать приказа уже будет некому.

Я смотрел на майора, на его усталое лицо, на седые усы, на пальцы, сжимающие край стола. Никто в кунге не произнес ни слова. Машина неслась сквозь ночь, а где-то там, за тысячи километров отсюда, уже прогревали двигатели бомбардировщики с бомбами «Би-шестьдесят-один», а расчеты «Першингов» вбивали координаты в системы наведения. Время, отмеренное командирскими часами на руке пожилого майора, сжималось, как пружина, и никто не знал, в какой именно момент эта пружина распрямится ослепительными белыми вспышками над горизонтом.

***

Машины влетели на поляну, выкорчеванную в глухом вологодском лесу, с ревом дизелей и треском ломаемых молодых ёлочек. Тяжелые колесные шасси, над которыми высились пусковые установки, сбавили ход, развернулись веером и замерли. Лес здесь отступал, сжимался темной стеной по краям, и над поляной, над высокими елями, висело звездное майское небо, уже тронутое на северо-востоке предрассветной серостью. Прожектора машин, еще горевшие после марша, выхватывали из темноты стволы деревьев, кучи вывороченной земли, рыжие проплешины глины.

Пусковые установки остановились поодаль друг от друга. Из кабин высыпали люди — солдаты в расстегнутых рабочих куртках, офицеры с планшетами. Все двигались быстро, без суеты, и в этой быстроте чувствовалась не показная лихость, а холодное, собранное напряжение. Расчеты уже запускали гидравлику. Громадные стальные лапы машин — толстые, как телеграфные столбы, с широкими опорными плитами — расходились в стороны, вгрызаясь в рыхлую лесную землю. Гидравлика гудела, нагнетая давление. Машины оседали, выравнивались, становились неподвижными, будто вростая в почву.

Дизель-генераторы запускались один за другим. Сначала взревел ближний, у головной машины, потом эхо подхватило дальние — их гул слился в единый, низкий, утробный рокот, от которого дрожал воздух и вибрировали стенки кунга. Солдаты уже подтащили толстые, в резиновой оплетке кабели, соединили разъемы. На пульте вспыхнули первые индикаторы. Напряжение есть.

Когда выравнивание пусковых установок было завершено, вверх поползли чудовищные фаллосы ракетных контейнеров — и замерли черными тенями на фоне светлеющего неба.

Я сидел перед стойкой БЦВМ, положив пальцы на холодные клавиши пульта. Экран монитора светился ровным зеленым светом, курсор мигал, ожидая команд. Я начал подготовку системы к приему и передаче полетных заданий. Руки двигались сами — ввод команд, проверка контрольных сумм, тест каналов связи. В голове же, отдельно от рук, крутилось другое.

— Интересно, что там, — подумал я, глядя на мигающий курсор. — Париж? Бонн? Вена?

— Старик, ты не знаешь часом? — спросил я мысленно Дениса-всезнайку в своей голове — тебе ж там, сверху, видно все?

— Нашел повод ерничать, — отозвался Денис. Голос его был сухим, без обычной насмешки. — Тут мир на волоске, а ты…

— А что я? — я продолжал вбивать команды — Я спросил просто.

— А ты двенадцатый шаг пропустил.

— Да подь ты.

— Теперь откатывай назад и возвращайся к десятому. Вот из-за тебя и таких, как ты, и проигрывают ядерные войны.

Я хмыкнул про себя, но спорить не стал. Вернулся, проверил, исправил. Руки делали свое дело, а в голове снова всплыли карты Европы, города, названия которых я видел только в на глобусе. Париж. Бонн. Вена. Лондон. Точки на карте, к которым сейчас, возможно, уже летели ракеты — шахтные установки, ракеты на подводных лодках — все они должны были отстреляться быстрее нас. Впрочем, у них наверное другие цели — сами Штаты, а не старушка Европа.

— Есть готовность к приему полетных заданий, — доложил я вслух, не оборачиваясь.

Майор, сидевший за своим пультом у дальней стены кунга, кивнул. Лицо его, освещенное тусклым светом плафона и зелеными отблесками мониторов, было мрачным, застывшим. Он что-то говорил в тангенту рации — коротко, отрывисто, но слов было не разобрать за гулом дизель-генераторов и вентиляторов охлаждения.

Майор выпрямился, прижал наушник плотнее к уху. Лицо его дернулось — раз, другой. Потом он повернулся к нам, операторам, и скомандовал отрывисто, словно выплюнул слова:

— Полетные задания принять!

— Вот и дошутились, — тихо сказал Денис. Голос его звучал глухо, будто из-за толстой стены. — А Аня, между прочим, там одна.

Я посмотрел на часы, привинченные к переборке над пультом. Стрелки показывали без четверти пять. Я прикинул: она дома. На Дмитрия Ульянова. Спит еще. В нашем доме — хорошее бомбоубежище, глубокое, с фильтровентиляцией, с запасным выходом во двор.

Я представил себе Аню. Рев сирен над утренней Москвой. Полутемные ступени подъездной лестницы, по которым она бежит вниз, в убежище, придерживая одной рукой полы пальто. Лица соседей, такие же бледные, испуганные, мелькающие в тусклом аварийном свете. Толчея у входа, чей-то плач, детский крик. И она — среди них. Одна.

— Пульт! — рявкнул Денис.

Я дернулся. На пульте мигали индикаторы приема данных. Я рванулся к клавишам.

— Полетные задания приняты! — выкрикнул я, перекрывая гул.

— Полетные задания передать в пусковые! — скомандовал майор.

Он уже стоял у своего пульта. Правая рука легла на красную крышку, закрывавшую панель с ключом. Он откинул крышку — та звякнула, ударившись о край пульта. В прорези блеснул металл. Майор достал из нагрудного кармана ключ — тяжелый, с длинным стержнем и фигурной бородкой, — вставил в прорезь и провернул до щелчка.

Я, чувствуя, как немеют пальцы, запустил передачу. На пульте передо мной один за другим начали загораться зеленые индикаторы каналов. Первый. Второй. Третий. Четвертый.

— Шестнадцатый к стрельбе готов! — доложил оператор, сидевший слева от меня. Голос его дрожал, срываясь на высоких нотах.

— Подтверждаю, — хрипло ответил я.

— Пятнадцатый готов!

— Подтверждаю.

— Семнадцатый готов!

— Подтверждаю.

Три пусковые установки, замершие на лесной поляне. Три ракеты. По три боеголовки в каждой. Каждая — сто пятьдесят килотонн. Один миллион триста пятьдесят тысяч тонн взрывчатки.

Я представил себе, как это будет.

Сначала будет удар. Низкий, утробный, он придет через дрожь стального пола, через подошвы сапог. Секундой позже накатит звук — не рев даже, а сплошное, рвущее барабанные перепонки давление. Я закрою уши руками и открою рот, но это может и не помочь. Потом второй удар, потом третий — это в поднятых фаллосах транспортно-пусковых контейнеров сработают пороховые аккумуляторы давления, вышвыривая ракеты из трубы.

Тридцатисемитонные махины вылетят из контейнеров, как пробка из бутылки, — тупые, тяжелые, и на мгновение зависнут я в воздухе.

В следующий миг под каждой ракетой расцветет огненный цветок.

Потом над поляной вспыхнут три рукотворных солнца.

Это включатся маршевые двигатели первой ступени. Струи пламени ударят в землю, растекутся ослепительной лужей, поднимут тучи пара и пыли. Ракеты пойдут вверх. Сначала медленно, будто нехотя, будто сомневаясь. Потом быстрее. Еще быстрее.

Ракеты уйдут в небо, и там, в вышине, их факелы превратятся в быстро гаснущие звезды. Первые ступени будут работать шестьдесят три секунды, пока не выгорит весь их твердотопливный заряд.

Того что будет дальше, мы уже не увидим. Вот отстреливаются отработавшие первые ступени — многотонные пустые бочки летят вниз, кувыркаясь. Вот включаются двигатели второй ступени, и ракеты, ставшие легче и короче, с новой силой рвутся вверх. Они уже вышли за пределы плотных слоев атмосферы. Здесь, в космической тьме, не слышно рева — только безмолвное, стремительное скольжение по баллистической дуге.

А впереди — цели.

Три боеголовки в каждой ракете спрятаны под обтекателем. Каждая знает свой город, свои координаты, свою траекторию. Скоро ступени разведения начнут свою работу: четыре твердотопливных двигателя, короткие импульсы, точные довороты. Одна за другой боеголовки отделятся и пойдут вниз — каждая своим путем, к своей цели.

Сверхзвуковая скорость. Секунды полета. Точность — пятьсот метров. Вспышка. Еще вспышка. Еще.

— Хорошая воображение, старик, — отметил Денис.

Я не ответил. Перед моими глазами стояло море огня. Ядерный взрыв — ослепительная белая сфера, расширяющаяся с невообразимой скоростью. Ударная волна, сметающая дома, как спичечные коробки. Второй взрыв. Третий. Девятый. Города, превращенные в пепел за секунды. Люди, которые даже не поймут, что с ними случилось.

— Пуск! — проорал командир дивизиона.

Голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, и мне показалось — всего на мгновение, — что в глазах пожилого усатого майора отразился ядерный отсвет. Багровый, дрожащий, неотвратимый. Как будто он уже видел то, что должно произойти через несколько минут.

Майор и капитан, сидевший слева от него, синхронно — словно репетировали это движение тысячи раз — провернули каждый свой ключ. До упора. По часовой стрелке.

Я зажмурился. Все в кунге, как по команде, открыли рты и зажали уши руками, вжимая головы в плечи. Сейчас. Сейчас рванут пороховые заряды, выбрасывая шестнадцатиметровые оливковые туши ракет в воздух. Сейчас земля содрогнется, и воздух разорвет рев, от которого не спасут ни стены кунга, ни зажатые ладонями уши. Сейчас начнется то, что нельзя будет остановить.

***

— Пфуф! Пфуф! Пфуф! — раздалось из темного угла. Пожилой сухощавый полковник встал, посмотрел на всех нас и остановил секундомер. — Отбой учебной тревоги!

— Молодцы! На две минуты улучшили рекорд части. — продолжил он. — Студент тоже молодец, хоть и прощёлкал клювом десятый шаг. Как смог это понять то, парень? Обычно когда сбиваются, идут до конца, видят ошибку, делают сброс и начинают процедуру заново. Тогда — и он посмотрел на майора — в норматив то бы вы уложились и с запасом, а вот рекорда и поощрения вам бы не видать, как своих ушей.

Капитан слева одобрительно хлопнул меня по плечу, майор улыбнулся в седые усы.

— Ну что, комсомолец, добро пожаловать в «Пионеры»! Так держать, товарищ лейтенант запаса!

Глава 2

Что может быть лучше майского утра в Москве? Солнце красит нежным цветом башни древнего Кремля, по улицам неспешно ползут поливалки, откуда-то доносится марш Дунаевского…

Я вышел из метро и свернул в проход под Кутафьей башней. Её приземистый белый силуэт остался слева, подсвеченный майским солнцем. Я прошёл под кирпичным мостом и двинулся аллеей в сторону грота.

Александровский сад только просыпался. Скамейки ещё пустовали, но дорожки уже наполнялись жизнью — молодая мамаша с коляской наматывала круги вокруг клумбы, двое карапузов в одинаковых панамках азартно гоняли голубей. Птицы нехотя взлетали, перепархивали на брусчатку и тут же возвращались обратно.

У самого грота, того, что сложен из дикого камня и похож на декорацию к старинной опере, сидела старуха. В авоське у неё лежал батон, изрядно помятый — видно, она уже сходила в булочную и теперь отдыхала на лавочке, подставив лицо солнцу. Одной рукой она крошила голубям корку. Птицы толклись у её ног плотной сизой волной, толкались, вырывали друг у друга крошки. Карапузы в панамках подобрались поближе, явно намереваясь ворваться в это голубиное царство, и старуха погрозила им пальцем — вроде бы строго, но без настоящей злости. Мальчишки замерли на секунду, потом всё же со смехом бросились вперёд, и голуби взмыли шумной тучей, а старуха только всплеснула руками.

Я усмехнулся и остановился у каменной арки грота. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы залить всю аллею ровным, почти летним теплом. В нишах грота ещё лежали тени, влажные и глубокие. Я прислонился плечом к холодному камню и стал ждать. Отсюда хорошо просматривались ворота, ведущие от Исторического музея, и чугунная решётка сада, увитая пока ещё голыми плетями винограда.

— Сейчас появится, — прошелестел в голове Денис.

Я кивнул.

В воротах мелькнул подол светлого платья.

— Аня, — сказал я про себя.

Денис отозвался не сразу. Последние недели он вообще стал молчаливее.

— Вижу, — наконец прошелестело в голове. — Платье, кстати, новое.

Аня вошла в ворота и остановилась, щурясь от солнца. Платье было лёгким, в мелкий голубой цветочек по белому полю. Подол колыхался от легкого весеннего ветерка. Рыжие волосы сегодня она стянула резинкой в хвост, но несколько прядей уже выбились и трепетали у виска. Она крутила головой, высматривая меня — и пока не видела. Солнце било ей прямо в глаза. Она была ещё совсем молода. А сейчас, в этом платье, с этим простым детским хвостом казалась и вовсе юной — девчонкой, сбежавшей с уроков.

— Вы вообще-то ровесники, брат, — заметил Денис в моей голове.

Я отошел от стенки грота. Она заметила движение. Узнала. Быстро пошла в мою сторону, а потом побежала.

Я сорвался с места и побежал тоже — ей навстречу.

Я бежал быстрее, и встретились мы почти у Могилы Неизвестного Солдата. Я обнял её, прижал к груди. От волос пахло рамашкой. Плечи под тонкой тканью были тёплыми, родными. Я уткнулся носом в её волосы и замер — я чувствовал её тело, вдыхал её запах и понимал что я — дома.

— Привет, — прошептала она.

— Тридцать дней, — сказал я в её макушку. — Больше не поеду.

— Поедешь. Ты всегда уезжаешь. Правда, в последние годы редко. Я всю органику ждущей женщины растеряла, и она засмеялась. Я поставил её на землю, взял за плечи и посмотрел в глаза. Серо-голубые, с янтарными искорками — задорные, счастливые. В уголках притаились морщинки, которых не было год назад. Мне вдруг стало горько, что я не заметил, как они появлялись.

— Рассказывай, — потребовала она. — Ты первый.

Мы пошли через сад, прошли между Историческим музеем и кремлевской стеной. Я рассказывал про ракеты — грунтовые ракетные комплексы, про их размеры и мощь. Наверное, глаза мои горели — и представляешь, какой-то умник догадался назвать их «Пионер»!

Мы прошли Красную площадь, Лобное место, между Васильевским собором и Спасской башней — а я всё рассказывал. Про то, как нас поднимали по тревоге среди ночи, и как майор, читавший лекцию о тактическом применении, запнулся на слове «неотвратимость» и вместо этого сказал «неизбежность». Про то, как один парень с параллельного курса спросил, можно ли навести ракету вручную, если автоматика откажет, и майор долго смотрел на него, а потом ответил: «Можно. Но ты не успеешь». Я говорил, размахивал руками, смеялся собственной горячности — и вдруг осёкся. Мы стояли уже на Большом каменном мосту, и она смотрела куда-то поверх моего плеча, на золотой купол колокольни Ивана Великого.

— Ты заболтался, брат — усмехнулся Денис. - Полчаса уже выдаешь стратегические секреты красивой девушке, как в плохом шпионском фильме. К твоему счастью, она не слушает.

— Ты не слушаешь, — сказал я.

Она вздрогнула, перевела глаза на меня.

— Прости. Задумалась. Я слушаю, правда.

Я обнял её за плечи. Внизу, в граните набережных, ещё плескалась высокая полая вода, по ней скользил прогулочный трамвайчик. Пассажиры на палубе махали руками, и Аня помахала в ответ.

Я поцеловал её в переносицу, туда, где веснушки сидели гуще всего. Она зажмурилась.

— А как твоя премьера? — спросил я. — Рассказывай теперь ты. Всё. С самого начала.

***

Мы шли по Балчугу, и Аня держала меня под руку. Она болтала без остановки. Я любовался ее профилем — и тем, как двигаются ее губы, когда она выговаривает «худсовет» с особенной, театральной интонацией.

— В прошлом году Вишневский еще держал оборону, — она чуть ускорила шаг, и каблучки застучали чаще. — Главного ведь не было, вот он и рулил. А теперь новый главреж пришел и потихоньку забирает всё себе. А я, Архип, мало того что протеже Вишневского, так еще и формально еще студентка, — она вздохнула — и тут он сам дает мне роль в своём первом спектакле, представляешь! В «Проходной».

Она остановилась у витрины, поправила прядь, выбившуюся из-под берета.

— Молодая работница. В комбинезоне, в косынке, — она скривила губы в усмешке, но глаза остались серьезными. — Я умею играть жену сержанта. Или вот ракетчика. А работницу, которая горит за план и производство… Нет у меня для этого органики. Я, конечно, волнуюсь.

Она усмехнулась — и тут же перевела взгляд на меня.

— Ты ведь придешь на премьеру? Я контрамарку оставила на твое имя.

Я замер. В голове образовалась пугающая, звенящая пустота. Число, месяц — всё вылетело из головы. Я смотрел в ее выжидающие глаза и понимал: если я не вспомню, она заплачет. На ее глаза просто, по-детски, навернутся слезы, и она скажет: «Я так и знала».

— Сегодня, старик, — голос Дениса прозвучал без насмешки, собранно и сухо. — Премьера сегодня.

— Конечно, приду, — я выдохнул и развел руками, будто сдаваясь. — Я сегодня весь в твоем распоряжении. Могу прямо так и пойти, в сапогах.

Аня облегченно выдохнула и толкнула меня кулаком в плечо.

— Я думала, ты такой толстокожий, что забыл о моей премьере!

— Ну ты даешь, старик, — в мысленном голосе Дениса прорезалась улыбка. — Настоящий пионер.

— Да подь ты, — привычно отбрехнулся я, но внутри все сжалось — я был расстроен своей забывчивостью и Денис, конечно, это понимал.

— Слушай, старик, — внезапно продолжил Денис, — ты только не дергайся. За нами опять слежка. Ведут от самого вокзала.

По спине пробежал холодок.

— Трое. Профессионально меняются, чтобы не примелькаться. Я никого из них не помню. Но вроде один похож на того парня, помнишь, в «Праге», два года назад? День рождения Владленыча.

Я вроде бы смутно вспомнил. Столик, двое, Верховцев… Я думал, если честно, что всё позади. Судьба моя сложилась непросто, и в свои двадцать три я калач тёртый — но сейчас у меня молодая красавица жена, да еще и актриса, квартира в престижном районе, интересная и высокооплачиваемая работа — и вот те здрасьте.

— Ты точно уверен, что это не топтуны из седьмого управления КГБ? — спросил я мысленно.

— Не похоже, — ответил Денис.

— Что-то случилось? — Аня поймала мой взгляд и чуть сжала локоть.

— Да так, — я мотнул головой, — кое-что вспомнил. По работе.

Уголок ее рта дрогнул.

— Ладно, — я через силу улыбнулся. — Премьера, а что потом? Где празднуем?

***

Дверь хлопнула за спиной, и мы остались вдвоем в новом, еще не до конца обжитом пространстве нашей квартиры. В прихожей еще чуть пахло влажной штукатуркой и совсем едва уловимо — масляной краской. Ключи, которые Аня бросила на тумбочку, звякнули особенно гулко, звук отразился от голых стен. Мебели пока было откровенно мало — диван и моя аппаратура в комнате, кровать да платяной шкаф в спальне, на кухне — стол с тремя табуретами да пара шкафов. За последний год ни у кого из нас так и не дошли руки по-настоящему победить неустроенность: походить по магазинам, повыбирать, простоять субботу в очереди за стенкой, прошвырнуться по комиссионкам, охотясь за торшером или чешской люстрой.

Главное, что у нас теперь были две отдельные комнаты и кухня. Впервые наша постель перестала пахнуть жареной картошкой, и Аню это приводило в тихий, почти детский восторг. Мне же, если честно, этого запаха теперь немного не хватало; он казался мне частью утраченного уюта.

Аня с порога деловито прошла на кухню — командовать обедом. Я отправился в душ смывать пот и дорожную пыль. А когда вышел, обмотавшись полотенцем, на столе уже дымилась тарелка. Сегодня на обед у нас, как чаще всего и бывало в нашей ячейке советского общества, были останкинские пельмени, машинной, конечно, лепки; но как по мне — так вполне себе вкусные. Я, конечно, предпочитал собственноручно приготовленные таежные по алтайскому рецепту из трех видов мяса, которое сам и выбирал на Даниловском рынке — но времени на них в последний год у меня постоянно не хватало, работа и учеба съедали любую свободную минуту.

Я сел за стол. Аня сидела напротив, положив подбородок на кулак, и смотрела, как я расправляюсь с дымящимися пельменями. Свою тарелку она уже убрала — ела она быстро и мало.

Потом мы перебрались на балкон — пить чай. С девятого этажа было видно, как из голой земли торчат прутики будущих лип и тополей. Я смотрел на них и думал: интересно, увижу ли я их когда-нибудь большими?

Чай пили молча. Город внизу шумел ровно, привычно, не раздражая. Потом Аня глянула на часы, охнула и убежала в спальню переодеваться — перед премьерой у нее был прогон спектакля. Она выпорхнула из прихожей со словами «не скучай», оставив за собой легкий запах «Шанели». Я запер за ней дверь и вдруг понял, что впереди у меня есть два законных часа на сон. Неслыханная роскошь для казармы.

В спальне было просторно и пусто. Только наша кровать у окна да тот самый платяной шкаф. Белье лежало свежее, накрахмаленное. Я завел будильник, лег, закинув руки за голову, и уставился в белый, без единой трещины потолок. Надо не забыть побриться перед выходом.

Засыпая, я слушал, как тикает будильник. За стеной, у соседей, негромко играла радиола, и домашний уют медленно обволакивал меня, затягивая в сон.

***

Что может быть лучше майского утра в Москве? Только майский вечер.

Небо глубокое, и, если присмотреться, можно заметить первые, самые яркие звёзды. Зануда Денис, конечно, тут же не преминул заявить что это не звёзды, а Венера с Сатурном, но я проигнорировал его. Я прошёл по проспекту Горького, свернул в арку. Здание театра утопало в весенней зелени сада — кусты сирени уже набирали цвет, и в сумерках сквозь цветки и листья белели светлые стены.

Я пришёл к третьему звонку. Ни буфет, ни вращение в кругах театралов меня не интересовало — стоять там и пить с толпой выпендрёжников, которых даже арбатские квартирщики на фиг не пошлют? — нет, это не для меня. На ступенях было пусто. В фойе тоже — только гардеробщица, раскладывавшая номерки, приняла мою куртку и проводила сонным взглядом.

Спектакль меня не впечатлил. Какая-то дикая смесь соцреализма и гротеска, рассчитанная на своих, понимающих, умеющих читать между строк.

Наконец на сцену вышла Аня.

Она появилась справа, из-за фанерной декорации, изображавшей заводские ворота. Комбинезон сидел на ней неуклюже — видно было, что она не привыкла к грубой ткани. Косынка сползла набок, открыв рыжую прядь. Она произнесла первую реплику, и я перестал дышать.

Это была не Аня.

То есть, конечно, это была она — её голос, её походка, её тонкие запястья, выглядывавшие из широких рукавов рабочей крутки. Но внутри неё сейчас жил кто-то другой. Работница, горящая за план, — да, пожалуй. Только ещё и девочка, которая в шестнадцать лет приехала из деревни и впервые увидела проходную завода, огромную, как ворота в другой мир.

Роль была небольшой. Когда Аня ушла со сцены, я выдохнул.

Странное чувство. Когда я видел её на сцене, она была и своей, и чужой одновременно. Я знал каждую родинку на её теле, а сейчас не мог понять, она это или уже нет. Она существовала в другом пространстве, и это пространство меня не впускало.

Спектакль окончился. Зрители разошлись, обсуждая вполголоса премьеру. Насколько я понял, московский театральный бомонд принял и постановку, и Холмова хорошо. Я подождал, пока фойе опустеет окончательно, и поднялся за кулисы.

В коридоре у общей женской гримёрки я столкнулся с грузным мужчиной. Бородка с проседью, лысина, узкие золотые очки, взгляд поверх стёкол — бегающий и при этом — цепкий. Он прошёл мимо, не замечая меня, но что-то в его лице показалось неуловимо знакомым. Я не успел вспомнить. Мужчина свернул за угол.

Я постучал в дверь гримёрки.

— Войдите!

Аня сидела перед зеркалом одна. Она смотрела в собственное отражение расширенными глазами, прижав ладонь ко рту. Увидела меня в зеркале — и медленно опустила руку.

— Меня пригласили играть в кино, — медленно произнесла она. Голос был тихим, словно она всё ещё не верила.

Я замер у двери.

— Соловьёвский. Карен Соловьёвский. Он только что вышел, — она обернулась. — Ты должен был с ним встретиться в коридоре!

Тот самый мужчина. Точно. Теперь я вспомнил — портрет в «Советском экране», статья о молодых режиссёрах. Как по-моему, молодой режиссёр был молод довольно относительно. Аня сорвалась с места, подлетела ко мне, обняла и закружила по гримёрке, смеясь.

— Кино! — выкрикнула она. — Кино, кино, кино!

***

Праздновать мы решили дома, сошлись на том, что мы и так там редко бываем. По дороге, смеясь и дурачась, забежали в гастроном. Сумки или авоськи у нас с собой не оказалось, и мы так и шли до дому — у меня в руках две бутылки, коньяк и шампанское, у Ани из сумки торчит коробка шоколадных конфет «Ассорти».

В прихожей Аня щелкнула выключателем, и под высоким потолком вспыхнула голая лампочка. Я поставил на тумбочку бутылки.

— Энио Морриконе! — скомандовала Аня, сбрасывая туфли.

Я прошел в комнату, достал пластинку и опустил иглу. Из колонок поплыла тягучая мелодия. Аня стояла в дверях, прикрыв глаза.

— Кино, — выдохнула она. — Кино, кино, кино!

Я взял шампанское, сорвал фольгу и принялся раскручивать мюзле. Проволока не поддавалась.

— Ты неуклюжий, — засмеялась Аня.

Я рванул сильнее. Металлическая петелька чиркнула по ладони, и пробка с хлопком ударила в потолок. Пена хлынула на линолеум.

— Ой, — сказала Аня.

Я смотрел на ладонь. В ямке между большим и указательным набухала алая капля.

Аня шагнула ко мне, взяла мою руку и поднесла к губам. Я почувствовал тепло ее дыхания, влажное прикосновение языка. Музыка плыла сквозь комнату, и свет от торшера пузырился в лужице шампанского на полу.

Я притянул ее к себе. Сдвинул бретели платья, и под пальцами оказалась горячая кожа. Мы двинулись в спальню, и по пути она стащила с меня рубашку. Пуговица отлетела, покатилась в угол. Я подхватил ее на руки — она была легкой, невесомой, и ее волосы пахли ромашкой.

В спальне я опустил ее на кровать. Где-то внизу, за распахнутым окном, шуршали по асфальту шины.

После мы лежали молча. Простыни сбились, подушка валялась на полу. Пластинка уже закончилась, и игла с тихим шипением скользила по пустой дорожке.

— Пойду переверну, — сказал я.

В комнате я налил себе коньяку и плеснул шампанского в Анин бокал. Она вышла следом — в моей рубашке, застегнутой на две пуговицы. Мы сели на диван. Аня поджала ноги, взяла с журнального столика открытую коробку «Ассорти» и надкусила конфету.

— Окно же было открыто, — сказала она вдруг и прижала пальцы ко рту. — Соседи всё слышали.

Я отпил коньяк. Терпкая горечь обожгла горло.

— Ну и пусть, — сказал я.

Она засмеялась, запрокинув голову. Потом взяла бокал и сделала глоток. Пузырьки поднимались по стенкам и лопались наверху.

— Ой, — она поставила бокал на столик и посмотрела на меня с удивленной улыбкой. — А ты и вправду сильно соскучился.

Я поднялся, подхватил ее на руки. Рубашка задралась. Аня обхватила меня за шею и уткнулась носом в плечо.

В спальне я уложил ее на кровать. Простыни больше не пахли жареной картошкой. Пахло шампанским, ее кожей и майской ночью из распахнутого окна.

Глава 3

Утром нас разбудило заглянувшее в окно солнце. Я повернулся на другой бок. Поздно. Свет уже пробрался под веки, растекся теплым пятном по лицу. Аня вскинулась на кровати, глянула на будильник и ахнула.

— Ой, уже двенадцать!

— Воскресенье, — проворчал я. Перевернулся на другой бок. Накрыл голову ее подушкой.

Она смеясь вырвала подушку, шлепнула меня ей.

— Вставай! Иди, вари кофе.

Я промычал что-то нечленораздельное. В коридоре зазвонил телефон.

— Возьми трубку. Это тебя.

— Нет, тебя! Ты возьми!

Мы препирались долго. Телефон звонил не переставая.

Наконец я встал. Прошлепал босыми ногами через открытую дверь комнаты. Снял трубку. Женский голос — незнакомый, торопливый.

— Аня, это тебя! — торжествующе заорал я. Положил трубку рядом с аппаратом. Прыгнул обратно в постель.

Аня торопливо подошла. Прижала трубку плечом к уху. Кивнула. Еще раз. И вдруг начала отчаянную пантомиму — пальцами по воздуху, мол, записать нужно.

Пришлось встать. Огрызок карандаша нашелся в кармане куртки. Свежая «Правда» лежала на трельяже в коридоре — на полях при желании умещалось что угодно. Я сунул ей карандаш и газету.

Она быстро писала что-то длинное. Наконец положила трубку. Я уже открыл рот для пламенной тирады — раз ты проиграла, иди вари кофе, — но телефон зазвонил снова, как будто звонивший вспомнил что-то важное. Аня, наверное, подумала так же и снова схватила трубку.

— Сейчас, — сказала она и протянула мне. Торжествующе уставилась. — А это — тебя!

В трубке щелкнуло.

— Товарищ Проскурин? Петр Григорьевич Комов ждет вас у себя завтра в шестнадцать. Сможете?

Я узнал этот голос. Помощник. Вежливый и бесцветный.

— Смогу.

— Отлично. Я закажу пропуск.

Короткие гудки.

Мы посмотрели друг на друга. Потом Аня шагнула ко мне. Я обнял ее. Мы стояли посреди коридора и молчали.

— Кофе? — тихо спросила она наконец.

— Кофе, — согласился я.

И мы пошли на кухню. Обнявшись.

Кофе мы варили вдвоем. Я молол зерна. Аня зажигала горелку. Турка у нас была старая, еще с Профсоюзной.

Потом мы сидели на балконе. Я смотрел на Аню. На веснушки, проступившие после первого же весеннего солнца. На руки, обхватившие чашку. Смотрел — и любовался.

Она перехватила мой взгляд.

— Чего?

— Ничего, — сказал я. — Так, просто смотрю.

Вечером мы пошли гулять в сторону университета. Держались за руки. Молчали — но молчание было легким и невесомым, как тополиный пух.

Вернулись затемно. Аня ушла в спальню. Я задержался в коридоре. Поднял с пола газету.

На полях, ее почерком, было записано: адрес. Время. Имя — незнакомое, женское. Я положил газету на трельяж. Прошел в спальню.

Аня уже лежала, укрывшись до подбородка.

— Завтра… — начала она.

— Завтра, — перебил я. — Завтра будет завтра.

Она улыбнулась. Я лег рядом. Обнял ее. Закрыл глаза. Долго ворочался, не мог уснуть.

Аня дышала ровно. Уже спала. А еще говорит, что это я — толстокожий.

***

Понедельник выдался плотным. С утра — консультация в институте, потом госпиталь в Сокольниках. Дальше к Комову. После обеда — работа, я там месяц не появлялся.

Консультацию проводили в той же аудитории, где я сдавал вступительные. Выпускников осталось намного меньше, чем было первокурсников, свободных мест было много.

Преподаватель — с седым ёжиком и в застиранном, испачканном мелом пиджаке — стоял у доски и записывал разделы. Теоретические основы радиотехники: радиотехнические цепи и сигналы, статистическая радиотехника — как правило, один вопрос. Радиотехнические устройства и системы: радиоприемные, радиопередающие, антенно-фидерные устройства, импульсная техника — второй. Электроника: схемотехника аналоговых и цифровых устройств, микропроцессорная техника, основы твердотельной и вакуумной электроники. Ну и специализация, обсудим ее на второй паре.

— Теперь внимание, товарищи.

Он обернулся, обвёл аудиторию взглядом.

— Цифровая техника. В этом году акцент на цифровой технике. Логика, триггеры, счётчики, регистры — повторите основы. Вы удивитесь, но на самой базе сыплются многие. Микропроцессоры, виды архитектуры. Если поплывёте в аналоговых расчётах — цифра вас может вытащить. Но не наоборот.

По рядам прокатился шелест. Кто-то зашуршал тетрадью, кто-то полез в портфель за ручкой. Мой сосед слева — парень в очках, фамилию не помню — судорожно листал конспект.

— Токхэйм, — преподаватель поднял палец. — «Основы цифровой электроники». Заучите назубок. Не прочитайте, не законспектируйте — зазубрите. Наизусть.

Он положил мел, вытер руки о тряпку.

— Теперь давайте к примерам задач. Главным образом выпускники сыплются…

Денис внутри хмыкнул — Цифра — это по моей части.

Тут уже надо разобраться, кто в ней больше волочет, старик — ответил я мысленно.

После второй пары я вышел из аудитории, прикидывая в уме, успею ли я перекусить до госпиталя.

— Проскурин!

Из-за колонны вынырнул комсорг, Борис. В пиджаке, белой рубашке, при галстуке, комсомольский значок.

— Архип!

— Сейчас опять заведет свою шарманку — заметил Денис.

Я остановился. Он подошёл вплотную, понизил голос.

— Ты подумал? Насчет заявления в партию?

Я смотрел на него. Он был собран, настойчив и другого ответа, кроме как «Да», от меня не ждал. Я знал, что у них горел план, катастрофически не хватало кандидатов в партию, результаты соревнования — псу под хвост.

— Ты же у нас делегат. Кавалер. Лауреат. Если не ты, Проскурин, то кто? Кто более достоин? Тем более, сам генеральный секретарь тебе руку жал!

Я молчал. Вспомнил Кремль, потную ладонь Горбачева, его открытую улыбку.

— Боря, — сказал я тихо.

Он замолчал.

— Слушай меня внимательно. Коммунист — это не только звучит гордо. Это ещё и колоссальная ответственность.

Он открыл рот. Я поднял ладонь.

— У меня учёба. Работа. Семья. Быть образцовым коммунистом мне не потянуть. Вот поэтому я пока и думаю — важно рассчитать силы!

Борис нахмурился, собрался было что-то возразить.

— А доверие комсомольцев института, доверие генерального секретаря — продолжал я, глядя ему в глаза, — мне нельзя будет обмануть. Мне нельзя быть плохим коммунистом. Понимаешь?

Он моргнул.

— Подумай над моими словами. Тем более ты сам — кандидат в члены партии.

Я развернулся и пошёл к лестнице. На полпути обернулся. Борис так и стоял у колонны с открытым ртом.

Я спустился в вестибюль. Вахтёрша подняла голову от вязания. Я кивнул ей, толкнул дверь.

На улице пахло тополиными почками и бензином. У остановки женщина с авоськой отчитывала мальчишку, тот шмыгал носом и смотрел в землю.

«Красиво ты его», — сказал Денис.

«А что мне оставалось?»

«Да ладно, не оправдывайся. Я б ещё добавил, про настоящих коммунистов и подхалимов».

Я усмехнулся. Спустился в переход, купил «Советский спорт» в киоске, сунул под мышку. До госпиталя — сорок минут. Успеваю. Добраться успеваю, но перекусить — уже нет.

***

Госпиталь в Сокольниках, на Песках, был совершенно обычным снаружи и совершенно секретным изнутри. Пока я добрался до нужного кабинета, трижды прошел проверку документов.

Кабинет тонул в майском солнце. Лучи били в широкое окно, выбеливали казенный паркет до медового блеска, дробились в стеклах шкафа с толстыми папками.

В кабинете сидел целый полковник медицинской службы. Опустившие головы в рюмки змеи на его петлицах сияли ярче, чем звезды на погонах. Белый медицинский халат был небрежно наброшен на спинку стула. Сам полковник что-то писал в толстой амбарной книге и даже не поднял головы, когда я вошел.

Я потянул руку к виску, но вовремя понял, что голова моя пуста, а к ней руку не прикладывают. Опустил ладонь, вытянулся.

— Товарищ полковник, старший сержант запаса Проскурин…

— Садись, Проскурин.

Он кивнул на стул, продолжая писать. Перо скрипело. Я сел, положил руки на колени. Тишина и прохлада. Только за окном орали скворцы да где-то в коридоре хлопнула дверь.

Полковник отодвинул книгу, снял очки, потер переносицу. Посмотрел на меня. Взгляд у него был цепкий, но без враждебности — так доктора смотрят на рентгеновский снимок.

— Пока ты там на сборах своих прохлаждался…

Я состроил скептическую гримасу.

— Прохлаждался, прохлаждался, — заверил полковник. — Вот если отбор пройдешь, тогда и поймешь, что такое настоящая работа. В общем, не будем тянуть кота за хвост. Если честно, с таким анамнезом, как у тебя, мы сразу ставим штамп «не годен» и прощаемся.

Я рефлекторно посмотрел на живот. Шрам на животе давно зажил, стянулся в бледную полоску, но память о той ночи еще сидела в мышцах — иногда, когда резко поворачивался, тянуло.

— Дело не в ранении, хотя и это весомый фактор, — полковник поднял руку, останавливая мой готовый сорваться ответ. — Я об энцефалите. Ты же понимаешь, что с тобой случилось?

Я молчал.

— Вирус, который ты подхватил, — он постучал пальцем по столу, — никуда не девается. Антибиотики против него бессильны, противовирусных нет. Только собственный иммунный ответ организма — организм либо выжигает заразу подчистую, либо… — он сделал паузу, — либо вирус уходит вглубь, в нервные ганглии, и сидит там тихо. Годами. А потом — раз. Медленная нейроинфекция. Или аутоиммунный ответ, когда твой же иммунитет начинает жрать собственный мозг. Ты бомба замедленного действия, Проскурин. Которая может рвануть в самый неподходящий для экипажа и страны момент.

Тишина. Скворцы за окном орали как сумасшедшие.

— Но за тебя просили. Сразу из нескольких мест. Причем с таких уровней, что мне самому интересно стало, что ты за фрукт такой.

Он уставился на меня с любопытством натуралиста, разглядывающего редкий вид жука. Я выдержал взгляд.

— Товарищ полковник, я правда не знаю, кто бы это мог быть.

— Слишком много вариантов — хихикнул Денис.

— Ладно, — снова оборвал меня полковник. — В общем, для тебя сделали исключение. Исследовали дополнительно. Ликвор твой гоняли в Институт полиомиелита.

Он замолчал, явно наслаждаясь паузой. Я ждал.

— На прошлой неделе пришли результаты. Коллеги считают, что у тебя стерильная эрадикация. Вирус полностью побежден. Остался один иммунитет.

Я выдохнул. Не заметил, что не дышал до этого.

— Ну а в остальном ты здоров, как космонавт. Перегрузки держишь, вестибулярка крепкая. Мозгоправы, правда, считают, что ты что-то крепко скрываешь по психическому статусу.

— Они меня поймали, старик, — снова съехидничал в голове Денис.

Я подавил усмешку. Полковник заметил, но истолковал по-своему.

— Но это у вас у всех такое, у кого семнадцатая графа в анкете заполнена. Органы все-таки оставляют отпечаток.

Он достал из верхнего ящика стола деревянную коробочку. Извлек из нее штемпельную подушку, открыл, положил на стол. Покопался, выбрал нужный штамп, опустил на подушку. Примерился — и резко ударил по картонной корочке толстой сшитой пачки разномастных листов. Чернила впитались мгновенно, оставив жирный фиолетовый оттиск. Потом расписался и, таким же манером примерившись, шлепнул по подписи круглой печатью.

— Годен!

Он встал, протянул руку. Я поднялся, пожал. Рукопожатие у полковника было крепкое.

— Давай, Проскурин. Не подведи.

***

Комов пока оставался там же — на Петровке, 38. Дорога тоже была мне знакома, разве что сержант теперь не очень удивился моему визиту, просто уточнил — дорогу знаете?

Серый линолеум коридоров сменился паркетом приемной. Секретарша — короткая стрижка, строгий костюм — подняла глаза от машинки «Ятрань», молча кивнула на высокую дверь, обитую дерматином.

Я вошел.

Комов сидел за столом, что-то писал. Поднял голову, сцепил пальцы в замок. Он сидел без кителя, в одной рубашке — в кабинете было жарко. На запястье — старые часы на потертом ремешке.

— Заходи, Архип. Садись.

Он встал, пожалуйста мне руку, дождался, пока я опущусь на стул, и сел не обратно за свой стол, а напротив меня.

— В общем, Архип, — он как будто продолжал начатый когда-то разговор — целая группа товарищей попросила с тобой поговорить. Про твои перспективы.

Есть у тебя два пути. И, как ни странно, есть и выбор. Такое редко бывает в жизни, цени. У меня вот выбора не было.

Он замолчал, о чем-то вспоминая. Я ждал.

— В нашей организации, — он слегка усмехнулся, — не в милиции, конечно, а на Лубянке, — есть Первое главное управление. Знаешь, чем оно занимается?

— Разведка, — пожал я плечами. — Это все знают.

Внутри Денис хихикнул — я прямо услышал этот смешок, сухой, как шелест бумаги.

— Тебя в разведку вербуют, старик! — и добавил голосом Роджера Мура — Май нейм из Бонд, Джеймс Бонд!

Я сдержал улыбку.

Комов качнул головой.

— Не все. А теперь слушай то, что знают немногие. И те кто знает, молчат.

Он наклонился чуть вперед, понизив голос.

— Внутри Первого управления есть управление «Т». Научно-техническая разведка. Ее задача — не допустить лидерства Запада в науке и технике. И тем более — нашего отставания в этой области. В этом управлении всегда кадровый голод. Комитет постоянно ищет толковых парней. В том числе через особые отделы в армии.

Что-то в голове щелкнуло. Встало на место. Голицыно, учебка, проверки. Медведев.

— А Медведев? — я подался вперед. — Он что, тоже…

Комов кивнул.

— С управлением «Т» работают как эксперты многие офицеры таких частей, как Командно-измерительный комплекс. Многие ученые академических институтов, таких как ИКИ. И даже инженеры на производстве. Особенно в Зеленограде.

— Комитет, он везде, старик, — прокомментировал Денис уже без смеха, тихо и серьезно.

— Управление «Т» давно тобой интересуется. И они, в общем, готовы сделать тебе предложение. Комитет государственной безопасности, оперативная работа в Управлении «Т» — это первый путь.

— А второй путь?

Комов встал, прошелся к окну, коснулся пальцем листа фикуса.

— Второй путь — космос.

Он повернулся. Усмешка тронула его губы.

— Медицину, как я понимаю, ты прошел.

Я вспомнил седого полковника в госпитале.

Комов замолчал. Солнце переместилось, и пыльный луч из окна уперся прямо в фикус.

— Я подумал и спросил — но ведь в отряде космонавтов нет кадрового голода, как в Управлении «Т». Почему вы мне даете выбор? Ведь научно-техническая разведка важнее для страны.

— Карты легли так, Архип, что в космосе ты вроде как тоже очень нужен. Но я в этом понимаю мало, это другие люди тебе объяснят.

— В общем, думай, Архип. Крепко думай. Времени — до конца месяца.

Он протянул руку. Я пожал ее — сухую, твердую.

— И не надо отвечать сейчас. Иди. У тебя теперь есть над чем поломать голову.

Я уже взялся за ручку двери, когда Денис заговорил снова.

— Слушай, старик. Ты не рассказал про слежку.

— Расскажи ему. Сейчас.

Я развернулся.

Комов удивленно посмотрел на меня — Забыл что-то?

— Петр Григорьевич, — сказал я. — В субботу, когда я вернулся. От самого вокзала меня вели.

— Рассказывай. Подробно.

Я рассказал. Трое. Первый — тот, кого Денис узнал еще по «Праге», два года назад. Я описал его: лет тридцать — тридцать пять, невысокий, коренастый, стрижка короткая, почти ежик. Одет в простую серую куртку. Лицо круглое, незапоминающееся. Второй — высокий, сутулый, в темном плаще. Третий молодой, лет двадцати пяти. Был в джинсовой куртке и кепке, низко надвинутой на глаза.

— Менялись на маршруте, — закончил я. — Один отставал, другой подхватывал.

Комов слушал, не перебивая.

Он открыл ящик стола, достал блокнот в черном клеенчатом переплете. Взял ручку.

— Еще раз. Опиши по порядку. Каждого.

Я повторил. Комов писал быстро, бисерным почерком.

— Тот, из «Праги», — он поднял голову. — Ты уверен?

— Не совсем. Может он, моет нет — что что-то есть неуловимо похожее.

Комов кивнул. Закрыл блокнот. Положил его в ящик. Задвинул с сухим стуком. Поднял на меня глаза.

— Я разберусь.

Я встал. Он остался сидеть. Уже в дверях я обернулся:

— Петр Григорьевич. Это не седьмое управление.

— Знаю, — ответил он, не поднимая головы. — Иди.

***

В кухне у нас тоже пока горела голая лампочка. Аня сидела на табурете, теребя бахрому скатерти. Нитка наматывалась на палец — туже, туже. Кончик пальца побелел.

Я стоял у дверного косяка. Сжимал и разжимал пальцы в кармане брюк.

У обоих были новости, и никто не хотел начинать.

— Кто первый? — спросил я.

Голос вышел хриплым.

— Давай вместе — предложила она. На раз-два-три.

Она подняла глаза. Серо-голубые, но без искорок — погасли.

— Давай.

— Раз.

— Два.

Нитка на ее пальце лопнула.

— Три.

Слова прозвучали одновременно. Её — лёгкие, как выдох. Мои — веские и тяжёлые.

— Я снялась на пробах. Соловьёвский похвалил.

— Я прошёл медкомиссию в отряд космонавтов.

Аня медленно подняла руку и прижала пальцы к губам — как делала всегда, когда была растеряна или озадачена.

— Мы справимся с этим, Архип?

Голос тихий. Тревожный.

Я сел на табурет.

— Должны.

Я накрыл ее руку своей. Она кивнула — медленно, пробуя слово на вкус.

Из крана упала капля. Я взял её руку. Пальцы ледяные. Накрыл ладонью.

— Должны, — громче и уверенней повторил я.

В углу зажужжал холодильник.

Аня высвободила руку. Встала, подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Конденсат от дыхания пополз вниз.

— Ты уедешь в Звёздный.

— Я буду приезжать. На выходные.

— А я буду сниматься в Ленинграде.

— Меня ещё даже не зачислили. Это только первый этап. Отсеют.

— Не отсеют.

Она повернулась, присела на подоконник. Улыбнулась — растерянно и грустно.

— И меня тоже отберут.

Ленинград. Я представил карту: Москва — Звёздный — Ленинград.

— Ты должна согласиться. Ты же всю жизнь мечтала о кино.

— Ты тоже всю жизнь мечтал о космосе.

Я обнял её. Рубашка тут же намокла.

— Не реви.

— Я не реву.

— Ладно, тогда реви. Я разрешаю.

Она всхлипнула. Отстранилась, вытерла глаза рукавом.

— Я соглашусь.

— Я тоже.

— Решено?

— Решено.

Мы прошли в спальню. Она легла, поджав колени. Я лёг сзади, уткнулся носом в затылок. Волосы её пахли ромашкой.

— Архип.

— М?

— Повтори. То, что ты сказал на кухне.

Я сразу понял, о чем она.

— Мы должны. Должны.

Она вздохнула. Тело расслабилось. Через минуту дыхание стало ровным. Она всегда засыпала быстро.

Я не уснул до утра. Смотрел, как светлеет потолок. Денис молчал. Единственное, что имело значение, — тепло её тела, запах волос, ее дыхание.

Мы должны справится.

С этим я и уснул.

Глава 4

В Щукинском училище выпускные банкеты начинать в ресторане было не принято. Все собрались у дверей альма-матер, двадцать восемь человек. Юноши не пустыми руками, кто-то с гитарой, но многие с портфелями, откуда доносился подозрительный звон. Девушки блистали - всё-таки не зря говорят, что самые красивые девушки в Москве - в Щуке. Аня была весела и легка, смеялась, запрокидывая голову. А я - я в любой компании умею быть своим. Если настроение, конечно, хорошее. Моё в тот вечер было отличным.

К Покровским воротам шли пешком через всю Москву. Майский вечер дышал теплом, тополиный пух еще не полетел, но почки уже раскрылись, в лужах - зеленые разводы пыльцы, а воздух слегка горчил свежей зеленью. Гитара переходила из рук в руки. Кто-то затягивал Окуджаву, кто-то — Высоцкого, и прохожие оборачивались нам вслед.

Аня вчера рассказывала, что выпускники пришли к Вишневскому и насели — мол, договоритесь, мастер, вы же можете. Он мог. У Вишневского всюду были друзья — старые, еще по ГИТИСу, осевшие в московских студиях, театрах и полуподвальных залах. Один такой друг, Домбровский, был основателем небольшой театральной студии у Покровских ворот. Статус у студии был запутанный. Наполовину самодеятельная — что означало недоступную государственному театру свободу. В студии имелся небольшой театральный зал, кулисы, примерка, буфет с кухней — небольшой, но настоящей. Под залом - сводчатый кирпичный полуподвал. И в этом полуподвале можно было организовать банкет. Тоже полуофициально. В московских богемных кругах провести банкет а подвале у Домбровского считалось невероятно круто.

Меню выставили скромное: свекольный салат под шубой, котлеты по-киевски, соленья. Водку и рислинг пронесли с собой, в тех самых портфелях, их содержимое перекочевало в кувшины из-под морса. Из буфета заказали только «Советское» шампанское для тостов. Аренда зала ушла администратору в конверте — рублей семьдесят, не больше. На нос вышло меньше десятки. Наш семейный бюджет этой траты даже не заметил.

Приглашены были все — с мужьями, женами, невестами. Так и я попал в этот концентрират московской богемы.

Столы сдвинули буквой «П». В центре восседал Вишневский, мастер курса, положив тяжелые руки на скатерть. Любимчики жались поближе к мэтру. Шуты оккупировали середину, чтобы обслуживать тосты.

Вишневский поднялся первым. Обвел всех взглядом — долгим, будто пытался запомнить каждое лицо отдельно.

— Теперь все вы актеры. Каждым я горжусь. Вы — мой лучший курс!

Голос его дрогнул. Он прослезился — кто поймет, жил он в эту минуту или играл. Скорее всего, и то и другое одновременно, и по-другому он уже и не мог. Но вышло очень искренне, даже я прослезился. Потом пошли тосты «за удачу», за верность заветам Вахтангова и прочий официоз. Пили стоя.

Дальше началось ритуальное развенчание. Педагоги перешли с выпускниками на «ты» и принялись вспоминать самые позорные за четыре года этюды. Лысый преподаватель по сценречи, фамилию я не запомнил, поднялся с рюмкой и изобразил, как один студент пытался произнести монолог Чацкого с кашей во рту. Получилось так похоже, что зал взорвался хохотом. Ане тоже досталось - пожилая актриса показала юную Травину, метавшуюся по коридору перед экзаменом. Зал захохотал, Аня - громче всех.

Курс ответил капустником. Пародии вышли злыми — на мастеров, друг на друга, на уборщицу тетю Клаву, которая вечно выгоняла их из аудитории. Крики «Верю!» и «Не верю!» гремели чаще, чем звон бокалов.

Ближе к полуночи в дело вступили гитары. «Брич-Мулла», романс из «Собаке на сене» — и пошла откровенная цыганщина. Орали все. Кто-то уже взобрался на стол, кто-то бил ладонями по столешнице, отбивая ритм.

Я не курил, но вышел на крыльцо глотнуть воздуха. Ночь кончалась, на востоке занималась заря.

Хлопнула дверь. Вишневский. Без очков, в расстегнутом пиджаке, с помятой папиросой в пальцах.

— Вы же муж Травиной, правильно? Часто видел вас в училище, но мы так и не познакомились. Всеволод - и он протянул руку.

— Архип.

Пожали руки. Он — с жаром, почти театральным. Я — спокойно.

— А готовы ли вы, молодой человек, к этой трудной задаче — быть мужем актрисы? — он прикурил, затянулся. — Актерские браки вещь неустойчивая. Долгих и счастливых почти не бывает. Исключения можно перечесть по пальцам одной руки. Я и сам…

Мэтр осекся. Выпустил дым. Пауза затянулась.

— Впрочем, что это я. Что я хотел сказать вам, молодой человек. Аня — моя любимица. Вы, наверное, давно поняли. Актриса она средняя. Дреймане была намного, намного сильнее. — Он постучал папиросой о перила, стряхивая пепел. — Но Аня — трудяга. Она очень, очень много работает. Слышит критику. И в итоге может сыграть практически все что угодно. Но есть еще один момент. Вы слушаете меня, молодой человек?

Я кивнул.

— Она очень, очень киногенична. На экране будет блистать. Вы знаете, наверное, что Соловьевский берет ее в свой новый фильм на вторую роль. Я, если честно, надеялся, что ее дебют в кино состоится попозже. — Он поморщился. — Но Соловьевский, зараза, разглядел ее сразу. Он конъюнктурщик. Но конъюнктурщик талантливый. Очень талантливый. Готовьтесь. Через месяц после выхода фильма вы будете не просто муж актрисы, а муж известной актрисы. Ее станут узнавать в метро, а в ресторанах — просить автографы.

Он посмотрел мне в глаза. Хотел добавить что-то еще — но не стал. Положил руку на плечо. Подержал. Сжал. Потом бросил бычок в дымящуюся урну и не вполне твердыми шагами начал спускаться по лестнице.

— Ну что, старик, — Денис, как всегда в последнее время, ёрничал — тебя посвятили в рыцари. Мужья Прекрасной Дамы.

— Не очень-то и смешно, — ответил я. И понял, что сказал это вслух.

В зале выпускники прямо за столом разыгрывали сцену из «Принцессы Турандот» — главного спектакля-талисмана вахтанговцев. Калаф путал реплики, импровизировал на ходу, Турандот хохотала и роняла бутафорскую корону в винегрет. Считалось: если капустный вариант сыграли легко и смешно, курс ждет гладкая карьера. Я смеялся вместе со всеми.

Потом началась дискотека. Кто-то притащил магнитофон, поставил новую кассету. Queen. У меня этого альбома пока не было.

I want to break free…

Голос Меркьюри взлетел под кирпичные своды, и Дениса накрыло. А с ним — меня. Я увидел плоский экран на стене его квартиры. На экране Меркьюри пел на огромном стадионе, в ослепительно белой майке. Фильм. Байопик. Рядом с Денисом на диване сидела девушка. Не Аня. Другая. В руке я держал прямоугольный кусок черного полированного стекла. В нем тоже был экран, который зажигался, если прикоснуться к одной из граней. Я знал, что могу этой стекляшкой управлять фильмом, могу слушать эту песню, как и миллион других, в любом месте, где захочу — как в плеере с бесконечной кассетой.

Воспоминание схлынуло так же внезапно, как накатило.

— Что это было, старик?

— Такое в последнее время все чаще, — голос Дениса прозвучал трезво. — В твоей жизни все больше того, что я узнаю. На что можно приземлить мои воспоминания. И я вспоминаю себя. Сегодня ты выпил — и почувствовал все вместе со мной. Обычно это проходит мимо тебя.

Я сидел за столом, ошеломленный. Аня танцевала медляк с каким-то развязанным актеришкой. Он прижимал ее к себе излишне плотно. У меня зачесались костяшки пальцев. Я вспомнил, что не дрался с самой армии.

— Эй, эй, остынь, горячий сибирский парень, — Денис, кажется, тоже уже был подвыпившим.

Ко мне подскочила Анина сокурсница — Люся? Лида? — и потянула танцевать. Шептала что-то на ухо, прижималась всем телом так, что отстраняться пришлось уже мне. Я поймал насмешливый Анин взгляд через весь зал.

Конец банкета помнил смутно. Догуливали на лавочках в сквере под светлым утренним небом. Потом помню - я махнул зеленому огоньку. Таксист заломил два счетчика, я не стал торговаться. В машине положил Ане руку на бедро. Она прижалась всем телом и укусила меня за ухо.

Начали мы, кажется, еще в лифте. Уснули только под утро.

И уже проваливаясь в темноту, я вновь услышал внутри голос Вишневского. «Муж известной актрисы». Усмехнулся про себя. И отключился.

***

В лаборатории было непривычно тихо. И пусто. Каморка Павла зияла распахнутой дверью, и я на секунду замер на пороге, прежде чем войти в общий зал. Стол Комова стоял голый. Ни папок, ни расчетов на столе, ни вечной кружки команданте Че и его собственноручным автографом, которую ему привез из Кубы Хачатурян.

Полки над столом опустели. Книги съехали — вместе с хозяином. Я вспомнил, как впервые переступил порог этой лаборатории. Павел тогда сидел, задрав ноги на тот самый стол, и читал свежий номер «За рубежом», не обращая на меня никакого внимания.

Игорь сидел за своим местом, перед ним светился зеленый экран «Электроники-60». Серая коробка процессора стояла на боку, крышка снята. Игорь, не глядя на меня, давил клавиши. По экрану сыпались квадратные и прямоугольные фигурки. Пикнуло. Еще одна фигурка упала в колодец.

И лишь Миша, кажется, ничуть не изменился.

— О, студент. — Я бросил сумку на стул. — Или уже не студент?

Игорь поднял голову. Глаза красные — то ли не спал, то ли что похуже.

— Почти выпускник. Госэкзамен сдал. Остался диплом. Но это формальность. Я же по «Ясеню» его написал. Руководитель — Владленыч. Защита закрытая.

Миша стоял у верстака. Паяльник в руке, под носом — лупа на шарнирном креплении. Он как раз выудил из коробки новенький транзистор и теперь аккуратно прилаживал его к плате чьего-то усилителя. Кажется, "Бриг".

— Ну, давай тогда по чуть-чуть. — Он отложил паяльник на подставку и выпрямился. — Работы-то — считай что и нету. — Кивнул на усилитель. — Игорь, ты будешь?

Игорь неопределенно дернул плечом. Падающие фигурки на экране у него перед носом ускорялись.

Миша нагнулся, выудил из-под стола початую бутылку «Андроповской». Этикетка уже слегка сморщилась. Он поставил ее на верстак, прямо поверх усилителя, и достал из ящика два стакана. Стекло с мутными разводами. Плеснул в оба, посмотрел — получилось по трети. Поморщился. Долил до половины.

Взял стакан, протянул мне.

— Ну, давай за тебя, инженер.

Мы чокнулись. Стекло звякнуло глухо. Я опрокинул водку в рот. Тепло прокатилось по пищеводу, мягко ударило в голову. После вчерашнего было самое то.

— По одной и хватит, — заключил Миша, занюхивая рукавом. — День в разгаре. Да, кстати — тебя замдиректора просил зайти, как появишься.

Я поставил стакан на край верстака. Миша уже снова склонился над усилителем. Игорь сидел спиной, плечи напряжены. Я подошел к нему и хлопнул по плечу.

— Бывай.

Он не обернулся.

В коридоре пахло нагретой пылью от батарей — их почему-то не отключили с зимы, и теперь они грели майский воздух. Я дошел до лестницы, поднялся на пятый этаж. Коридор здесь был шире, а двери обиты дерматином.

В приемной Хачатуряна сидела новая секретарша. Прежняя была пожилая, волосы пучком, в вязаной кофте. Эта — молодая, короткая стрижка, строгий серый костюм. На столе перед ней высилась пишущая машинка, тоже другая - элегантная немецкая «Эрика», электронная, с дисплеем и памятью.

— Здравствуйте — сказал я.

— Вы Проскурин? — Она подняла глаза на мою рыжую шевелюру. — Подождите, пожалуйста.

Поднялась, одернула юбку, постучала в дверь костяшками пальцев. Приоткрыла.

— К вам Проскурин.

Из кабинета донеслось что-то неразборчивое.

Секретарша повернулась ко мне.

— Заходите, пожалуйста.

Я толкнул дверь. В кабинете было светло — шторы раздвинуты настежь, и солнце заливало тяжелый стол с зеленым сукном, книжные шкафы до потолка. Но на столе стояли чужие вещи. Другая лампа. Другой письменный прибор — не хачатуряновский, малахитовый, а простой, из тёмного дерева.

В кресле за столом сидел Павел Комов.

Он поднялся, улыбаясь. Вышел из-за стола, протянул руку.

— Садись, старик.

Я опустился на стул для посетителей. Павел вернулся в кресло, откинулся, сцепил пальцы на животе. Белая рубашка, галстук с серебряной полосой.

— Владленыч ушел на повышение, — сказал он. — В Министерство общего машиностроения.

Я остолбенел.

— Заместитель министра по науке, — добавил он. И рассмеялся.

Я молчал.

— Просил передать: на твою защиту приедет обязательно. — Павел продолжал улыбаться. — Я ему сказал, что тебя и так некому мучать. Диплом по теме, за которую Ленинскую премию дали, так еще и научный руководитель — замминистра. По-моему, это перебор. Даже для такого орденоносного заведения, как наш институт. Кузница кадров советской космической программы.

— Рецензию, кстати, переделай. Должность мою поменяй. Там написано «зав. лабораторией», а теперь — заместитель директора института. Как-то несолидно выходить на защиту с устаревшим титулом. Тоню попроси — он мотнул головой в сторону приемной — она мигом перепечатает.

Павел вздохнул и перестал улыбаться.

— Кстати, о космосе. Петр говорит, ты прошел медкомиссию в отряд.

Я кивнул.

— И что решил? Космос или разведка?

— Ты и про это знаешь?

— Я же тоже с ними работаю.

Я помолчал.

— Космос.

— Правильно. — Он сказал это сразу, без паузы. И замолчал, глядя на меня в упор.

— Ты понимаешь, почему Владленыч ушел на повышение? — тихо спросил Павел. — Почему и меня тоже повысили?

Я задумался. В голове что-то щелкнуло, завертелось.

— Звездный крейсер «Архип Проскурин», — ехидно прокомментировал в голове Денис. Я мысленно отмахнулся.

— Брюсово кольцо, — медленно произнес я.

— Точно, старик. К нему нужно лететь. Сам понимаешь.

Павел поднялся, прошелся к окну.

— Это возможно? — спросил я в его спину.

— На пределе. Но возможно. Ты, наверное, не знаешь, старик. Королев готовил марсианскую программу. Не лунную — марсианскую. Лунная была ширмой. Или, скажем так, этапом.

Он повернулся ко мне.

— Сергей Павлович еще в шестидесятом заложил проект тяжелого межпланетного корабля, — продолжил Павел, видя мое замешательство. — ТМК. Шестьдесят тонн на орбите, сборка, старт к Марсу. Под это дело проектировали Н-1.

Он прошелся вдоль книжного шкафа, коснулся корешков.

— Но ты представь: три человека в жестянке. Лететь три года. Кислород, вода, еда — всё с собой. Даже по самым скромным подсчетам выходило одиннадцать тонн груза только на жизнеобеспечение. Неподъемно. Значит, нужно было создать замкнутый цикл. Регенерация воды из мочи и конденсата. Регенерация кислорода. И еда, которую не везут с собой в консервах, а выращивают прямо на борту.

Он повернулся ко мне.

— Ты слышал о годовом эксперименте ИМБП? Трое парней, ровесники твои почти. Врач Герман Мановцев, биолог Андрей Божко и техник Борис Улыбышев. Зашли в гермокамеру пятого ноября шестьдесят седьмого — и провели там триста шестьдесят шесть дней. Без связи с внешним миром. Родным сказали, что они в секретной командировке на Северном полюсе.

Павел пододвинул стул и сел напротив.

— Камера — двенадцать квадратных метров. Четыре на три. Они называли ее «бочкой». Трехъярусная кровать, откидной стол, велоэргометр, душ раз в десять дней. Воду пили восстановленную из мочи и конденсата.

Я молчал.

— А через семьдесят шесть дней им открыли оранжерею, — Павел усмехнулся. — Это был отдельный отсек, который пристыковали к жилому модулю. Шесть метров в длину . Там стояли лампы вместо солнца и гидропонные лотки. Они выращивали скороспелые культуры — салат, укроп, листовую капусту, даже редис. Это не было полноценным питанием, понимаешь? Но каждый день — горсть свежей зелени. Витамины. И запах. Запах живой земли в жестянке из металла и пластика.

Он смотрел на меня в упор.

— Божко потом написал книгу «Год в звездолёте». Там есть момент: он рассказывает, как они всей командой ждали, когда проклюнется первый росток. Поливали его восстановленной мочой, следили за каждой минутой светового цикла. И однажды утром командир Мановцев, врач, который вообще-то был по характеру сухарь, встал у лотка и сказал: «Он ожил!».

Я попытался представить себе этот росток. Крохотный стебель, пробивающий минеральную вату. Трое мужиков вокруг. Год взаперти.

— Это и была репетиция марсианского полета, — продолжил Павел. — ОКБ Королева построило камеру вместе с ИМБП и заводом «Звезда». По сути, это был макет жилого отсека ТМК. На нём отрабатывали всё: регенерацию воды, восстановление кислорода, выращивание пищи. Позже, в семьдесят четвертом, в красноярском Институте физики построили БИОС-3 — систему с полным замыканием по воде и воздуху и наполовину по пище. Там уже были отдельные отсеки с пшеницей и хлореллой, и урожай снимали каждые пять дней. Но первопроходцами были те трое. И они доказали: можно. Тяжело, на пределе — но можно.

Павел помолчал.

— У них, кстати, на сто двадцать первые сутки один из испытателей начал слышать посторонние звуки. Будто кто-то ходит по камере и гремит цепями. Решили ловить призрака. Оказалось — командир Мановцев ночью тайком принимал обезболивающее и у него были часы на цепочке. А за ухом — гнойник, который он скрывал. Оперировал сам себя, чтобы не останавливать эксперимент.

— Сам себя? — переспросил я.

— Сам. Врач ведь, — Павел хмыкнул. — Героические люди, что и говорить . Только к концу года они уже почти не разговаривали друг с другом. Любое слово бесило . Вот так, Архип, и выглядит дорога к Марсу. Тесно, душно и без права на слабость.

Он встал, обошел стол, сел в кресло.

— Подожди, - сказал я. Н-1 же не взлетела.

— Не взлетела, — согласился Павел. — Но ТМК остался. В эскизном проекте. Это немало, старик. Есть расчеты, есть компоновка. А теперь у нас есть новый тяжелый носитель. Он почти готов. И есть цель.

Я смотрел на него.

— Почему я?

Павел вернулся к столу. Положил ладони на сукно.

— Как бы тебе объяснить. Отец говорит так. Представь себе пузырек газа, который родился на дне Марианской впадины, на глубине одиннадцать километров. Давление — тонна на квадратный сантиметр. И все равно — он всплывет. Обязательно. А алмаз, который там образовался миллиард лет назад - так и останется лежать на дне, под слоем ила, еще миллиард лет.

Он выдержал паузу.

— Просмотри на свою биографию. Ты ничего странного не замечаешь?

— Твою мать, — выдохнул Денис.

Я был с ним вполне согласен.

Глава 5

Хаджи-Мурат Натырбов, известный здесь как Мурат Натирбофф, сидел в кресле и слушал, как под окнами, на улице Чайковского, шелестит шинами троллейбус. В пепельнице тлела сигарета — он забыл ее потушить.

Отец, Ислам-Гирей, учил его: князь должен воевать. Не важно где. Не важно с кем. Важно — воевать за правду. Отец так и не успел объяснить ему главного — что есть правда?

В 1923-м они сошли с парохода «SS Constantinople» в Нью-Йорке — трёхлетний Хаджи-Мурат, отец, мать. Денег не было. Знания языка — тоже.

В Корее, в тысяча девятьсот пятьдесятом лейтенант корпуса морской пехоты Натирбофф встретил Уильяма Кейси — тот мотался по передовой, что-то вынюхивал для ЦРУ. Кейси Хаджи-Мурату понравился — пулям не кланялся и, главное, служил правде. Это чувствовалось. Они пили виски из жестяных кружек у ночного костра в Инчхоне.

Кейси говорил: — Твой отец воевал с красными, ты воюешь с красными. Династия.

Хаджи-Мурат ответил — Нет. Это долг, Билл. Долг. Воевать за правду.

После корейской войны Натирбофф пришел в ЦРУ. Джакарта, Стамбул, Париж, Хартум, Найроби и Каир. И вот — судьба привела его и в Москву.

Кейси вызвал его в Лэнгли в прошлом году. Сидели в кабинете с видом на Потомак. Старый Билл похудел, высох, но остался прежним. В морской пехоте о таких говорили — акула, которая чует каплю крови за милю.

— Мурат, мне нужен новый резидент в Москву.

— Я слишком стар для этого дерьма, Билл.

— Ты на десять лет моложе меня. И ты говоришь по-русски так, что любой русский поверит, что ты русский.

— Русские верят. Советские не поверят, они говорят уже по-другому, Билл. Другая страна. Другой народ.

— Тебе не нужно будет притворяться русским, Мурат. Ты будешь дипломатом. Советником по кавказским вопросам в нашем посольстве в Москве.

Натырбов посмотрел в окно.

— Князь должен воевать, — сказал Кейси и улыбнулся.

И вот теперь князь сидел в душной комнате, под портретом Рейгана, и второй час слушал починенных.

Пол Стромбах объяснял по диаграмме — белая бумага, красные стрелки, фамилии в рамках. Старательный парень. Готовит доклады не спустя рукава. Может, из него и будет толк.

— Итак, — говорил Стромбах, постукивая указкой по ладони, — доступ к интересующей нас информации имели четверо.

Он положил на стол четыре фотографии.

— Павел Григорьевич Комов, заведующий лабораторией цифровой фотометрии ИКИ АН СССР. Месяц назад назначен заместителем директора института.

Натырбов поднял руку.

— Когда именно?

— Двадцать седьмого апреля.

— Дальше.

— Архип Проскурин, он же «Сполох». Инженер той же лаборатории. Женат. Жена — актриса.

— Этого я знаю. «Сполоха» Директор приказал оставить на самый крайний случай. Дальше.

— Артак Владленович Хачатурян, бывший заместитель директора ИКИ. Неделю назад назначен заместителем министра общего машиностроения. Для вербовки недосягаем.

— Снова повышение, — сказал Натырбов. — Отразите в рапорте. Оба повышения.

Стромбах кивнул, сделал пометку.

— И, наконец, четвёртый — Игорь Дмитриевич Аршманов, инженер-программист той же лаборатории. Холост. Двадцать восемь лет. Окончил МФТИ с отличием. В ИКИ с восьмидесятого.

Стромбах сделал паузу. Посмотрел на нового шефа внимательно, но тот был непроницаем.

— Аршманов обойдён и Ленинской премией, и повышениями. Комов стал замдиректора. Проскурин получил и премию, и повышение теперь он не техник, а ведущий инженер. Хачатуряна подняли в министерство.

Один Аршманов остался на прежней должности.

— И? — Натырбов потушил сигарету.

— По описаниям коллег — замкнулся. Перестал ходить на общие собрания. В столовой сидит один. С коллегами говорит только по делу.

— Обижен, — сказал Натырбов.

— Да, сэр. Перспективный для вербовки объект.

— Вы говорили, он написал видеоигру. Что за игра?

Стромбах кивнул главе технической разведки Полсону. Тот поднялся — лысый, в очках, типичный яйцеголовый из комиксов.

— Вариант «Тетриса» для советских компьютеров «Электроника». Аршманов написал её в свободное от работы время. Игра разошлась сначала по ИКИ, теперь по всей Академии наук. Я смотрел, мы купили в прошлом году «Электронику» через Египет. Затягивает.

Натырбов хмыкнул.

— У нас есть предложение, — сказал Стромбах. — Выйти на Аршманова через видеоигры. Общие интересы. Обсудить его игру.

— Пол, — ответил Натырбов — это будет твоя операция. — Джон, кто делает видеоигры у нас в Калифорнии?

— Сейчас на коне японцы, шеф. «Нинтендо», «Атари».

Натырбов поморщился. В сорок пятом он высаживался на Окинаве. Японцы, конечно, прикроют любую операцию ЦРУ — с удовольствием, с поклонами, с вежливыми улыбками. Но в эту историю их мешать нельзя.

— Нет. Нужны наши парни.

— «Активижн», — сказал Полсон после паузы.

— Отлично. Свяжитесь. Визитки, проспекты, картриджи — всё нужно настоящее.

Он встал, прошелся по крошечному кабинету. Ну как прошелся — сделал два шага вперед и два обратно.

— Легенда такая, Пол. Игра Аршманова дошла до Калифорнии. Произвела фурор. «Активижн» хочет купить права и пригласить автора возглавить отдел разработки. Ты — представитель компании. Начнёшь торговлю с оклада. Назови ему два своих для начала.

Присутствующие посмотрели на молодого оперативника и усмехнулись.

— Но главное, на что будешь давить — известность, фанатки, открытый «Мустанг», Голливуд. Всё, чем его здесь обошли, вернется на Западе сторицей, так, что оставшиеся тут будут кусать локти и плакать ночами в подушку. Будь красочным. Не бойся слегка переиграть, Пол. Но только слегка.

— А координаты объекта, которые нужны Директору?

— Про координаты не вспоминай, пока он не возьмёт деньги.

Стромбах кивнул.

— Работаем, парни. — Натырбов взял со стола ручку и лист бумаги. — А я черкну пару строк старине Биллу.

***

Юрасик нашел меня в апреле. Подловил после лекции в МАИ, сунул кассету с «Днем Серебра» «Аквариума», который я так и не мог найти в сносном качестве, и сказал, что хочет тащить питерских в Москву. Я тогда отмахнулся — дел было по горло. Но через неделю он позвонил снова, и еще через неделю, и в середине мая мы уже сидели в «Стекляшке» втроем: он, я и Лёва Гринберг.

«Стекляшка» была формально кафетерием, а фактически — пивнушкой и располагалась улице на Горького. Шаткие столики, липкий пол, кислый запах пролитого на пол пива. Мы взяли по кружке и устроились в углу, подальше от чужих ушей. Пиво было так себе, выдохлось да еще и разбавлено.

— Идея мощная, — Юрасик аж подпрыгивал на стуле. — Питерские команды в Москве. Подпольный электрический концерт. Сейчас самое время рубить бабло, ведь пришёл Горбачев…

— Черненковские запреты еще в силе, — перебил Лёва. Он сидел развалясь, крутил в пальцах зажигалку. — Электрический рок со сцены убран. За такое до сих пор по шапке бьют, ты в курсе?

— Поэтому и нужен зал! — Юрасик подался вперед. — Арчи, ты же у нас академик и лауреат. У твоего института точно есть дом культуры. А?

Я отхлебнул пива.

— Я без понятия. Знаю только, что у нас в институте с КГБ не сотрудничает только ленивый. Да еще тот, кто в это время обедает.

— Смотри, Юрасик, — хихикнул Лёва, — Арчи у нас не ленивый. И вроде не обедает сейчас.

Юрасик поперхнулся глотком пива. Замер. Перевел взгляд с меня на Лёву, потом обратно.

Я отсалютовал кружкой:

— В твоём институте, Лёвик, с КГБ не сотрудничает никто. Вы просто все там в штате пятерки, у каждого в шкафу — китель.

— Хорошо поддел, — хихикнул Лёва.

— Подождите, — Юрасик откинулся на спинку стула. В глазах его медленно проступало изумление. — Я не понимаю. Лёва… ты что, тоже ученый?

Лёва покрутил зажигалку.

— Как кот, — сказал он. — Кот учёный.

Юрасик моргнул. Я слышал, как в голове у него щелкают шестеренки — спекулянт и фарцовщик, который знал Лёву как директора пары подпольных концертов и ловкого дельца, у которого всегда можно занять крупную сумму под процент, теперь пытался совместить эти две картинки.

— У меня идея получше ДК, — сказал я, переживая за юрасиковы шестеренки. — Банкет.

И рассказал про театр у Покровских ворот. Про Домбровского, у которого в театральной студии был буфет и зал в полуподвале.

— С Домбровским Лёва быстро общий язык найдет — закончил я.

— С Марком-то? — Лёва усмехнулся. — Да я его знаю.

— Осталось найти в тусовке именинника на нужную дату. Сто рублей в конверте администратору — и дело в шляпе.

— Пятьдесят! — Лёва хлопнул ладонью по столу. — Пятьдесят хватит этому еврейскому поцу!

Я ухмыльнулся:

— Откуда ты знаешь, что он еврей?

— Арчи. Сам подумай. Ну кто еще может служить администратором в таком месте?

Юрасик слушал нас, и лицо его менялось. Сначала недоумение, потом азарт, потом снова недоумение — он переводил взгляд с меня на Лёву и обратно, будто следил за шариком пинг-понга.

— Давайте только быстрее, — сказал Лёва, гася сигарету. — Я в конце месяца уезжаю. Надолго.

— Надо же, — я допил пиво. — И я тоже. Не знаю, правда, надолго или нет. А ты куда?

Лёва выдержал паузу. Закурил. Выпустил дым к потолку.

— В Вену. На стажировку.

Юрасик дернулся. Кружка в его руке опасно накренилась.

— Лёва! — заорал он. — Ты же жид! Какая Вена! Кто тебя выпустит?!

За соседними столиками обернулись.

— От жида и слышу, — отмахнулся Лёва. — А что до выезда — я уже ОВИР прошел.

Юрасик замер. Потом медленно поставил кружку. Глаза его загорелись тем самым огнем, с каким он, наверное, проворачивал свои лучшие фарцовые сделки.

— Научи, — выдохнул он. — Научи, как получить стажировку в Вене и пройти этот чертов ОВИР.

— О, это проще простого, — Лёва затянулся. — Давай объясню. С самого начала. Поступаешь на мехмат МГУ…

Юрасик поник.

— Что-то ты погрустнел, Юрасик? — Лёва наклонился к нему. — Да, начало банальное, но ты таки слушай, сейчас будет веселее. После мехмата поступаешь в аспирантуру Стекловки… Да веселее же, Юра! Еврей ты или где?!

— Ну ладно, — продолжил Лёва. — Не хочешь в Вену — давай, как Арчи. В Подмосковье. Ты же в Подмосковье уезжаешь, Арчи? Я правильно понял?

— Правильно, — я усмехнулся.

— В Звездный, — закончил Лёва.

Юрасик снова замер. Я видел, как слова «Звездный» достигли его сознания и медленно там оседают. Звездный городок. Космонавты. Он посмотрел на меня — на мой мятый пиджак, на кружку с пивом, на трехдневную щетину.

Потом перевел взгляд на Лёву — тот сидел с невозмутимым видом, пуская колечки дыма.

— Вы… — начал Юрасик и остановился.

— Я думал, вы просто фарцовщики, — сказал он. — Оба. Ну или там… подпольные продюсеры.

— Мы и есть они, старик. Мы и есть. Но не только.

***

Лёва сделал невозможное. Он договорился не на полуподвал, где мы гуляли Анин выпускной банкет, а на главный зал. Оформили мероприятие как творческий вечер.

Юрасик отвечал за команды на сцене. Питерцев согласилось маловато, пришлось разбавить их местными.

На аппарат я пригласил Мишу. Совместить разношерстное оборудование музыкантов и театральный звук оказалось делом нетривиальным, но Миша с помощью паяльника и доброй порции мата справился почти идеально.

Сцена сияла свежей побелкой, софиты, по слухам списанные из Большого, грели так, что на сцене можно было загорать. Зал был набит битком.

Первая группа грянула так, что у меня заложило уши. На третьей песне у Миши что-то задымило в аппарате и он на время отключил звук. Солист — долговязый парень в тельняшке — отшвырнул бесполезный микрофон и заорал в зал слова припева:

— Только газета нас не обманет!

Зал подхватил. Орали так, что прибежал администратор — белый как мел, с трясущимися губами. Он схватил Лёву за рукав, и заорал ему в ухо — вас на улице слышно!

Лёва только улыбнулся и похлопал его по плечу.

Потом вышел авангардист. Парень в трениках с вытянутыми коленями и босиком. Он двигался под музыку — ломаную, резкую, будто кто-то бил железным прутом по батарее. Зал притих, не понимая, аплодировать или свистеть.

Потом вышел парень в черном плаще и темных очках. Спел восемь песен. Голос у него был низкий, глуховатый, но сильный. На последней песне, «Мое поколение», зал встал. Весь. Даже те, кто сидел в проходах на корточках.

Перед «Зоопарком» объявили перерыв. Наконец Майк вышел на сцену, поправил ремень гитары, запел «Пригородный блюз». В перерыве между песнями попросил воды, ему подали стакан. Он выпил залпом и поморщился.

— Самогон!

Зал засмеялся. А я разглядел лицо Майка — он не шутил. В стакане и вправду был самогон. Ну, или водка, на худой конец.

Последней была «Сладкая N». Майк пел ее так, что у сидевшей рядом Ани на глаза навернулись слезы. Она сжимала мою руку — и не замечала этого.

Завершал концерт «Крематорий». Армен вышел в черном, взъерошенный, с горящими глазами. Первые две песни зал сидел — не понимал, можно ли вставать. На третьей кто-то свистнул. Кто-то зажег спичку. К концу «Танцев на костях» зал стоял на креслах, приходилось народ успокаивать.

После концерта мы втроем встретились за кулисами. Лёва держал кассу — старый портфель, битком набитый мелкими купюрами. Он высыпал их на стол, и мы считали в шесть рук. Моя доля — две с половиной тысячи. Я молча сложил деньги в офицерскую планшетку. Хорошо, что взял ее с собой.

Мы с Аней вышли вместе с музыкантами. У входа нас ждала небольшая толпа — человек тридцать, не больше, но глаза горели у всех. Дальше была прогулка по вечерней Москве. Песни под акустику на лавочках, портвейн из горла, который пускали по кругу. Аня держала меня под руку, как будто боялась потеряться.

На площади Ногина к нам подъехали два милицейских «бобика». Хлопнули дверцы, и милиционеры — оба мордастые, с красными лицами — явная лимита — начали проверять документы. Паспорт, к счастью, у меня оказался в кармане куртки, а не в планшетке, на которую уже косился один из милиционеров.

Сержант начал диктовать в рацию фамилии.

Через минуту рация ожила. Голос дежурного, искаженный помехами:

— Семнадцатый, у тебя там Проскурин. Он в списке замначальника УВД. Тебе дать его номер, звонить будешь?

Старшина недобро посмотрел на меня. Сплюнул.

— Отбой, центральная.

Он выключил связь, раздал паспорта. Лицо у него было каменное.

— Потише, товарищи студенты. Люди спят.

Сел в «бобик» и хлопнул дверью. Майк, стоявший рядом, пристально на меня посмотрел. Ничего не сказал.

***

Я стоял у окна и смотрел на летнюю утреннюю Москву. Асфальт во дворе парил после ночного дождя. Солнце било в стекла соседнего дома, дробилось в на сотни слепящих зайчиков, разлетевшихся по нашей кухне.

На полу лежали два чемодана. Один — Анин, раскрытый, с ворохом платьев и кофт. Второй — мой, собранный по-армейски за пять минут.

Аня стояла у плиты и помешивала ложечкой кофе в джезве. Пенка поднималась медленно, нехотя, и она ждала момент, чтобы снять джезву с огня. Кухня наполнялась чарующим ароматом кофе.

Наконец Аня разлила кофе по чашкам. Мы сидели за кухонным столиком, и между нами лежали два билета. Мой — в Звездный. Ее — в Ленинград, на съемки.

— Ты надолго? — спросил я.

— На месяц. Может, на два. Но я буду приезжать на выходные.

Она отпила кофе, поставила чашку.

— А ты?

Я пожал плечами — Я тоже буду приезжать на выходные.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Машина подана, — сказал в трубку сухой голос диспетчера.

Аня взяла свой чемодан. Я — свой. Мы спустились во двор, где уже ждала желтая «Волга» с шашечками. Тополиный пух, мокрый после дождя, лежал на асфальте белой пеной.

Я поцеловал ее. Коротко, в уголок губ.

Водитель взял чемодан, положил в багажник. Она села в машину и не обернулась. «Волга» тронулась, свернула за угол, исчезла в потоке.

На мгновение мне мучительно захотелось сорваться с места, побежать, догнать такси, остановить, вытащить Аню, отнести на руках домой и никуда и никогда не отпускать.

Но — её ждала мечта. И меня ждала мечта. Вкус мечты уже казался горьким, совсем не тем, что в детстве.

Я остался стоять на тротуаре с чемоданом в руке. В кармане лежал билет до Звездного.

Глава 6

Времени до автобуса у меня оставалось много. Я не стал брать такси — спустился в метро. Пару лет назад заметил: в сложные моменты люди вокруг помогают. Не знаю почему, но становится легче.

На «Академической» я спустился по эскалатору и вошёл в вагон. Утренний пик, когда все едут на работу, уже миновал — сидячих мест еще не было, но и давки тоже никакой. Я встал у двери, поставил чемодан между ног.

В дальнем конце вагона учительница везла на экскурсию школьников. Судя по одежде, по настороженности и горячему любопытству, с которым они рассматривали все вокруг, ребята были из провинции. Мальчишка с крайнего сиденья тыкал пальцем в схему метро, висевшую у двери, и что-то горячо доказывал соседу. Они ехали в какой-то музей, я не расслышал. Ближе ко мне сидели две старухи. Застиранные юбки до щиколоток, тёплые кофты, когда-то модные, с вытертыми манжетами. У обеих на головах — неизменные ситцевые платки, завязанные под подбородком. Они молчали и смотрели прямо перед собой. Несколько мужчин в шляпах, с портфелями разной степени солидности — эти явно едут по делам. У двери напротив обосновались студенты. Эти ехали наслаждаться летом — смеялись, толкались, обсуждали поездку. Шумная компания с рюкзаками, с палатками, гитарами ехала на Правдинское водохранилище. Весь север Москвы, считай, одно большое водохранилище.

Мне же нужно было на северо-восток. Станция «Щёлковская», конечная на синей ветке. Там я должен был найти автобус, которого нет.

Поезд качнуло на стрелке. Я перехватил поручень.

— В соседнем вагоне. Посмотри через дверь. — Голос Дениса прозвучал тихо. Собранно. Так он говорил всегда, когда замечал что-то важное.

Я повернул голову. Сквозь двойное стекло дверей — мужчина. Среднего роста, крепкий. Ранняя лысина на тёмной голове. Он стоял у двери соседнего вагона, держался за поручень, смотрел прямо перед собой.

Лицо показалось мне смутно знакомым.

— Один из тех двоих, что пасли нас месяц назад, когда ты вернулся со сборов. Помнишь?

— Помню.

— Теперь я уверен. Да, это он был тогда в «Праге». Помнишь, на дне рождения Владленыча? Сидел за столиком у колонны, листал меню.

— Точно.

— Но сейчас, старик, кажется, он следит не за нами.

На конечной я вышел из вагона последним. На перроне задержался, нарочно неловко перехватил чемодан — крышка приоткрылась, показался край сложенной рубашки. Я защёлкнул замок, выпрямился. Чернявый не обернулся, до меня ему не было дела. Он уже поднимался по эскалатору.

Я подождал минуту. Потом пошёл следом.

У выхода со станции толпились пассажиры. Чернявый стоял у газетного киоска, делал вид, что разглядывает обложки «Советского спорта» и «Науки и жизни». На самом деле он смотрел левее.

— Вон тот. Он смотрит на него.

Я проследил направление, куда показывал Денис. Сутулый мужчина. Полноватый. В обычном бежевом плаще. В руке — большой кожаный портфель. С такими инженеры и учёные ездят в короткие командировки: места хватает и для папки с документами, и для свежей сорочки со сменой белья. Шёл мужчина быстро, но не суетливо — уверенной походкой человека, который точно знает дорогу.

Похоже, моя дорога вела туда же.

Нужная автобусная остановка обнаружилась у бетонного забора. Никаких знаков, никакого расписания. Просто у забора стояли люди — в основном военные. Фуражки с голубыми околышами. Сутулый подошёл к очереди, никого не спрашивая, уверенно встал последним. Я пристроился за ним, надеясь, что не ошибся местом, и огляделся.

Чернявый стоял в очереди на другой остановке — та была обычной, городской, с табличкой «На Щёлково». Он расположился так, что наша площадка перед бетонным забором была у него как на ладони. Но в нашу сторону он не смотрел. Вообще.

— Дела. — озадаченно заметил Денис.

— Ты думаешь, зачем он здесь? — спросил Денис.

— Кто? Сутулый?

— Нет, чернявый. Тот, который из метро. Он за сутулым. Но — слишком много совпадений. Тот же маршрут. То же время.

Денис замолчал. Я перевёл взгляд на сутулого. Тот по-прежнему стоял ко мне спиной, чуть сгорбившись. Плащ на нём сидел мешковато, будто с чужого плеча. В руке — портфель, который он то перекладывал из правой руки в левую, то ставил на землю между ног. Нервничал? Или просто портфель тяжелый?

Мимо проехала «Волга» с затемнёнными стёклами. Сбавила скорость у бетонного забора, потом плавно ушла дальше, к шоссе. Сквозь тонировку я не разглядел, кто внутри. Но чернявый на той остановке вдруг оживился — проводил «Волгу» взглядом. Запомнил номер? Или человека?

— Любопытно, — сказал Денис.

Я не ответил. Чутьё подсказывало: здесь что-то нечисто. Но моя задача сейчас — попасть в Звёздный. Не выявлять слежку, не вычислять вражеских агентов. Пусть этим занимаются те, кому положено.

***

Автобус, которого не было, подошел точно по расписанию, которого не существовало. Обычный «Икарус», на лобовом стекле табличка «заказной». Номера — черные, но не старые гражданские, а военные — 38-88 УЖ. Очередь стала быстро исчезать внутри. Когда подошла моя, я приготовил документы — паспорт и командировочное от Минобщемаша, выданное мне накануне. Внутри, на месте экскурсовода, сидел прапорщик с пропеллерами в петлицах. Изучил паспорт, командировочные, нашел фамилию в списке.

— В первый раз? — уточнил он.

— Так точно, — машинально ответил я. Внутри сам собой включился режим «армия».

Прапорщик поднял глаза, одобрительно кивнул.

— Проходите на свободное место, товарищ инженер.

Я продвинулся по проходу, ожидая, пока рассядутся люди впереди.

— Что там, все? Трогаю? — уточнил водитель у прапорщика.

— Погоди, Семеныч, еще один где-то шляется. Давай подождем пару минут.

Я Осмотрелся. Два свободных места оставалось только во втором ряду, справа. Я сел, чемодан поставил рядом на сиденье. И вдруг — пронзительный крик:

— Коля! Пиши, только не забывай! Коля!

Ближняя половина автобуса приподнялась на сиденьях. В закрывающуюся дверь заскочил летчик — капитан, в новенькой, с иголочки, форме, с отутюженными до блеска лампасами. Девушка осталась за дверью, театрально заламывая руки.

— Класс игры невысокий — заметил Денис — Явно не Щука.

— Так вот ты какая птица, Грачёв! Смотри-ка, успел, — удивленно протянул прапорщик и вернул летуну удостоверение личности офицера.

Грачёв окинул взглядом салон. Понял, что единственное свободное место занято моим чемоданом. Автобус уже тронулся, он чуть не повалился на ближайшее сиденье. Продвинулся ко мне и бесцеремонно заявил:

— Чемодан убери.

Я выдержал театральную паузу, встал, взял чемодан. Грачёв мешал, пришлось его этим чемоданом мягко пододвинуть. Автобус повернул и пошел прямо. Я положил чемодан на верхнюю полку. Мой был небольшим и удобно там разместился. Чемодан Грачёва — большой, красивый, импортный — устроился только на полу в проходе. Прапорщик неодобрительно крякнул, но нарушать субординацию и публично отчитывать целого капитана не стал. Хотя было понятно, что вполне мог бы себе такую вольность позволить.

Грачёв сел рядом, подумал и сунул мне руку.

— Грачёв. Николай.

Я пожал его руку как ни в чем не бывало.

— Проскурин. Архип.

Больше мы в этот день не разговаривали.

Автобус вырулил со стоянки. Я смотрел в окно. Щёлковское шоссе. Мелькали панельные девятиэтажки, потом промзона, потом лес. Сосны. Солнце пробивалось сквозь кроны, по салону бежали желтые полосы. Автобус мягко покачивало. Дорога сузилась, асфальт стал серее, глуше. Указатели исчезли. Только лес и столбы вдоль обочины. Водитель сбавил скорость.

Перед КПП автобус встал. Раздалось шипение открывающейся двери. В салон вошли двое: офицер и сержант. У сержанта на рукаве шеврон — комендантский взвод. Офицер держал планшет.

— Приготовить документы, — сказал прапорщик и первым протянул свои.

Я полез в карман. Паспорт. Командировочное предписание. Гербовая печать Минобщемаша. Офицер брал документы, сверял фотографию с лицом. Молча. Долго. Я заметил, как он провел пальцем по печати — проверял подлинность. Потом вернул. Перешел к следующему. Сержант тем временем шел по проходу. У некоторых просил открыть портфели и чемоданы. Заглядывал в багаж. Не рылся. Просто смотрел — что внутри. Увидел чемодан Грачёва. Нагнулся. Постучал по крышке костяшкой пальца. Грачёв напрягся. Сержант выпрямился и пошел дальше. Офицер закончил с последним пассажиром, спустился, кивнул водителю. Дверь закрылась. Автобус тронулся. За окном мелькнула табличка: «Контрольно-пропускной пункт № 1». Шлагбаум поднят.

Дорога пошла ровнее. По сторонам — зелень. Аккуратная, стриженая. Показались первые дома. Кирпичные, разной этажности. У подъездов клумбы. Детская площадка. Двое мальчишек крутились на турнике. Женщина катила коляску. Как спальный район, только глухой забор по периметру. И тишина. Я вдруг понял, что не слышно города — вокруг тишина. Солнце уже висело низко, тени от сосен легли поперек дороги. Мы въехали в Звёздный.

За окном автобуса проплывали кирпичные дома переменной этажности — трёхэтажки соседствовали с девятиэтажками, и от этого городок казался собранным из разных эпох. У подъездов клумбы с бархатцами. Ели подступали вплотную — высокие, тёмно-зелёные, с тяжёлыми лапами. Меж ними белели берёзы. Озеро, белый павильон с колоннами на берегу. Дорожки, посыпанные гравием, уходили куда-то вглубь. Ни заборов, ни гаражей-ракушек, ни очередей, ни обычной московской вечерней суматохи.

Наконец автобус встал. Я поднялся, размял плечи. Взял чемодан с полки. Грачёв еще раньше подхватил свой импортный. Мы вышли. Воздух здесь другой — сухой, хвойный. Пахнет смолой и нагретым за день асфальтом.

И вот — он.

Гагарин шел нам навстречу, сжимая что-то за спиной. Замер в шаге, но всё равно казалось — движется. Прапорщик спрыгнул с подножки, подошел к нам с Грачёвым.

— Тут раньше дом Гагарина стоял, — сказал он. Голос у него вдруг стал мягче. — А теперь, вишь, памятник.

Он замолчал. Посмотрел на Гагарина. Потом повернулся к нам.

— Вам, молодежь, вон к тому зданию.

Показал на двенадцатиэтажку песчаного цвета. У балконов — голубые проставки. Окна блестели в предзакатном свете. Обычная высотка, но что-то в ней было гостиничное. Сразу угадывалось общежитие.

— Там вас разместят, — добавил прапорщик. — Давайте, удачи вам.

Он сунул руки в карманы и пошел вдоль автобуса. На ходу обернулся.

— Добро пожаловать в Звёздный!

Я стоял у обочины. Чемодан оттягивал руку. Рядом сопел Грачёв. Гагарин смотрел на нас бронзовыми глазами. За его спиной горело небо — розовое, с сиреневым оттенком у горизонта. На бульваре, упирающемся в Дом космонавта, зажглись фонари. Мы пошли к двенадцатиэтажке. Гравий хрустел под подошвами. Впереди был подъезд. Стеклянная дверь. За ней — тусклый свет и тишина.

Звёздный, который на пару лет станет моим. Может и дольше, но на пару лет — точно.

***

К счастью, мой номер оказался отдельным, если честно, я боялся что нас с Грачёвым поселят вместе. Я вошел, поставил чемодан у двери, бросил куртку на тумбочку. Мне нужно было прогуляться, я чувствовал, что не смогу уснуть.

Я вышел из общежития. Вечерний воздух пах хвоей и нагретым за день асфальтом. Фонари вдоль аллеи уже горели - уютным желтым сетом. Тишина стояла такая, что собственные шаги по гравию казались чужими.

Навстречу мне попалось несколько бегунов в одинаковых спортивных костюмах, первый с улыбкой махнул мне рукой. Я свернул к памятнику.

Гагарин все еще стоял на прежнем месте. Я замер в нескольких шагах. Бронза потемнела в сумерках. Правая рука отведена назад — он что-то сжимал. Днём я не успел разглядеть. Сейчас подошёл ближе.

В кулаке была ромашка.

Бронзовая, отлитая вместе с фигурой ромашка. Маленький цветок с обломанным стеблем. Я стоял и смотрел на неё. Гагарин улыбался — и прятал за спиной простой цветок. Самый обычный, который можно сорвать у обочины. Только бронзовый.

Я усмехнулся. Развернулся назад к общежитию. Завтра начнётся то, ради чего я сюда приехал. Завтра. А сегодня — бронзовый человек прячет ромашку за спиной и смотрит на меня с улыбкой. Где-то далеко, за лесом, шуршит последняя электричка. Я поднял воротник куртки. К утру похолодает. Спать.

***

Я вошел в номер и сел на кровать. Панцирная сетка скрипнула. За окном орала ночная птица. Пронзительно, с подвыванием — на одной ноте, потом резкий срыв вверх, и тишина. И снова. Я таких не слышал у нас в сибирской тайге, ни дома, ни в Красноярске. Закрывать окно не хотелось. Спать было тоже невозможно.

Невозможность, нереальность расставания с Аней, отступившая было на время дороги, вернулась вновь. Еще утром мы лежали обнявшись в постели. Потом она варила кофе, стояла у плиты босиком, в моей рубашке. А сейчас — я тут, а где она? В Ленинграде, в гостинице, одна? Или еще в поезде, смотрит в черное стекло? Ее первый за долгое время не было рядом. Она уехала, не оборачиваясь.

Я лег не раздеваясь.

Птица за окном надрывалась.

Чтобы отвлечься, я стал вспоминать события последних дней.

Госкомиссия рассматривала заявления заочно. На каждого из нас к заседанию было готово несколько томов. Я представил себе тяжелые папки, непременно в коленкоровом переплете. Первый том — медицинский. Результаты всех обследований в ЦВНИАГ: центрифуга, барокамера, вестибулярные пробы. Мой ликвор под микроскопом. Портрет моего инцефалитного вируса — фас, профиль. Ранение, непременно фотографии. До. После. Во время.

Второй том — профессиональный. Характеристики с места работы. Отчеты по темам НИР, статьи, акты внедрения. Копия диплома МАИ. Рецензия на диплом.

Третий том — личный. Анкета с автобиографией, написанной от руки. Справки о родственниках до третьего колена. Особая справка из органов. Наверное, подписал Пётр Комов. Допуск «ОВ» — заверенная копия. Характеристика из комитета комсомола. Что там интересно написал Боря? Вряди что-то плохое, не посмел бы. И, наконец, заключение второго отдела: «Рекомендуется к зачислению без ограничений». Размашистая подпись Абакумова. Я ее ни разу не видел, но на минуту не сомневался, что она была размашистой — минимум на половину страницы.

На защите диплома Владленыч подошел сам. Взял под локоть, отвел к окну.

— Не волнуйся, Архип. Я немножко — немножко — воспользовался служебным положением и посмотрел твое дело. Все должно пройти хорошо.

***

Солнечным утром, когда я варил кофе на кухне, а Аня ждала его в постели, зазвонил телефон. Тихий мужской голос:

— Товарищ Проскурин? Информирую вас о состоявшемся накануне решении Государственной комиссии — рекомендовать Проскурина А. А. к зачислению в отряд космонавтов. Подробности вам сообщат по месту работы.

Короткие гудки.

Через полчаса я сидел в кабинете Павла Комова. Он был в рубашке с закатанными рукавами, и я впервые заметил, что у него появилась седина на висках. Раньше не было.

— Понимаешь, в чем дело, — сказал он. — В ИКИ никакого отдельного отряда космонавтов, разумеется, нет. Поэтому ты пойдешь от «Энергии». Владленыч уже решил все формальности. Документы приедут на неделе.

Я кивнул.

— Не знаю, что сказать тебе еще, Архип, — он помолчал. — О том, какой может быть твоя реальная миссия в космосе, ты не должен говорить никому. Даже в Звездном. Впрочем, общекосмическая подготовка для всех одинакова. Вне зависимости от ведомственной принадлежности или конкретной программы. Детали будут потом. Когда сдашь госэкзамен и тебе присвоят квалификацию бортинженера.

Он встал, подошел к окну. Секунду смотрел во двор.

— Старайся бывать у нас как можно чаще. Ты по-прежнему в штате. Зарплату будем перечислять на книжку. Петр передал мне данные. Надеюсь, та книжка еще цела?

— Да, конечно.

— Ну, тогда с Богом — и Павел с чувством пожал мне руку.

***

Ночная птица за окном умолкла. Или улетела куда-то далеко-далеко. Я лежал в темноте и слушал тишину — она была почти оглушительной после московского шума.

«Интересно, Гагарину эта дрянь тоже спать не давала», — подумал я и провалился в сон.

Мне снилось Рижское взморье. Песок белый, холодный. Сосны мочат узловатые ветви в воде. Аня бежит босиком по кромке прибоя. На ней — то самое платье, в мелкий голубой цветочек. Ветер треплет подол. Она смеется. Я смотрю на нее и чувствую: сейчас все хорошо. Все просто. Никуда не надо ехать. Ни с кем не надо прощаться. Я хочу окликнуть ее по имени, но голос пропадает. Только шум волн. Только крик чаек где-то высоко-высоко.

Глава 7

Утром нас построили перед Домом космонавтов — оказалось, нас одиннадцать человек. Грачёв стоял через три человека от меня, форма — как с иголочки. Остальной народ подобрался разношерстный — летчики, инженеры, один врач из Института медико-биологических проблем.

Я стоял в гражданском. В голове еще с вечера включился режим «армия», а вот форма — форма не включилась, а жаль.

— А какую форму ты бы одел? — поинтересовался Денис. — Старший сержант с мухами или лейтенант с ракетами?

— Отстань.

— Нет, правда. Ты кто вообще? Старший сержант запаса или лейтенант?

Я задумался. В военном билете две военно-учетной специальности. Одна — радиотелеграфист-оператор специальных систем. Второй — оператор ракетного комплекса. Если завтра война, кем призовут? Заместителем командира расчета на «Трал» или оператором наведения на «Пионер»? Вопрос.

Командир центра подготовки космонавтов, генерал-лейтенант Береговой, вышел из дверей Дома космонавтов ровно в восемь. За ним следом вышел подполковник. Невысокий, сухощавый, с острым лицом. На кителе — две «Золотых Звезды». Он встал перед строем, рядом с генералом, заложил руки за спину.

Солнце уже висело над елями — высокое, жаркое, обещавшее жаркий день.

Береговой осмотрел строй, серьезно, без улыбки. Помолчал. За его спиной, в тени портика, переминался фотограф с «Зенитом» на груди.

— Товарищи кандидаты в космонавты, — голос у него оказался глуховатый, без командной звонкости. — С сегодняшнего дня вы поступаете в распоряжение Центра подготовки космонавтов. Первый этап — общекосмическая подготовка. Полтора года. Кто не справится — вернется в часть. Ну или на производство.

Он замолчал. Ветер шевелил седой ежик волос на его голове.

— Ваш куратор — дважды Герой Советского Союза подполковник Волков. Александр Александрович.

Волков обвел нас взглядом. Молча. Я заметил, как он чуть задержался на мне.

— Еще один царь и бог, — сказал Денис. — Как Седой.

— А ты помнишь Седого? — спросил я мысленно.

— Я тогда уже был. Ты меня тогда не слышал. Но кто такой Седой я — понимал.

Я хотел переспросить, но Волков уже давал команду фотографу. Нас выстроили в три ряда. Я оказался во втором, позади Грачёва.

Вспышка.

— Я с вами пока прощаюсь, — сказал Береговой. — Волков, командуй.

Волков шагнул вперед.

— Сбор через полчаса в учебном классе. Проскурин — к первому заместителю командира отряда. Живо.

Все посмотрели на меня. Грачёв — с откровенным любопытством. Я пожал плечами и двинулся в указанном Волковым направлении.

Приемная первого заместителя. Адъютант — молодой капитан с безукоризненным пробором — поднял голову от бумаг.

— Проскурин? Ожидай. Сейчас доложу.

Я сел на стул у стены. Денис хмыкнул.

— Старик, да что такое. Ты профессиональный посетитель высоких приемных. Комов, Хачатурян, теперь вот этот.

— Молчи.

Дверь кабинета открылась. Вместе с адъютантом вышел невысокий полноватый полковник. Жилистый при этом, с крепкими руками и лысиной, блестевшей под лампой. Увидел меня — и расплылся в улыбке.

— Ну здарова, Архипка! Проходи, проходи. Чайку нам сделай, — бросил адъютанту.

В кабинете пахло хорошим табаком. На стене — карта звездного неба с пометками. На подоконнике — модель «Союза». Полковник сел в кресло, кивнул мне на стул напротив.

— А что, Архип, дед-то гонит еще самогонку?

— Когда в последний раз видел — гнал. Еще и с собой мне в Москву налил.

Полковник засмеялся. Потом лицо его стало серьезным.

— Я ведь на той посадке здорово обделался. Теперь тебе можно знать, сам космонавт без пяти минут. Все было в том полете нештатно. Я уж с жизнью простился не раз. Но все-таки сели, и даже приложились не сильно. Я очухался, сунулся люк открывать — не знаю, что там, кто. Слышу, скребет кто-то. А кто? Медведь? А у меня один «Макаров». — Он покачал головой. Я тоже вспомнил тайгу, лося и «Макарова» в дрожащей руке.

— А тут — люди. — продолжил полковник — Ты, дед. А дед мне флягу сует солдатскую, открытую. Я думал вода — оказалось, лучше. Глотнул, ожил сразу. А потом мы с вами у костра сидели, вертолет ждали.

Он замолчал. Посмотрел на меня.

— Ты небось тогда в космонавты и собрался?

Я молча кивнул.

— Ну ладно, Архипка. Я мужик простой, добро помню. Ты мне не чужой. Но ты должен быть лучшим в наборе, понимаешь?

Я опять кивнул.

— Ну и славно. Ты если что, в гости давай. Тут у нас вечерами глуховато, ни театров, ни ресторанов. Заходи вечерком, если совсем уж одичаешь. Чаю, — он усмехнулся, — выпьем.

Он встал. Я поднялся.

— Ну всё, давай дуй на лекцию. Волков мужик суровый, я сам его боюсь.

Я вышел. Адъютант проводил меня взглядом.

***

Учебный класс номер четыре был небольшим. Я осмотрелся — плакаты на стенах — «Союзы» в разрезе, схема орбитальной станции, траектории выведения. За окнами — березы, ели и кусок голубого неба. Доска как в школе. Над ней — свернутый проекционный экран. Столы стояли тремя рядами, перед ними — кафедра с графином воды.

Мы расселись. Я выбрал место за толом у окна. Грачёв сел впереди, разложил на стол тетрадь и ручку — аккуратно, по-школьному. Отличник. Инженер из КБ устроился справа, нацепил очки и открыл блокнот.

Волков вошел без стука, внезапно. Мы встали.

— Садитесь, — он оглядел аудиторию и подошел к кафедре. — Тема сегодняшней лекции: «Введение в специальность».

Он вынел пробку графина, налил воды, но пить не стал. Поставил стакан на край кафедры.

— Обычно первую лекцию читает сам генерал Береговой. Но Георгий Тимофеевич занят и сегодня попросил меня. Считает, что я не хуже справлюсь с задачей напугать вас до полусмерти.

По аудитории прошел смешок. Волков не улыбнулся.

— И правильно, между прочим, считает.

Он прошелся вдоль доски, взял указку. Ткнул в плакат «Востока» — первый корабль, гагаринский, с виду — шар с антеннами.

— Гагаринский набор. Шестьдесят первый год. Зима. Из трех тысяч летчиков отобрали двадцать. Потом из них — шесть. Первый отряд. Они не знали, куда полетят. Не были уверены, вернутся ли. Гагарин полетел — и вернулся.

Указка переместилась на схему орбитальной станции.

— Сейчас у нас летает станция «Салют-7». Вы, наверное, знаете, что произошло в феврале.

Он выдержал паузу. Я знал. Знал, наверное, и каждый из сидящих здесь — хотя официальных сообщений не было. Мертвая станция, потерявшая связь с ЦУПом. Ледяная. Вращающаяся в темноте и холоде, бесполезная груда металла на орбите.

— Станция умерла, перестала передавать телеметрию. Полетели Джанибеков и Савиных, — продолжил Волков. — Станция на команды тоже не отвечала. Солнечные батареи развернуты нештатно. Станция вращалась. Стыковку произвели в ручном режиме. Они вошли в темную, ледяную станцию. Температура внутри — минус пять. Иней. И оживили ее.

Он поставил указку к стене.

— Почему они справились? Потому что космонавтготовится к худшему. Каждый день подготовки. Каждую тренировку. Не к штатному полету — к аварии. К отказу всего, что может отказать.

Волков вернулся к кафедре.

— Запомните. Даже не сомневайтесь — космос убьет вас при первой же возможности. Он не прощает ошибок. Не прощает лени. Не прощает надежды на авось. Запишите — скомандовал он.

Он взял стакан, отпил.

— Теперь о вас. Впереди полтора года общекосмической подготовки. Теория — основы небесной механики, баллистики, систем жизнеобеспечения. Практика — центрифуга, барокамера, гидробассейн. Тренажеры. Кто не сдаст хотя бы один зачет — вылетит. Кто сдаст все — получит квалификацию и будет допущен к подготовке в составе экипажа.

Он отставил стакан.

— Первый месяц — теория. Вы будете изучать корабль. Каждый датчик, каждый тумблер. Вы должны знать его лучше, чем знаете собственное тело.

Слева от меня инженер из КБ быстро что-то записывал, хотя непонятно, что тут можно было записать?

Грачёв поднял руку.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос.

Волков кивнул.

— Какая самая частая причина аварий?

Волков посмотрел сначала на него. Потом на всех нас.

— Хороший вопрос. Человек, — сказал он. — Самая частая причина инцидентов — человек. Его самоуверенность. Или усталость. Или неспособность признать, что он ошибается. Техника предсказуема, ее надежность рассчитана. Человек же ломается внезапно.

Он замолчал. Солнце за окном сместилось, и теперь плакат «Союза», казалось, горел желтым.

— Поэтому первый навык, которому вы научитесь, — сразу докладывать о нештатной ситуации. Не скрывать. Не надеяться, что обойдется. Не пытаться справиться самостоятельно. Докладывать. Даже если вам кажется, что это мелочь. Мелочей в космосе нет. Есть только то, что убьет вас прямо сейчас, и то, что убьет вас позже — может, уже через минуту.

— На следующей лекции, завтра, начнем разбор систем корабля, — сказал Волков. — Сейчас перерыв на обед, потом — зал тренажеров.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Грачёв повернулся ко мне.

— Ну что, пиджак, испугался?

— Нет, — сказал я.

***

Зал тренажеров был длинным и высоким, как заводской цех. Узкие окна во всю стену заливали помещение солнцем, и в его лучах плясали пылинки. Волков привел сюда весь набор — одиннадцать человек — и теперь стоял, заложив руки за спину, давая нам осмотреться.

— Здесь вам предстоит учиться, — сказал он. — Это сердце системы подготовки. Тренажеры, на которых вы будете работать, — точные копии реальных кораблей и станций. Точнее даже не так. Это и есть реальные корабли и станции, просто их не запустили в космос, а доставили сюда.

Он подошел к ближнему стапелю.

— «Союз». Основной пилотируемый корабль советской космической программы. До недавнего времени. Семь метров в длину, семь тонн на старте. Три отсека: спускаемый аппарат, орбитальный, приборно-агрегатный.

Волков положил ладонь на теплозащитный экран спускаемого аппарата.

— Здесь экипаж находится на участке выведения и при спуске. Объем — четыре кубометра. На троих. Немного. Представьте себе лифт, в котором нужно прожить двое суток. В скафандрах. Тесно. Душно. И при этом — четко выполнять программу.

Он шагнул дальше, к орбитальному отсеку.

— Здесь относительно посвободнее. Пять кубов. Иллюминатор. Можно раздеться, поесть, поспать. На орбите — это жилая зона. При стыковке — это шлюз. Космонавт выходит в открытый космос тоже отсюда.

Дальше — приборно-агрегатный отсек. Двигатели малой тяги. Баки с топливом и водой. Система терморегуляции — вот эти белые радиаторы, похожие на рыбьи жабры.

— Солнечные батареи, — Волков указал на сложенные панели. — Размах — восемь метров. Питают всю бортовую электронику. На «Союзе-Т» стоят новые, с увеличенным КПД. Дают на тридцать процентов больше мощности.

Он двинулся дальше. Группа — за ним.

— А вот и «Союз-Т», — Волков кивнул на следующую машину. — Модернизированный. В серии с восемьдесят первого. Отличие первое: новая двигательная установка. Единый блок вместо разнесенных двигателей. Так надежнее. Отличие второе: как я же говорил, новые панели солнечных батарей. Отличие третье: новый цифровой вычислительный комплекс «Аргон». Полуавтоматическая стыковка, хотя экипаж может вмешаться в любой момент.

Я присмотрелся. Панели «Союза-Т» выглядели монолитными — ни стыков, ни зазоров. Обтекатель с системой аварийного спасения — длинная игла с решетчатыми стабилизаторами.

У дальней стены, подсвеченный прожекторами, стоял «Салют-7». На тренажере кто-то работал.

— Наша орбитальная станция, — Волков подошел ближе. — Двадцать метров в длину. Три отсека. Командный, переходной, агрегатный.

— Пять стыковочных узлов — можно принять два пилотируемых корабля и три грузовых «Прогресса». Солнечные батареи — три секции общий размах — семнадцать метров.

Он остановился у переходного отсека.

— Здесь, кстати, есть душ. Настоящий, с горячей водой. Есть даже столовая с подогревом пищи. Спальные места с привязными ремнями, чтобы не уплыть. Беговая дорожка и велоэргометр. Для беговой дорожки есть привязная система, для того, чтобы бегун не улетел. На «Салюте» экипаж может жить месяцами. Это не корабль — это настоящий дом.

Волков прошел дальше.

— Командный отсек. Здесь расположены пульты управления, системы связи, навигации. Переходной отсек — шлюз для выходов в открытый космос. Агрегатный — тут двигатели, топливные баки, система терморегуляции, в принципе так же как на «Союзе».

Он повернулся к нам.

— Повторяю — все тренажеры — абсолютно точные копии. Те же пульты. Те же тумблеры. Те же аварийные сигналы. Разница одна: здесь ваша ошибка не стоит жизни. Здесь она стоит оценки в журнале. А ошибаться вы будете. Много. Пока руки не запомнят каждую последовательность и вы не начнете действовать быстрее, чем думать.

Я смотрел на «Салют». Там, на орбите, такой же летает прямо сейчас. На станции работает экипаж. Здесь — другой экипаж, тренируется.

Волков двинулся дальше.

— Теперь возвращаемся в класс. Преподаватель объяснит азы систем жизнеобеспечения. Кислород, вода, терморегуляция. Кто не сдаст зачет по СОЖ — не сядет даже в тренажер.

Я задержался у «Салюта». Провел рукой по гладкому стальному боку. Холодный.

— Архип.

— Что?

— Смотри туда.

Я поднял голову. Из-за «Салюта» показалась знакомая фигура.

Сутулый. Тот самый, из автобуса. Уверенной походкой, как будто знал куда идет, он прошел через весь зал — нелепый, мешковатый, с папкой на завязках под мышкой. На мгновение наши взгляды пересеклись. Лицо показалось мне усталым.

Он свернул за высокую фанерную перегородку в середине углу зала, прошел внутрь и задернул за собой тяжелую портьеру. Желтая полоска света под потолком дрогнула.

— Товарищ подполковник, — я повернулся к Волкову. — А там что?

— Гражданскому персоналу знать не положено, Проскурин.

Волков стоял, заложив руки за спину.

— Космос — важная часть обороны страны, — произнес он ровно. — Сейчас вы проходите общекосмическую подготовку. Специализацию на определенные виды кораблей или космических станций — он глянул в сторону перегородки — пройдете позже. Как окончите базовый курс, обязательный для всех. Еще вопросы?

— Товарищ подполковник! — голос из группы.

Говорил военврач из ИМБП — молодой, лет двадцати пяти, с круглым лицом и очками в тонкой оправе.

— А когда новую станцию запустят? Вы же сами сказали, на «Салюте-7» были проблемы. Станцию чуть не потеряли.

Тишина в зале стала плотной.

Волков изменился в лице. Острые скулы заострились сильнее.

— Так, — сказал он тихо и раздельно. — Это кто спросил?

Военврач сглотнул.

Волков шагнул к нему.

— Запомните. Западные радиоголоса — это не источник правды. Это оружие. Действуют по заветам Геббельса: добавить по небольшому кусочку правды в каждую свою гнусную ложь. Хотите правды — читайте «Правду».

Он замолчал. Военврач стоял красный.

— «Салют-7» — новая, отличная станция, — продолжил Волков уже спокойнее. — На две головы превосходит американский «Скайлэб», который, кстати, действительно недавно сошел с орбиты, если уж на то пошло. Но, на новой, тем более такой сложной технике бывают неполадки. Как без этого? Валера с Витей слетали — все поправили. Теперь полный порядок.

Он обвел группу взглядом.

— А насчет новой станции… — он кивнул в мою сторону. — Спросите вон у ребят из «Энергии». Если захотят — расскажут. Если расскажут, мы их тут же и отчислим. За разглашение.

Волков хохотнул — сухо, и как мне показалось — искренне.

— Даже он не знает, что ты не из «Энергии» на самом деле — заметил Денис.

— Еще вопросы?

Дальше вопросы пошли другие — дельные. Про двигательную установку «Союза»: как перераспределяется тяга при отказе одного из двигателей. Траектории выведения. Про систему аварийного спасения: на какой высоте отстреливается головной обтекатель. Про парашют спускаемого аппарата — говорят, новый, с увеличенной площадью купола для мягкой посадки. Волков отвечал с удовольствием. Чувствовались знания и опыт.

Я слушал и одновременно наблюдал за перегородкой.

— Старик… — подал голос Денис. Он заговорил не сразу, будто подбирал слова.

— Что?

— Он тоже там был. В моей памяти. Там, на Красной планете. И он, и я были в большой кошке. И еще много людей.

Глава 8

По вечерам я обычно читал руководства, пособия и конспекты, и когда буквы начинали путаться перед глазами, а мысли уплывать куда-то далеко, шел чистить зубы и валился на кровать. Засыпал я в Звёздном, против обыкновения, моментально. В этот вечер тишину в моей комнате разорвал звонок телефона. Кажется, мне никто до этого не звонил в номер, и я даже не знал вкука звонка.

Трубку я схватил сразу же и услышал щелчок междугороднего соединения.

— Алло!

— Архип?

Голос Ани звучал тихо, издалека. Я сразу сел прямее.

— Я узнала твой номер через коммутатор. Как ты там?

Она говорила торопливо, как будто боялась, что связь оборвется. Рассказывала про сьемки. Спрашивала про общежитие, про кормёжку, про то, как я сплю. Я отвечал на все вопросы одинаково — нормально, нормально, нормально. За окном орала та самая ночная птица. Казалось, она прилетала каждую ночь специально позлить меня.

Потом Аня замолчала.

— Архип… Я разревелась сегодня на съемочной площадке. Прямо во время съемки, представляешь?

Я перехватил трубку.

— Не по роли. Просто стояла и ревела, как корова. Соловьёвский орал, а я ничего не могла с собой сделать.

Она всхлипнула в трубку. Я закрыл глаза.

— Представляешь, какая я актриса?

Тишина.

— Я очень, очень скучаю, — прошептала она.

— Я тоже скучаю. Но разлука ведь не вечна. На следующие выходные меня обещают отпустить.

Аня вдруг спросила:

— Ты помнишь наш первый танец? Я ведь тоже тогда расплакалась.

Я помнил. Тот вечер в ресторане, где мы отмечали поступление. Сейчас между нами снова лежали города и взлётные огни аэродрома.

— У меня такое чувство, что мы делаем что-то не то, — сказала она. — Смотри, куда нас привели простые, искренние детские мечты.

— Это пройдёт, — как будто убеждая сам себя, повторил я. — Быстро пройдёт. Это я про разлуку.

Помолчал.

— А по-другому… По-другому, я боюсь, мы тихо начнём друг друга ненавидеть. Не простим друг другу потерю мечты.

— Я никогда не смогу тебя ненавидеть, Архип.

Я слушал её голос и чувствовал, как гора сползает с плеч. Как отпускает перегрузка на центрифуге.

— Хорошо, что мы поговорили, — сказал я. — Спасибо, что догадалась позвонить. Мне надо было раньше…

— Ты толстокожий! — рассмеялась Аня.

Мы помолчали ещё. Теперь молчать было легче.

— Я пойду, — сказала Аня. — Завтра встаем рано, снимаем сцену на рассвете.

— Я тоже. У меня завтра опять центрифуга.

Она засмеялась.

— Спокойной ночи, космонавт.

— Спокойной ночи, актриса.

Короткие гудки. Я долго держал трубку у уха, слушая пустоту.

— Слушай, старик, я только что пересчитал все гудки в трубке, и каждый из них был длиной в твой позвоночник — Денис опять был совершенно непонятен. Интересно, он сам это понимает?

В нашей коммуникации иногда бывали такие сбои, но чтобы два раза подряд — такое было впервые.

***

Эта тренировка почти не отличалась от предыдущих, вот только перегрузка сегодня планировалась по максимуму — пять единиц. Больше бортинженеру на ОПК не полагалось.

Люк капсулы закрылся с глухим стуком, отрезав гул машинного зала. Я остался в тишине, нарушаемой только шипением вентиляции. Кабина пахла пластиком от моего нового, отлитого по фигуре ложемента и еще чем-то тяжелым, металлическим.

В динамике щелкнуло.

— Проскурин, как слышишь?

Голос врача звучал будто из соседней комнаты.

— Нормально.

— Проверь табло. Какой цвет?

Над головой зажглась белая лампочка. Я нажал белую кнопку.

— Вижу. Нажал.

— Молодец. Всё, начинаем. Режим — «спуск с орбиты». Направление перегрузки — грудь-спина. Пик — пять единиц на сороковой секунде. Готов?

— Подтверждаю, пять на сороковой. Готов.

Коротко взревела сирена и центрифуга начала разгон, через ложемент я почувствовал спиной мелкую дрожь. Теперь начиналась проверка — передо мной на пульте в случайном порядке загорались рампочку, и я должен был называть цвет и нажимать на соответствующую кнопку.

— Проскурин, запускаю тест — сказал оператор из динамика.

— Вижу красный.

— Жми.

Палец нашарил кнопку. Нажатие далось с трудом — рука весила как чугунная. На мочке уха пульсировала клипса пульсоксиметра.

Центрифуга набирала обороты. Тяжесть росла. Веки налились свинцом. Я заставил себя держать глаза открытыми. Поле зрения сужалось — с краёв подступала серая пелена, мягкая, ватная.

— Какой цвет?

— Зелёный.

Голос мой прозвучал глухо, будто сквозь подушку. Я нажал кнопку. Мысли замедлялись. Хорошо. Пусть замедляются. Главное — не спутать цвета.

Грудь сжало сильнее, теперь каждый вдох давался с трудом. Чтобы не потерять сознание, нужно было чем-то его занять. Я представил заученную схему спуска «Союза-Т»: отделение отсеков, вход в атмосферу, сработку парашютной системы. На каждый шаг — цифры. Время, углы, скорости. Помогло. Вроде, помогло.

Пять единиц.

Тело вмяло в ложемент. Позвоночник как будто сплющился. Глаза залило серым. Я моргнул — пелена из глаз не ушла. Остался только узкий туннель в центре поля зрения и красный огонёк в нём.

— Цвет?

Я снова моргнул. Красный стал зелёным.

— Зелёный. Жму.

Палец двигался отдельно от меня. Медленно, как во сне. Я видел его со стороны — толстый, неповоротливый. Кнопка утонула в пластике.

Гул начал спадать. Сначала исчезла дрожь в ложементе. Потом стало легче дышать. Грудь отпустило — как будто сняли плиту. Руки стали ватными. Я пошевелил пальцами — они слушались, но казались чужими.

Центрифуга остановилась.

Врач сказал в микрофон:

— Всё, Проскурин. Лежи. Не вставай. Сейчас мы тебя достанем.

Люк распахнулся. В кабину хлынул свет и прохладный воздух. Я лежал и смотрел в потолок.

Врач склонился надо мной, расстегнул ремни.

— Не торопись.

Я сел. Голова кружилась. Я не чувствовал своего веса. Спустил ноги на пол. Встал, держась за край люка. Пол качнулся, но я удержался.

Мы прошли в медицинский кабинет. Врач посмотрел на ленту самописца. Узкая бумажная полоска с красными зубцами пульса и синей линией дыхания. Он провел пальцем по графику.

— Кислород не падал. Ритм ровный. Пик перенёс без потери сознания.

Он поднял глаза.

— Прошёл.

Я кивнул. Медсестра уже отклеивала электроды с груди. Клипса с мочки уха ушла в пластиковый контейнер.

В соседнем помещении я сел на деревянный стул у стены. Пульс всё ещё отдавался в висках. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё плыла серая пелена — теперь она отступала, таяла, как утренний туман.

Хлопнула дверь.

Следующим был Грачёв. Он вошел в кабинет, ухмыляясь. Увидел меня — и ухмылка стала еще сильнее:

— Ну что, пиджак, оклемался?

Я открыл глаза.

— Вроде.

— Сейчас я тебе покажу, как надо работать под перегрузкой.

Он скинул лётную куртку и бросил на соседний стул. Под комбинезоном проступили крепкие плечи пловца.

— Я на «МиГ-25» летал. Шесть «же» на форсаже, и ничего. А тут — пять. Детский сад.

Он скрылся в кабинете.

Я поднялся со стула. Ноги держали. Я шёл в раздевалку и чувствовал, как возвращается вес собственного тела.

***

Аэродром, на котором базировалась летающая лаборатория ИЛ-76К, находился у нас под боком. Думаю, пешком дойти туда можно было бы минут за десять — но это была уже другая военная часть, в которую человека с улицы не пустят, будь он хоть трижды космонавтом.

Нас отвезли на служебном «ПАЗике» с черными военными номерами, кружной дорогой, мимо серых бетонные заборы, КПП, и редких указателей со странными аббревиатурами вроде «АДС-13» или «БПРМ».

Только через полчаса мы оказались на месте.

Медосмотр перед вылетом — формальность, хотя и обязательная. Врач глянул мою карту, быстро осмотрел, хмыкнул и махнул рукой в сторону раздевалки. Полётные комбинезоны уже ждали нас на скамейке — синие, с фамилией на груди у каждого. — Это чтобы пятна пиджаков на земле друг от друга быстро отличить — хихикнул Грачёв, и я в который раз почувствовал зуд в костяшках пальцев.

Я влез в комбинезон и застегнул молнию до горла.

— Завтракали? — спросил у нас инструктор. Высокий, жилистый, с морщинистым обветренным лицом.

— Чай только.

— Добро. А то в прошлый раз один умник яичницы навернул. Час после приземления салон за ним потом отмывали.

Грачёв хохотнул за моей спиной. Я не обернулся.

Ил-76 стоял на дальней стоянке, прогревал двигатели. Воздух над бетонкой дрожал. Я поднимался в самолет, чувствуя, как трясется трап под ногами. Внутри пахло выхлопом двигателей, который затянула внутрь вентиляция.

Салон разделяла крупноячеистая сеть.

Зал для тренировок был метров восемь в длину. Пол, стены, потолок — всё обшито мягкими матами. Серыми, плотными, кое-где уже порядком потертыми разными точками кандидатов в космонавты. Ни одного острого угла. Вдоль стен поручни, с потолка свисает толстый канат. Свет льется из плафонов, забранных решёткой.

Мы расселись в тренировочной кабине вдоль бортов. Я застегнул ремень. Спина плотно прижалась к спинке сиденья.

Инструктор встал в проходе:

— Программа тренировки. «Горка» — разгон, перегрузка, потом невесомость. Двадцать пять секунд. Отстегиваться только после моей команды. Рывков не делать. Захотелось блевать — пакеты в нагрудном кармане комбинезона.

Он обвёл нас взглядом.

— Вопросы?

— Сколько «Горок» сегодня — спросил, конечно, Грачёв.

— Постараемся сделать десять, а вообще — как пойдет.

Двигатели взвыли. Самолёт тронулся. Я смотрел в иллюминатор — полоса уходила назад, всё быстрее и быстрее. Отрыв. Земля провалилась вниз. Ели стали мелкими, игрушечными.

Ил набрал высоту. Гул двигателей стал тише. Инструктор глянул на часы и поднял руку:

— Внимание! Приготовиться. Первая «Горка», начинаем разгон.

Самолёт клюнул носом. Двигатели взревели на форсаже. Меня вжало в пол. Грудь придавило. Впрочем, после центрифуги полторы единицы не пугали.

Рёв внезапно оборвался.

Тело потеряло вес.

— Помните! Без рывков! Аккуратно отстегиваемся! — скомандовал инструктор. Я расстегнул ремень и сразу взлетел. Желудок подкатил к горлу — но мягко, без спазма. Перед глазами всё поплыло. Чья-то спина. Чей-то ботинок. Смех слева. Вскрик справа.

— Поручни! — орал инструктор. — Поручни хватайте!

Я промахнулся. Пальцы скользнули по порочню по касательной. Меня развернуло. Второй промах. Краем глаза увидел Грачёва — тот уже висел вниз головой у потолка, вцепившись в канат одной рукой. Улыбка до ушей.

Я оттолкнулся от пола слишком сильно — тело бросило вверх. Я врезался плечом в стену, к счастью, мат смягчил удар. Наконец, у меня получилось — пальцы поймали поручень. Я инстинктивно схватился за него обеими руками. Сжал. Повис.

Двадцать пять секунд невесомости наконец истекли.

Резкий толчок. Вес вернулся — рухнул на плечи. Я грохнулся на пол. Поролон пружинил. Рядом кто-то охнул.

— Встаём, рассаживаемся, пристегиваемся. Сейчас будет вторая, — инструктор усмехался.

Вторая «горка». Я уже ждал провала. Когда тело стало невесомым, я уже не задёргался, оттолкнулся плавно — и перелетел к стене. Схватился за поручень — вышло с первого раза. Уже лучше.

На третьей горке инструктор вручил мне гаечный ключ. Его нужно было переложить из руки в руку. Я не справился — разжал пальцы, и ключ поплыл. Он двигался медленно, словно в густом киселе. Я поймал его и передал в другую руку. То, что делаешь на земле не раздумывая, в невесомости превращается в вызов.

Четвёртая «горка». Пятая.

Тело потихоньку привыкало к невесомости. Стресс отступал. Не надо бояться — можно просто плыть, решило за меня подсознание.

На шестой я перебрался в носовую часть, сел в кресло у учебного пульта. Когда наступила невесомость, протянул руку к тумблеру. Палец попал точно.

На седьмой «горке» меня замутило, но я справился. На восьмой замутило снова уже сильнее.

На девятой «горке» подошла моя очередь «работать» у приборной стойки. Нужно было просто висеть, держась одной рукой, а второй — переключать тумблеры. Я справился. Потом нужно было снять показания со стрелочного прибора. Я выпустил карандаш — и он уплыл. Хорошо, что он был на шнурке. Я подтянул его. Записал что-то на планшет.

Вестибулярный аппарат был на пределе. Мир покачивался покачивался и плыл. Поручень в руке дрожал. Я сглотнул. Ещё раз.

Дальше я просто висел и дышал. Кончилась и эта «горка», вес вернулся и ноги подкосились. Я смог устоять, держась за поручень. Подошел шатаясь к скамейке, сел.

Инструктор, наконец, объявил посадку.

В салоне стоял кислый запах. Кто-то сидел у стены, прижав ко рту бумажный пакет, с зелёным лицом.

После посадки инструктор, проходя мимо, хлопнул меня по плечу. Ладонь у него оказалась тяжёлая.

— Нормально, Проскурин. Почти справился.

Я молча кивнул.

На земле нас осматривал врач. Заглянул в глаза, посчитал пульс. Поспрашивал о самочувствии. Я ответил: «Тошнило, но вроде справился». Он кивнул.

В раздевалке я сел на скамейку. Руки не гнулись. Пальцы плохо слушались. Я кое-как стащил комбинезон.

Грачёв уже переобувался. Ухмылка держалась на его лице.

— Слышь, Проскурин. Ты в первый раз?

— В первый.

***

Игорь Аршманов сидел, уткнувшись в зелёный экран «Электроники-60». Пальцы давили клавиши. Фигурки на экране сыпались всё быстрее. На самом высоком темпе, в конце, опрос иногда пропускал нажатие. Нужно было написать свой обработчик — несколько строк в основном цикле — и перестать использовать BIOS. Игра, конечно, не запустится на следующей модели «Электроники», если такая когда-нибудь появится, но, похоже, другого выхода нет.

Зазвонил телефон.

Игорь оторвал взгляд от экрана. Фигурки продолжали падать в колодец. Он стукнул по клавише «СБР», и фигурки замерли. Встал, потянулся — хрустнули шейные позвонки. Подошёл к висевшему на стене аппарату и снял трубку.

— Здарова, старик! — раздался в трубке весёлый голос Эльдара Хабибулина, однокашника по МФТИ.

Игорь прислонился плечом к косяку. Хабибулин работал программистом в МИДе. Устроил его туда отец — сам дипломат высокого ранга, кажется, директор департамента стран Юго-Западной Азии. Виделись они редко, может, раз в полгода, не чаще.

— Приезжай сегодня ко мне после работы — предложил Эльдар. Я тебе такое покажу, ты офигеешь.

Игорь помолчал. Вечером всё равно делать было нечего. Он согласился.

Высотка МИДа высилась над Смоленской серой глыбой. Сталинский ампир во всей красе — колонны, гранит, тяжёлые дубовые двери. Игорь миновал вертушку. Вахтёрша в синем форменном кителе долго изучала паспорт, потом подняла глаза и сверила лицо с фотографией. Записала в журнал. Кивнула на лифт.

Лифт был старый, с деревянными панелями и медной табличкой «ЩЛЗ». Игорь нажал на кнопку восьмого этажа. Кабина дёрнулась, поползла вверх, поскрипывая. Он смотрел на свои руки. Пальцы до сих пор подрагивали — восемь часов за клавиатурой.

Дверь машзала оказалась приоткрыта. Изнутри доносился ровный гул многочисленных вентиляторов охлаждения. Игорь шагнул внутрь.

Зал был огромным. Под фальшполом шли кабели. Вдоль стен высились стойки с бобинами накопителей. Лампы дневного света заливали всё мертвенным белым светом. Эльдар сидел за терминалом, поднял голову, увидел Игоря и расплылся в улыбке.

— Проходи, старик, садись.

— Да я…

— Садись, говорю. А то с ног свалишься ещё, чего доброго.

Игорь опустился на стул рядом с терминалом. Эльдар отъехал на кресле, выдвинул ящик стола. Достал журнал.

Яркий. Цветной. Бумага глянцевая, толстая — такой нет в Союзе. «Computer Gaming World» — прочитал Игорь название на обложке.

— Открой, где заложено.

Из между страниц была заложена перфокарта. Игорь раскрыл журнал.

На заложенной странице — огромный заголовок: «Pentix: Russian sensation». Подзаголовок: «Deceptively simple and insidiously addictive».

И скриншоты его игры.

Глаза скользнули по тексту: «Разработана советским программистом Игорем Аршмановым».

Игорь смотрел на страницу. Руки чуть дрожали. Он перевернул страницу — там было продолжение. Ещё скриншоты. Таблица рекордов. Игровой процесс, расписанный по шагам. Американский журналист не скупился на эпитеты — называл игру гениальной, сравнивал с «Тетрисом» и писал, что «Пентикс» сложнее и глубже.

— Ты знаменит теперь, старик! — Эльдар хлопнул его по плечу.

Игорь оторвался от журнала. Моргнул.

— Давай дуй в ОВИР. Если выпустят, может, ещё и богатым станешь!

Эльдар засмеялся. Смех у него был громкий, раскатистый — совершенно неподходящий для машзала с его приглушённым гулом.

Игорь ещё раз посмотрел на обложку. «Computer Gaming World». Июньский номер. Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. На обороте — реклама новой игры от «Activision».

Эльдар всё ещё улыбался, глядя на него. Игорь молчал.

— Ну что, знаменитость, сыграем в игру-сенсацию? — предложил Эльдар, указывая на стоявшую в углу «Электронику». Игорь повертел журнал в руках, на губах его мелькнула улыбка.

— Ты думаешь, у тебя есть хоть какие-то шансы против ее создателя?!

Глава 9

Автобус трясся по разбитому шоссе. За окнами тянулся глухой владимирский лес — ели, берёзы, редкие проплешины полей. Все молчали. Грачёв рядом дремал, откинув голову на спинку сиденья. Я тоже откинулся на спинку — но уснуть не выходило.

Киржач встретил нас промозглостью и низким серым небом. Аэродром был пуст — только пара Ан-2 стояла у края полосы, задрав носы к небу. После громады ИЛ-76 бипланы казались детскими игрушками.

Инструктор, коренастый мужчина с простым открытым лицом, построил нас у ангара. Представился коротко:

— Никитин.

Я слышал эту фамилию раньше. Мировые рекорды, тысячи прыжков. Он обвёл строй взглядом и задержался на мне.

— Проскурин — сверился он со списком. Гражданский. В первый раз прыгать будешь?

— Так точно.

Никитин едва заметно улыбнулся — Страшно?

Я помедлил.

— Пока нет.

— Будет! — и он хлопнул меня по плечу.

Теорию нам читали в холодном классе. На стенах плакаты: купол в разрезе, стропы, схема укладки.

— Укладка ошибок не прощает. Каждую стропу нужно не просто расправить, купол перебрать пальцами, чувствуя ткань. Каждый узел проверить дважды.

Он медленно положил указку на стол

— Отделение от борта — это не прыжок. Те, кто прыгает, думают, что земля их по-прежнему держит. В воздухе вы уже ни на что не опираетесь. Поэтому — просто шаг. Обычный спокойный шаг в пустоту. Руки скрестили на груди. Отсчитали про себя три секунды. Три. Не две, не четыре. Три. Только потом — кольцо. Дальше осматриваете купол. Стропы управления — вот они, разворачиваемся по ветру. Ноги вместе, носки чуть вниз, колени пружинят. Удар принимаете на обе ступни и тут же, без паузы, уходите в перекат на бок. Встали — сразу гасите купол.

Он замолчал.

Посмотрел на меня — первый раз самый трудный.

— Вопросы?

Вопросов не было.

Укладка проходила в тишине. На длинных столах под навесом купола расправляли руками. Стропы — тонкие, прочные — укладывали змейкой. Я работал молча, пальцы двигались медленно. Каждое движение — по схеме. Никитин подошёл, постоял рядом — ничего не сказал, отошёл. Значит, не разобьюсь?

Я одел парашют за спину, подогнал лямки, застегнул карабин. Рядом Грачёв весело крутил головой и улыбался.

— В училище нас сначала с вышки кидали, а тут сразу — Аннушка. Везёт тебе, пиджак. Или нет — на земле потом проверим — и он хохотнул. Я не ответил.

Ан-2, в отличие от реактивного ИЛа, взлетел мягко. Нас, кроме инструктора, было пятеро — я, Грачёв и ещё трое из нашего набора. Двигатель гудел ровно, земля постепенно уходила вниз.

Набрали восемьсот метров. Инструктор поднял руку.

— Первый — Грачёв. Покажи, лётчик, как надо.

Грачёв встал, подошёл к двери, встал в проёме. Ветер рванул комбинезон. Он обернулся, ухмыльнулся и шагнул в пустоту.

Я видел в иллюминатор, как его фигура уменьшается. Белый купол раскрылся, фигурку качнуло и она исчезла под крылом.

— Второй — Проскурин.

Я встал. Ноги держали. Подошёл к двери. Встал в проёме. Ветер ударил в лицо — холодный, упругий. Я натянул очки. Внизу — земля, далеко, очень далеко. Поле. Лес. Пятна теней от облаков.

Страх подкатил комком к горлу; тело отказывалось шагать в пустоту. Руки вцепились в проем люка.

— Пошёл!

И я пошёл. Пустота подхватила меня. Ветра больше не было — только свист в ушах. Желудок поднялся к горлу. Руки на груди. Три. Два. Один.

Я дёрнул кольцо.

Сильный рывок дернул меня за плечи — вверх, обратно в небо. Я вскинул голову — купол раскрылся штатно — белый, круглый, наполненный ветром. Тишина накрыла меня — ни шума двигателя, ни ветра, только едва слышный шорох строп.

Я висел под куполом, а земля медленно плыла внизу. Поле, пятна теней на нем. Дышать стало легче, страх ненадолго ушёл. Я развернулся по ветру, потянув стропы управления.

Земля приближалась быстрее, чем я ожидал, и страх вернулся. Ноги вместе, согнуты в коленях. Удар. Я покатился по траве. Поднялся, погасил купол.

Встал. Руки и ноги дрожали. Я собрал парашют и пошёл к ангару.

Никитин стоял у края поля и улыбался.

— Живой?

Я молча кивнул.

Второй прыжок дался мне легче.

На третьем я уже смотрел вниз без страха.

Потом пошли задачи. Задержка раскрытия. Десять секунд свободного падения. Я падал и считал вслух — раз, два, три — земля летела навстречу — Девять, десять. Пора. Кольцо, рывок, купол раскрылся.

Потом пятнадцать секунд. Потом двадцать. Тело привыкало, руки уже сами находили кольцо.

Потом прыжки на точность приземления.

Ночные прыжки.

Ночью всё другое — земли не видно. Только ветер. И вдруг — земля. Она ближе, чем ты думаешь. Удар, перекат.

Я погасил парашют и лежал на спине. Смотрел в чёрное небо — звёзды висели низко.

Двадцатый прыжок.

Потом я перестал считать.

Грачёв прыгал, как дышал, кувыркался в воздухе, крутил штопор, уходил в затяжное падение. На земле поглядывал в мою сторону с любопытством.

— Слышь, пиджак, тормози давай, ты так меня скоро догоняешь.

Я пожимал плечами.

Последний прыжок — зачётный. Восемьсот метров. Отделение. Свободное падение — двадцать секунд.

Я падал, считал, а сам думал об Ане.

Двадцать секунд истекли. Кольцо, рывок, купол.

Приземление — ноги вместе. Перекат. Я уже вставал, когда нога провалилась в кротовью нору, голеностоп пронзила боль. Я похромал к ангару.

Никитин ждал у ворот.

— Что такое, Проскурин, сорок прыжков — и подвернул ногу после приземления?

— Выходит, так.

Он сделал пометку в журнале.

— Ладно, до свадьбы заживет. Поздравляю. Парашютная подготовка — зачтено.

Я стоял на краю поля. Ветер гнал по бетонке сухую траву. Руки ещё дрожали, нога ныла.

В автобусе Грачёв толкнул меня плечом — Слышь, Проскурин. А из тебя толк будет.

Я усмехнулся.

***

Общение с Денисом прекратилось полностью. В том месте в моей голове, где я раньше его воспринимал, была тишина. Не пустота, а именно тишина.

Даже белиберда, которая начала он него приходить после Аниного звонка — и та иссякла.

Раньше Денис приходил сам, без спроса, постоянно влезал с ехидными комментариями или просто давал о себе знать коротким смешком, от которого у меня в затылке как будто щекотало. Теперь в голове стояла тишина. Мне уже чего-то не хватало, я уже начал по нему скучать.

Вечером, после центрифуги, я лежал на койке, глядя в потолок. Пять единиц все-таки давали о себе знать, сил на самоподготовку не осталось. Я прислушался к себе. Задумался. Понял, что белиберда звучала у меня в голове по-другому. Раньше я слышал голос Дениса — различал тембр, интонацию, даже его манеру растягивать слова. Теперь же это был смысл без слов.

Будто я только что с кем-то поговорил, но ни слов ни голоса не помню. Помню только, о чём был разговор. Только общий смысл.

Я попробовал позвать:

— Денис.

В ответ появилось картинка, ощущение. Ощущение движения. Вниз и вправо.

Я сел на койке. Сердце забилось быстрее. В голову пришла простая мысль — если он отвечает, нужно попробовать самые простые вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет».

Я закрыл глаза. Сконцентрировался.

— Денис, ты здесь?

Ощущение падения вниз и вправо. Я сразу понял — это «да». Не знаю точно как, но я понял.

— Ты в порядке?

Снова то же движение — вниз, вправо. «Да».

Я выдохнул. Если он в порядке, то может проблема во мне?

— А я? Я в порядке?

Теперь внутри что-то разошлось. Не вниз или вверх, а сразу во все стороны. От центра к краям, как круги по воде от брошенного камня. И сразу пришло понимание — это «не знаю». Не «да» и не «нет». Именно «не знаю».

Я даже хмыкнул вслух.

— Ты шутишь?

Вниз-вправо. «Да».

Вот сукин сын. Даже сейчас продолжает юморить.

— Мне что-то нужно сделать, чтобы начать тебя понимать снова?

В ответ движение — справа налево. Резкое, почти грубое. «Нет». Точно не «да» и не «не знаю». Наверное, это «нет», хотя уверенности во мне на этот раз было меньше.

— Нужно просто ждать? — осенило меня.

Вниз-вправо. «Да». А потом сразу — и слабее — «не знаю».

Я открыл глаза и посмотрел на часы — этот разговор занял полчаса. Этот короткий обмен смыслами вымотал меня хуже невесомости.

— Ладно, Денис. Пока.

В ответ — ничего. Я уже решил, что связь снова пропала и закрыл глаза.

И тут пришла кошка.

Огромная рыжая кошка с круглыми жёлтыми глазами. Она открыла пасть, и оттуда вырвалась тишина. Густая, вязкая тишина. Кошка с Красной планеты. Она открыла пасть шире — темнота хлынула мне в глаза.

Она меня проглотила. Целиком. И я провалился в сон.

***

Весь путь от Звёздного я ломал голову над тем, что приготовить. Перебирал в уме — пельмени? нет, не то. Котлеты по-киевски? масло вытечет, пока она доедет. Мясо по-алтайски? долго. Так ничего и не придумал. Вышел из автобуса с пустыми руками и пустой головой.

Квартира встретила тишиной. Я прошел на кухню, распахнул окно. Сентябрьский воздух втек в комнату — прохладный, но еще летний. С улицы доносилась музыка. Кто-то слушал Джо Дассена. Тихо, чтобы не мешать соседям.

Я сел на подоконник и стал ждать. Закатное солнце било в стекла, дробилось на полу. Пылинки висели в луче. В форточку тянуло прохладой.

Потом внизу шуршануло такси. Я глянул вниз.

Она вышла из машины. Чемодан поставила на асфальт. Расплатилась. Водитель закрыл дверцу и уехал. Она осталась стоять посреди двора.

Я всматривался. Это была она — и не она. Волосы уложены иначе, покрашены. Стрижка короче. Плащ — незнакомый, с поясом. Она стояла, поправляя ремешок сумки на плече, и казалась старше. Солиднее. От девочки с рыжим хвостом не осталось ничего — как с обложки «Советского экрана», с той, что лежала у нас на журнальном столике.

Интересно, посмотрит ли она вверх.

Не посмотрела. Подхватила чемодан и вошла в подъезд.

Я поднялся с подоконника. Вышел в коридор. Встал у лифта.

Лифт ехал бесконечно долго. Где-то в шахте гудел мотор. Я слышал каждый щелчок — этаж, еще этаж. Сердце стучало ровно, но глубоко, будто кто-то бил изнутри в грудную клетку. Я смотрел на стальную дверь с облупившейся краской. На царапину у ручки.

Щелчок реле. Шум мотора смолк. Двери открылись.

Она стояла в лифте. Подняла взгляд.

Я увидел ее лицо. Да — стрижка, да — покрашены волосы, да — плащ незнакомый. Но когда она меня увидела, что-то дернулось в уголках губ. И это была она. Прежняя. Та самая. Моя Аня.

Чемодан грохнулся на пол. Она кинулась мне на шею. Врезалась всем телом. Я обнял ее. Плащ шуршал. Где-то в лифте продолжала гореть лампочка.

— Архип… А как ты успел раньше меня? — голос был приглушенный, она говорила мне в плечо. — Я думала, приеду первой. Уберусь, что-то приготовлю.

— Меня отпустили раньше. Неудачно приземлился после прыжков. Растяжение.

Она отстранилась. В глазах тревога.

— Серьёзно?

— Нет, — сказал я. — Я же хожу. И даже без палки.

Она засмеялась. Подхватила чемодан. Мы пошли в квартиру.

В прихожей я помог ей снять плащ. Она огляделась. Чисто.

— Я убрался. А что приготовить — так и не придумал. А что хотела приготовить ты?

Аня рассмеялась уже громче.

— И я не придумала!

— Поедем куда-нибудь поужинаем?

— В «Лиру»?

— В «Лиру».

Она стянула туфли.

— Сейчас, я быстренько в душ. Волосы мочить не буду, чтобы не сушить. Вызывай пока такси.

Я прошел в комнату, снял трубку. Набрал диспетчерскую. Заказал машину к подъезду. За окном все еще тихо играл Джо Дассен. Солнце уже село.

Я сел на подоконник и стал ждать, когда она выйдет из душа. Из ванной доносился шум воды. За стеной, у соседей, что-то бубнил телевизор.

Аня вышла через десять минут. Волосы сухие. Надела то самое платье — в мелкий голубой цветочек. Накинула сверху пиджак.

— Ну что, идем?

— Идем.

Мы спустились во двор. Такси уже ждало. Я открыл ей дверцу. Она села. Я сел рядом. Машина тронулась.

За окном поплыли огни вечерней Москвы. Аня положила голову мне на плечо. Я чувствовал тепло ее тела.

Мы молчали.

***

«Лира» постепенно начала оживать вновь. Вернулась старая публика. Снова открыли бар, и стойка, ещё месяц назад сиротливо пустовавшая, теперь призывно сияла цветными лампами цветомузыки. Коктейли в меню пока не вернулись, но Игорь, усатый бармен с лицом изрядно уставшего от жизни философа-стоика, смешивал их на свой страх и риск, записывая в счёт составляющие по отдельности. — ром, сок, шампанское, — и от этого напитки казались особенно значительными, как будто ты заказал не просто «Шампань-коблер», а собственными руками собрал его по кирпичику.

Мы вошли, и приглушённый свет упал на лица. Со всех сторон понеслось знакомое: «Здорово, Арчи!», «Салют, старик!», «Привет, Аня!». Меня приветствовали вдвое чаще, чем Аню, но я понимал — это ненадолго, это пока. Вот выйдет фильм…

Мы сели за столик у стены. Я смотрел на Аню — в ней было что-то новое, чужое — лёгкая, едва заметная отстранённость человека, который провёл несколько месяцев в другом мире и ещё не до конца из него вынырнул.

Мы сели за столик.

— Да, кстати, когда премьера? — спросил я, разворачивая меню.

Я изрядно проголодался и заказал столичный салат, солянку и эскалоп. Аня, не заглядывая в папку, попросила овощной салат и четверть цыплёнка гриль. На двоих мы взяли бутылку советского шампанского — её нам, как особым клиентам, принесли по-импортному, в ведёрке со льдом. Капли воды стекали по металлу ведёрка, собираясь в лужицу на скатерти.

— К Новому году, — ответила Аня. Голос у неё, кажется, стал ниже за те месяцы, что она провела на съёмках. — Сняли почти всё, впереди теперь монтаж и озвучка. Говорят, это долго.

Я разлил шампанское. Оно было ледяным, и пузырьки щипали язык.

— Знаешь, на съемках жизнь идет по-другому, — сказала она, не глядя на меня. — Съёмки — это как будто ты существуешь в другом времени. Утром грим, потом свет ставят час, и ты ждёшь, ждёшь, ждёшь. А потом минута — и всё. Снято. Или еще дубль. Или десять.

Она отпила глоток, и на губах осталась влажная полоска.

— А режиссёр? — спросил я. — Соловьёвский?

— Он говорил: «В театре ты строишь роль на живом дыхании зала от занавеса до поклонов. В кино ты отдаешь свою энергию короткой вспышке между словами „Мотор!“ и „Снято!“, и именно этот миг и становится вечностью. Забудь про проекцию на последний ряд: камера безжалостно фиксирует на пленку всё, всё — и поэтому в кадре нужно не играть, а существовать».

Я задумался. Она рассмеялась — тебе не понять, ты же толстокожий. Если проще, то играть в кино — это не то что театр, это совсем другое.

Она замолчала и стала крутить бокал в пальцах. Я молча смотрел на неё.

Что-то изменилось. Не в отношениях между нами — в нас самих. Как будто мы оба пошли каждый своей дорогой, и дороги эти разбегались в стороны.

Я всё же нашёлся. Сейчас нужно было что-то сказать. Что-то правильное. Но она уже перевела взгляд с бокала на меня и улыбнулась.

— А у тебя там в Звёздном что интересного?

— Да у нас всё скучно. Например, центрифуга, — сказал я. — Лежишь в коконе, а тебя начинают крутить как белку в колесе. Перед тобой кнопки, их надо нажимать, простая, вроде, задача. А под перегрузкой каждый палец весит как гиря, и с краёв в глаза заползает серая пелена. Тебя спрашивают: «Какой цвет?» А ты уже и не уверен. Моргаешь. Нажимаешь.

Я отпил шампанского.

— Или невесомость. Это самолёт, который падает, поднимается выше и опять падает. Забирается на высоту и пикирует. Двадцать пять секунд свободного падения. Инструктор орёт, а ты барахтаешься, как щенок в воде. Ну или котёнок.

— А прыжки? — Аня смотрела со страхом пополам с любопытством.

— Первый раз — самое страшное. Стоишь в проёме. Ветер рвёт комбинезон. Внизу земля. Тело отказывается шагать. Но тебе орут — «Пошёл!» — и ты идешь. Три секунды падения. Свист в ушах. Кольцо. Рывок раскрывающегося парашюта.

Я помолчал.

— На втором прыжке уже было легче. Потом ночные прыжки — там земли не видно. Удар. Лежишь на спине. Звёзды висят низко.

Аня взяла мою руку.

— Ты герой.

К нашему столику подошёл Лёва Гринберг. Я не сразу его узнал — на нём был костюм-тройка из отличной шерсти, цветастый галстук — всё импортное, явно не из «ЦУМа». Он сиял, как начищенный самовар, и улыбался во весь рот. Лёва остановился у нашего столика, чуть склонил голову и еще шире улыбнулся.

— Лёва, ну ты и щёголь! — сказал я.

— Прекрасно выглядишь, дорогой! — Аня встала, чтобы обнять его.

— Аня, ты, как всегда, сама элегантность, — Лёва вынул из-за спины розу — алый бутон на длинном стебле. Свежий, с каплей воды на лепестке — и протянул ей со старомодным поклоном.

— Вот! — обрадовалась Аня — А Архип даже не догадался купить цветов. Он толстокожий!

Я развёл руками. Аня засмеялась. Лёва уселся за наш столик, подозвал официанта и заказал коньяк.

— Рассказывай, — потребовала Аня.

И Лёва стал рассказывать. Про Вену. Про оперу — он ходил на «Дон Жуана». Про кафе, знаменитое на весь мир, где подают очень известный, очень знаменитый торт.

— И туда всегда очередь. Прямо как у нас в Союзе. И все стоят, и пролетарии, и капиталисты. И знаете, как торт называется? Захер. Архип, вот скажи, ты бы стал стоять в очереди за захером?

Аня расхохоталась.

Из дальнего угла Аню окликнули сокурсницы по Щуке — она обернулась, махнула им и, извинившись, отошла к их столику.

Лёва подождал, пока она отойдёт подальше, и наклонился ко мне.

— А нашему небольшому бизнесу, похоже, конец, — сказал он тихо. В голосе его не было ни грусти, ни радости — только спокойная констатация факта. — В Москве открывают рок-лабораторию. Всё теперь будет легально.

— Небольшому бизнесу конец, — продолжил он, усмехнувшись. — Приходит время большого бизнеса, старик.

Была пятница, и «Лира» была полна. Чад от сигарет висел под потолком сизыми облаками, голоса сливались в ровный гул, и в этом шуме, в этом дыму, в этом смехе, доносившемся отовсюду, было что-то новое. То, чего не было при Брежневе. Ожидание перемен. Предчувствие перелома.

Лёва обвёл взглядом зал и вдруг сказал:

— Да, старик, это круто. Но куда это нас всех приведёт?

Он не ждал ответа. Мы оба его не знали.

Мы просто сидели в кафе, которое воскресло из мёртвых, и слушали, как в другом конце зала Аня смеялась с подругами, а бармен Игорь, звеня шейкером, смешивал кому-то полулегальный коктейль.

Глава 10

Игорь Аршманов стоял на балконе. Теплый вечер плыл над Верейской, сквер внизу тонул в золоте листвы. Скоро зарядят дожди. В своей однокомнатной сталинке Игорь жил один. Мать разменяла квартиру, едва только он поступил в МФТИ. Снова вышла замуж. Считалось, что программисты неряшливы, но у него в квартире царил порядок. Он терпеть не мог бардак. Ни в чем.

В комнате зазвонил телефон.

Звонок был частым, требовательным — междугородний. Игорь нахмурился. Ему неоткуда было ждать междугороднего звонка.

Он снял трубку.

Усталый женский голос:

— Аршманов, Игорь Дмитриевич?

— Слушаю — хрипло подтвердил Игорь.

— Зонок из Соединенных Штатов. Калифорния, Санта-Моника. По справке. Будете говорить?

Дыхание перехватило. Это оно. Это Пентикс.

— Да — немного поколебавшись, ответил Игорь.

В трубке щелкнуло, и появился тихий шум, потрескивания. Игорь представил, как сигнал идет по кабелю через Европу, опускается на морское дно где-то в Португалии, пересекает океан… Далеко.

— Mister Arshmanoff? Good evening. My name is David Crane, Activision. We got your game. Pentix. It’s brilliant.

Игорь напрягся от неожиданности. Он не подумал, что разговор будет по-английски. Язык он изучал и в школе, и в институте, и считал, что владел им неплохо. Читал он свободно, особенно техническую литературу — как и любой современный программист. Но воспринимать язык на слух, да еще и американский вариант…

Помехи съели половину следующей фразы, — …distribution rights.

— I’m sorry, — Игорь непроизвольно сжал трубку. — Please talk slower?

— Slower. Yes. We. Want. Your. Game. Pentix. For. US. Market.

Они хотят купит его игру для американского рынка?

— We have a representative in Moscow. Paul Strombach, USTEC. He will contact you.

— Стромбах, — повторил Игорь.

— Yes. He will explain everything. Contract, money, terms.

Снова треск. Голос женщины-оператора:

— Оплаченное время истекает. Заканчивайте разговор.

— Thank you, — торопливо сказал Игорь. — I’ll wait for Mr. Strombach.

— Good luck, mister Arshmanoff. Pentix is a hit.

Короткие гудки.

Игорь покрутил в руках трубку, непонимающе посмотрел на нее и положил на рычаг. В горле пересохло, руки дрожали. Он снова вышел на балкон. Листва золотилась в свете заката, но скоро зарядят дожди.

Он стоял и смотрел в пустоту. Activision. Те самые. «Pitfall», «River Raid». Легенда. Они заинтересованы в его игре.

Игорь еще постоял на балконе, глядя на золотые кроны. Потом вернулся в комнату. На столе лежал свежий номер «Computer Gaming World» — тот самый, что привез Эльдар. Он взял журнал, пролистнул до статьи. «Pentix: Russian sensation». Скриншоты. Таблица рекордов. Его имя — Arshmanov — напечатанное латиницей.

Он отложил журнал. За окном темнело.

Игорь любил Верейскую. Все говорили — ты что старик, это так далеко! А Игорю нравилось — кладбище было рядом, в пяти минутах ходьбы. Он часто ходил к отцу — подолгу сидел, смотрел на выцветшую фотографию на кресте. Отец умер, когда Игорь учился на девятом классе. Инфаркт. Ему было сорок.

Мать после его смерти быстро разменяла квартиру. Вышла замуж. Игорь не винил её — просто перестал общаться.

Отец бы понял. Отец всегда говорил: «Если начал — иди до конца». Игорь начал писать игру. И шёл до конца.

***

Игорь ждал звонка от Стромбаха весь следующий день. И еще один — но телефон молчал.

На третий день он сидел сел за «Электроникой» на работе. Он дописал опрос, скомпилировал, запустил «Pentix». Фигурки посыпались в колодец.

Зазвонил телефон на стене.

Игорь вздрогнул. Миша был в отпуске. Он подошел и снял трубку.

— Аршманов.

— Добрый день, Игорь Дмитриевич. — Русская речь, легкий акцент. Голос мягкий, обволакивающий. — Меня зовут Пол Стромбах, торговый совет СССР — США. Я представляю компанию «Activision» здесь, в Москве, По их просьбе.

— Здравствуйте.

— Мне звонили из Калифорнии. Мистер Крейн очень впечатлен вашей игрой.

— Спасибо.

— Я хотел бы встретиться, чтобы обсудить предложение компании. Когда вам удобно?

— Как скажете, я не очень сейчас занят по работе.

— Отлично. — Пауза. — Тогда завтра. Скажем, в двенадцать. У еас или на нейтральной территории?

— Давайте у вас.

— Договорились. Запишите адрес. Записали? Тогда до встречи.

Короткие гудки.

Игорь вернулся, сел за клавиатуру. Задумался.

Институт был режимным, и о любых контактах с иностранцами он должен был докладывать в КГБ. Но Активижн, деньги, эмиграция на Запад…

***

Осеннее солнце дробилось в кремлёвских стёклах, заливало Ивановскую площадь, блестело на чёрных «Чайках» у подъезда Сената.

Сидевший во главе стола Горбачёв снял очки и принялся протирать стёкла платком.

За длинным столом, кроме него, сидели пятнадцать человек.

— Следующий вопрос давайте рассмотрим, товарищи — он одел очки, кивнул в сторону человека с тонкой папкой на дальнем конце стола. — Владимир Иванович что там у нас.

Заведующий Общим отделом ЦК поднялся, раскрыл папку, мягким голосом зачитал:

— Решение об экспедиции к объекту предположительно («предположительно» он выделил голосом) искусственного происхождения. На позапрошлом заседании мы заслушали доклад президента Академии наук. — Он посмотрел поверх стёкол на Александрова, который сидел у стены на стульях для приглашённых. — А также — он сделал паузу — поручили секретарю ЦК по космосу и промышленности обобщить мнение товарищей. Григорий Васильевич, прошу.

Романов поднялся. Кряжистый, с крупным лицом и короткой стрижкой, он говорил тихо и веско, как на военном совете. Перед ним, как и перед каждым из сидящих за столом, лежал проект постановления — страниц двадцать машинописного текста. Все экземпляры с грифом, каждый пронумерован.

— Товарищи. Технические контуры определены Министерством общего машиностроения — Романов посмотрел на сидевшего у стенки Хачатуряна. Головной исполнитель — НПО «Энергия». Сроки: конец тысяча девятьсот восемьдесят седьмого — начало восемьдесят восьмого. Экипаж: три человека. Бюджет… — он сделал паузу и упёрся взглядом в генсека. — Бюджет потребует корректировки пятилетнего плана.

И он назвал цифру.

Кто-то за столом присвистнул, впрочем, так хулиганить мог разве что Горбачевский любимец Лигачёв.

Цифра действительно была огромной. Даже видавший виды Тихонов, председатель Совмина, покачал головой. Горбачёв молчал.

— Михаил Сергеевич, — Громыко заговорил первым — Международный престиж Советского Союза требует, чтобы мы были первыми. Если объект действительно имеет искусственное внеземное происхождение, то нам опоздать нельзя. На Луну мы уже опоздали, от Марса — отказались. Нам нужно поддерживать авторитет перед той половиной мира, которая ориентируется на нас.

— Авторитет, это хорошо — согласился Лигачёв. Но я тебе напомню, Андрюша, что Владимир Ильич предпочел международному авторитету позор Брестского мира. О людях думал в первую очередь. И уж коли мы тут все — он снова пристально посмотрел на Громыко — все решили возвращаться к Ленинским истокам, мы и о людях должны помнить так, как помнил о них Ленин. И потом — продолжил он — где у нас вообще доказательства, что это искусственный объект? Я консультировался со специалистами, они говорят есть большая вероятность, что радиосигнал идет не от этого вашего объекта, а от пульсара, который за ним от нас прячется, а сам на другом конце Вселенной находится — радиотелескопы не точны! А мы под это дело просрем полбюджета страны!

— Егор Кузьмич, — взял слово министр обороны маршал Соколов. Он сидел прямо, положив руки на стол. — Мы забрали всё наблюдение объекта от ученых — и он посмотрел на председателя КГБ Чебрикова, тот молча кивнул. — И теперь присматриваем за объектом из космоса. Аппаратура стоит на пристыкованном к "Салюту" ТКС и работает автоматически. Так американцам сложнее будет до координат объекта добраться. Могу сказать, что "створение", то есть наложение удаленного активного в радиодиапазоне объекта на цель исключено — станция крутится вокруг шарика, а объект - вокруг Солнца.

— Вообще, военный аспект тут очевиден — продолжил он. У Минобороны сомнений нет. Если там есть технологии, которые могут быть использованы в оборонных целях, мы обязаны упредить американцев и их получить.

Председатель КГБ Чебриков, сидевший рядом с Соколовым, поправил очки. Обычно он всегда был с новым генеральным секретарем заодно — они были членами одной, андроповской, команды.

— Комитет располагает данными о том, что ЦРУ активно интересуется вопросом, пытается любыми средствами выудить у нас то, что нам известно. Если мы отдадим инициативу сейчас, то потом будем догонять. А догонять в космосе, товарищи, дороже, чем быть первыми, мы это за последние годы прекрасно поняли.

Тихонов посмотрел почему-то на Громыко и подытожил:

— Дело не только в престиже. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Мы создадим в процессе подготовки технологии, которые потянут за собой всю промышленность, все народное хозяйство. Новые материалы. Новые агрегаты. Новые системы связи. Это вложения, которые окупятся сторицей.

Гришин, который до этого молчал, подался вперёд.

— Московские предприятия — КБ «Салют», НИИ Точных приборов, Хруничев — все они получат заказы. Это рабочие места. Это развитие целых районов.

Возникла неловкая пауза.

Романов дополнил — напоминаю, товарищи, что проект предполагает использование наработок по марсианской программе. Тяжёлый носитель «Энергия», межпланетный корабль. Всё это уже в разработке. Мы не начинаем с нуля.

— Мы начинаем с бюджета, — негромко произнёс Горбачёв. Он наконец поднял голову. — Григорий Васильевич, вы сказали — корректировка пятилетнего плана. На сколько именно?

Романов назвал вторую цифру. Она была меньше первой, но ненамного.

Горбачёв снова снял очки.

— Товарищи. Я понимаю важность открытия. Я понимаю ваши амбиции. Но я прошу вас подумать о том, что страна переживает не лучшие времена. Нам нужно кормить людей. Перестройка народного хозяйства потребует ресурсов.

Он обвёл взглядом стол.

— Мы не можем себе сейчас позволить тратить такие средства на одну, пусть и грандиозную, цель. Нужно отказаться от блокового мы́шления. Американцы, немцы, японцы — не сомневаюсь, они будут готовы вложиться. Почему бы не объединить усилия? Какие будут мнения?

Громыко покачал головой.

— Михаил Сергеевич, я и сам за мир во всем мире. Но опыт показывает: как только мы открываем двери, наши партнёры начинают выносить мебель.

— Поддерживаю, — кивнул Соколов. — Не мы начали размещение ракет с минутным подлетным временем. Не мы объявили их империей зла. Эскалация в Афганистане тоже не наших рук дело. Американцам нельзя доверять. Особенно в космосе. Особенно сейчас.

Чебриков молча кивнул.

Тихонов хмыкнул.

— Я добавлю. — Он постучал пальцем по столу. — Михаил Сергеевич, я за экономию. Но есть вещи, которые дороже денег. Мы не можем отдать в чужие руки ни наше будущее, ни нашу безопасность. А сотрудничать давайте в культуре, спорте, в мировом океане в конце концов. Да мало ли у нас возможностей для сотрудничества?

Горбачёв молча смотрел на стол, на зелёное сукно, на свои руки. Потом поднял голову.

— Хорошо. Я вас всех услышал. — Он говорил спокойно, но в голосе прорезалась жёсткая нотка. — Но я остаюсь при своём. Давайте голосовать.

Заведующий Общим отделом зачитал формулировку из проекта постановления.

— Кто за?

Руки поднялись. Громыко. Тихонов. Романов. Соколов. Чебриков. Гришин. Ещё пятеро. Большинство.

— Кто против?

Один голос. Лигачёв.

— Кто воздержался?

Горбачёв поднял руку.

В комнате повисла тишина. Секунда. Другая. Пять. Заведующий Общим отделом замер с ручкой над протоколом. Громыко снял очки и принялся их протирать — так же, как генсек минутой раньше. Соколов посмотрел на Горбачева долгим взглядом. Чебриков не шевельнулся.

Воздержался. Генеральный секретарь ЦК КПСС воздержался при голосовании.

Такого не было никогда.

— Зафиксируйте, — сказал Горбачёв. Голос его не дрогнул. — Постановление принято большинством голосов. Владимир Иванович, впишите в резолюцию: Совету Министров принять меры к экономии народных денег.

Заведующий кивнул и занёс ручку над бумагой.

— Хорошо, Михаил Сергеевич.

Горбачёв поднялся и все встали следом.

— Спасибо, товарищи. На этом закончим.

И вышел из комнаты.

За окном гремел гром. Гроза накрыла Кремль. Тяжёлые капли забарабанили по стёклам, по карнизам, по крышам чёрных «Чаек» у подъезда. Где-то невдалеке сверкнула молния, осветив купола старинных соборов.

Громыко и Тихонов снова переглянулись. Взгляд этот был долгим.

Трещина внутри Политбюро уже прошла. Пока тонкая, почти незаметная.

Но монолит уже не перестал быть монолитом.

***

Я повернул ключ в замке, толкнул дверь и сразу увидел их. Мужские ботинки у порога, чужие, не мои.

С кухни доносился мужской голос, тоже не мой. А я стоял в прихожей, не раздеваясь, и слушал этот голос, и, кажется, узнавал его, и не мог понять, что этот человек здесь делает.

Я разделся, зашёл на кухню, прислонился плечом к косяку.

За столом сидел Вася. Аня наливала ему чай, и пар поднимался над чашкой, плыл к потолку, таял в жёлтом свете лампочки. Чайник все ещё шумел на плите.

Вася увидел меня, однялся и протянул руку.

Я не двигался.

— Архип, — Аня поставила чайник на подставку. — Вася пришёл к нам на спектакль. Увидел меня, подарил цветы. Мы разговорились. — Она смотрела на меня, и в глазах её была растерянность. — Ты что, так и будешь стоять как истукан?

Вася опустил руку. Лицо у него было прежнее — тонкие черты, горбинка носа, тёмные глаза. Но что-то в нём изменилось. Он похудел. Под глазами залегли тени.

— Старик, прости. — Голос у него дрогнул. — Я не знал, что мои письма уходят американцам. Я думал, чисто партийная инициатива. Что всё идёт только на Старую площадь. Я сотрудничаю со следствием. Прокурор говорит, скорее всего претензий ко мне не будет.

Я молчал. Вспомнил Дениса. Тот вечер, когда он сказал: «Обиженный. Умный. Опасный». Вспомнил, как Вася писал свои донесения — аккуратным, летящим почерком, без помарок, Комов мне их показывал. Неделя за неделей. Год за годом. Обо мне. О моей работе. Об Ане!

— Старик. — Вася шагнул ко мне. — Ты русский. Комсомолец. Герой. А еврею никак по-другому наверх не пробиться. Ты в Институте космических исследований работал — а я мёрзлую картошку на сортировочной разгружал. Ты же помнишь, как привёл меня в лабораторию? Я Комову понравился! А эти суки в первом отделе отказали в допуске!

Он почти кричал.

Вася повернулся к Ане.

— Архип, ну что ты такой толстокожий. — Аня тоже была на взводе, ей всегда нравился Вася. Как и мне раньше. — Архип! Он же не знал!

Я качнул головой.

Вышел в прихожую. Обулся. Накинул куртку.

Аня кричала мне вслед — Архип, вернись сейчас же!

Я закрыл дверь.

Спустился по лестнице. Вышел на улицу. В лицо ударил ветер. Я шёл, не разбирая дороги. Пинанул кучу листвы. Она разлетелась и опала.

Лицо горело. Мысли в голове метались, сталкивались друг с другом. У меня был Вася. Была Аня. Был Денис.

Теперь никого.

Я шагал по пустым улицам, под ногами шуршали жёлтые листья.

И тут…

Просто — взрыв в голове, над глазами.

Вася. Сволочь. Использует. Аню. Говорил. Злой. Опасный. Враг.

Впечатление, понимание возникает сразу, моментально, без слов — буря, ураган эмоций и чувств. Я чувствую оставшийся ментальный след Дениса.

В небе над городом горел подсвеченный шпиль МГУ. Высотка сияла огнями. Вокруг неё клубились тучи, подсвеченные снизу заревом большого города.

Денис.

И чувствовал, как по щекам катится что-то горячее. Я не плакал с тех пор, как вышел из комы. С тех пор, как увидел Аню на пороге больничной палаты.

Эмоциональный накал, понял я. Вот что прорвало барьер.

Но Аня стала от меня еще дальше. Мы не разговаривали до утра понедельника, когда вышли из дома вместе — я в Звёздный, она в театр.

Глава 11

Зима пришла, как обычно, без предупреждения. Однажды утром я проснулся от холода, подкатившего от окна, и увидел на стеклах ледяные узоры. Ели за двенадцатиэтажкой стояли были осыпаны снегом. Тишина стала другой — глуше и плотнее.

По графику в этот день у нас должна была начаться летная подготовка. Мы сидели и ждали. Волков, как обычно, вошел без стука. Мы тут же подскочили, но он отмахнулся — сидите. За кафедру не пошел, а присел на край стола и оглядел аудиторию.

Нас оставалось восемь — за последний месяц отсеяли троих: одного забраковала медкомиссия после центрифуги, второй дал слабину на ночных прыжках и сам отказался выходить, а третий просто завалил теорию.

— Значит, так, — негромко, вкрадчиво начал Волков. — По плану у вас сейчас летная практика. Теория, потом аэродром, инструкторы, борта — по графику это всё собирались отдать под вас. Но концепция поменялась.

Он повертел в пальцах забытую кем-то ручку, отложил в сторону.

— Сейчас на летной — спецнабор. Набор не обычный. Программа у них плотная, сплошной пилотаж. Будут делать из них настоящих асов. Так что и аэродром, и техника до весны уходят в их распоряжение.

В классе повисла тяжелая пауза. Кто-то разочарованно выдохнул. Я промолчал.

— Поэтому, — подполковник хлопнул ладонью по колену, — меняем график. Сначала пойдет программа выживания и тренажеры станции. А летать будете после, когда асов подготовим.

Грачев потянул руку.

— Разрешите?

— Давай, капитан.

— Товарищ подполковник, — в голосе Грачева проскользнула почти детская обида. — Выходит, мы не асы?

Волков смерил его долгим взглядом. Усмехнулся.

— Выходит, так.

Грачев открыл было рот, но осекся.

— Но вы — космонавты, — жестко добавил Волков, сгоняя с лица улыбку. — Точнее, пока еще кандидаты. Но, для каждого у Родины своя задача.

Грачев задумчиво кивнул. Может, и не уловил сути до конца, но спорить не рискнул.

Волков поднялся со стола — перекур полчаса, и в этом же кабинете — теория выживания.

***

Первое практическое занятие по выживанию состоялось через пару недель.

ПАЗик съехал с трассы на обледенелую просеку, проскреб свежевыпавший снег на расчищенной бульдозером площадке между елей и остановился. Дальше дороги не было.

Волков спрыгнул первым. Мы посыпались за ним.

Снега было мало, по колено, но морозец был бодрый. Кругом стоял глухой, заваленный снегом лес.

Офицер-выживальщик развернул карту, и мы плотно сгрудились вокруг, прячась от ветра.

— Итак, практическое занятие. Работаем по тройкам. Первая тройка — Грачёв, Проскурин, Сергеев. Сброс тут, сбор — он показал точку на карте — вот тут. Два километра по прямой на север. У каждого нож, спички, фляга и аварийный паек на сутки. Вертушка заберет вас в точке эвакуации. Кто не уложится в норматив — отправится прямо домой.

— Время пошло!

Снег не был особенно глубоким, с другой стороны, ни лыж, не снегоступов не было. Я осмотрелся. Точка сбора, по идее, должны была быть в пределах видимости, но ее закрывал лесок. Я посмотрел на компас и взял ориентир — сосна с обломанной верхушкой на опушке, где-то в километре от нас. Но идти до нее предстоит по полю. Дальше, видимо, через лес — там должно быть попроще, снега меньше.

— Слушай мою команду! — бодро начал Грачев. Идем гуськом, первый тропит, остальные — за ним, потом меняемся. Пока все было правильно, теорию Грачев вроде усвоил. А вот практика… Грачев тоже посмотрел на компас и, кажется, тоже выбрал ориентир. Мы пошли. Грачев первый, и за ним, Сергеев — замыкающим.

Минут через десять пришлось Грачева остановить.

— Коля, стой!

— Что, сдох уже, пиджак? Что-то рано — обернулся Грачев.

— Во-первых, ты не туда держишь. Ты пытаешься идти по прямой, но вон там — я показал рукой — точно овраг. Поле это заброшено, его не пашут, смотри какие березки вымахали. А прямо перед нами — ручей, значит и овраг. Зимой не пройти. Надо левее держать, видишь холмик? Там и ровнее, и снега значительно меньше — ветром сдувает. Поднимемся, тогда и довернем вправо.

— Во-вторых, ты взял слишком быстрый темп. Тут не марафон. Если вспотеем и одежда промокнет, замерзнем на первом же привале, плюс обезвоживание. Давай поспокойнее. Грачёв посмотрел на меня, подумал, кивнул и уступил мне место. Шли мы не торопясь, но все равно пришли к вертушке первыми. В норматив уложились, впрочем, все, но последняя тройка финишировала уже ползком, в пене и мыле.

***

Я шел к учебному корпусу по расчищенной дорожке. Стоял легкий морозец, снег весело скрипел под ботинками. Вековые ели были укутаны инеем. Небо над городком еще не посветлело — только на востоке, за кронами деревьев, пробивалась бледно-розовая полоса.

Курс по орбитальным станциям читали на втором этаже, в малой аудитории. Нас было человек пятнадцать: летчики, инженеры и двое врачей с разных наборов. Столы стояли полукругом, на стене висела подробная схема «Салюта-7» в разрезе. В кабинете было сухо и жарко от раскаленных батарей, поэтому форточку держали приоткрытой.

Волков задержался минут на пять. Он вошел быстрым шагом, а следом появился сутулый полноватый мужчина в помятом сером костюме.

Тот самый.

Я узнал его сразу — Сутулый.

Тот же портфель, та же характерная осанка, которая без плаща бросалась в глаза еще сильнее.

Волков остановился у доски — Занятие сегодня особенное. По делам в Звёздный приехал человек, который наши орбитальные станции проектирует.

Гость шагнул к доске. Плечи под мятым пиджаком чуть подрагивали. Он нервно сцепил пальцы перед грудью, разжал и сцепил снова.

— Уж простите мне возможную косноязычность. Я все-таки конструктор, а не лектор.

Кто-то на задних рядах понимающе хмыкнул.

— Я попытаюсь объяснить, как устроена орбитальная станция. Без учебников и методичек — так, как она изначально задумывалась. А заодно расскажу, что мы пережили за последние полгода. Вы, как будущие космонавты, должны знать не только теорию, но и реальность, в которой эта теория испытывается на прочность. Он прочертил на доске жирную горизонтальную линию.

— Первое, что нужно усвоить: орбитальная станция — это не космический корабль. Корабль — это транспорт, инструмент, чтобы доставить экипаж из точки А в точку Б и вернуть на Землю. А станция — это дом. Среда обитания. Она никуда не летит и никого не везет — она обеспечивает работу на орбите. Вся конструкторская философия строится вокруг этого.

Конструктор сделал паузу и опустил руку с мелом.

— На заре космических полетов задача проектирования космических станций казалась фантастикой. Станция должна быть герметичной, держать тепло и обеспечивать людей кислородом, водой, едой. При этом вес жестко лимитирован: каждый килограмм на орбите стоит колоссальных денег. Нужно создать замкнутый объем, где люди проживут месяцы, а то и годы. То, что заложено на старте — это все, чем они будут располагать. Ни складов, ни магазинов поблизости нет.

Он повернулся и быстро набросал на доске пару колонок цифр: суточное потребление кислорода человеком, выделение углекислого газа, расход воды.

— Раньше все сводилось к химической регенерации и замкнутому циклу. Но химия капризна: ломается, засоряется, требует замены. А как менять детали на орбите? Именно поэтому мы перешли к концепции открытых станций.

Он говорил все быстрее. Наша аудитория теперь видела перед собой не полного и уставшего, но увлеченного человека. Его сутулость теперь казалась профессиональной — так выглядят люди, годами склоненные над ватманами.

— О «Салюте-7» вы уже знаете, он стоит у вас в тренажерном зале. Гражданская наука, астрофизика, медицина, эксперименты с растениями… Но прошедший год показал, что станция — это еще и борьба за живучесть. В феврале мы почти потеряли «Салют-7». Полностью. Связь пропала, станция обесточилась, превратилась в мертвую глыбу на орбите. Вы это знаете. А знаете ли вы, что некоторые горячие головы предлагали просто списать ее? Но мы решили иначе. Он обвел взглядом аудиторию.

— Джанибеков и Савиных в июне вручную пристыковали «Союз Т-13» к неуправляемой станции. Зашли внутрь — а там минусовая температура, лед на стенах. И запустили ее заново. С нуля. Можете считать, что мы провели натурные испытания на отказоустойчивость. Аудитория сидела в полной тишине.

— Дальше пришла смена. Васютин, Гречко, Волков. А следом, в октябре, к станции пристыковался необычный аппарат. — Конструктор чуть понизил голос. — «Космос-1686». Для тех, кто не в курсе — это модифицированный ТКС, транспортный корабль снабжения — аппарат нового, по сравнению с «Союзами», поколения. Проект разрабатывался параллельно с «Салютами» совсем для другого направления, но сейчас он доказал свою универсальность. Он доставил на борт оборудование и топливо. К сожалению, экспедицию пришлось досрочно свернуть в ноябре по медицинским показаниям, но станция осталась в связке с «Космосом-1686» и ждет своего часа. Он выдержал многозначительную паузу.

— Что касается военного направления. Многие из вас слышали про программу «Алмаз». Внешне это тот же корпус, что и у «Салюта», но начинка иная. Радиолокация, оптическая разведка. Пилотируемые версии свое отлетали в семидесятых. Сейчас мы готовим к запуску автоматические станции «Алмаз-Т». Перспектива ближайшего года-двух. Это будут тяжелые спутники с радиолокатором высокого разрешения. Так что на смену старым решениям приходят новые — и это тот максимум, который вам как будущим командирам и бортинженерам кораблей и станций положено знать на данном этапе. Попадете в экипаж, назначенный для посещения этих станций — расскажут подробнее. А пока уясните: орбитальная станция может быть не только лабораторией, но и военным форпостом, и автоматическим разведчиком.

Он снова вооружился мелом и накидал обобщенную схему модуля: сферический отсек, цилиндр корпуса, стыковочный узел.

— Открытая станция живет за счет регулярного обеспечения. Грузовики «Прогресс» везут топливо, провизию, детали, а забирают мусор. «Союзы» доставляют экипажи. Из автономной крепости станция превращается в космический порт. Стыкуешься, работаешь, ремонтируешь. Он отметил крестиком стыковочный узел и размашисто подписал: «живучесть».

— «Салют-6» отлетал почти пять лет. Седьмой работает до сих пор, вопреки всему, что случилось. И самое главное — мы постоянно учимся. То, что вчера было пределом инженерной мысли, сегодня становится рутиной. Наша задача — сделать так, чтобы будущие станции не просто выживали, а работали, не требуя героических усилий для своего спасения. Уже совсем скоро на орбиту выйдет новый базовый блок. «Мир». И там принцип модульности будет заложен в саму архитектуру. Конструктор обернулся к нам. Лицо его раскраснелось от воодушевления.

— Вопросы есть?

С задних рядов кто-то спросил:

— А модуль, который пристыковался к «Салюту-7», сможет обеспечить подъем орбиты и сохранить станцию до будущих экспедиций?

Инженер кивнул — да, там стоит мощная двигательная установка и значительный запас топлива.

Вопросов посыпалось много: от радиационной защиты до дублирования жизненно важных систем, на все конструктор отвечал охотно и со знанием дела.

После лекции я замешкался за партой, дорисовывая схемы. Конструктор паковал бумаги.

— Товарищ Проскурин. — Он подошел ко мне первым и протянул руку — Я читал работы вашего коллектива по аналоговой фильтрации. Считаю, что премию вам дали обоснованно. Рад познакомиться вживую.

Коротко кивнув на прощание, он подхватил свой пухлый портфель и пошел к двери. На пороге обернулся, еще раз обвел взглядом аудиторию, задержался на чертеже «Салюта» и наконец вышел.

Я захлопнул блокнот. За окном вовсю разгорался поздний зимний рассвет, бросая розовый свет на верхушки заснеженных елей.

***

Мы сидели в «предбаннике» медпункта — узком закутке без окон с выцветшим плакатом «Реанимационные мероприятия при баротравме» на стене. Моя тренировка должна была начаться еще полчаса назад, но возникла непонятная пауза. За дверью не гудела центрифуга, не слышалось щелчков реле. Было тихо. Только ровный шум вентиляции под потолком.

Чуть позже явился Сергеев — его тренировка стояла в расписании сразу после моей. Он устроился на скамье рядом и принялся листать потрепанный «Огонек» месячной давности.

— Чего стоим, кого ждем? — спросил он, не отрываясь от журнала.

— Сам ней пойму. Не приглашают.

Я откинулся к стене и вытянул ноги.

— Сергеев, — я потер затылок, размял шею, — Ты же врач. А от чего вообще теряют сознание при перегрузке?

Он отложил журнал и посмотрел на меня оценивающе. Прикидывал, стоит ли давать развернутый ответ.

— Ну, что кровь отливает от мозга, это все знают. Но на самом деле механизм чуть сложнее, чем просто «кровь отлила». И сонных артериях есть — каротидные синусы. С инженерной точки зрения это такие датчики давления. Крошечные нервные сплетения прямо в стенке сосуда. Когда ты, например, входишь в вираж и перегрузка прижимает тебя к креслу, кровь под устремляется вниз, в ноги. Давление в верхней части тела падает — но датчики-то расположены на шее, и под возросшей тяжестью тканей они, наоборот, деформируются так, словно давление подскочило. И дают команду — давление сбросить. Мозг расширяет сосуды. Сердце замедляется. Давление падает еще сильнее. Получается, что рефлекс, который на земле спасает от инсульта, в воздухе душит мозг и вырубает пилота. Усваиваешь?

Я приподнял бровь — И откуда ты всё это знаешь? — Это что, всем врачам дают?

Сергеев усмехнулся. Улыбка у него получилась кривоватой — крупные черты лица не очень-то располагали к улыбкам.

— Второй медицинский. Нейрофизиология. Потом военная авиационная медицина, потом по конкурсу — в ИМБП. Диссертацию писал по измененным состояниям сознания при экстремальных нагрузках.

— Так ты нейрофизиолог? — я уставился на него. — Сергеев, мы с тобой полгода бок о бок тренируемся. Я думал, ты простой ветеринар.

— Конечно, — усмехнувшись, согласился он. — Просто еще и мозгоправ немножко.

Я помолчал. В голове медленно, как шестеренка, проворачивалась мысль.

— Слушай, — сказал я наконец, — а может такое быть… наоборот? Не потеря сознания, а удвоение?

Сергеев моргнул.

— Ну ты, Проскурин, даешь. Спросил так спросил.

Он откинулся к стене. Задумался. Скамья под ним скрипнула.

— Теоретически? Да, может. В измененных состояниях сознания иногда регистрируется феномен раздвоения «я». Гипоксия может такое вызвать, глубокая сенсорная депривация, некоторые формы височной эпилепсии. Субъект начинает воспринимать внутри себя вторую личность. Иногда с этой личностью удается вступить в контакт. Чаще всего — через слуховые зоны коры головного мозга.

Я заинтересовался.

— Через слуховые? То есть, ты услышишь голос?

— По сути — да. Внутренняя речь. Вторичная личность — если объяснять совсем грубо — оставляет тебе что-то вроде голосовых сообщений. Фильмы американские смотрел? Там у них автоответчики. Ты воспринимаешь их как мысли, только чужие. Или слышишь как отчетливый голос. Это самая простая форма, которую способен построить мозг: берем готовый речевой аппарат и пропускаем через него чужой сигнал.

— А по-другому? Без речи? — спросил я.

Он замолчал, потер переносицу:

— Но мозг — товарищ экономный, прямо как наша экономика. Он терпеть не может лишних операций. Если феномен окажется устойчивым и начнет повторяться изо дня в день, мозг рано или поздно оптимизирует канал — сожмет, упакует, подберет более быстрый и менее энергозатратный способ передачи.

Я ждал.

— Тогда это уже будет не голос, — сказал Сергеев. — Тогда это будет прямая передача смысла — без слов, без фонетики. Чистая семантика, ты не сообщения будешь слушать — ты будешь сразу знать, что тебе сказали. Понимаешь, Проскурин, в клинике это назвали бы синдромом Кандинского-Клерамбо и поставили бы такому больному шизофрению.

Он вдруг посмотрел на меня — А почему ты спрашиваешь, Проскурин?

В этот момент дверь распахнулась.

Из кабинета вышел Грачев Вид у него был неважный. Лицо серое, комбинезон расстегнут. Он вышел шатаясь, держась за косяк. Врач придерживал его под локоть.

С другой стороны в предбанник вошел Волков. Увидел нас с Сергеевым, коротко кивнул и повернулся к Грачеву:

— Что, капитан, не вытянул? Сознание потерял?

Грачев молчал.

Я не сдержался — Коля, ты чего? Ты ж шесть «же» на МиГе двадцать пятом делал, сам рассказывал.

Волков хмыкнул.

— Что-то ты путаешь, Проскурин. МиГ-25 конструктивно не рассчитан на шесть единиц. Такие перегрузки на этой машине недопустимы. Не знаю уж, кто тебе такое рассказывал.

Грачев отвел глаза.

Волков посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял за плечо, развернул к выходу.

— Ладно. Пошли, Грачев.

Они вышли в коридор. Шаги затихли. В предбаннике снова стало тихо, только вентиляция гудела под потолком.

Врач высунулся из кабинета:

— Проскурин! Ну где ты там? Ты следующий.

Я поднялся со скамьи. Сергеев не шевельнулся. Он смотрел на меня, и в его глазах крутилась какая-то мысль, которую он не стал произносить вслух.

Глава 12

Игорь Аршманов сидел на кухне своей квартиры и ждал, когда закипит чайник. Чайник был старый, эмалированный, с облупленным носиком - Игорь забрал его из старой квартиры. Детские воспоминания - они с отцом размачивают в сладком чае юбилейное печенье. Нужно размочить его, и при этом не уронить в чай. Размокшее печенье, если его чуть передержать, плюхалось в чай - и они оба с отцом хохотали.

Встреча со Стромбахом состоялась в шикарном офисе USTEC - торгового совета США - СССР. В бывшем магазине на набережной теперь обретался кусочек Запада, рая на земле - сигары, виски, улыбчивые секретарши и даже сауна - в которую, впрочем, Стромбах Игоря не приглашал.

Стромбах оказался мужчиной среднего роста, крепким, с ранними залысинами на тёмной голове.

Первым делом Игорь высказал удивление — откуда в "Активижн" узнали об игре? Стромбах рассмеялся - в Калифорнии ваша игра разошлась довольно широко. Кто-то из ребят адаптировал ее под наши Apple II. Знаете, Игорь, мне говорили какие-то словечки на компьютерном тарабарском языке - дизассемблер, биос.. Но авторские права у нас в Америке это святое. Ребята хотят обязательно сделать всё по закону.

Чайник засвистел, и Игорь отвлекся от воспоминаний. Снял его с плиты, поставил на подставку. Насыпал в кружку заварки и залил кипятком. Достал пачку "Юбилейного".

Через неделю Стромбах предложил деньги. Прямо так — положил на стол конверт. Две тысячи долларов. «Это аванс. За права на игру». Игорь тогда отодвинул конверт обратно. «Мне нужно подумать». Стромбах улыбнулся: «Думайте. Только недолго».

Ещё через месяц он озвучил другое предложение. Они сидели в ресторане гостиницы «Интурист» — Стромбах заказал стейк, Игорь, нервничая, взял салат. Американец говорил, не торопясь, аккуратно нарезая мясо на маленькие кусочки. «Компания „Активижн“ готова пригласить вас на должность ведущего разработчика. Оплачивает переезд в Калифорнию, жильё и медицинскую страховка. Оклад — шестьдесят тысяч в год».

Игорь поперхнулся салатом. Шестьдесят тысяч. Его зарплата в ИКИ была сто сорок рублей в месяц. С надбавками за секретность выходило под две сотни. В год — две с половиной тысячи. Тем более в долларах — разница выходила космической.

— Я согласен, — сказал он тогда.

Стромбах отложил вилку. Вытер губы салфеткой.

— Отлично. Осталась одна формальность. Дайте мне пару дней — я согласую её с Калифорнией. А вы пока можете увольняться и идти в «Аэрофлот». Бронировать билеты до Нью-Йорка.

Игорь тогда возмущённо дёрнул плечом. Ложечка в его руке звякнула о край чашки.

— Увольняться? Билеты? Сначала ОВИР. Получение разрешения на выезд. А для этого мне нужно официальное приглашение от «Активижн». На бланке. С печатью.

Стромбах посмотрел на него внимательно. Перестал жевать.

— Разумеется, будет вам приглашение.

Приглашение Стромбах передал через девять дней. Дорогой конверт, плотная хрустящая бумага. «Activision, Inc.» — синими буквами, подпись вице-президента.

Заголовок - Job offer

Всё как положено — указаны должность, оклад, обязательство предоставить жильё.

Игорь пошел в ОВИР, выстоял очередь с номерками на руке. Отчего-то в очереди были одни евреи. Потом два часа запонял анкеты. Инспектор — пожилая женщина в сером жакете — долго вертела в руках бумаги, задавала множество вопросов. Спрашивала и про родственников за границей, и про службу в армии. Потом - про работу и допуск. В конце концов бросила в окошко - Ждите. Ответ придёт в течение месяца.

Месяц прошёл, второй, ответа всё не было.

Стромбах звонил каждую неделю, интересовался. Голос его в трубке становился всё более напряжённым. Повторял, что срок предложения ограничен. Игорь отвечал одно и то же: - Жду.

В конце апреля он поехал в ОВИР сам, просидел в очереди три часа. Та же женщина в окошке полистала его дело — Игорь заметил, что папка совершенно неприлично распухла - потом сняла очки - Вам отказано. Причины мы не объясняем. До свидания, молодой человек.

Игорь вышел на улицу, сел на лавочку, достал сигарету и закурил. Потом подошел к телефону-автомату, позвонил Стромбаху.

— Пол, мне отказали.

— Это проблема, — согласился Стромбах. — Но проблема решаемая. Есть вариант. Давайте встретимся в "Интуристе" завтра в семь вечера, сможете?

В ресторане Стромбах спросил прямо - Игорь, Вы уверены в том, что хотите уехать?

— Да. Уверен.

— Тогда слушайте. Есть вариант. Мы поможем вам выехать как туристу. Польша, Болгария, что-то безопасное, куда вас выпустят без проблем. Там вы получите новый паспорт и покинете страну уже как американский турист.

— Что для этого нужно? - губы Игоря пересохли, голос дрожал.

— Ничего особенного, — голос Стромбаха стал мягким. — Небольшая услуга. Вы же работали над одним проектом. «Ясень». Помните?

— Помню.

— Мне нужны координаты. Цифры, которые вы тогда обсчитывали. Только и всего. В обмен — Болгария, американский паспорт, и блестящая карьера в свободном мире. Блестящая сделка! Идет?

Игорь молчал. Он представил себе офис «Активижн». Шестьдесят тысяч долларов в год. Американский паспорт.

— Идёт, — хрипло ответил он. — Я всё сделаю.

***

В баре гостиницы «Космос» играла негромкая музыка - что-то космическое, толи Зодиак, Толи Спейс. Уютное пространство с низкими потолками и панелями из тёмного дерева освещалось рядом бра, развешанных по стенам, и неоновой подсветкой барной стойки. За стойкой усатый бармен в белой рубашке и чёрной бабочке протирал бокалы, изредка поглядывая в зал. Посетителей было немного. Двое финнов в одинаковых спортивных костюмах у окна. Пара японцев с неизменными зеркальными фотокамерами, с которыми они, казалось, никогда не расставались.

За столиком у дальней стены, в самом тёмном углу, сидела черноволосая женщина. Короткое платье, слишком яркое для буднего вечера. Она лениво помешивала коктейль соломинкой и поглядывала на бармена. Тот отвечал ей быстрой улыбкой, скалил зубы, подмигивал. Женщина не отвечала. Только уголок рта чуть подрагивал. Скука. Настоящая, неподдельная скука была написана на ее лице.

Стромбах прошёл мимо неё, не заметив. Опустился на стул за угловым столиком, спиной к стене. Положил папку на колено. Заказал столичный салат - отчего-то его приводило в восторг это чудо советского общепита.

Через минуту появился Долгачёв. Сутулый, в мятом сером костюме, с портфелем. Он сел напротив и поставил портфель на соседний стул. Пальцы его чуть подрагивали. На столе между ними стояла пепельница — чистая, без единого окурка.

— Кофе? — спросил Стромбах.

— Не пью на ночь.

Стромбах кивнул и заговорил первым. Без предисловий.

— Я должен поблагодарить вас за прошлую передачу. Плёнки, которые вы передали, оказались исключительно ценными. Система «Ясень» на ТКС, который уже летает, пристыкованный к "Салюту". Подробные спецификации "Ясеня" на «Алмазе-Т», который ещё только полетит. В Лэнгли это произвело впечатление, директор лично просил выразить вам его признательность.

Он помолчал, проверяя реакцию. Долгачёв слушал молча, наклонив голову.

— Но что особенно важно, — продолжил Стромбах, — полное описание интерфейсов. То, как «Ясень» включается в общую систему передачи данных станции. Протоколы обмена. Форматы пакетов. Это то, что нужно. Вы сделали большое дело.

Долгачёв молчал.

— Сегодня у нас другая задача, — сказал он наконец. Голос глуховатый, с одышкой. — Вы просили общие сведения по «Алмазу-Т». Системы, не связанные с «Ясенем». Вот.

Он открыл портфель. Достал несколько листов, исписанных мелким почерком. Подвинул через стол.

— Новая система причаливания. Лазерные дальномеры, резервный радиоканал. Точность — до пяти сантиметров, может стыковаться с любым аппаратом, который подойдёт на расстояние захвата. Стромбах пробежал глазами по строчкам - цифры, схемы, характеристики. Он не понимал деталей, но масштаб оценил сразу.

— Система «Щит», — продолжал Долгачёв. — Пушка двадцать три миллиметра. Автоматическое наведение. Боезапас — триста снарядов. И две ракеты с автоматическим наведением.

Он замолчал, перевёл дыхание и заговорил снова — громче, злее.

— Я не понимаю, зачем это всё. Астрономия на военной станции! Какие-то звёзды, спектры. Вот вы понимаете? В стране жрать нечего - уже за хлебом очереди. А они тратят миллиарды на игрушки.

Пальцы его сжались в кулак, глаза за стеклами очков блестели

— Всю жизнь. Всю жизнь я проектировал станции. Думал — для науки. Для будущего. А оказалось — для пушек и разведовательной аппаратуры. Они убили моих родителей. Они убили мою страну. Я хочу, чтобы вы знали всё. Всё, что у них есть. Всё, что они прячут.

Стромбах выждал паузу. Потом достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол. Толстый. Доллары.

— Здесь пять тысяч. Вы можете получить больше. Гораздо больше. Для вас и вашей семье.

Долгачёв посмотрел на конверт. Не притронулся.

— Уберите.

Конверт лежал на столе между ними.

Женщина за соседним столиком отставила коктейль. Соломинка соскользнула на столешницу. Она не стала её поднимать. Вместо этого она встала. Движение было плавным, как в танце. Бармен за стойкой на мнгновение замер с бокалом в руке, а потом резко опустился за стойку.

В следующую секунду в руке женщины оказался "Макаров". Она шагнула к Стромбаху. Тот начал оборачиваться, но не успел.

Женщина приставила ствол к затылку американца и резко завела руку за спину. Стромбах вынужден был нагнуться и попал лицом в салат и замер.

Щёлкнули наручники.

Долгачёв смотрел на происходящее, не шевелясь. Лицо его побелело. Пальцы, лежавшие на столе, сжались. Из темноты за барной стойкой вышли двое. Одинаковые серые костюмы. Одинаковые короткие стрижки. Один подошёл к Долгачёву. Показал удостоверение.

— Комитет государственной безопасности СССР. Вы арестованы.

Второй повернулся к женщине. Та уже убрала ствол в сумочку и стояла, опершись бедром о край стола Стромбаха.

— Рогова, ты бы с ним поуважительнее, иностранец всё таки.

Женщина пожала плечами. В помещении неожиданно оказалось несколько милиционеров под командой молодого полковника. Посетителей — финнов, японцев, командировочных — выводили через служебный выход. Быстро, без суеты. Кто-то из них пытался обернуться. Им не давали.

Через минуту в баре не осталось никого, кроме милиции, оперативников, двух задержанных и нескольких человек в штатском, появившихся словно из ниоткуда. Один из них подошёл к столу. Сел на стул, где минуту назад сидел Стромбах. Положил перед собой папку.

— Долгачёв. Адольф Георгиевич. Старший инженер НПО Машиностроения. — Он говорил негромко. Почти доброжелательно. — Рассказывайте. Всё. С самого начала.

Стромбаха увели и посадили за столик на другом конце бара. Наручники застегнули спереди, и он сидел теперь прямо. Наручники холодили запястья. Он молчал.

Возле бара к милицейскому полковнику подошел один их людей в штатском - ты, Комов, теперь вездесущий. Любую операцию с тобой согласовывать приходится. - Езжай в Ленинград, а лучше сразу в Тбилиси, Костин - усмехнулся в ответ полковник. Там можешь работать без моего согласования. Офицеры хлопнули друг друга по плечу. - Ну что, раз в баре, так может выпьем за встречу - предложил тот, что был в штатском. - Отчего ж не выпить - согласился полковник. - Игорек - обратился он к бармену, который опять, как ни в чем ни бывало, протирал стаканы - сделай нам два кофе, пожалуйста.

***

Пётр Комов вышел на открытую терассу отцовской дачи, прикрыл за собой дверь. Гул голосов, музыка — все осталось внутри. Снаружи — тишина и снег. Снег валил густо, крупными хлопьями — апрель в этом году не торопился уходить.

Дача досталась Григорию Петровичу ещё при Сталине. Двухэтажный дом из потемневшего бруса, с высокой крышей и резными наличниками был местом, где прошло детство Петра и Павла. Внутри то же всё было по-старому: тяжёлые стулья с гнутыми спинками, мебель красного дерева, огромный отцовский письменный стол в кабинете. Как и в городской квартире — везде полки с книгами, которые отец продолжал собирать даже сейчас.

По случаю отцовского юбилея открыли зал — комнату, которую обычно держали закрытой с тех пор, как старик остался на даче один. Мебель там стояла в чехлах, люстры укутаны марлей, зеркала завешеных. Сегодня чехлы сняли, марлю убрали, и зал засиял потускневшей бронзой и помутневшим хрусталём — как старая актриса, которую уговорили выйти на сцену в последний раз.

Григорий Петрович сидел во главе длинного стола, накрытого кипельно-белой накрахмаленной скатертью. Восемьдесят пять — а спина прямая, голос сухой, твёрдый. За столом сидело человек двадцать — военные, академики, пара выживших сталинских выдвиженцев, которые ещё помнили ленинские времена. Гости приезжали и уезжали, пили за здоровье, произносили тосты, вспоминали былое. Кто-то уезжал, кто-то оставался. Музыка была соответствущей — Русланова сменялась Утёсовым.

Дверь на терассу открылась, Хачатурян подошёл к Петру, встал рядом. В руке он держал бокал с минеральной водой.

— Ты не рассказал ему?

— Нет. Не хочу портить вечер.

— Правильно.

— Долгачёва взяли — сказал Пётр. Помнишь такого?

— Заместитель главного конструктора из «Машиностроения»?

— Да. При передаче документов по «Алмазу-Т», включая систему «Щит», оперативнику ЦРУ.

— Что он еще успел передать, понять сумели?

— Пока молчат оба, и он, и американец. Но говорить он будет. Он же не профессионал. Американца боюсь не успеем расколоть, придется выдворять.

— «Ясень»?

— Нельзя исключать такую возможность. В "Машиностроении", как в головной организации, по теме было многое.

Дверь снова открылась, и на террасу вышли двое военных — высокий старик с академическими залысинами в генеральском мундире, и невысокий, плотно сбитый полковник авиации с широкими скулами и пронзительными голубыми глазами.

Мужчины поздоровались.

— Артак — спросил генерал — как идет подготовка?

— С тех пор, как поменялся Предсовмина, со скрипом. Но пока идет.

— Когда старт?

— Боюсь, в восемьдесят восьмом уже не успеем.

— Американцы?

— Активно пытаются добраться до координат — и Хачатурян кивнул на Петра Комова.

— Пытались завербовать программиста из Института космических исследований, который участвовал в работах по «Ясеню». — сказал Пётр. — Парень молодец, не растерялся, сразу нам сообщил. Отыграл на «отлично», благодаря ему мы отследили оперативника ЦРУ и взяли пару предателей. К сожалению, один из космической отрасли.

— Плохо. По нашему вопросу американцам ничего не выболтал?

— Разбираемся пока, но главного он не знал.

— По экипажу определились? - Хачатурян обратился к полковнику.

— Пока у меня Волков, Проскурин, Сергеев — ответил полковник — Сергеев — врач из ИМБП. Головастый малый, да и яйца стальные.

— Проскурин к тому моменту должен получить опыт реального полёта — заметил генерал — успеем его свозить?

— Ему же еще год учиться.

— Проскурин — ключ. Тот самый пузырек со дна Мариинской впадины. Он вытащит всю тему, даже сам того не понимая. Поэтому и американцы будут за ним охотится…

Дверь на террасу открылась. На пороге стояла домработница Григория Петровича, пожилая женщина в ситцевом фартуке.

— Прошу прощения, товарищи. Григорий Петрович просит всех к столу — торт подают.

Мужчины переглянулись.

— Идёмте — сказал генерал. Вроде о главном переговорили.

Они вернулись в зал. Григорий Петрович сидел во главе стола, держа в руке бокал с шампанским, и что-то рассказывал Тихонову — Николай Иванович смеялся, запрокинув голову.

Пётр подошёл к отцу, наклонился, поцеловал в висок.

— С юбилеем, папа.

— Спасибо сынок. — Григорий Петрович взял сына за руку — хватка оставалась прежней, крепкой. — Вы там о чём шушукались?

— Да всё о том же. О работе, папа. О работе.

Глава 13

К тому времени мы с Аней уже почти не виделись, хотя, формально, и продолжали жить вместе. У меня — Звёздный. Второй год подготовки почти не оставлял времени на поездки в Москву, да я их и не искал. Лётная подготовка, тренажёры, морская часть программы выживания. У Ани — съёмки за съёмками, она почти не бывала даже в театре, не говоря уже о доме. Новый 1987 год был для нас вызовом. Думаю, мы этот экзамен провалили.

Лёва Гринберг, человек и пароход, к тому времени уже возглавлял один из первых центров научно-технического творчества молодёжи. Он нас и пригласил на необычное мероприятие — встречу Нового года, организованную его центром и Московской рок-лабораторией.

— Ты же у нас орденоносец, герой, почти космонавт и сержант запаса, — сказал он мне по телефону. — Будешь у нас свадебным генералом. К тому же ты у нас самый, что ни на есть настоящий молодой учёный, а то меня тут отдельные несознательные товарищи клюют за то, что я якобы мало внимания уделяю профильной работе.

Кинотеатр, который арендовал центр НТТМ «Прозрение» на новогоднюю ночь, назывался «Космос». Столы в фойе расставили буквой «П». В зрительном зале музыканты из Рок-лаборатории настраивали аппаратуру. Закуски и горячее — от первого в стране кооперативного кафе. Коньяк и шампанское — свои, от «Прозрения», «новый импорт», прямо из Франции.

Лёва встречал нас у входа. На нём был шикарный костюм-тройка с отливом, гораздо солиднее, чем тот, в «Лире», и галстук другой — шёлковый, с золотой нитью. В петлице сверкала бутоньерка. Он напоминал то ли сутенера из голливудского боевика, то ли крестного отца мафии из тех же фильмов.

— Архип, Аня! Ну наконец-то! Я уж думал, что вас не дождусь, проходите, гости дорогие!

Рядом с ним стояла девушка — длинноногая, в коротком чёрном платье, с высокой причёской.

— А я её помню, — тихо сказала Аня. — Она училась на три года младше. Мы выпускались, они только поступили. Кажется, Женя зовут. Откуда-то из Ростова, что-ли.

Лёва познакомил нас — это моя подруга Евгения, актриса — солидно произнес он. Театр на Малой Бронной. Женя посмотрела на нас с любопытством, но ничего не сказала.

В фойе было весело и шумно. Я взял с подноса бокал шампанского, огляделся. У дальней стены, под огромным мозаичным портретом Гагарина на стене, играла на разогреве молодая группа. Слов было не разобрать, но бас-гитара гудела так, что опасно дрожала стеклянная стена фойе.

Аню заметили сразу, и к ней потянулись. Она улыбалась, кивала, раздавала автографы. Я смотрел на неё и вспоминал слова Вишневского, сказанные на крыльце той ночью. «Муж известной актрисы». Готов ли я?

Идея прийти сюда вместе была неудачной. Я отчетливо понял это сейчас, глядя, как Аня растворяется в толпе поклонников. Боюсь, быть вместе у нас не получится физически — не дадут.

Лёва тихо подошёл сзади, положил руку на плечо.

— Старик, — сказал он. — Давай вмажем.

Он махнул рукой официанту. Тот принёс коньяк — бутылку в плетёной корзине, с французской этикеткой. Лёва взял со стола два чистых гранёных стакана, которые стояли рядом с бутылкой нарзана. Налил коньяку под ободок.

— Ну, давай, Архип. За космос!

И выпил свой стакан залпом.

— Ты где так пить научился, Лёва? — спросил я. — Неужто в Вене?

— Я еврей, Архип. А мы, евреи, умеем всё. А уж пить то — и он махнул рукой.

Я выпил свой стакан — тоже залпом. Коньяк обжёг горло, растёкся внутри теплом. Коньяк был действительно хороший.

— Слушай, Лёва, — сказал я, ставя стакан на стол. — Знакомый у меня есть, говорит, ему шестая графа жить мешает. Липский его фамилия. А я вот на тебя смотрю — тебе вроде не мешает. Как так-то получается?

Лёва усмехнулся.

— Херовому танцору, Архип, всегда яйца мешают, так у нас говорят. А Липского твоего я знаю — он стукач и провокатор. Это я тебе уже не как еврей, а как секретный сотрудник говорю. Ты же меня понимаешь?

Я вспомнил свою подписку — и кивнул.

Из зала донеслось:

— Эй, ты, там, на том берегу! Расскажи, кто твой Бог, кто твой брат, кто твой враг!

— Лёва, — сказал я, чувствуя, как тяжелеет и слегка заплетается язык. — Если ты на коне, отчего же ты конину то стаканами хлещешь?

Он посмотрел на меня. Глаза у него были абсолютно трезвые — совсем не такие, какими должны быть после стакана коньяка.

— Ты, Арчи, хоть и учёный, и даже где-то, как ни странно для меня, математик, нихера не экономист и не понимаешь, что происходит. А я понимаю. И чем это неизбежно кончится — тоже. Пошли, я тебя с интересным человеком познакомлю.

Он кивнул в сторону группы людей у сцены. Там, окружённый небольшой толпой, стоял худой рыжий парень. Он что-то пылко доказывал, размахивал руками, и слушатели кивали.

Мы сделали шаг в ту сторону, но дорогу преградили две девушки. Спутница Лёвы, Евгения, и её подруга — такая же молодая, красивая, длинноногая. Подруга взяла меня под руку.

— Ирина — представилась она. А вы, говорят, космонавт, — сказала она. В голосе её была усмешка.

— Кандидат, — поправил я.

В голове шумело. Мир стал чуть расплывчатым по краям, как при начале перегрузки. Из зала доносилось:

— Перемен! Требуют наши сердца-ааа!

Цой. Я узнал ритм, узнал голос — низкий, спокойный, нечеловечески уверенный.

Туман. Калейдоскоп. Салют из фейерверков — разноцветные искры летят под потолок, падают на плечи, на столы, в бокалы с шампанским. Конфетти — мелкие клочки цветной бумаги — кружатся в воздухе, прилипают к волосам, рукам, лицам…

Телевизоры «Горизонт-107» в фойе внезапно включились все разом. На экране появился молодой генеральный секретарь. Он улыбается, говорит про перестройку, про ускорение, про то, что жить стало лучше. Говорит просто, по-народному, убедительно.

Куранты, конфетти, пробки от шампанского взлетают как пионеры.

Я пью с кем-то ещё — кажется, с тем рыжим парнем, который что-то доказывал толпе. Вроде, Толик. Вроде, отличный парень — кто сказал, что он во всем виноват? Мы говорим с ним о цифровой обработке, о новых микросхемах, о том, что скоро компьютеры будут в каждом доме. Пьем на брудершафт. Орем песни — не помню какие, кажется, «Аквариум», может, «Бригада С». Мы не попадаем в такт, но я всё равно ору.

В какой-то момент я вижу Аню — она в дальнем конце зала, у стены. Вижу ее как будто через длинный туннель. Над ней мозаичный Гагарин. Я не могу понять, почему нет ромашки за его спиной. Аня смотрит на меня. Она улыбается — но улыбка чужая. Или мне просто кажется. Или дело в коньяке…

Я делаю смелый шаг в её сторону, потом ещё — но толпа смыкается, и она где-то исчезает.

И вот я уже иду посреди улицы по свежевыпавшему снегу. Рифлёные подошвы оставляют чёткие отпечатки. «И на пыльных дорожках далеких планет Останутся наши следы». Я, щурясь, поднимаю голову — фонари горят жёлтым, небо чёрное, звёзд не видно. Фонари двоятся, троятся, плывут в глазах. Тишина.

Как я оказался дома я не помнил. Проснулся на диване в гостиной. Темно, света нет, только Луна в окне. Голова тяжёлая, во рту сухо — я встаю, шатаясь, иду к бару, трясущейся рукой наливаю полстакана коньяка. Выпиваю не закусывая, не чувствуя вкуса.

Валюсь обратно на диван, закрываю глаза и проваливаюсь в небытие.

***

Я сидел на скамье у тренажера TL-39, положив блокнот на колено, и ждал своей очереди. Обычно лётная подготовка шла по графику, но сегодня всё сдвинулось — у Сергеева опять что-то не получалось в кабине. Инструктор дважды выходил из своего закутка, нервно курил у окна и смотрел на часы. Потом снова возвращался, и звучал зуммер — Сергеев пытался снова.

Я задумался. У меня с этим тренажером, наоборот, был полный порядок. Почему-то всё получалось с первого раза, хотя никакого летного опыта у меня отродясь не было, только теория и эти тренировки.

Я машинально, почти не глядя, чертил карандашом по бумаге, выводя какие-то каракули. Рука двигалась сама, а я смотрел в стену и думал о Грачёве, о Сергееве, о том, что летчикам точно проще — им нужно только восстановить лётную готовность. Говорят, что на Л-39, базовом самолете летной подготовки в ЦПК, в военных училищах летали все.

Грачёв, получивший от Волкова втык за излишнюю самоуверенность, потом объяснил мне, что произошло тогда на центрифуге — он не начал вовремя противоперегрузочный маневр. Нужно было напрячь мышцы ног и брюшного пресса, чтобы не дать крови отхлынуть от мозга. Но он сначала посчитал, что перегрузка небольшая и он справится и так, потом понял свою ошибку, заметался, но момент был уже упущен — и в итоге потерял сознание.

Его не отчислили, но он стал поспокойнее и больше меня «пиджаком» не называл. Сергеева тоже так называть перестал, хотя говорили, что мозгоправ таки съездил Коле по морде за этого самого «пиджака».

Зуммер пронзительно заверещал.

Дверь тренажерной кабины распахнулась, и Сергеев вывалился наружу — злой и красный как рак, комбинезон расстегнут до пояса. Он не смотрел в мою сторону и прошёл мимо, что-то тихо бормоча под нос. Инструктор высунулся из коморки — Проскурин, давай, твоя очередь.

Я поднялся со скамьи, блокнот скользнул с колена, упал на пол. Я нагнулся, и поднял. Блокнот был раскрыт на том месте, где я чиркал каракули.

Я посмотрел — и обомлел.

В блокноте был нарисован мужчина. Небритый, с ввалившимися глазами, волосы спутаны, взгляд тяжёлый, почти безумный. Я ни разу в жизни не видел этого человека — но сразу узнал.

Это был Денис.

Я замер, как от удара грома. Карандаш вывалился из пальцев, покатился по линолеуму. Я смотрел на рисунок и не мог отвести взгляд. Под рисунком штриховкой, как газетный заголовок, было выведено: «Привет, старик».

Инструктор все ещё ждал у тренажера — Проскурин! — вновь позвал он. — Ты идёшь или мне другого вызвать?

Я закрыл блокнот и сунул под мышку.

— Иду, — сказал я, и шагнул к кабине.

***

Я сидел в кабине тренажера TL-39 и выполнял стандартную программу — взлет, набор высоты, разворот. Руки работали сами, а мысли крутились вокруг блокнота.

И тут до меня дошло: понятно, что рисунок это сообщение, но что оно значит?

Я начинаю прокручивать в голове последние полчаса. Так. Я сидел на скамье и думал о Грачёве и Сергееве. Думал о том, что летчикам проще. Думал о том, как Грачёв потерял сознание на центрифуге, и о том, что Сергеев съездил ему по морде.

И в какой-то момент — он даже не заметил когда — в моих мыслях появилось что-то еще, какая-то волна, ощущение, похожее на усмешку. Будто кто-то мысленно хмыкнул, услышав про «пиджака» и про «съездил ему по морде».

Я тогда не обратил на это внимания, списал на собственное настроение.

Но теперь, после рисунка, я понял: это Денис хмыкнул. Это была реакция Дениса на мысли о Грачёве. А я принял эту реакцию за свою. Сергеев же что-то говорил о прямой передаче смысла — кажется, вот оно!

В кабине заверещал «будильник», это инструктор запустил имитацию отказа. На табло аварийной сигнализации загорелось «ОТКАЗ ГЕНЕРАТ.», а стрелка вольтметра на панели упала в ноль. Я, не раздумывая, произнес — «Вышка», я «Рыжик», отказ генератора. Обесточиваюсь, выполняю экстренное снижение, рассчитываю заход с ходу.

Пальцы сами защелкали тумблерами, отключая всю нагрузку, которая не была необходимой на этот момент.

В тот день я получил допуск в задний кабинет настоящего Л-39.

***

Вечером в общежитии я сел на кровать и стал восстанавливать хронологию. Тогда слова Сергеева показались мне теорией. Гипотетическим случаем, который Сергеев вычитал где-то в чужих научных трудах.

Но теперь я перебирал в уме события последних недель — и с каждой минутой мне становилось все более и более не по себе. До меня дошло, что не все мои мысли, мои реакции были моими. И даже сейчас — мои мысли и ощущения они не только мои — они общие.

Я снова достал блокнот, положил его на колени. Под рисунком — «ПРИВЕТ, СТАРИК».

Я попытается вспомнить последний раз, когда слышал голос Дениса — настоящий, с тембром, с интонацией. Получается, что это был тот самый телефонный разговор с Аней, когда она рассказывала, как плакала после съемок.

С тех пор — тишина. И тут возникло ощущение — я стою под осенним небом и смотрю на шпиль МГУ, и слышу в голове слова… Да. Про этот случай я и забыл — и тут ощущение — я и хотел забыть…

И тут до меня дошло: тишины не было. Я просто не замечал, что Денис перестал говорить словами. Мысли теперь приходят сами. Эмоции вспыхивают без причины. Картинки встают перед глазами.

Я думал, что Денис молчит. А Денис все это время был рядом и общался со мной.

— Ну и какого черта ты не сказал мне, старик?

Ответ я осознал мгновенно — ощущение, похожее на дружеский тычок в плечо. Легкое, теплое, с едва уловимой иронией.

И тут я точно так же ощутил — игра, симулятор, DCS World, L-39ZA с пушкой и ракетами, тридцать девять миссий. Я не слышал слов, но мгновенно понял их значение.

Так вот почему у меня на тренажере всё получалось легко и просто!

Ну, Грачёв, погоди.

***

Воздух на высоте трёх тысяч был чист, как стекло. Облака остались внизу, здесь только солнце и синева. Солнце висело над самым носом только что набравшего высоту Л-39, заливая обе кабины мягким белым светом.

Хотелось петь.

Инструктором в моем первом вылете был… капитан Николай Грачёв, три месяца назад восстановивший лётную годность на «Альбатросе» и сейчас катавший нас, гражданских, в качестве инструктора. Сейчас он поправил ларингофон и качнул ручкой. Машина ответила мягко и послушно. Я сидел в задней кабине — «гражданскому» передняя не светила. Взлёт и посадка в любом случае на инструкторе, мне только пилотаж и радиообмен.

— Проскурин, бери управление, — произнёс Грачёв, отпуская ручку и поднимая руки так, чтобы я их увидел. — Напоминаю, твоя программа: виражи с креном до сорока пяти, переворот, петля, полупетля. После полупетли — обмен управлением. Начинай.

— Вас понял, — ответил я — Управление принял.

Грачёв расслабился. Краем глаза он следил за приборами и ждал стандартного, чуть неуклюжего, но старательного маневра. Он уже заготовил пару ехидных колкостей…

В следующую секунду мир перевернулся.

Денис, дождавшись разрешения и ощутив упругую тяжесть управления в ручке, сделал ровно то, что десятки раз делал в DCS на «Альбатросе» и сотни, если не тысячи раз на других самолетах. Он рванул ручку на себя и вбок с такой скоростью и амплитудой, с какой входят в боевой разворот на виртуальном самолете, когда на хвосте висит враг. Я мнгновенно напряг ноги и сжал мышцы живота, а вот Грачёв — он опять не успел. Положительная перегрузка ударила мгновенно, без предупреждения.

Николай не успел даже вскрикнуть. Страшная сила вдавила его в кресло, свинцом налились ноги и низ живота, кровь хлынула вниз. Он тоже было попытался напрячь пресс и бёдра — рефлекторный противоперегрузочный манёвр, въевшийся в подкорку пилота-истребителя — но было поздно. Резкий удар перегрузки опередил мышечную реакцию. В глазах потемнело. Серая пелена за пару секунд сменилась чёрной пустотой.

Грачёв потерял сознание.

Денис этого даже не заметил — он был в своей стихии. Рука сама вела самолёт по фигуре, а моё тело, прошедшее подготовку на центрифуге, почти на автомате включалось в противоперегрузочный манёвр — глубокий вдох, резкое «ХА» на выдохе, каменный пресс.

«Йоохууу! Лечу! Я лечу!» — билась в голове общая восторженная мысль.

Мы откатали программу чисто и красиво. Вираж. Петля. Полупетля — с чёткой фиксацией в верхней точке. Свист рассекаемого воздуха и ровный гул двигателя.

— «Вышка» — «ноль седьмому» — раздалось в наушниках — Грачёв, хорош катать курсанта, отдай управление!

— «Ноль седьмой» — «Вышке» — ответил я. — Управление у курсанта.

Когда программа была окончена, Денис перевёл машину в горизонт и начал снижение для захода на посадку. Рука потянулась к тумблеру СПУ, чтобы доложить о готовности к обмену управления. И в этот момент в наушниках что-то зашипело, а затем раздался хриплый, сдавленный голос:

— Проскурин, сука! Ты что…

— Программу окончил! — звонко и четко доложил я. Самолет в горизонте, готов отдать управление.

— Проскурин?.. — только и смог выдавить Грачёв.

Он собрался с силами, правая рука в щегольской белой перчатке несмело легла на ручку управления. Левая — на РУД. Самолёт вздрогнул, но уже через мгновение успокоился.

— Управление взял, — сухо произнёс Грачёв.

— Управление передал, — подтвердил я, убирая руки.

В кабинах повисла тишина. Грачёв несколько секунд просто летел, восстанавливая дыхание и борясь с остатками серой пелены перед глазами. Затем он включил СПУ на внешнюю связь и произнёс на вышку будничным тоном, словно ничего не случилось:

— «Вышка», я борт ноль-семь. Нахожусь в районе второй зоны. Пилотаж закончил. Захожу с прямой. Посадку разрешите?

Получив разрешение, он аккуратно повел самолёт на посадку.

На земле, когда нам подкатили трапы и откинули фонари, мы спустились на твердую землю почти одновлеменно. Грачёев снял шлем и несколько секунд изумленно смотрел на меня. Потом выдавил — Проскурин! Ты… Ты не пиджак, ты… ты — сука!

Денис коротко хохотнул, а я протянул Грачёву руку. Тот посмотрел на нее, усмехнулся — и пожал.

— Но как, как ты…

— Теория и тренажёр, тренажёр и теория, Коля!

Глава 14

За две недели до заседания межведомственной комиссии все мы — весь оставшийся набор — проходил углубленное медицинское обследование — последний рубеж перед присвоением звания космонавта. Кабинет за кабинетом, врачи, датчики, анализы — все это уже не в первый раз. Привыкаешь, конечно, но легче от этого не становится.

Невролог принимал в небольшом кабинете на втором этаже медицинского корпуса. Тут же снимали и энцефалограмму. Молчаливая медсестра в накрахмаленном халате усадила меня в кресло и стала закреплять электроды. Гель неприятно коснулся кожи. Я обреченно смотрел в потолок и старался не двигаться.

Самописец тихо зажужжал, выводя на ленте синие зубцы. Врач подавал команды: «Откройте глаза», «Закройте», «Посчитайте в уме от ста до одного». Свет погас и начались вспышки.

Кажется, за ширмой кто-то был кроме врача — я услышал негромкий разговор. Голос вроде был знакомый. Сергеев?

Минут через сорок наконец всё закончилось. Медсестра сняла электроды и вытерла гель. Врач задал еще несколько вопросов, подписал заключение и протянул мне карту.

— Годен, Проскурин. Без замечаний.

Я вышел в коридор. У окна, глядя на заснеженный городок, стоял Сергеев. Я подошёл и встал рядом.

— Ты что там делал, в кабинете?

Он не обернулся.

— Смотрел твою энцефалограмму.

— И что увидел? — я улыбался, но внутри было не по себе.

Сергеев помолчал, повернулся ко мне. Лицо у него было задумчивое — не встревоженное, а именно задумчивое.

— Архип, — сказал он негромко — на твоей энцефалограмме альфа-ритм слегка раздвоен. Это не патология, такие вещи иногда встречаются. Например при повышенной умственной нагрузке. Но у тебя не всё так просто. Как бы тебе объяснить…

— Обычно альфа-ритм просматривается в затылочных отведениях, когда человек закрывает глаза и расслабляется. А у тебя временами — именно временами, а не постоянно — проскальзывает как бы второй всплеск, смещённый к височным отведениям. Он очень слабый, и я не уверен, но, кажется, он не синхронизирован с основным ритмом.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Я, наверное, слишком глубоко копаю и могу видеть то, чего нет. Врач твою заключение подписал без замечаний, и с формальной точки зрения энцефалограмма абсолютно нормальная. Нет ни эпилептической активности, ни очаговых нарушений.

— Но ты что-то углядел, правильно?

— Я увидел то, на что другой не обратил бы внимания. Маленькую аномалию, которая может быть артефактом, а может — следствием того самого состояния, о котором ты меня расспрашивал у центрифуги.

Я ждал.

— Понимаешь, Архип, — продолжил он тише, — когда ты тогда спросил меня про удвоение сознания, я подумал, что ты теоретизируешь. Ну, или фантазируешь. Но теперь я вспомнил твой анамнез. Вирусный энцефалит. Если твои вопросы были не чисто теоретическими…

Он не закончил фразу.

— Ты думаешь, что я до сих пор болен?

— Я ничего не думаю, — перебил он. — Я только предполагаю. И мои предположения основаны на косвенных данных: разговор у центрифуги, твой анамнез и очень слабый, почти неразличимый второй альфа-ритм, который я, повторяю, едва различим и может объяснятся работой аппаратуры. Этого недостаточно даже для предварительного заключения.

Он сунул руки в карманы халата и посмотрел в окно.

— Но я хочу, чтобы ты знал: я не побегу докладывать. Твоё состояние формально в пределах нормы. А всё остальное — мои предположения. Я же все-таки нейрофизиолог на голодном пайке, возможно слишком увлекся твоим случаем и ищу подтверждение своей гипотезе в белом шуме.

Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Однако если мои домыслы имеют под собой хоть какую-то почву, знай: ты можешь ко мне прийти. И как к врачу. К как к человеку, который не сочтёт тебя сумасшедшим.

— Сергеев, — сказал я наконец, — а ты сам-то ты что думаешь?

Он усмехнулся — У меня недостаточно данных. И слишком много центрифуги, водолазных костюмов и лётной подготовки. Тут впору свою энцефалограмму рассматривать.

— Ладно, давай, Проскурин. Он поджал мою руку, коротко кивнул и пошёл по коридору. Я остался у окна.

***

Я вошел в зал заседаний и сразу прищурился — весеннее солнце светило прямо в лицо. Комиссия — человек десять за длинным столом, накрытым зелёным сукном, сидела к солнцу спиной. Я вошёл, доложил: фамилия, должность, предприятие. Сменивший Берегового Шаталов, черноволосый генерал-лейтенант с тронутыми сединой висками, кивнул на стул напротив:

— Садитесь.

Я сел. В зале было тихо, только шелестели страницы. Члены комиссии листали моё личное дело. Шаталов снял очки и потёр переносицу.

— Значит так, Проскурин. Личное дело мы изучили. Теория сдана. Практика сдана. Физо в норме. Медицина без замечаний.

Он бросил короткий взгляд на полковника медицинской службы. Тот молча кивнул. Шаталов отложил папку.

— У кого-то есть вопросы к кандидату?

Академик Глушко кашлянул и подался вперёд, оперевшись локтями о стол. Голос у него был тихий, по-южному мягкий:

— Товарищ Проскурин, я тут посмотрел ваши документы — вы тот самый Проскурин, что получил Ленинскую премию за методы аналоговой фильтрации?

— Так точно, товарищ генеральный конструктор — подтвердил я.

Глушко посмотрел по на соседей, улыбнулся.

— У нас тут техника попроще. «Салют», «Союз» — фильтровать нечего, все, так сказать, допотопное, кондовое. Не скучно у нас такому гению будет?

Я выдержал паузу и ответил — пока что ничего простого и допотопного не обнаружил в процессе обучения, товарищ генеральный конструктор. Быть может позже, в составе экипажа обнаружу.

Глушко хмыкнул — судя по всему, ответ ему понравился. Он откинулся на спинку стула и коротко кивнул.

Слово взял Леонов. В лётной куртке, с одной Золотой Звездой на груди, он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Проскурин, я читал рапорт инструктора по водолазной подготовке. Экзамен сдали со второго раза. Что случилось?

— Растерялся. Самый сложный для меня предмет оказался.

— А если в космосе растеряетесь?

Я помолчал. Леонов ждал. В зале снова стало тихо.

— В космосе рядом не будет экзаменационной комиссии.

Леонов усмехнулся:

— Юмор — это неплохо. Но вы там чуть не утопили скафандр. Инструктор написал: «Рекомендую обратить внимание на координацию в безопорном пространстве». Согласны с этим выводом?

— Так точно, согласен. Работаю над ориентацией дополнительно.

Леонов переглянулся с кем-то справа и откинулся на спинку стула, давая понять, что вопросов больше не имеет.

Шаталов посмотрел по сторонам:

— Ещё вопросы будут, товарищи?

Члены комиссии на этот раз помолчали.

— Тогда голосуем.

Он поднял руку первым, за ним подняли руки и все остальные. Единогласно. Шаталов опустил руку и улыбнулся.

— Решением Межведомственной квалификационной комиссии вам присваивается квалификация «космонавт-исследователь». Вы назначаетесь во второй отряд космонавтов. Поздравляю. Вольно.

Я встал — Леонов посмотрел мне в глаза и тоже улыбаясь, кивнул.

Я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и выдохнул.

Космонавт-исследователь.

Моя детская мечта наконец-то стала реальностью. Мечта, которая вела меня с тех пор, как мы с дедом нашли обгоревший «Союз» в тайге.

Я закрыл глаза и снова увидел: снег, дым, отброшенный люк и лицо космонавта — небритое и осунувшееся, но счастливое. Сейчас этот космонавт кивнул мне, как своему.

Я открыл глаза. Коридор был пуст. Где-то в хлопнула дверь, зазвучали шаги. Я оторвался от стены и пошёл к выходу.

Завтра будет новый день — мой первый день космонавта.

***

Терраса ресторана «Старый Эббитт» была почти пуста, солнце припекало по-летнему, и белые скатерти на столиках слепили глаза. Уильям Кейси сидел в плетёном кресле, вытянув ноги. Пиджак он снял и повесил на спинку, галстук ослабил. На глазах сверкали настоящие шпионские темные очки — Кейси взял их у охранника. В правой руке он держал запотевший бокал светлого пива.

Напротив него, спиной к Пенсильвания-авеню, сидел Мурат Натырбов. Он тоже был без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей. На запястье — старые часы на потёртом кожаном ремешке.

Натырбов наконец закончил доклад.

Кейси долго молчал, смотрел на пузырьки, поднимающиеся по стенкам бокала. Потом поднял глаза.

— Значит, Стромбаха взяли с поличным.

— Так и есть. В баре, на встрече с источником.

— А что с Долгачёвым? — Кейси перестал называть агента по псевдониму, как бывает в отношении отработанного материала.

— Пока неизвестно, но я думаю, расстреляют.

Кейси отхлебнул пива. Поставил бокал на стол. Вытер губы тыльной салфеткой.

— Комов, — сказал он. — Опять Комов. Этот парень, кажется, родился с удостоверением КГБ в руке.

Натырбов усмехнулся.

— Материалы? — спросил Кейси.

— Основное у нас. «Ясень», интерфейсы, протоколы обмена. То, что Долгачёв принёс на последнюю встречу, изъято. Мы спрашивали про систему стыковки и оборонные возможности станции.

Кейси кивнул. Взял бокал. Сделал ещё глоток.

— Источник жалко.

— Жалко, — согласился Натырбов.

— Но так работает разведка — потери неизбежны. Твои московские вербовки стоят большего, Мурат.

— Главную задачу мы решили — продолжил Кейси — Теперь дело не за нами. — Пусть те парни — и он кивнул головой вверх — поработают.

— Ты был на родине, Мурат? — внезапно спросил Кейси совсем другим голосом.

Натырбов поставил запотевший бокал на стол и вытер пальцы салфеткой.

— Был.

— Расскажи.

— Село называется Натырбово. Стоит до сих пор. Я думал — не найду. Но русские сразу кивнули — О, Натырбово — конечно!

Он замолчал. Солнце осветило его лицо, и Кейси увидел, как глубоки морщины у глаз его визави.

— Люди теперь живут без князя, Билл. О нас никто не помнит. У них другая жизнь и другие заботы. Я стоял там, где была когда-то мечеть, смотрел на горы, на узенькие полоски полей… Ведь это всё было когда-то нашим.

Он посмотрел Кейси в глаза и спросил — Знаешь, что я там понял, Уильям?

Кейси ждал молча.

— Я — американец. Я больше не черкес.

Кейси кивнул — Да, как и все мы. — Отличная работа, Мурат. Я рад, что ты здесь.

Натырбов поднял свой бокал. Стекло звякнуло. Они выпили.

Белые скатерти чуть-чуть шевелил ветер.

— Всё равно Советскому Союзу осталось несколько месяцев, — сказал Кейси, поставил бокал на стол, посмотрел на солнце, которое уже наполовину ушло за крыши. — Горбачёв доделывает свою работу. Точка невозврата совсем рядом.

Он повернулся к Натырбову.

— Ты сделал больше, чем большинство из нас, для того, чтобы приблизить этот день. Твой отец гордился бы тобой.

Натырбов промолчал. Тоже посмотрел на закат.

— Я сделал то, что должен был, — сказал он наконец. — Князь должен воевать.

***

Алексей Архипович вызвал меня к себе через неделю после комиссии. На этот раз в приемную встречать не вышел. Я вошел, доложил.

— Садись, Архип — кивнул он. Новость есть.

Я сел.

— Ты назначен в состав резервного экипажа по программе «Интеркосмос». Это полет с чехословацким космонавтом-исследователем. В основном экипаже Ремек, в дублирующем — Ратник.

Я кивнул. Резерв — это третий эшелон после основного и дублирующего. Шансов полететь почти никаких. Но мы оба понимали: сразу после ОКП ни в дублирующий, ни в основной экипаж не ставят. Сначала — резерв. Это нормально. Хотя конечно, и несколько обидно.

— Кстати, — Леонов прищурился, — Волков командир дублирующего экипажа. Начал подготовку месяц назад, когда закончил с вами. Шансы у него есть — может, и сгоняет ещё разок. Но тебе пока ждать нечего, шансов практически ноль. Работай.

Я встал. Леонов кивнул. Разговор был окончен.

Подготовка резервного экипажа шла по облегчённой программе. Нас было двое — я и Грачёв. Ему дали роль командира, мне — бортинженера. Космонавта-исследователя нам не выделили.

— ЧССР — маленькая страна, — пояснил Волков на первом инструктаже. — На вас космонавтов не хватило, так что будете вдвоём. Скафандр пустой в тренажер посадите, с чехословацким флагом, если одиноко будет — хохотнул он.

Грачёв воспринял это спокойнее, чем я ожидал. Он сидел на краю стола, листал программу тренировок и молча кивал. Потом закрыл папку.

— Резерв так резерв, — сказал он. — Будем учиться, глядишь, когда-нибудь и до дублёров дорастём.

И мы работали. Гоняли нас по полной — резервный экипаж, хоть и не полетит в космос, должен быть готов заменить дублирующий в любой момент. Мы работали в макете «Союза», отрабатывали стыковку, аварийные сценарии, ручной спуск. Коля постепенно втягивался.

Однажды вечером мы сидели на скамейке у общежития, обсуждали день

— Знаешь, о чём я жалею? — сказал он вдруг.

— О чём?

— Я хотел в Группу летчиков-испытателей Института имени Чкалова. Тех парней, что тренируются на наш челнок. А распределили в «Интеркосмос».

— Почему?

— Сказали: мал ещё. Налёт маленький. Квалификации испытателя нет. Так то оно так, но всё равно — обидно.

— Ладно — продолжил он, помолчав. В кино вроде собирались?

Странно, но я до сих пор не видел ни одного фильма с Аней. Не то, чтобы я их специально избегал но… На премьеру ее первого фильма я вырваться не смог, а дальше… Зато я посмотрел фильм с Ирмой!

В тот день в клубе давали новый детектив Рижской киностудии, что-то про женщину и кабана. Детектив расследовал смерть фотографа, который снимал обнаженную натуру. Обнаженки, как в американских фильмах на видео, в фильме, конечно, еще не было, но то что показали было невероятно смело. Для СССР. Я узнал Ирму сразу, на мелькнувшей в самом начале фотографии. Она играла роль модели убитого фотографа. Роль, конечно, не главная, но и не массовка. Грачёв, глядя на Ирму, шепнул — гляди, Архип, какая девушка! Прямо советская Ким Бейсинджер!

Я усмехнулся — Коля, тебя познакомить?!

Он отстранился, оценивающе посмотрел на меня и восхищенно повторил - Сука ты, Проскурин, сука!

***

В конце лета у бортинженера дублирующего экипажа обнаружили затемнение в лёгких. Врачи долго спорить не стали и сразу отстранили его, не дожидаясь результатов обследования. Волков с Леоновым, как я узнал позже, поручились за меня перед Шаталовым, и спустя три дня меня вызвали в штаб — и вышел я из кабинета Леонова я уже борт-инженером дублирующего экипажа.

В общежитии я сразу снял трубку и набрал домашний номер. Аня была дома, выслушала, холодно поздравила и потом сказала, что на всё лето уезжает на съёмки в Крым. Я повесил трубку, посидел, глядя в стену, потом набрал Грачёва — сообщить, что он теперь будет тренироваться не с одним, а сразу с двумя пустыми скафандрами.

Но он обрадовался за меня — искренне, даже шумно — и несколько раз повторил — «ну ты даёшь, пиджак». Решили пойти на Первое озеро, жарить шашлык. Третьим взяли Сергеева. Грачёв развёл костёр в мангале, Сергеев нанизывал мясо на шампуры. Я, все еще немного ошарашенный, сидел на поваленном бревне и смотрел, как над елями догорает закат.

Сергеев достал бутылку красного. Я не пил с самого Нового года — не хотелось. Но сегодня был особый случай. Я кивнул. Он плеснул мне на дно стакана — полглотка, не больше.

— Как врач разрешаю, — он хлопнул меня по плечу. — Но теперь всё, Архип. Пока ребята из основного не взлетят — пить тебе вообще никак.

Я поднял стакан, посмотрел на просвет. Вино было сочного ярко-рубинового цвета, но на вкус было терпким и горчило. Я смотрел на закат, на дым костра, на лица Грачёва и Сергеева, и думал о том, что мечта моя почти сбылась. Почти.

Я вполуха слушал, как Грачёв рассказывает очередную байку про лётное училище, а Сергеев отвечает ему байкой про мединститут.

Я здесь, у костра, с товарищами, и звёзды — вот они, до звёзд рукой подать…

Аня сейчас, наверное, где-то в поезде на Симферополь… Как она? С кем она?

Оказывается, у сбывшейся мечты — горьковатый вкус.

Глава 15

1987 год стал первым годом, в котором мирный советский космос берегли военные станции «Алмаз-Т». Их разрабатывали в Реутове, в НПО Машиностроения, на базе станций «Салют» под руководством Герберта Ефремова — человека, который видел в автоматических станциях будущее военной космонавтики. Идея была проста: убрать человека, убрать системы жизнеобеспечения, а в освободившиеся объемы поставить радар и аппаратуру наблюдения. Аппарат должен был видеть всё — днём и ночью, сквозь облака и туман, независимо от освещённости. Американцы уже запустили свои спутники разведки, и отставать было нельзя.

Начто всё было еще при Леониде Ильиче, и тогда же, в 1981 году программу едва не закрыли. Министр обороны Устинов, уставший от бесконечных переносов и перерасходов, приказал уничтожить уже собранную аж в двух экземплярах станцию. Приказ был письменный, с собственноручной подписью и гербовой печатью.

Станцию спасла табличка — кто-то из инженеров прикрутил на люк приборного отсека жестянку с надписью: «Не входить! На борту система самоликвидации». Никто не рискнул проверять, есть ли она там на самом деле. Шесть лет станции простояли в углу сборочного цеха, накрытые брезентом. О ней забыли.

По цеху неспешной поступью двигались «Салюты», затем блоки «Мира», а «Алмазы» стояли и ждали своего часа.

Вспомнили о них в 1986-м, когда потребовалось показать американцам паритет в средствах космической разведки. Программу реанимировали, станцию извлекли из-под брезента, проверили системы. Первый запуск состоялся 29 ноября — и кончился катастрофой. «Протон» начал разрушаться на этапе выведения, и та самая система самоликвидации, которая когда-то спасла аппарат от распила на металл, теперь уничтожила его вместе с носителем. В бункере, где сидел руководитель пуска, тогда повисла мёртвая тишина.

Второй шанс станции дали через полгода.

***

Предстартовая подготовка окончилась за час до расчётного времени. Ракета-носитель «Протон-К» со станцией «Алмаз-Т» под головным обтекателем стояла на стартовом столе, окутанная облаками кислородного пара.

Станция была военной — и запускали ее военные. Руководитель пуска — полковник с седыми висками и тяжёлым взглядом — занял место за центральным пультом: — Ключ на старт!

Голос его разнёсся по связи, пролетел над выжженной казахской степью.

— Протяжка!

— Зажигание!

«Протон» медленно двинулся вверх и, постепенно разгоняясь, ушёл вверх в столбе оранжевого пламени. Через пятьсот восемьдесят секунд разгонный блок вывелстанцию на расчётную орбиту, работа команды запуска на этом была завершена.

Полковник снял трубку спецсвязи и доложил в Москву:

— Изделие выведено на расчётную орбиту, телеметрия в норме.

***

В Главном центре испытаний и управления космическими средствами подмосковном Голицыно-2 начальник смены принял аппарат на управление. Заработала система дешифровки, и на экранах загорелись первые строки телеметрии. Оператор, молодой старлей, доложил — Товарищ подполковник, станция раскрыла солнечные батареи, давление в баках норма, ориентация штатная!

С этого момента «Алмаз-Т» получил мирное имя «Космос-1870», которое через несколько часов было раскрыто всему прогрессивному человечеству в сообщении о запуске.

В зале военного ЦУПа в Голицино-2 дежурство велось круглосуточно.

Офицеры начали прием данных, проверили работу радиолокатора с синтезированной апертурой. Снимки пошли уже через час — резкость и детализация удивили даже скептиков. Разрешение — до полуметра, и это — с орбиты.

Это была первая рабочая смена свежего оперативного дежурного — только что закончившего академию подполковника Игоря Владимировича Медведева.

На пульте приема телеметрии замигал индикатор, старший лейтинант доложил:

— Товарищ подполковник, целевая аппаратура выдала сбой — радиолокатор не отвечает на тестовый запрос.

Медведев подошёл к пульту, посмотрел на экран. Ошибка в цепи питания передатчика. Он снял трубку, вызвал Реутов: — Дежурный инженер, говорит подполковник Медведев. Проблема с радиолокатором на «Космосе-1870», нужна консультация.

Через пару часов разработчики разобрались в проблеме и нашли решение. Медведев лично сел за пульт и ввел пришедшие из НПО «Машиностроения» команды. Где-то выского, в сотнях километров над землей на медленно остывающей станции радиолокатор запустился заново.

— Товарищ подполковник, — старший лейтинант повернулся к нему, — тест пройден. Аппаратура в норме.

Медведев кивнул. Поправил очки в тонкой золотой оправе. Посмотрел на часы — четыре утра. Смена заканчивалась через два часа. Он встал, прошёлся по залу. Офицеры работали. Мониторы светились. Станция летела где-то над Атлантикой, разворачивала антенны, выискивала в седых волнах американские авианосные ударные группы.

***

Помимо радиолокатора на борту станции находилось еще и кое-что другое. Небольшой, укрытый в приборном отсеке за панелями с теплозащитой телескоп. Обычный, хотя и довольно мощный, оптический телескоп. К прибору шёл отдельный кабель, и питание на него подавалось не от общей шины, а через автономный преобразователь.

Даже в секретных эксплуатационных документах на станцию этот блок проходил под туманным названием «аппаратура наблюдения за фоновой обстановкой». На самом деле вместо окуляра на телескопе стоял приемник системы «Ясень», разработанной в лаборатории цифровой фотометрии ИКИ АН СССР. Телескоп можно было ориентировать и на Землю, и на звёзды. Его усовершенствованная матрица с блоком активной фильтрации могла выделить из шума объекты, невидимые как для обычной оптики, так и для радаров — американские спутники «стелс», боеголовки на фоне космоса, пусковые установки.

Но основная задача прибора теперь была совсем в другом.

***

Я лежал в отлитом по моей спине ложементе командирского кресла «Союза-ТМ». Справа в кресле бортинженера молчал Волков. Чехословака с нами не было.

— Я посмотрел на ВКУ — «Курс» активирован, дальность до станции сто тридцать, продолжаю сближение.

— Принято — отозвался Волков. — Продолжай контроль.

Зеленая точка станции «Мир» медленно приближалась к перекрестью над глобусом на панели системы управления. Мы шли к станции уже пятый час, пока всё было штатно.

— Дальность сто двадцать, — сказал я.

Волков промолчал. Я перевёл взгляд на пульт — индикатор «Курса» мигнул — раз, второй и погас.

— Нет захвата станции.

— Доклад!

— «Земля», я «Гранит». Отказ системы «Курс», нет захвата.

— Понял. Переходи на ручное управление, командир — на резервный пост.

Я отстегнул ремни и переместился в бытовой отсек. Там, у иллюминатора, было второе рабочее место с визиром для ручного причаливания.

Я прильнул к окуляру — в чёрной пустоте висела станция. Пока крохотная, но уже различимая.

— На месте, вижу цель.

— Работай.

Я выдохнул, поймал станцию в перекрестие визира, рука легла на ручку управления. Перед глазами бежали цифры — скорость, дальность, угол.

Спокойнее, Архип, спокойнее — сказал я себе.

— Скорость в норме, дальность восемьдесят — доложил я.

— Принято.

Станция росла, стыковочный узел был виден уже отчётливо — вот крестовина мишени, вот посадочный конус… Я постарался мягко двинуть ручку и корабль послушно сместился, мишень поплыла к центру визира…

— Дальность сорок, продолжаю сближение.

— Принято.

Станция приближалась. Я смотрел в визир — крестовина мишени приблизилась к перекрестью визира, слилась с ним… и поползла дальше.

— Командир, угол…

— Вижу. Выравнивай.

Я дёрнул ручку. Нос корабля сместился в обратную сторону, но слишком медленно. Я еще добавил импульс. Станция надвигалась. Ещё доворот, ещё…

Ручка ушла до упора.

Удар.

Меня швырнуло на стенку. В отсеке загорелся красный аварийный свет. Взвыла сирена.

— Командир! — позвал я.

Тишина.

Я услышал, как щёлкнул тумблер.

Тренажёр остановился, аварийный свет погас и стих вой сирены.

Вспыхнула надпись: «КОНЕЦ УПРАЖНЕНИЯ». Первая тренировка, в которой я должен был заменить вышедшего из строя командира при ручной стыковке со станцией, провалилась.

Пот заливал глаза. Волков молча отстегнулся, развернулся в кресле.

— Проскурин.

— Я…

— Молчи.

Я замолчал.

— Слушай меня внимательно. Тебя подняли в дубль только потому, что ты и на ОКП, и в резервном экипаже готовился на «Союз-ТМ» и «Мир». Двое опытных бортинженеров, которые знают новый корабль и станцию, расписаны в основу и дубль следующей основной экспедиции. Их снимать нельзя. Лучше уж пропустить экспедицию посещения с чехословаками.

Волков помолчал. Потом продолжил — тише, жёстче.

— Но я смотрю сейчас и понимаю — авантюра. Случись что со мной, ты вручную состыковаться не сможешь.

Он кивнул на ручку управления, которую я всё ещё сжимал побелевшими пальцами.

— Отпусти ручку-то. Давай ещё раз. Вводные те же — я справа, «Курс» отказал. Дальность сто двадцать. Работаем.

Я разжал пальцы. Кровь прилила к ладони, защипало. Я потёр руку, потянулся, хрустнул шеей. Волков уже снова сидел в кресле, пристёгивался.

— Готов? — спросил он, не оборачиваясь.

— Готов.

— Тогда начали.

***

Я снова переместился из кресла к визиру, взялся за ручку… И вдруг понял — в прошлый раз я делал всё сам. Один. А нас то двое.

— Давай вместе?

— Давай. Твоя скорость, мой угол.

Станция в визире приближалась. На этот раз я не дёргался, рука лежала на ручке спокойно, расслабленно. Теперь Денис держал скорость сближения — я чувствовал это как фон, который не требовал моего внимания. А моим делом теперь был только угол.

— Дальность восемьдесят, — доложил я.

— Принял.

Корабль теперь шёл ровно. Я непрерывно легонько корректировал курс, ручка теперь ходила плавно, не больше чем на полградуса. Станция в визире больше не гуляла — просто мишень с каждым шагом становилась чуть ближе к центру перекрестия.

— Скорость — два метра в секунду, снижаю.

— Дальность сорок, иду ровно.

Стыковочный узел все рос и рос — теперь в иллюминатор я видел только крестовину мишени. Посадочный конус уже ушел из поля зрения. На этот раз я контролировал угол непрерывно, без суеты и паники.

— Дальность двадцать, скорость в норме.

Волков не отвечал — он молча смотрел на приборы.

Денис погасил скорость — плавно, без рывков.

Касание.

Мягкий, почти нежный толчок. Замки лязгнули и на пульте загорелся зелёный индикатор.

— Есть стыковка — доложил я.

Волков внимательно посмотрел на меня — быстро учишься, Проскурин.

Как-то уж очень быстро.

***

Славка оказался жилистым, невысоким и улыбчивым. По-русски говорил чисто, только с мягким, певучим акцентом. Когда нас впервые представили друг другу в учебном классе, он пожал мне руку и сказал:

— Мечислав Ратнег. Можно просто Слава.

Я представился. Волков кивнул ему сдержанно — командир есть командир.

Первая неделя у него ушла на теорию. Славка обычно сидел за столом, обложившись схемами и инструкциями. Ему предстояло выучить то, что я уже давно знал наизусть: основные системы «Союза» и «Мира», компоновка модулей, протоколы связи.

Но у него была и своя, особая часть — научная программа. Чехословацкая наука приготовила серию экспериментов: рост кристаллов в невесомости, наблюдение за верхними слоями атмосферы, медицинские тесты.

Потом начались совместные тренировки. В макете «Союза-ТМ» нас было трое. Волков — в левом кресле, командир. Я — в правом, бортинженер. Славка — за нашими спинами, в кресле космонавта-исследователя. Его место было теснее наших, но он не жаловался. Только однажды заметил:

— У меня кресло как в наших «Татрах» — места мало, зато вид хороший. Я рассмеялся и даже Волков улыбнулся в усы.

Славка быстро учился, но Волков гонял нас по полной. Впрочем, ему было достаточно знать аварийные процедуры: разгерметизация, пожар, отказ системы жизнеобеспечения. На тренировках по аварийному спуску действовал он чётко, без обычной для новичка паники.

Чехословацкий блок аппаратуры для экспериментов представлял собой три контейнера. Спектрометр для изучения верхних слоёв атмосферы, печь для роста кристаллов в невесомости и медицинский комплекс мониторинга пульса и ВСР во сне. Славка знал их устройство досконально — сам участвовал в разработке, но он не так хорошо знал «Мир». Моей обязанностью будет помочь в подключении аппаратуры к цепям станции.

— Подключение к цепям питания, — сказал я, раскладывая схему на столе. — Смотри. Вот тут есть резервная шина, тебе выделено два разъёма. Медблок подключаем через переходник в бытовом отсеке.

Он кивнул и спросил:

— А если скакнёт напряжение?

— Нет. У «Мира» стоят стабилизаторы на каждом модуле.

Мы просидели над схемами до вечера — Славка задавал вопросы, я отвечал. Иногда мы спорили — у него был опыт, и он знал свою аппаратуру лучше меня, но «Мир» лучше знал я.

— Теперь телеметрия, — сказал я, когда мы закончили с питанием. — Твои приборы должны передавать данные на Землю. У нас есть два канала, основной — через центральный компьютер станции, и резервный — прямой сброс на спутник-ретранслятор.

— А если оба откажут?

— Тогда на листочек запишешь и после посадки отдашь своим.

Волков зашёл в класс, когда мы заканчивали с телеметрией. Молча посмотрел на схемы, на наши усталые лица.

— Закончили?

— Почти, — сказал я.

— Завтра проверка на тренажёре. Подключите аппаратуру в макете «Мира». Я хочу видеть, что всё работает.

— Будет работать, — сказал Славка.

***

Однажды вечером мы сидели втроём на скамье у первого озера.

— Знаешь, Архип, — сказал Славка вдруг, — тут меня считают чехом, в Чехии — словаком. В Словакии — я вообще русский. Смешно, правда?

Мы немного помолчали, потом Волков поднялся.

— Завтра отрабатываем подключение аппаратуры в тренажере "Мира". Всем быть в форме.

Славка посмотрел ему вслед и сказал негромко:

— Хороший у нас командир. Суровый.

— Да, — согласился я. — Суровый.

Славка потушил сигарету.

— Знаешь, Архип, я ведь сугубо гражданский. У вас у каждого — звание, выправка. А я просто инженер. Мне иногда кажется, что я здесь случайно.

— Не случайно, — сказал я. — Тебя отобрали. Ты — первый словак, который полетит в космос. Или кто ты там — русский? Перый русский был Гагарин. Сам разбирайся, в общем.

Он рассмеялся.

— Разберусь.

— Архип, я ведь никогда не летал. Даже на самолёте. А тут — космос.

— Ничего, — сказал я. — Знаешь, как у нас, у русских, говорят?

— Не знаешь, научим, не хочешь — заставим!

Глава 16

До старта оставалось чуть больше двух недель. На Байконур первым улетал основной состав: изоляция, врачи, подгонка скафандров, проверка связи, комиссии без конца, подписи на бумагах, последние тренировки — «примерка корабля». И снова бесконечные комиссии, от которых не отвертеться даже герою Советского Союза.

Дублёры шли следом, с небольшим интервалом: жить рядом, дышать тем же пыльным воздухом степи, проходить тот же режим и быть готовыми в любой момент занять чужие места. На бумаге это называлось «обеспечение полной взаимозаменяемости экипажей». По-человечески — сидеть на чемоданах и делать вид, что тебя всё вполне устраивает.

Наш вылет поставили на среду. Выходило, что в Москве у меня оставались последние свободные выходные. Слово «последние» я от себя гнал, но оно всё равно лезло в голову.

Грачёв, разумеется, грустил, хотя почти ничем этого не выдавал. Он вообще носил своё разочарование как форму — с блеском. К тому же он снова подал рапорт в группу пилотов «Бурана» и отказа пока не получил.

— Это вроде покупки лотерейного билета, — объяснил он мне как-то, когда мы сидели у гостиницы на лавке и смотрели, как над соснами густеет сумрак. — С самого начала вроде бы понятно, что ничего тебе не светит. Но до тиража всё-таки можно считать себя богачом. Миллионером подпольным. Как Котейко в «Золотом телёнке».

— Корейко, — машинально поправил я.

— Вот-вот, — спокойно кивнул он.

Волков на мои расспросы о наших шансах слетать только кривил рот в усмешке.

— Ты, — сказал он мне как-то после очередной стыковки на тренажёре, когда я, мокрый от пота, вылезал из кресла, — уже и так баловень судьбы. Есть ребята, которые уходят из отряда на пенсию и не видят орбиты ни разу. А ты только после ОКП — и сразу в дубль. Цени это и умей быть благодарным, а не то останешься на бобах.

В пятницу, перед отъездом в Москву, я дозвонился наконец Ане. С третьего раза, через оператора, с треском в трубке и чужими голосами на линии. Где-то далеко, за помехами, шёл её крымский день — прожектора, павильон, ассистенты, режиссёрские окрики.

— Алло? — произнесла она наконец.

Голос я узнал мгновенно и тотчас почувствовал сухость во рту.

— Это я.

— Архип? Подожди… да, теперь слышу. Что случилось?

— Ничего. Я в среду улетаю на Байконур. Последние выходные здесь.

На миг в трубке воцарилась тишина. Потом она сказала:

— Прости. У меня никак не получится. Мы выпали из графика. Теперь снимаем даже по выходным.

Мне показалось, что я слышу печать в ее голосе. Было ли это по правде, или я услышал то, что очень захотел услышать — не знаю.

— Ты же говорил, что ты дублёр, — торопливо прибавила она. — Значит, ты не полетишь и быстро вернёшься?

— Если не полечу, вернусь быстро. И будет пауза в подготовке., может быть, даже отпуск.

— Это хорошо, — ответила она слишком поспешно.

И мне почудилось: она обрадовалась.

— Тогда… тогда непременно увидимся и поговорим. Просто сейчас мне надо бежать.

— Ань…

— Мне правда пора. Не сердись. Ладно?

— Ладно.

— Пока.

— Пока.

Линия щёлкнула и погасла.

Ещё несколько секунд я держал трубку у уха.

«Она рада по-настоящему. Может быть, ещё удастся всё выправить».

«Она рада потому, что можно отсрочить объяснение».

Какая мысль была чья — где моя, где Дениса, — мы так и не поняли.

***

До квартиры я дошёл уже в сумерках и некоторое время стоял на площадке перед дверью, не решаясь вставить ключ в замок. На какую-то секунду мне показалось, что квартира за дверью полна жизни. Что оттуда сейчас выплывет музыка Морриконе, с кухни донесётся шкворчание картошки, и Аня, высунувшись в коридор в переднике, спросит, вытирая руки полотенцем:

— Архип, кефир купил? Давай быстрее, ужинать!

Так ясно я всё это увидел, что даже сердце радостно дёрнулось. Потом на площадке щелкнул замок соседской двери, и наваждение рассыпалось.

Дверь отворилась, и оттуда вылетел Колька — местный сорванец лет восьми, вихрастый и с вечно ободранными на коленками.

— Дядя Архип! Здарова! — заорал он так, будто я вернулся с Луны. — А правда, что ты космонавт?

— Правда, Коляныч, — усмехнулся я. — Только до космоса ещё не добрался.

На нём была яркая импортная бейсболка с английской надписью.

— Какая крутая у тебя кепка, — сказал я.

Колька немедленно сорвал её с головы и гордо покрутил в руках.

— Это дядя Рудик подарил!

— А кто такой дядя Рудик? — зачем-то спросил я и сразу об этом пожалел.

Пожалел ещё до того, как услышал колькин ответ.

— Ну, дядя Рудик, друг тёти Ани! Это кепка режиссёра, который кино «Хасса» снимал! Смотрели? А у вас нет ничего космического?

Я машинально сунул руку в карман и наткнулся пальцами на шнурок. Вытянул — это был ключ-звёздочка. Видно, после последнего занятия со Славкой на макете станции бросил его в карман куртки да и забыл. Пустяк; технологический ключ от щитка; но вид у вещи был солидный. Я повертел его в руках и протянул Кольке.

— Держи, братец, — сказал я и с полной серьёзностью вложил находку ему в руку. — Ключ от станции «Мир».

Глаза у сорванца вспыхнули так, будто я вручил ему не железку, а настоящий допуск в космос. Он тут же надел ключ на шею и с диким топотом рванул вниз по лестнице — хвастаться во двор.

Я наконец открыл дверь.

В квартире было тихо. В прихожей на тумбочке и трюмо лежала пыль. На кухне в раковине стояла чашка с засохшим чайным следом. В комнате шторы были задёрнуты не до конца, и в щель между ними падал косой вечерний свет.

Я подошёл к бару, открыл створку и взял в руки бутылку Лёвиного коньяка.

Подержал.

Поставил обратно.

***

Следователь Игорю понравился сразу. Конечно же, он ждал кого-нибудь вроде экранного энкавэдэшника из мрачной дряни: жёсткое лицо, ледяной взгляд, сухой голос — что-то вроде того костолома, какой пытал жену Проскурина в последнем громком чернушном шедевре.

Вместо этого в кабинете сидел пожилой, круглый, лысоватый человек с добрыми глазами и аккуратно подстриженными седыми усами. Пиджак на нём сидел мешковато, на столе стоял стакан с остывшим чаем, а рядом лежали ровной стопкой протоколы.

С ним работали долго и тщательно. Никто не орал; кулаком по столешнице не бил; дешёвыми уловками его не ловили. Брали измором. Каждый контакт со Стромбахом разбирали по минутам: где встретились впервые; кто позвонил первым; какими словами тот представился; что именно сказал об Activision; что сулил; когда речь повернула к отъезду; когда впервые всплыло слово «координаты». Следователь сидел напротив; порой снимал очки; вытирал стекло платком и говорил:

— Не спеши, Игорь. Припоминай как следует. У нас здесь не сочинение проверяют: тут судьба решается.

Протоколы тут же набирала молодая стенографистка. Потом листы следователь читал вслух, водя пальцем по строкам; Игорь ставил подпись. Иногда возвращались к тому же месту заново.

— Здесь написано: «предложил помочь с выездом». А до этого было: «намекнул». Это всё-таки разные вещи.

Игорь сбивался; наливался краской; злился на самого себя. Следователь голоса не повышал.

— Для того мы тут и сидим: чтобы потом никто не заявил, будто тебя не так поняли.

Потом ещё один вызов. Потом сверка показаний. Потом очная ставка со Стромбахом.

На очной ставке американец держался сначала уверенно. Сидел прямо, в костюме, говорил через переводчика, что вёл с советским гражданином исключительно коммерческие переговоры, связанные с правами на компьютерную игру. Но следователь, не повышая голоса, раскладывал перед ним бумагу за бумагой: даты звонков, записи наружного наблюдения. Игоря при этом просили только одно — повторить, своими словами, что именно говорил ему Стромбах, как формулировал предложения, когда впервые заговорил не о «Pentix», а о возможности «взаимовыгодного обмена информацией» и помощи с нелегальным выездом с чужим паспортом.

Стромбах один раз посмотрел на него — коротко, с холодной досадой. Игорь этот взгляд выдержал. Не потому, что вдруг стал храбрецом. Просто уже было поздно было бояться.

Следователь никогда не торопил. Если Игорь сбивался, он пододвигал протокол ближе и говорил:

— Не спеши. Вспоминай точно. Тут не литература, тут каждое слово вес имеет.

Иногда он сам правил формулировку, зачитывал вслух и спрашивал:

— Так?

Игорь кивал.

— Тогда подпиши здесь. И здесь тоже.

Вчера следователь вызвал его в последний раз.

— Дело в отношении тебя закрыто, — сказал он, открыв папку. — Постановление утверждено прокурором. Теперь получается, что ты у нас не злодей, а герой.

Игорь потупился, кивнул.

— Но ты прошёл по краю, Игорь. Ещё раз повторю: то, что ты не и знал того, чего хотел от тебя американец, тебя бы не спасло от ответственности. Понимаешь?

— Понимаю.

— Но ты по самому краю прошёлся; это усвой крепко: от ответственности это бы тебя не спасло. Ты знаешь вообще - сколько хороших людей у меня на памяти подняли буквально с полу кто что: кто пятнадцать лет; кто двадцать; а кого и к стенке поставили. Пусть тебе это будет наука. И забудь думать будто перестройка всё спишет. Дальше будет только хуже. Ну вот: распишись здесь; возьми свою копию постановления и ступай.

Игорь расписался. Рука дрожала совсем чуть-чуть.

Следователь встал, обошёл стол и протянул ему руку.

— Хороший ты парень, Игорь. Очень на отца похож.

***

В ИКИ он вернулся к обеду. В лаборатории привычно пахло канифолью и горячим текстолитом. Миша сидел у верстака, что-то ковырял паяльником. Рядом с ним — Проскурин. Всё такой же рыжий, но за последние месяцы будто резко повзрослевший. Они о чём-то травили, но пили при этом всего лишь чай, хотя и из гранёных стаканов.

Игорь подошёл, протянул руку.

Архип встал, пожал её крепко.

Потом Игорь неожиданно для самого себя обнял его за плечи. Зависть, старая обида, вся эта труха последних месяцев вдруг показались мелкими и чужими.

— Ну что, — сказал Игорь, отступая на шаг. — Когда в космос?

***

С Лёвой мы встречались в «Лире».

Кафе за последний год изменилось сильно. С одной стороны, стало как будто бы свободнее. За соседними столиками сидели кооператоры, какие-то молодые хищники в пиджаках с широкими плечами, девицы с химией и ярким макияжем, мальчики в вареной джинсе из подворотни. С другой — всё это выглядело уже не как свобода, а как торопливый, жадный разврат — из-за соседнего столика, где двое спорили о том, сколько можно поднять на видеосалоне за месяц, я услышал — «Куй железо, пока Горбачёв».

Лёва пришёл позже меня: светлый пиджак и усталое, но довольное лицо человека, который за день успел одного обмануть, из другого вытянуть денег и ещё где-то по дороге выпить.

— Старик, — сказал он вместо приветствия, — Юрасика всё-таки закрыли.

— Знаю. Слышал.

— И ведь как красиво. Сел как раз под отмену статьи о валютных операциях. Ещё немного — и был бы не преступник, а почтенный предприниматель. Избрали бы депутатом, пустили бы в партию, платил бы со своих трудовых партийные взносы!

— Ему от этого не легче.

— Это точно, — Лёва усмехнулся. — Сидит теперь и думает, наверное, что исторический момент выбрал неудачно.

Он сделал заказ, оглядел зал и хмыкнул:

— Видишь? Разгул молодой поросли. Ещё вчера за жвачку дрались, а сегодня сплошь деловые люди!

— Ну, повзрослеют же, серьезными делами займутся — сказал я. — Поднимут лёгкую промышленность, насытят рынок товарами народного потребления

Лёва взглянул на меня так, как взрослый смотрит на ребёнка, с полным убеждением сморозившего глупость. Мы помолчали. Официантка принесла мне чай в стакане с подстаканником. Лёва покосился и покачал головой.

— Всё-таки ты удивительный человек, старик. В «Лире» — и чай.

— Мне в среду на Байконур.

— А. Блин. Постоянно забываю, что ты космонавт. Тогда да. Был бы я космонавтом, может и я бы чай пил. Может быть.

Он откинулся на спинку стула и вдруг стал серьёзен.

— Конец этой стране, старик.

— Опять ты за своё.

— Нет, теперь уже не «опять», теперь это уже неизбежно. Её взорвут. Ппуф — и всё, нет её.

Я посмотрел на него.

— Это ты после Вены таким прозорливым стал?

— Нет. После цифр. Цифры, Архип, отрезвляют лучше нашатыря.

Он наклонился через стол ко мне։

— Помнишь нашу маленькую историю с астрономами?

Тот недолгий исторический миг, когда человек и пароход Лев Гринберг был приписан к порту при вашем институте?

Я кивнул.

— Тогда, при Андропове, мы ведь правда искали способ удержать эту страну от развала.

Так вот, тогда по хозрасчётному договору мы перегнали астрономам денежку; часть её они имели право пустить на премии. Мы перевели безналичные средства в наличные, старик. Совсем чуть-чуть. Но эффект-то какой был!

Он усмехнулся, но глаза при этом оставались серьёзными.

— У нас сейчас два изолированных контура денежного обращения. Безналичный и наличный. Из одного в другой деньги перевести почти никак невозможно. Только через зарплату, а она жёстко регламентирована. Есть, конечно, лазеечки. Например, наш Центр научно-технического творчества молодёжи, — Лёва коротко хохотнул. — Но это пока мааааленькие лазеечки - и он показал большим и указательным пальцами, насколько маленькие.

— Ну.

— Загну! А теперь готовят пакет законов. Формально то законы совсем о другом. О госпредприятии, о самостоятельности, о хозрасчёте. Ты слышал весь этот шум наверняка.

— Слышал.

— Так вот, эти законы разделение контуров сломают. Каждый директор будет решать сам, сколько ему обналичить. Сам. Понимаешь?

— Ну и что? Это ж правильно, — начал я. — На месте виднее…

— Это, старик, как взять и море в водопровод залить, — перебил Лёва. — Без фильтров и без предохранительных клапанов. Море - и он развел в стороны руки. Конец водопроводу. Без вариантов. И без возможности восстановления, заметь.

Я покрутил ложечку в стакане. Чай давно остыл.

— Ты драматизируешь.

— Да? Старик, страна без денег, без цен — не страна. Если деньги обесцениваются и перестают быть мерой, всё остальное тоже перестаёт быть ценным. Труд, хлеб, железо, совесть — всё.

Я смотрел на его узкое лицо, на быстрые пальцы, на нервную складку у рта и вдруг понял, что он говорит не как спекулянт, не как подпольный организатор концертов. Он говорит как человек, который уже учуял запах гари пожара там, где остальные пока видят только праздничную иллюминацию.

— А почему этого никто не понимает? — спросил я.

Лёва пожал плечами.

— Понимают, старик. Некоторые очень хорошо всё понимают. Так что поторопись, старик, со своим космосом. Недолго этой стране летать осталось.

***

Ночью я вернулся в пустую квартиру — злой, трезвый, и совершенно одинокий. Я скинул обувь, прошел на кухню и сел писать Ане письмо. Зачем? О чем? Этого я и сам не знал.

Начал с «Аня». Скомкал лист.

На следующем написал «Здравствуй». Скомкал.

Потом написал: «Я сегодня понял, что не знаю, о чём мы будем говорить, если всё-таки встретимся». Посмотрел — Боже, ерунда какая — и тоже смял.

Листья летели и летели один за другим в ведро под столом. Ослепительно белые в вечернем свете прямоугольники превращались в рыхлые комья — их становилось всё больше и больше, они заполняли мусорную корзину, высыпались на пол. Бумага сухо шуршала, злилась на меня за незавидную свою судьбу: родиться чистым листом и так бесславно погибнуть, не дождавшись ни одного настоящего слова.

Денис ничем помочь мне не мог — у нас была одна боль на двоих, и от этого она становилась вдвое сильнее.

Я встал, открыл окно.

Ночь была звёздная и тёплая. Во дворе кто-то смеялся, потом хлопнула дверца машины. Где-то в соседнем доме лаяла собака. Чуть дальше, за стеной или этажом ниже, из распахнутого окна доносились ритмичные скрипы кровати и женский стон, сначала приглушённый, потом стон стал совсем громким, перерос в глухой крик и стих вместе со скрипом кровати.

Тоже окно закрыть забыли, — подумал я.

Постоял ещё немного, потом сел обратно к столу и взял новый лист.

Глава 17

Мы сели на полосу аэродрома «Крайний» ранним утром. Когда открыли дверь, в салон сразу ворвался ветер — сухой, степной, с запахом авиационного керосина и горечью полыни. Я вдохнул его и понял: вот он, Байконур.

Трап подали военный, стальной. У борта уже ждали машины: чёрная «Волга», автобус с затемнёнными окнами, патрульный УАЗ.

До гостиницы ехали молча.

Гостиница «Космонавт» оказалась не легендой, а просто аккуратным советским учреждением. Длинный корпус из бетона и стекла, вокруг сосны, дорожки, белёные бордюры. Коридоры широкие, под ногами ковровая полоса, на этаже дежурная, возле её места — телефон. Всё чисто и тихо. Почти здравница.

Нас поселили в том самом крыле, которое здесь все называли «Гагаринским». Про него я знал ещё со школьных лет, когда глотал всё подряд о первом наборе, о первом пуске, о Байконуре. И вот теперь я стоял с сумкой у двери своего номера и чувствовал себя не победителем, а человеком, который слишком долго шёл к одной точке на карте и наконец её достиг. А что последует дальше — ему ещё не было ясно.

Комната досталась тесная. Койка, столик, шкаф, стул, умывальник, телефон без диска — одна трубка да кнопка вызова. На стене висел пейзаж, унылый и правильный, как вся ведомственная живопись. Из окна были видны сосны и кусок дорожки. Я опустил сумку на пол, сел на кровать и провёл ладонью по простыне. Жёсткая. Крахмальная.

Под вечер заглянул Волков и напомнил о здешнем обряде. Космонавты расписывались на дверях своих номеров. Я, разумеется, знал это давно, но одно дело — слышать, другое — держать фломастер и смотреть на крашеное полотно, исписанное чужими фамилиями.

— Расписывайся, — сказал Волков. — Потом некогда будет.

— А если не полечу?

Он посмотрел на меня без всякой жалости.

— Так ты и не полетишь. Как все, кто тут расписался — это номера дублеров.

Я вывел свою подпись ниже другой, поблёкшей. Буквы легли неровно. Рука дрогнула — неожиданно, будто я снова сидел на экзамене.

— Ты не парься — заметив мою растерянность, сказал Волков. Те двери, где расписался экипаж Добровольского, давно заменили — они в музее, в Звёздном.

***

Утром в столовой нас посадили отдельно. Меню дали такое же, как у основного экипажа; сказали — различий никаких. Омлет был бледный и несолёный — с больнично-диетическим вкусом, который узнаётся сразу любым, кто в больнице лежал. Творог со сметаной, каша, белый хлеб, масло, кофе с молоком. Врач сидел неподалёку и вроде бы ни на кого и не глядел напрямую; между тем замечал всё: кто сколько съел, кто тянется к чашке слишком медленно и у кого лицо бледнее обычного.

За столом мы хватались за мелочи. Говорили о ветре — о том что ночью слегка поскрипывали сосны. О жаре к полудню. О полёте — ни слова. Как будто его вовсе нет впереди; как будто нас прислали в дом отдыха по профсоюзной путёвке.

Я ткнул омлет вилкой.

— Пища как больнице, — заметил Славка.

После завтрака нас отвезли в МИК. Монтажно-испытательный корпус оказался именно таким, каким и должен быть дом для ракет: огромным гулким пространством, где всё подчинено задаче и ничему больше. Даже в жаркий день там держался холодок — может быть из-за толщины стен, а может — из-за самой логики места где всем правят железо и регламент.

Корабль уже лежал горизонтально. Каждый раз когда видишь «Союз» не на плакате и не на стартовом столе, а вот так, сбоку, с открытыми люками и снятыми панелями — он кажется меньше привычного.

Мы с Волковым пошли первыми. Дублёрам полагается обживать корабль раньше основного экипажа; в этом был свой расчёт, хотя горечь наша никуда не девалась.

Я полез во спускаемый аппарат вторым.

— Связь? — донёсся голос инструктора через громкоговорители.

Я щелкнул тумблерами и ответил. В гарнитуре собственный голос прозвучал глухо, будто принадлежал кому-то другому.

Дальше пошла рутина — проверка обзора, дотягивание до органов управления, последовательность движений — где рука идёт свободно, а где мешает локоть; где нужно чуть довернуть кисть — всё это мы проделывали десятки раз в Звёздном, на тренажёрах и макетах — но здесь железо было настоящим, и всё, как ни странно, было по-другому.

Я провёл ладонью по краю панели. Под пальцами попалась едва заметная царапина на обшивке — совсем пустяк. Кто её оставил, когда — узнать было невозможно. И вдруг, из-за этой мелочи, корабль перестал быть выставочным образцом и стал знакомым, почти родным.

Дублёрский состав подняли ещё до рассвета. Я сел на койке сразу, словно и не спал вообще — впрочем, так оно и было. За окном стояла степь, залитая тьмой.

— Ну что, пиджаки, — сказал негромко Волков, подтягивая молнию к самому горлу. — Пойдём на смотрины.

— Хороша по́вабница, жаль не наша, — тут же отозвался Славка.

Основной экипаж в это время спал в гостинице. Им на выкат было нельзя — примета. Ракету лёжа им видеть не полагалось. А мы, запасные, наоборот, по той же традиции должны были мерзнуть возле путей, смотреть, как красотку уводят к старту, и делать вид, будто происходящее задевает нас лишь боком.

У МИКа уже собрались люди — инженеры, военные, несколько врачей, техперсонал. Никто не повышал голос. Все как у постели тяжёлого больного. Потом огромные ворота ангара разошлись, и из тёмного нутра медленно, с какой-то почти неприличной осторожностью, показался тепловоз, а затем, на специальной длинной платформе — ракета.

Белая.

Я, конечно, видел её и раньше — на фотографиях, в кинохронике, на схемах, в учебных фильмах. Но это всё было не то. Длинная, белая, с тёмными поясами, лежащая на транспортёре, она выползала из МИКа так неторопливо, что глаз сперва отказывался признавать движение. Только тепловоз впереди гдел натужно и ровно, и от рельсов шёл низкий металлический гул.

— Говорят, дублёры её в белый цвет красят, — пробормотал Славка.

— Кисточками мажем, — сказал я.

— Зубными, — добавил Волков и даже не повернулся.

Мы стояли и смотрели. Зрелище действительно было гипнотическое — было трудно отвести взгляд. Будто не ракету везли, а длинную осадную машину из другого века, только вместо дерева и железа — белый корпус, фермы транспортёра, хрупкая с виду головная часть, в которой через полтора суток должны будут сидеть люди.

Я поймал себя на том, что дышу реже, чем обычно.

— Ты только не вздумай к ней привязаться, — пришло состояние от Дениса.

— Поздно уже.

Процессия подползала к нам. На светлой обшивке ракеты лежал мутный предрассветный отсвет, от него белизна уходила в серое — так выглядит старая кость.

Славка полез в карман и вытащил монету.

— Товарищ командир, — сказал он Волкову уже без дурачества. — Вот. На счастье основным.

Волков повернулся. На ладони у Славки тускло блеснул кругляш.

— Что это у тебя?

— Пятьдесят крон. ЧССР. Серебро. С лошадьми Пржевальского. Редкая штука, между прочим. Тираж потом хорошо так подчистили.

— Откуда у тебя такая роскошь?

Славка пожал плечом.

— Подарили. Долго берег. И пригодилась.

Волков взял монету двумя пальцами, посмотрел на неё внимательно. Даже в полутьме было видно всадников — нет, не всадников, лошадей, бегущих по кругу. Серебро на холоде выглядело особенно живым.

— Щедро, — сказал он.

— Для хороших людей не жалко.

Тепловоз приближался. Волков шагнул к насыпи, наклонился и аккуратно положил монету на рельс.

Никто ничего не сказал. Это тоже была традиция. Монету сплющивало под колёсами, потом её забирали — сувенир, талисман, знак удачи для основного экипажа. Не для нас.

Тепловоз дошёл до монеты через несколько секунд. Металл коротко звякнул — почти не слышно на общем гуле, — и всё. Когда состав протянулся дальше, Волков присел, поднял с рельса уже не монету, а горячий тонкий серебряный блинчик. Подержал на ладони, хмыкнул и убрал в карман.

— Передадим Добрынину, — сказал он.

Добрынин был командиром основного экипажа. Трижды Герой, живая легенда, человек, рядом с которым даже Волков инстинктивно вставал по струнке, хотя виду не показывал. Быть может, через неделю быть ему четырежды героем — хотя вряд ли. Четыре — уже юный перебор.

— Передадим, — повторил Славка.

Ракета ушла дальше, к старту. Мы ещё постояли, пока над горизонтов не показалось алая верхушка Солнца. Потом кто-то из инженеров вынес складной столик, на нём появились маленькие стаканчики и бутылка медицинского спирта — тоже традиция.

— За ребят, — произнес седой врач с слезящимися от ветра глазами.

Налили каждому понемногу: инженерам, медикам и нам тоже. Мы выпили— по горлу будто провели раскалённым жалом паяльника. Славка зашёлся кашлем; Волков лишь выпустил воздух через нос.

— Вот теперь точно полетят, — сказал кто-то сбоку.

К полудню потеплело немного, однако сильно лучше не стало. Байконур вообще не для удобства экипажей строился. Здесь всё существовало ради режима, графика и команды. После выката нас вернули в корпус; дали время привести себя в порядок; потом повели обедать.

Основной экипаж ел отдельно, за стеклом. Их берегли от любого пустяка: от микроба, от случайного покашливания. Мы сидели в общем зале, в нескольких метрах, и могли видеть их через прозрачную перегородку. Они нас тоже.

Добрынин поднял руку, увидел Волкова и показал кулак с оттопыренным большим пальцем. Волков ответил тем же. Обычная космодромная жестикуляция: живы, работаем, не сдохли.

— Ну что, монетку передал? — спросил я тихо.

— После обеда, — сказал Волков.

Добрынин в этот момент как раз наклонился за стаканом, и я вдруг заметил, что двигается он как-то вяло — без обычной своей упругости. Лицо немного осунулось, глаза блестели сильнее, чем надо.

— Переживает перед стартом, — сказал Славка и посмотрел туда же. — Или пылью надуло, мне вот тоже глаза дерёт.

Добрынин чихнул. Даже через стекло было слышно.

Никто не отреагировал.

После обеда нас загнали на связь. Отрабатывали аварийный слив — редкий, неприятный сценарий, который все обязаны знать и которым никто никогда не пользовался. Хотя, один случай всё же был. Волков работал сухо и зло, как всегда, когда дело касалось процедур. Славка запутался на слове «дренаж», сам на себя шипел по-чешски, я ловил себя на том, что слишком часто думаю не о схеме, а о стеклянной перегородке в столовой и красном носе Добрынина.

— Не туда смотришь, — сказал Денис.

— Сам знаю.

Вечером мы все собрались на традиционный просмотр «Белого солнца пустыни». Без этого с Байконура никто не взлетал. Ритуал был старше многих из нас и потому воспринимался уже не как кино, а как часть предстартового цикла: медкомиссия, доклады, скафандры — и, наконец, Сухов.

Основной экипаж опять сидел за прозрачной переборкой, так было заведено. Мы — в общем зале, рядом с врачами, начальством, женами основных. Свет погас. Экран засыпало песком, потом возник Сухов, с винтовкой за спиной. Абдула стрелял, Гюльчатай показывала личико. Я не смотрел. Перед глазами было другое кино.

Кто-то сзади тихо повторял реплики — раньше актёров на экране. Я и сам, через некоторое время, поймал себя на том, что улыбаюсь заранее, зная, что на экране сейчас опять блеснет давно ушедшая в народ шутка.

Потом из-за стекла донёсся чих.

Громкий. Сухой. С надсадой.

Никто опять не повернул головы — случайных людей на этом просмотре не было.

Но через минуту — второй.

А потом кашель. Лающий, короткий, совсем уже нехороший.

Я скосил глаза на Волкова. Он не шевельнулся, только лицо у него стало жёстче. За стеклом Добрынин сидел, откинувшись на спинку кресла, и даже в полумраке было видно, что нос у него красный, а глаза слезятся. Он что-то сказал соседу и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

Фильм всё-таки досмотрели до конца. Так было положено, даже если вокруг начинается чёрт знает что, ритуал должен быть завершён.

Как только зажёгся свет, врачи поднялись сразу. Не торопясь, но слишком уж собранно, чтобы это выглядело случайностью. Подошли к стеклянной двери, прошли к основным. Кто-то из комиссии наклонился к другому, что-то сказал на ухо. Волков смотрел туда не мигая.

— Оставайтесь на месте, — сказал нам человек в сером костюме.

Родственников, техперсонал и даже военных попросили на выход. В зале остались только два экипажа, разделенных стеклянной перегородкой.

Десять минут — я машинально смотрел на часы — тянулись как вечность. Но вечность прошла, открылась дверь, и из нее выглянул тот же человек в сером.

— Товарищ Волков. Пройдёмте.

Волков медленно поднялся. Перед тем как войти в дверь, он коротко посмотрел на нас — сначала на меня, потом на Славку.

— Опа, — пришло от Дениса.

— Заткнись — подумал я.

Мы остались ждать.

Вернулся Волков минут через двадцать. Не один — с ним были врач в белом халате и генерал, начальник подготовки.

— Встать, — сказал Волков.

Мы встали.

Врач заговорил первым:

— У командира и бортинженера основного экипажа температура. Тридцать восемь и две, тридцать семь и восемь. Катаральные явления. Подозрение на гриппозную инфекцию. В замкнутый объём корабля допуск невозможен.

На секунду стало очень тихо. Даже вентиляция, как будто, замолчала.

— Экстренным решением Государственной комиссии, согласованным с Москвой — сказал генерал, — основной экипаж отстранён. Отмена полета по политическим причинам невозможна. Полетите вы.

Славка выдохнул так резко, будто его ударили под дых. Я сам понял, что всё это время стоял, не дыша. Волков не изменился в лице вообще. Только кивнул.

— Есть.

Потом нам рассказали, что основной не сдался сразу. Добрынин проси врачей:

— Дайте хоть до орбиты долететь — В скафандре же никого не заражу.

— Исключено, — ответили ему.

Нам пришлось вечером, перед сном, внепланово облечься в скафандры, которые мы уже не раз примеряли и проверяли на герметичность — состоялась внеплановая фотосъемка, мы в скафандрах на фоне флагов СССР и ЧССР. Молодой полный фотограф, Миша Хаустов, даже не успел заклеить синей изолентой надпись Hasselblad на фотоаппарате — срочно требовалась официальная фотография основного экипажа миссии «Интеркосмос-13».

И только тут мы и осознали, что полетим в космос именно мы, и полетим под тринадцатым, несчастливым номером.

***

Ночью нам дали снотворное. Формально — чтобы поспали. На деле это была такая же часть ритуала, как фильм или выкат. Врачи делали всё, что положено. Организм должен лечь, отключиться, набраться сил. Организм, может, и хотел. Голова ему не давала.

Я лежал на спине с открытыми глазами и смотрел в темноту. В соседней комнате кто-то ходил. Потом стихло. Потом снова скрипнула кровать. Потом тихо зашуршала бумага.

Славка писал письмо жене.

Именно то письмо, которое читают только если ты не вернулся. На Байконуре и такие вещи были предусмотрены заранее, как запасной парашют или дублирующий блок автоматики. Человека здесь вообще старались страховать со всех сторон.

Волков, я думаю, тоже что-то писал.

Я не писал ничего — я вспоминал корзину под кухонным столом, которую забыл вынести в мусорный контейнер перед отъездом.

За окном свистел степной ветер. Где-то далеко, за корпусами, за тёмными площадками, за бетонкой, стояла уже вертикально ракета. Та самая, которую утром мы видели лежачей, белой, длинной, ещё почти беспомощной. Теперь она стояла на старте и дышала кислородом. Наша ракета.

— Вот те здрасьте, — сказал Денис. — Была чужая, стала своя.

— Замолчи.

Дверь тихо открылась. В наш блок — две комнаты и общий санузел — вошёл Волков, в спортивном костюме, как будто и спать не собирался. В руке у него что-то блеснуло.

— Не спите? — спросил он.

— Ага, — сказал Славка из темноты.

— А вы? — спросил я.

— Я старый, я дважды, мне можно. Идите сюда.

Когда мы подошли, он раскрыл ладонь. На ней лежал расплющенный серебряный блинчик — та самая монета с лошадями Пржевальского. Теперь уже без лошадей, без номинала, без страны. Просто тонкий блинчик серебра, прошедший под колесом.

— Вообще-то она была не наша, — сказал Волков. — Добрынину предназначалась.

Он помолчал.

— Теперь она наша.

Волков постоял ещё секунду, потом кивнул нам и ушёл.

Я снова лёг и уставился в потолок. И вдруг совершенно ясно подумал — или не я подумал, чёрт его разберёт, — как хреново всё сложилось. Ведь мы с Аней должны были встретиться в Москве. Просто встретиться, без всякого пафоса. Я бы приехал, она бы, может, опоздала на десять минут, я бы стоял и злился для порядка, потом увидел бы её издалека — и всё.

Вместо этого в степной ночи меня ждала белая, в кислородном инее, ракета.

— Готов? — спросил Денис — к сбыче мечт?

Я полежал ещё немного.

— Готов, — ответил я.

Глава 18

Подъём был в половине шестого, но я проснулся раньше: будильник ещё молчал, в гостиничном номере стояла предрассветная серость, и кондиционер под потолком тянул сухой воздух, от которого першило в горле. Я лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как ровно, почти по-учебному, бьётся сердце. Страха не было — во всяком случае, того страха, который ждёшь перед стартом, липкого, животного, с холодом под рёбрами, — вместо него внутри звенела пустота, как в только что отлитом колоколе. Сегодня моя очередь. Сегодня я перестану быть просто наземным инженером — тем, кто знает корабль по чертежам, по кабинам тренажёров и по рассказам вернувшихся, — сегодня это знание либо выдержит проверку, либо рассыплется без остатка.

— Ну что, космонавт, — подумал Денис, — допрыгались.

Я усмехнулся, не открывая глаз: мол, поздно уже отказываться.

— Это да.

В шесть нас уже ждал доктор с неизменным чемоданчиком — страшный человек. Говорят, он один с гагаузских времен, один и тот же человек, один и тот же чемодан, один и тот же спокойный голос — будто не на старт провожает, а проводит профосмотр в ведомственной поликлинике. Манжета тонометра, термометр, электроды на грудь. Мы сидели в лёгких халатах, ещё человечески уязвимые, ещё не убранные в слои резины и железа, и молча подставляли то запястье, то грудь, то язык.

— Пульс семьдесят два, — сказал доктор, глянув на меня поверх очков, а потом повернулся к Волкову:

— У вас шестьдесят пять.

Волков только хмыкнул.

— Волнуетесь, ребята, но норма, — добавил доктор. — У Гагарина, между прочим, было шестьдесят четыре перед стартом.

Мы улыбнулись: не потому, что шутка удачная, а потому, что на имя Гагарина здесь все реагировали одинаково — чуть виновато, чуть настороженно. Он был не просто первым — он был меркой, с которой лучше себя не сравнивать, если не хочешь сойти с ума ещё до посадки в автобус.

Потом пошла обязательная проза, о которой в газетах не пишут и в кино не показывают. Организм в невесомости ведёт себя не так, как на Земле, и романтики в этом примерно столько же, сколько в инструкции по эксплуатации ассенизационной машины. Процедура вышла мерзкая, унизительная и необходимая до последней детали — космос вообще любит снимать с человека всё ненужное, и заблуждения тоже. Клизма. После неё я почувствовал себя почему-то спокойнее — может, потому что ритуал шёл своим чередом, а пока соблюдается порядок действий, мозг держится за него, как утопающий за бревно.

Завтрак был в специальной столовой, где всё уже десятилетиями происходило по одному и тому же сценарию: те же белые скатерти, те же официантки с сосредоточенными лицами, те же тарелки — мясное пюре, творог, тосты, чёрная икра, сладкий чай с лимоном. Есть не хотелось совсем — горло было занято комком, который нельзя было ни проглотить, ни откашлять, но я знал, что это последняя нормальная еда на ближайшие сутки, а там как пойдёт. Поэтому взял ложку, захватил икру и заставил себя жевать.

Волков покосился на меня:

— Жуй, инженер, — сказал он. — Там, наверху, твоя каша из тюбика уже заждалась.

Славка фыркнул. Я кивнул и сделал ещё глоток чая — лимон пах резко, по-земному, и от этого запаха вдруг защемило в груди.

Облачение началось без торжественности, хотя это, наверное, самый торжественный момент на Земле. Пока ты в рубашке, в брюках, в носках — ты человек, которого ещё можно остановить, развернуть, отправить домой; когда на тебя начинают надевать «Сокол», обратной дороги уже нет — всё, дальше только по процедуре. Сначала бельё с трубками водяного охлаждения, потом сам скафандр — тяжёлый, тугой, с сопротивляющимися молниями и замками. Техники ЦПК работали быстро, уверенно, почти нежно: они не суетились, они делали своё дело так, как это делают люди, которые много раз собирали других на орбиту и знают цену одной недотянутой застёжке. Когда защёлкнули гермошлем и пошла вентиляция, мир сразу сузился — остался звук собственного дыхания, шорох воздуха в шлеме и голоса в наушниках. Всё остальное как будто отодвинулось за стекло. Стало тяжелее стоять, пахло резиной и тёплым металлом.

Мы вышли в коридор. Там уже собрались люди — журналисты, инженеры, провожающие. Я пробежал глазами по толпе, хотя отлично понимал заранее: её не будет. Ани и не было. Этого я ожидал, и всё-таки внутри слегка огорчился.

— Не смотри, — сказал Денис.

Я его не послушал, ещё раз обвёл глазами лица — нет, ни рыжих волос, ни серо-голубого взгляда. Тогда я просто поднял руку в перчатке — для кого, неизвестно, для всех разом, для Земли.

Автобус был старый добрый ЛАЗ, украшенный большим голубым шаром Земли на борту, и сейчас он казался почти игрушечным рядом с тем, что нас ждало впереди. Мы сели, дверь закрылась, и машина мягко тронулась к стартовой площадке. Дорога была знакома до миллиметра — мы ездили по ней не раз, — но сегодня всё вокруг выглядело выпуклым, слишком чётким, будто кто-то подкрутил резкость у мира: серо-жёлтая степь, бетонка, редкие сооружения, жаркий свет, уже начавший подниматься над космодромом, даже тени казались отдельными предметами. В автобусе стояла тишина. По традиции мы попросили водителя остановиться в степи — ритуал есть ритуал. В скафандре это делать неудобно до издевательства, но никто из нас не боялся трудностей, потому что в космосе будет вообще много вещей посложнее, чем перессать на колесо в скафандре.

Когда мы вернулись в автобус, Волков вдруг попросил водителя:

— А ну, «Катюшу» давай.

Водитель, не оборачиваясь, щёлкнул клавишей магнитофона, и из динамика пошла знакомая мелодия, чуть хриплая, с кассетным шелестом.

На старте нас уже ждали: Керим Керимов, Главный конструктор, ещё люди в белых касках и тёмных костюмах, ветер, металл, фермы обслуживания. Всё это я видел раньше, но сейчас воспринимал почти отстранённо, потому что в центре мира уже стояла ракета — белая, в изморози, с тонкими паровыми струйками из дренажей, живая. Волков вытянулся в скафандре и отчеканил:

— Товарищ Председатель Государственной комиссии! Экипаж корабля «Союз ТМ-3» к космическому полёту готов!

Я стоял по правую руку от него, Славка — по левую. Ветер трепал чехлы на фермах, где-то внизу гудела техника, а я смотрел на ракету и думал, что вся моя жизнь как-то незаметно сузилась до этой белой обледенелой сигары с керосином, кислородом и очень длинным списком способов умереть.

— Оптимистично, — подумал Денис.

— А то!

Прощание вышло коротким — дальше шли только мы трое. Лифт медленно пополз вверх вдоль корпуса, совсем рядом была обшивка, покрытая изморозью от жидкого кислорода, из клапанов тянуло белым паром. Ракета не просто стояла — она дышала, шипела, жила своей огромной, холодной жизнью. Я, как бортинженер, должен был в этот момент думать о системах корабля, о последовательности операций, об аварийном покидании на старте — я и думал, мысленно перебирал инструкции, как чётки. Шансов в реальной аварии мало, но порядок действий держит мозг в тонусе лучше любого успокоительного. Переходная площадка. Открытый люк бытового отсека. Я полез первым — у меня левое, самое дальнее кресло. Протиснулся внутрь, дальше в спускаемый аппарат, лёг в ложемент, устраиваясь в положенную позу, которую между собой мы называли как угодно, только не официально. Теснота была привычная по тренировкам и всё равно каждый раз поражала: перед лицом — панель приборов, справа должен устроиться Волков, в центре — Славка. Щёлкнули замки привязной системы, подтянули ремни, ещё щелчок, ещё — всё, теперь шпроты на месте, в банке, и я отчего-то вспомнил Ирму.

— Ну, она не совсем не килька, — тоже вспомнил её Денис.

— «Гранит-1», проверка герметичности.

Мы закрыли забрала, пошёл наддув, в ушах хлопнуло, скафандр чуть распёрло изнутри — свист воздуха, короткий обмен докладами, контроль показаний. Всё держало. Потом началось ожидание. Вот это, пожалуй, и есть самая тяжёлая часть старта — не сам старт, а эти минуты перед ним, когда ты уже в корабле, уже пристёгнут, уже ничего не можешь изменить и остаётся только работать по карте и ждать, пока огромная машина под тобой закончит свои приготовления. На пульте зелёным мигал транспарант готовности. Я запускал системы, проверял, подтверждал, листал бортовую документацию, закреплённую на резинке у колена, — пальцы двигались почти сами, голова была ясная, сухая.

Отсчёт пошёл в наушниках чётко, без малейшего намёка на пафос. Ракета оживала поэтапно. Сначала гул насосов, потом команды:

— Протяжка один…

— Протяжка два…

— Продувка…

— Зажигание.

Внизу, метрах в тридцати под нами, родился ад — сначала низкий, почти подземный гул, потом он быстро вырос в сплошной, рвущий всё вокруг рёв. Корпус вздрогнул, не дёрнулся, а именно вздрогнул, как огромное животное, которое напрягло мышцы перед рывком.

— Подъём!

Это оказалось не рывком, как любят показывать в кино, — не было ощущения, что тебя схватили и швырнули вверх, — было другое: плавное, неотвратимое нарастание давления. Перегрузка вдавила меня в ложемент, грудь сжало, дышать стало труднее, я вжал подбородок, чтобы не отрывалась голова, а вибрация шла через всё тело, через зубы, через глазные яблоки.

— Сорок секунд… Полёт нормальный…

Я следил за приборами — стрелки, лампы, цифры. Командир докладывал параметры спокойно, как на тренажёре, только голос был чуть плотнее обычного. Отделение первой ступени прошло не идеально — я увидел это по приборам раньше, чем до конца понял телом. Боковые блоки ушли с задержкой, совсем небольшой, но в такие секунды даже малая задержка кажется вечностью. Сквозь общий грохот мне почудился неприятный скрипящий треск, и мы с Волковым почти одновременно переглянулись.

— Земля, у нас всё нормально? — спросил он.

— В пределах, «Гранит», в пределах, — ответили снизу, причём за спокойным голосом оператора на заднем плане кто-то отчётливо, от души выматерился, и я бы тоже так сделал на их месте.

Потом центральный блок отработал как надо, и стало чуть легче — рокот второй ступени был уже другим, более ровным, басовитым. На мгновение даже показалось, что всё выправилось и число 13 в названии миссии осталось позади, но счастье, как обычно, оказалось экономным. Третья ступень в расчётное время не запустилась. Сначала я не поверил приборам, потом проверил ещё раз — быстро, автоматически: нет запуска блока «И», центральный блок не отделился, время шло, рокот стих, топливо второй ступени кончилось. Невесомость пришла раньше, чем должна была, но это была не та невесомость, о которой мечтают.

— Земля. Нет запуска блока «И», — доложил я и зачем-то добавил: — Центр не отделился.

Будто им и так не было ясно. В спускаемом аппарате стало тихо — слишком тихо, только вентиляторы и наше дыхание. Мы висели в сорокатонной пустеющей цистерне где-то на границе нормального полёта и свободного падения, без третьей ступени до опорной орбиты не добраться, а сесть без отделения центрального блока мы тоже не могли.

— Прекрасно, — подумал Денис. — Вот теперь действительно космос.

Я бы, наверное, засмеялся, если бы не Волков и Славка. У советской психиатрии, самой передовой в мире, два главных направления приложения усилий — диссиденты и мы, космонавты. В отряд отбирают людей с самыми крепкими нервами, а потом ещё долго и старательно эти нервы шлифуют — не буду рассказывать как, подписку о неразглашении я всё-таки давал. Так что мы вполне спокойно падали в этой громадной железной дуре с высоты, на которой уже и страна-то под тобой не очень различима. Выход, если смотреть философски, был только один: красиво полыхнуть где-нибудь в ночном небе Соединённых Штатов, вдохновив тамошний пролетариат на усиление классовой борьбы, — может, и канадские товарищи подтянулись бы, а может, и нет, тут уж как карта ляжет. Прошло всего несколько минут полёта, а я уже чувствовал, как стремительно седеют мои и без того уже не самые чёрные виски.

Потом на Земле, видимо, сообразили то же, что и я. По команде снова попытались запустить турбонасосный агрегат — он хрюкнул, дёрнулся и тут же встал, остановленный автоматикой.

— Газовая пробка, — подумал Денис.

— Она, скорее всего, она, — согласился я, потому что системы подачи топлива на наших ракетах рассчитаны на постоянное ускорение, и невесомость для них — как песок в подшипнике: всё вроде на месте, а работать не хочет.

Я не стал ничего объяснять командиру, времени было мало. Просто отстегнулся.

— Ты что творишь? — рявкнул Волков, но я уже всплыл над креслом настолько, насколько позволяла теснота, и упёрся спиной в стенку, ногами — в край пульта. Места было впритык. Когда с Земли снова дали команду на запуск ТНА, я сжался и со всей дури ударил по пульту нашего космического лайнера ногами. Меня отбросило назад, в глазах вспыхнуло белым, на пару секунд я, кажется, выключился. Когда пришёл в себя, третья ступень уже гудела ровно, уверенно, как будто ничего и не случилось — пробка вышла.

— Шансов было немного, но тринадцать — число счастливое, — заметил Денис.

Волков посмотрел на меня с такой укоризной, будто я только что сапогами пнул портрет Генерального секретаря — причём не текущего, а того самого, первого. Я пожал плечами — что тут объяснять? Пульт рассчитан на перегрузки куда серьёзнее моих коленей, а ударить в этой консервной банке, набитой тремя космонавтами, больше было некуда. Последняя ступень работала мягче, вибрация сместилась куда-то выше, в звон, — потом всё кончилось. Тишина. Не земная тишина, в которой всегда есть ветер, шаги, далёкий мотор, собственная кровь в ушах, — другая, звенящая, прозрачная.

И голос Волкова:

— Ура! Есть невесомость!

Планшет поплыл перед лицом, где-то в углу поля зрения медленно вращалась пылинка, рука сама собой поднялась — нелепо, не по-земному. Внутренности подкатили к горлу, но я удержался, посмотрел на секундомер, потом в иллюминатор. Мы отделились. Раскрывались антенны, панели солнечных батарей. Я включал систему ориентации, проверял, подтверждал — работа шла, как и должна была идти, но взор всё равно притягивало к иллюминатору. Там, в бархатной черноте, медленно проплывал голубой шар Земли — такой цвет я раньше видел только на картинах Леонова и ещё, может быть, во сне, но здесь он был живой, живая планета, светящаяся тонкой кромкой атмосферы. От этого зрелища внутри вдруг всё разжалось — и страх, и напряжение, и злость на несработавшую ступень.

— Земля, я «Гранит-1». Есть отделение блока «И». Самочувствие экипажа отличное, — доложил Волков, а я слушал его голос и думал: теперь я действительно был бортинженером на орбите. Не кандидатом, не дублёром, не человеком с мечтой — а человеком, чья мечта сбылась. Впереди были двое суток полёта и стыковка с «Миром», но это будет потом, а сейчас существовал только этот миг, этот восход над Тихим океаном и чувство свободы, настолько нечеловеческой, что её даже радостью назвать было мало.

— Ну что, брат, — тихо сказал Денис.

Я смотрел на Землю и улыбался так, что сводило щёки.

— Поехали дальше.

Я оторвал взгляд от иллюминатора. Вернулся к пульту. Кажется, я быстро адаптировался - невесомость уже не казалась враждебной и чуждой — она стала рабочим местом, и организм, помедлив, согласился принять это как данность. Мы шли по циклограмме: проверка герметичности отсеков, контроль ориентации, первый сеанс связи.

Голос Земли в наушниках звучал буднично, но я понимал - там, в ЦУПе, ещё не отошли от нашей газовой пробки. Впрочем, теперь это была уже история — один из тех эпизодов, которые потом обрастают легендами, а в момент свершения остаются просто мгновением выбора между «сработает» и «не сработает». Я поправил планшет с бортдокументацией, взглянул на товарищей: Волков уже привычно колдовал над командирским пультом, Славка тянулся к тюбику с соком, и в их движениях не было ни тени недавней тревоги.

Теперь мы летели — и летели, кажется, правильно.

Глава 19

В динамике сухо треснуло.

— «Заря», я — «Гранит». Доложите параметры сближения.

— «Гранит», я — «Заря». По целеуказаниям дальность двести. Скорость гасим по программе. Ждём.

На Земле мы не видим настоящей тьмы — угольно-черной, щедро засыпанной звездной крошкой. Тьму, даже в тайге, крадет у нас атмосфера — там, внизу, небо всегда чуть-чуть, да светлое. Именно эта абсолютная чернота в моменты, когда корабль проходит в тени Земли — главное, и абсолютно неожиданное впечатление космонавта. Земля из космоса прекрасна, спору нет — но к этой картинке ты готов, видел уже, на картинах Алексея Леонова.

— Твою ж мать — восторженно подумал Денис — никогда, никогда не хотел быть космонавтом!

— Тогда зачем, брат, ты гонял на учебном Л-39?!

Времени на ерунду, впрочем, у нас уже не оставалось. Коррекцию орбиты мы только что завершили. Двигатели отработали штатно.

Волков изредка поглядывал на пульт управления сближением. Цифры, показывающие расстояние до «Мира», постоянно перересовавались становясь все меньше и меньше. На экране зажглась зелёная сетка. В перекрестье вползла яркая, немигающая точка.

— Захват пошёл, — сказал Волков.

Точка вспыхнула — это солнце упало на панели станции — огромные. не чета нашим. Станция росла в иллюминаторе. Казалось, не мы идём к ней, а она медленно, неотвратимо надвигается на нас из темноты.

— Красиво, — сказал я.

И был прав, конечно, но любоваться красотами в момент сближения — последнее дело. Я вернулся в свое кресло и пристегнулся. Теперь я видел мир только через приборы. Ну, или через плечо Волкова, если он нагнется.

Я позавидовал Славке — обзор у него был отличный. Он летал сейчас в бытовом отсеке, к одной руке пристегнут фотоаппарат, к другой кинокамера, и снимал, снимал, снимал…

Ручка ориентации была у Волкова в правой руке. Основной канал «Курса» капризничал, и командир вёл машину сам — спокойно, без лишних движений, будто ставил лодку к причалу на тихой воде, а не подводил корабль к орбитальной станции на первой космической.

— Сто восемьдесят, — сказал он. — Смотри боковую.

Я глянул на приборы.

— Есть.

Включились ДПО. По корпусу прошла короткая дрожь. В космосе всё почти происходит в тишине. Только через через кресло или через пальцы, лежащие на панели, чувствуешь, как корабль отвечает на команды.

Сто пятьдесят метров. Траверз.

— Боковая к нулю, — сказал я.

— Принял.

Пульс у меня, наверное, уже ушёл куда-то за сто двадцать. Смешно. И сам не в первый раз замужем — проделывал всё это десятки раз на тренажере, и сомнений в мастерстве Волкова у меня не было, но одно дело тренажер и другое — космос. Тут ошибка стоит дорого.

Сто метров. Скорость сближения — полметра в секунду.

Стыковочный узел «Мира» уже смотрел в нас круглым причальным кольцом. Из динамика донеслось шипение, потом голос со станции:

— «Союз», вас вижу. Док пожать.

Волков усмехнулся. — Сейчас пожмём.

Тридцать метров.

Волков чуть подработал по крену, я не понял зачем — боковая ушла.

— Два градуса влево, — сказал я.

— Принял.

Мы зависли, расстояние до «Мира» почти не сокращалось, только десятые после запятой медленно уменьшались. Я понял теперь, зачем командир правил крен — Солнце ушло за жирную тушу станции и больше нас не слепило.

— Он, кажется, сделал это на автомате — заметил Денис. А на тренажере солнца то не показывают. Откуда у него такой навык?

— Вопрос! — согласился я.

Десять метров.

— Тихо пошли, — сказал Волков.

На несколько секунд он дал основной. «Мир» двинулся навстречу.

Метр.

Полметра.

Контакт.

Лёгкий толчок — можно сказать, нежный, если забыть, что за ним стояли тонны металла. Потом механический хруст. Гидравлика коротко взвизгнула. Демпферы начали гасить остаточные колебания. Захваты втянули нас внутрь узла.

На пульте загорелось табло.

— «Заря», я — «Гранит». Есть касание. Механический захват. Замки чисто. Контролируем герметичность стыка.

Только теперь я понял, что всё это время задерживал дыхание.

— Не расслабляться, — сказал Волков.

— А я и не думал.

Пошла проверка герметичности переходного туннеля. Самая кропотливая часть после красивого момента, о котором потом любят рассказывать журналистам. Давление в нашем бытовом отсеке и в переходном отсеке станции должно выровняться. Стрелки манометров ползли медленно, как будто специально испытывали нервы.

Минута.

Вторая.

Третья.

— Есть баланс, — сказал я. — Утечек нет.

Волков кивнул.

— Открываем переходные люки.

Я отстегнулся, и полетел крутить маховик. Невесомость оказалась такой же, какой было падение с горки на семьдесят шестом и тоже время — другой. Мозг подсознательно не ждал, что это-вот всё кончится и нужно присматривать точку приземления для своей пятой точки, когда невесомость смениться перегрузкой.

Люк подался с лёгким шипением.

Тёплый жёлтый свет лился из «Мира».

Волков первым оттолкнулся и переплыл в станцию. Я — за ним.

— «Заря», я — «Гранит». Экипаж переходит на борт станции. Конец связи.

* * *

В базовом блоке тихо гудели вентиляторы. Наш новый, с иголочки, «Союз-ТМ» остался за спиной, и вот мы уже обнимаемся с основным экипажем, принимаем хлеб-соль для репортажа. Славка стрекочет фотоаппаратом, напротив люка закреплена видеокамера, мы улыбаемся куда положено.

- Тебя покажут в программе «Время», старик. Ты тоже будешь знаменитость!

- Да подь ты, зараза.

Серёга Сергеев записал тот выпуск программы «Время» на видео. Сюжет — «Актриса Анна Травина подвернула ногу на съемках фильма „Белая роза — эмблема банальности“, полторы минуты, сюжет „Совместный советско-чехословацкий экипаж прибывает на станцию „Мир“ — пятнадцать секунд.

- Сик транзит глория мунди — непонятно подумал тогда Денис. Не то, чтобы я не мог его понять, просто - не захотел.

***

Командир основной экспедиции держался молодцом. Даже шутил насчёт земных гостинцев — но глаза блестят, на лбу испарина. И он то и дело пытался подтянуть колени к животу, будто так станет легче.

Волков пожал ему руку чуть дольше обычного.

— Как самочувствие, командир?

— Нормально. Адаптация к невесомости, наверное.

Сказал и отвёл глаза.

В этот момент из динамика ЦУПа раздался сухой голос руководителя полёта:

— Экипажам совместную программу работ пока не начинать. Ждите указаний.

Нашего исследователя из братской страны деликатно отправили осваиваться в переходной отсек. Поручили ему фотокамеру и расконсервацию его установки для кристаллизации.

Пока он щёлкал фотоаппаратом и старательно делал вид, что занят большим делом, мы собрались в бытовом отсеке «Союза-Т».

Ребята рассказали, в чем было дело. Командир приболел — температура под сорок. Острый цистит. Почки начинали сбоить, а те антибиотики, что были на борту, заразу не брали. Сейчас он сидел на жаропонижающих и болеутоляющих. Все началось, пока мы двое суток телепались к станции -топлива у нас было в обрез, перебрали из-за задержки включения третьей ступени.

Госкомиссия молчала почти виток.

Дилемма у них была простая. У нас был новый «Союз-ТМ». У ребят — старый «Союз-Т». Разница между ними была не только в одной букве- новый корабль и разрабатывали то в большей степени именно для того, чтобы снизить число аварийных, «баллистических» посадок, когда перегрузки достигают двенадцати «же». Отправить больного на «старушке» значило сознательно добавить ему шансов не дотянуть до посадки.

Но и менять на орбите ложементы «Казбек», тасовать корабли и людей — тоже лезть на рожон. Ложемент формуют под конкретную спину. Чужой ложемент при ударной посадке — это уже не неудобство, а хороший способ сломать человеку позвоночник. А я, например, не знал, подойдут ли вообще ложементы от новых кресел к старым и наоборот — кресла у нас тоже были чуть-чуть, но другие.

Децималы у кресел были точно разные, а испытаний на совместимость с другими ложементами скорее всего не проводилось. Когда об этом зашел разговор, я посмотрел в глаза бортинженеру основной экспедиции — Сереже Коваленко — и понял, он тоже всё это понимал.

Наконец, «Заря» вернулась в эфир.

— «Интеркосмос-13» остаётся на станции. Пятая основная покидает борт. Спуск на корабле «Союз-Т». Командир и бортинженер основной экспедиции возвращаются вдвоём. Шестая основная экспедиция будет ускорена. «Граниты», — принять станцию и обеспечить функционирование до прибытия смены. Программу переверстаем.

Больной командир новость о том, что летит он не на нашей «тээмке», а на своём корабле, встретил каменным лицом.

— Понял, «Заря». Спуск выдержу.

— Принял, «Топаз-один». Конец связи.

Мы вернулись в станцию, и Волков подлетел к Ратнику:

— Славка, пляши. Программа меняется. Товарищи немного приболели. Ничего страшного, обычный сбой космической адаптации, но медицина требует их спустить. Мы остаемся жрать следующую основную, ее ускорят как только смогут. Так что лавры самого долголетавшего космонавта среди стран народной демократии тебе, считай, обеспечены. Может и американцев обгонишь.

Сыграно было безупречно — Славка услышал волшебное слово «медицина», увидел спокойное лицо дважды Героя и только кивнул. Мол, врачам виднее.

Потом началось самое тягостное — сборы на спуск.

Мы помогли основному экипажу залезть в скафандры. Больному командиру уже было трудно сгибаться. Его бортинженер, хмурый и молчаливый, паковал пеналы с результатами их трехмесячной работы.

Наконец я задраил люк и прилип к центральному пульту, контролируя телеметрию — проводы «Союза» со станции в мою программу подготовки не входили. Волков парил рядом с иллюминатором. «Союз-Т» отходил медленно, как будто неохотно.

— Как думаешь, дотянет? — спросил я.

— Выбора то у него особо и нет, — сказал Волков жестко. — Все мы понимаем, на что подписываемся. Кроме того, если ничего не откажет и корабль не свалится в баллистику, спуск будет довольно мягким, почти как и у нас.

* * *

Лариса тоже была хороша. Игорю она нравилась даже больше Наташи. Почему — он и сам толком не мог объяснить. Наверное, потому, что Лариса больше интересовалась не только его игрой, но и им самим. И, кажется, искренне.

Миша, глядя на них, усмехался в усы, которые недавно отпустил, явно под Фредди Меркьюри — на столе у него теперь постоянно звучали Квины. Игорь всё думал, сказать другу про ориентацию его кумира или лучше пока промолчать. Выходило так — пока думаешь — молчишь точно. Вот Игорь и не торопился. Чего не скажешь про отношения с Ларисой.

Осень они оба любили по-настоящему. Сегодня в обед вышли пройтись, заболтались, рискнули вернуться на полчаса позже и, похоже, зря.

Когда они вернулись в лабораторию, телефон на стене надрывался резким звоном. Миши с утра не было — уехал куда-то по делам к смежникам, а новый завлаб был в отпуске. Лариса сняла трубку, выслушала, несколько раз моргнула своими бездонными серыми глазами, широко их распахнула и повернулась к Игорю:

— Игорь, к Павлу Григорьевичу. Быстро.

***

В кабинете их было двое.

Игорь, конечно, слышал, что у Павла есть старший брат, но не думал, что они так похожи. Павел за последний год заметно возмужал: на лбу легли морщины, взгляд стал жёстче. Брат выглядел моложавее, но в том, как он сидел, как держал плечи и даже как молчал, чувствовалась привычка командовать. Он был в гражданском, но наметанным глазом — отец тоже носил форму — Игорь угадал в госте как минимум полковника, или даже генерала.

Павел встал навстречу, пожал руку.

— Садись, Игорь. Познакомься, это мой брат, Пётр Григорьевич. Тоже, как ты понимаешь, Комов.

Пётр продолжал сидеть у приставного столика справа. Игорь сел напротив него.

— Нам кажется, Игорь, — начал Павел, — тебе пора сделать следующий шаг. У Петра есть к тебе предложение. Не вполне обычное. Он сейчас всё расскажет, но я бы тебе посоветовал к нему прислушаться.

Пётр Комов не стал долго ходить кругами вокруг да около.

— Вы уже поняли, наверное, что мы о вас знаем многое — сказал он. — Не пугайтесь, это не упрёк. Наоборот. Жизнь ваша сложилась так, что вы прошли проверку. Не не подставную проверку, но настоящую. Когда человек попадает в серьёзную историю, у него обычно два выхода: сломаться или сделать выбор. Вы сделали выбор — тяжёлый, но правильный.

Игорь молчал.

Пётр продолжил спокойно, без нажима.

— Как вы понимаете, я представляю Комитет государственной безопасности. У нас есть такая структура — управление «Т» Первого главного управления КГБ СССР. Если просто, то это научно-техническая разведка. Мы следим, чтобы страна не проиграла в той части войны, где не стреляют. Технологии, приборы, вычислительная техника, новые материалы. Всё, что определяет, каким будет завтрашний день нашей оборонки.

Он сделал короткую паузу.

— Недавно управление понесло тяжёлые потери из-за предательства. Поэтому сейчас нам особенно нужны люди, которые умеют думать и уже доказали, что в серьёзный момент не примут простых, но неправильных решений. Нам нужен не герой боевика. Нам нужен человек, который понимает, что нужно стране.

Павел молчал, но наблюдал за разговором с улыбкой.

— Отказаться вы можете, — продолжил Пётр. — Никаких сцен, никаких угроз. Вернётесь в лабораторию и будете жить и работать как раньше. Но если согласитесь, принесёте стране реальную пользу. Не на словах, а на деле. И, наконец, найдете себя в этой жизни.

Игорь сглотнул.

— Я могу подумать пару дней?

— Конечно, — сказал Пётр. — Можете и пару недель, решение ведь непростое.

Игорь посмотрел сначала на одного Комова, потом на другого.

— Тогда я согласен.

Глава 20

Экипаж станции «Мир» заканчивал дневные дела и готовился ко сну. Освещение на станции стало мягким и успокаивающим, из динамиков лилась тихая музыка. Трудовой день завершён, сейчас личное время, скоро — заслуженный отдых.

Экспедиция — это командир Владимир Волков, космонавт-исследователь Мечислав Ратнег и я.

Я пил чай. Мысли лениво копошились в моей голове. В иллюминаторе, от которого было трудно оторваться, проплывала ночная Земля, и думал о том, как странно устроена жизнь. Мечта сбылась, я здесь, на орбите, смотрю на планету, которую покинул, и чувствую, как моя предыдущая жизнь становится далёкой, почти нереальной. Только музыка, льющаяся из динамиков, и мерный гул систем жизнеобеспечения напоминали, что я не в странном сне.

Вдруг и мои мысли, и весь вечерний покой станции были прерваны громким писклявым зуммером. Даже я, бортинженер, не сразу понял, который из многочисленных приборов издаёт этот звук — он был резким, диссонирующим с тихой мелодией, которая лилась из динамиков. Я — не понял, но командир — понял сразу и, мрачнея прямо на глазах, рванул к переходному отсеку и открыл неприметный металлический шкафчик с гербом СССР на крышке. Экстренная связь с 153-м Центром — Центром управления военным космосом, понял я. С самим Центром я был знаком неплохо, правда, с другой, земной стороны — проходил там срочную службу

Командир вынул из шкафа гарнитуру с микрофоном и, натянув наушники, хрипло произнёс позывной:

— «Гранит-первый» на связи.

С каждой минутой Владимир становился всё мрачнее и мрачнее. Я прочувствовал всю серьезность момента и выключил музыку. Мы ждали. Я смотрел на Волкова, на то, как он застыл, слушая невидимого собеседника. Славка подлетел и завис рядом и тоже уставился во все глаза на Волкова.

Тот в основном слушал, изредка бросая в трубку скупые «Так точно» и «Слушаюсь». В конце разговора он зловещее рявкнул «Служу Советскому Союзу», повернулся ко мне и молча протянул гарнитуру.

У космонавтов, даже бортинженеров, руки не дрожат — им врачи запрещают. Но вот внутри — да, я слегка вибрировал, надевая наушники. Металлическая дужка коснулась висков, мягкие амбушюры прижались к ушам, отсекая гул аппаратуры. Я сделал глубокий вдох и откашлялся.

— «Гранит-второй» на связи, — наконец произнёс я в микрофон.

Голос в наушниках был спокойным, и даже немного, как мне показалось, скучающим:.

— «Гранит-второй», принимай радиограмму. Передаётся приказ Министра обороны Советского Союза. Приказываю призвать на действительную военную службу в ряды Военно-воздушных сил СССР старшего лейтенанта запаса ПРОСКУРИНА Архипа Архиповича. Присвоить ПРОСКУРИНУ Архипу Архиповичу воинское звание КАПИТАН. Зачислить капитана Проскурина А.А. в состав воинской части 26266, назначив на воинскую должность космонавта-испытателя. Министр обороны, Генерал армии ЯЗОВ Д. Т.

Я подтвердил приём, назвав личный номер, и посмотрел на командира.

— Конец связи — прозвучало из наушников — «Гранит второй», пригласи «Гранита третьего».

Волков знаком приказал передать гарнитуру Ратнегу и поманил меня к себе.

Ратнег, не понимая, что происходит, смотрел на нас с расширенными глазами. Потом подлетел к заветному шкафчику с чужим для него гербом и надел гарнитуру.

Наблюдать за тем, как теперь мрачнеет чех, было даже немного весело.

Наконец, Славка тоже закончил свой сеанс связи. Волков забрал гарнитуру у обескураженного «чеха» и спросил:

— Ну что, гражданский, в каком ты звании?

— Капитан Государственной службы безопасности ЧССР Ратнег! — отдав честь, чётко, по-военному, ответил наш сугубо гражданский космонавт-исследователь.

Я смахнул слезу, наблюдая за этой сценой. Волков выглядел как советский командир из американского боевика, а Ратнег, наоборот — как зеленый новобранец из советского.

— Ну что, капитан, — сказал Волков. Голос его был сух, как песок под белым солнцем пустыни — принимай корабль! На период нашего отсутствия или до прибытия следующей экспедиции ты назначаешься исполняющим обязанности командира орбитальной станции!

Ратнег сглотнул. Я видел, как ходит кадык на его худой шее. В глазах чеха — нет, словака, я поправил себя, — была смесь гордости и самого настоящего ужаса.

— Товарищ командир! — начал он, и голос его дрогнул. — Я не…

— Да не переживай ты так, — перебил Волков, и в голосе его впервые за всё время проскользнуло что-то почти человеческое. — Я дам тебе «Парабеллум»!

Я фыркнул. Командир извлёк из сейфа ПМ в стандартной армейской кобуре. Протянул его Ратнегу.

— Держи. Знаешь, с какой стороны стрелять?

— Так точно! — ответил Ратнег, принимая оружие как святыню. — У нас в ЧССР… это тоже штатное оружие госбезопасности.

— Вот и отлично. Давай, капитан, — Волков хлопнул его по плечу, — капитань. Ты теперь тут главный.

Если материалы об этом инциденте когда-нибудь будут рассекречены, чехи и словаки будут спорить до хрипоты, к какой нации принадлежит первый среди стран народной демократии, да и вообще всей Европы командир орбитальной станции капитан Мечислав Ратнег.

Волков развернулся ко мне.

— Проскурин. Готовь «Союз» к автономному полету в интересах Министерства обороны.

Ну что, старик, — мысленно обратился я к Денису, — вляпались?

Ответ пришёл не сразу, ощущение было холодным и трезвым.

Не вляпались. Это называется «востребованность», старик. Смирись. И выполняй приказ.

Я посмотрел на Ратнега. Он дрейфовал, сжимая в руках кобуру, и растерянно оглядывал приборную панель «Мира», которая отныне была его вотчиной. Исследователей вообще не готовили к управлению орбитальной станцией. Лишь самому необходимому в аварийных ситуациях.

Не позавидуешь, — подумал я. — Но и нам, если честно, тоже.

Я запустил протокол и полетел к бытовому отсеку «Союза», где хранились наши скафандры. Не забыть оставить Славке его скафандр — подумал я.

***

Подполковник Медведев заступил на свое первое дежурство в должности командира смены Центра управления космическими аппаратами Минобороны СССР в семнадцать ноль-ноль.

За стеклом отсека командира дежурной смены светились мониторы, всю стену подземного зала занимала мнемосхема — карта земной поверхности, на которой зажигались лампочки, показывающие положение контролируемых аппаратов. На столе перед ним лежала раскрытая папка — суточный план сеансов связи и коррекций орбиты. На семнадцать тридцать восемь был запланирован тестовый сеанс радиолокационной съёмки «Космос-1870» для Генерального штаба.

Он отпил остывший чай граненого стакана в подстаканнике с эмблемой Командно-измерительного комплекса и глянул на часы — до начала сеанса оставалось две минуты. Всё шло по графику.

— Ну что, — сказал он сам себе, — поработаем!

В семнадцать тридцать шесть дежурный по аппарату, молодой лейтенант Цветков, резко повернулся на кресле в сторону аквариума командира смены, прижимая трубку к уху. На столе Медведева зазвонил аппарат — резко, требовательно.

— Товарищ подполковник! — голос лейтенанта в трубке сорвался. — Сигнал с борта «Космоса-1870» на трассе номер семь потерян! Телеметрия отсутствует. Несущая частота пропала резко, без затуханий!

Медведев быстрым шагом вышел из кабинета и подошел к Цветкову, перегнулся через плечо оператора.

— Время?

— Семнадцать тридцать шесть, — лейтенант уже переключал каналы, пальцы бегали по клавишам, но сигнал на экране так и не появился. — Резервные каналы командной радиолинии тоже молчат. Станция не отвечает, товарищ полковник — и лейтенант растерянно посмотрел на Медведева.

Медведев выпрямился, чувствуя холодок в груди. Станцию как будто отключили, дернув рубильник. На рядовую неисправность непохоже.

— Наземный измерительный пункт в Енисейске? — Медведев прикинул, кто еще может сейчас «увидеть» станцию.

— Они на связи, товарищ подполковник. Подтверждают: станция в зоне видимости, но сигнал не проходит. Станция молчит. Абсолютно.

— По графику в семнадцать тридцать восемь должен был начаться сеанс съёмки для Генерального штаба, — сказал Медведев, не повышая голоса. — запросите. Есть у них сигнал?

Лейтенант снял трубку связи с Генштабом.

— Аппаратура РСА «Меч-К» на связь не выходит. — через пару минут доложил он. — Фактически, они сами уже собирались нас вызывать.

Медведев вернулся в свой акавариум и поднял трубку красного телефонного аппарата, монолитного, без наборного диска с цифрами. В трубке сухо щелкнуло:

— Слушаю, Медведев. Что там у тебя?

— Товарищ генерал, в семнадцать тридцать шесть пропал сигнал с «Космоса-1870». Станция не отвечает, телеметрия отсутствует. Задействована резервная сеть наземных измерительных пунктов. Станция сейчас в зоне НИПа в Енисейске. У них тоже тишина.

В трубке повисла пауза, затем последовал короткий приказ:

— Работай по протоколу. Докладывай каждые пятнадцать минут.

Медведев положил трубку, вернулся к операторам.

— Смена — внимание. Группа баллистики — дайте мне траекторию «Космоса-1870». Связь — продолжайте контроль всех частот. Смотрите и основную и аварийную. НИП Енисейск — то же самое!

Операторы задвигались, защелкали тумблеры.

— Да, и дайте связь с НПО Машиностроения. Немедленно.

В семнадцать пятьдесят два в зал вошёл начальник группы баллистики, майор с усталыми глазами, держа в руке распечатку. Он подошёл к Медведеву, козырнул, протянул лист.

— Траектория аппарата не менялась, товарищ подполковник. По данным траекторных измерений до потери связи, аппарат находился на расчётной орбите. Высота — перигей двести шестьдесят восемь, апогей двести восемьдесят два. Столкновение с объектами космического мусора на этой высоте теоретически возможно, но маловероятно. Что сейчас, с аппаратом, надо смежников из ПВО запрашивать.

Медведев взглянул на цифры. Цифры были правильными, но они не объясняли молчания станции.

— Спасибо, майор.

Майор развернулся и вышел.

В восемнадцать десять на связь вышел Енисейск. Пусто. Ничего. Связи нет.

— Следующий виток через двадцать четыре минуты, — доложил Цветков, не оборачиваясь. — Если и тогда…

— Уже сейчас понятно, — перебил Медведев. — Это потеря управления.

Он обвёл взглядом дежурную смену — операторы застыли за пультами.

Медведев раскрыл талмуд с протоколами, нашел раздел с потерей связи с «Алмазами», хотя и помнил его наизусть. Сформулировал для подчиненных задачи:

— Группа анализа, свяжитесь с разработчиком — НПО Машиностроения, Реутов. Запросите схемы решения нештатных ситуаций. Подготовьте варианты по вероятным отказам систем ориентации и энергоснабжения. Срок — десять минут. Да, и вызывайте сюда их представителей по протоколу потери управления КА.

— Телеметрия. Поднимите историю за последние сутки — ищите предвестники. Сбои, падение напряжения и так далее — все странности, любые, даже незначительные.

Он отложил ручку, посмотрел на часы. До следующего витка оставалось восемнадцать минут.

— Всё, — Работаем — подытожил он. — Готовьте ЗАС, через пятнадцать минут свяжите меня с оперативным дежурным по Системе контроля космического пространства Войск ПВО.

И снова встал у пульта, вглядываясь в пустой экран.

***

За стеклом дежурной смены командного центра системы контроля космического пространства войск ПВО тоже горели экраны — зелёные, синие, жёлтые пятна, развёрнутые по азимутам, строки телеметрии, бегущие снизу вверх. Тоже огромная мнемосхема на стене.

Начальник смены дежурил уже четвёртый час, и в голове уже начала накапливаться лёгкая усталость.

— Твоарищ подполковник — к начальнику подошел старший лейтенант — Голицино вызывает по закрытке.

Дежурный подошел к аппарату, снял трубку — Подполковник Лосев слушает.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Командир смены контроля КА КИКа Медведев. У нас проблема, нужна ваша помощь.

Лосев молчал, ожидая продолжения.

— «Космос-1870», у нас потеря управления. Сорок минут назад аппарат перестал отвечать на запросы, все каналы молчат. До потери управления параметры орбиты были штатными. У вас есть возможность посмотреть на него радарами и оптикой системы «Ясень»?

Лосев закрыл глаза на секунду. «Космос-1870» — это же «Алмаз-Т». Станция, которую с таким трудом вытащили на орбиту после катастрофы первого запуска. Надежда советской военной космонавтики. Если смежники просят посмотреть оптикой и радарами, то не исключают разрушения аппарата…

— Принял, Голицино. Данные по расчетной орбите и сигнатуры сбросили? — спросил он.

— Так точно. Требуется ваша оценка — ориентация и целостность. И вообще — любые догадки, что с ним происходит?

— Хорошо, подполковник. Сделаем всё что сможем. Работаем.

Лосев опустил трубку на рычаг, повернулся к пульту. Командир смены СККП был не склонным к панике человеком. Ему не требовалось открывать талмуды протоколов, он и так знал, что делать.

— Старший лейтенант Королев, — сказал он, не повышая голоса. — Задача по К-1870. Возьми у связи параметры орбиты, которые сбросили из Голицино. Проверяем данные, ищем объект на расчётной орбите. Найдем — смотрим «Ясенем».

Королев, молодой офицер с короткой стрижкой и быстрыми глазами за толстыми стеклами очков, уже работал.

— Есть, товарищ подполковник.

Лосев стоял за его спиной. На экране разворачивалась карта неба: расчётная орбита «Космоса-1870», эллипс, помеченный белым пунктиром. Зеленая звездочка была на месте, и она была одна. Рядом с ней светились строки — ЭПР был похож на штатный. На радарах станция выглядела неповрежденной.

— Объект на штатной орбите, ЭПР в допуске, признаков разрушения не наблюдаю — доложил старший лейтенант — навожу «Ясень-Р»… — Ожидание подтверждения цели… Есть захват.

Лосев шагнул ближе.

На втором экране, поменьше и справа основного, появилось пятно — несколько точек на фоне космической черноты, но система «Ясень» уже вычисляла форму объекта и его отражение — альбедо. Через несколько секунд внизу экрана тоже побежали буквы и цифры.

— Докладываю, — Королев повернулся, и в его голосе уже не было прежнего напряжения. — Объект обнаружен на расчётной орбите. Продолжает полёт как единый объект. Распад конструкции не зафиксирован. Альбедо не меняется периодически и находится на низком для объекта такой площади уровне. Скорее всего, ориентация солнечных батарей на Солнце сохраняется.

Лосев выдохнул.

Он снова поднял трубку, вызвал Голицино.

— Медведев, принимай информацию. Твой объект обнаружен, целостность сохранена, альбедо соответствует сигнатурам, значит и ориентация — в норме.

— Спасибо, товарищ подполковник. Немного успокоили.

Лосев уже хотел положить трубку, но смежник на том конце закрытого канала заговорил снова:

— И ещё… А что супостат делает? Есть что-то необычное в их поведении?

Лосев повернулся к другому офицеру.

— Матвеев, что там американцы?

Матвеев посмотрел на экран, и его пальцы замерли над клавиатурой.

— «Дискавери», — сказал он тихо. — «Дискавери» только что начал изменение орбиты.

Лосев перевёл дыхание.

— Тормозят или ускоряются? — голос его стал жёстче.

Королев быстро пробежал пальцами по клавишам.

— Тормозят, — сказал он. — Однозначно тормозят. Снижают орбиту.

Лосев сжал трубку.

— Слышал, Медведев? — на орбите сейчас «Эс-Тэ-Эс шестьдесят два», первый полет после паузы. «Дискавери». Цель миссии заявлена как запуск спутника и орбитальный урок. Запуск с Ванденберга, наклонение у них необычное, полярное — ни разу такого у них не видел. А сейчас «Дискавери» начал менять орбиту. Снижается.

— Понял, — ответил голос из Голицыно после небольшой паузы. — Спасибо, подполковник.

Трубка щёлкнула.

Лосев положил её н

а рычаг и постоял некоторое время неподвижно, глядя на экран. Белая точка «Дискавери» медленно снижала высоту.

Витки, по которым двигалась белая точка, постепенно приближалась орбите зеленой.

Лосев прошел в свой аквариум и тоже снял трубку с красного телефонного аппарата без наборного диска.

Глава 21

— Итак, господа, повестка дня сегодня лишена двусмысленности, — Уильям Кокелл, заместитель советника по национальной безопасности, сидел во главе стола. — Президент уже утвердил директиву 1987/45-NSD. Объект «Алмаз-Т» должен быть захвачен. Мы собрались сегодня не для анализа гипотез и вероятностей; наша задача сегодня заключается в синхронизации действий на каждом этапе операции.

В центре подземного бункера стоял массивный стол, за которым собрались те, кто сегодня отвечал за успех или провал операции. Свет люминесцентных ламп отражался от полированных поверхностей и матовых экранов мониторов.

От министерства обороны присутствовал заместитель министра Уильям Тафт, от Госдепа заместитель госсекретаря по политическим вопросам Майкл Армакост, от ЦРУ — заместитель директора Роберт Гейтс и от НАСА — заместитель администратора Дейл Майерс.

На экранах светилось лицо командира миссии STS-62 Роберта Криппена, он участвовал в совещании прямо с орбиты по специальному шифрованному каналу связи «Кейп-Голдстоун».

На связи был и оперативный центр ЦРУ в Лэнгли.

Кокелл кивнул в сторону аналитика ЦРУ. Тот поднялся и подошел к большому экрану, на котором светились координаты и графики.

— По данным технической разведки, — начал аналитик, указывая на схему орбиты, — станция находится на низкой орбите, двести семьдесят на двести восемьдесят километров. Наклонение шестьдесят два градуса. Наша агентурная разведка подтверждает: «Алмаз-Т» сейчас не на связи по причине аварии. Экипаж отсутствует. Самое важное — система обороны станции «Щит» неактивна. По подтвержденным агентурным данным, дистанционное восстановление работоспособности станции полностью исключено.

В комнате воцарилась тишина. Майкл Армакост из Госдепартамента откинулся на спинку кресла, его пальцы нервно постукивали по столешнице.

— Это прямой акт агрессии, — произнес он, и в его голосе слышалась тревога. — Если захват будет обнаружен, мы потеряем Женеву. Переговоры по СНВ могут рухнуть в ту же секунду.

Кокелл медленно посмотрел на Армакоста, и в этом взгляде читалось холодное пренебрежение.

— Станция будет объявлена «мирным модулем свободы», — отрезал он. — Мы объявим о глобальной спасательной миссии. Через двадцать четыре часа мир узнает, что мы просто спасали аварийный объект с ядерной силовой установкой, который угрожал наполнить изотопами небо над старушкой Европой. Это не агрессия. Это гуманитарная операция в космическом пространстве. Кроме того, мистер Армакост, напоминаю, что политическое решение уже принято. Не сомневаюсь, что президент взвесил все риски.

— Мистер Майерс? — обратился Кокелл к заместителю директора НАСА.

— Господа, мы готовы. Шаттл занял свою позицию. Функционирование всех систем — в норме. Модификация манипулятора «Канадарм» включает усиленные механизмы захвата, адаптированные под параметры цели. Экипаж сертифицирован для внеплановой операции. Мы готовы к фазе «Бета».

Кокелл взял микрофон связи. На экране загорелся индикатор канала «Кейп-Голдстоун».

— Роберт, подтвердите готовность к фазе «Бета», — скомандовал он.

Из динамиков донесся голос командира миссии Криппена. Из-за задержки сигнала в две с лишним секунды его речь казалась слегка заторможенной, но в ней чувствовалась предельная концентрация.

— Подтверждаю, — отозвался Криппен. — Экипаж готов. Радарный контакт с целью установлен.

На карте орбит две точки продолжали сближаться. Цифры обновлялись на экране в реальном времени.

— Мы действуем по протоколу «Оникс», — пояснил Уильям Гафт. — Сначала потребуется скрытое сближение в границе тени планеты, сближение с «Алмазом-Т» в тени Земли. Фаза второй: захват манипулятором и отключение телеметрии с помощью внешней глушилки. Фаза третья: маневр увода на орбиту ожидания. Мы имитируем техническую неисправность у шаттла, чтобы скрыть факт захвата.

Кокелл молча кивнул.

Криппен через некоторое время прервал тишину, напряжение в его голосе проявилось сильнее.

— Сэр, корабль непрерывно облучается наземными радарами. Советы непрерывно фиксируют мой вектор движения, что довольно необычно. Боюсь, что они могут осознать наш интерес к станции.

— Пусть смотрят, — сухо ответил Кокелл. — К тому моменту, как они поднимут тревогу, мы уже будем внутри.

— Начинаем фазу «Бета» в семнадцать ноль две по UTC. Переведите все каналы связи на частоту SC-27. Никакой записи.

— Здесь Тафт. Подтверждаю переход к фазе «Бета».

— Майерс. Подтверждаю.

— Принял. Выполняю. — Вновь появился на связи командир шаттла. — Докладываю: до цели сто двадцать километров. Отключаю стандартный канал. Конец связи.

***

Сентябрьская ночь на Ленинских горах была тихой, в облаках плыла желтым пятном Луна. Москва внизу, на другом берегу реки, уже спала, но атмосферу в прихожей скромной квартиры неприметного дома едва ли можно было назвать сонной.

— Это же черт знает что, товарищи! — голос Горбачёва прозвучал резко, разрезая тишину.

Министр обороны и секретарь ЦК по оборонным вопросам стояли перед ним, переминаясь на ногах и потупив головы, будто школьники. Горбачёв в этот момент выглядел раздраженным — сквозь стекла золотых очков полыхали гневные очи. Он хлопал по столу принесенной поздними гостями папкой в такт каждому слову.

— Политика разрядки, новое мышление, сокращение наступательных вооружений — всё ставите под удар! Вы отдаете себе отчет?

В чем должны были себе отдавать отчет понурившие глаза гости, Горбачёв так и не сказал — вскочил с места, начал расхаживать взад и вперед перед столом. Его движения были резкими, лишенными привычной плавности.

— Вы отдаете себе отчет, — он вновь повторил эти слова и голос его стал тише. В нем прозвучало искреннее изумление. — Угрожать сбить американский шатл!

Он не стал ждать ответа и даже не посмотрел на гостей. На секунду замер, кивнул какой-то мысли в собственной голове, развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. Через секунду из-за двери донеслось:

— Рая!

Язов и Зайков молча переглянулись.

— Дмитрий Тимофевич, — наконец начал секретарь ЦК, и его голос прозвучал неуверенно, глухо. — Терять «Алмаз-Т» мы никак не можем. Это же не просто станция, это наш ключ к военному паритету.

— Система ИС-М технически способна на перехват американских щаттлов. Думаю, досточно было бы вывести перехватчик на орбиту, даже не наводить его на «Дискавери», для того чтобы остудить буйные американские головы. Но генеральный секретарь не дал добро на то, чтобы запустить отдельный перехватчик в космос для «демонстрации силы» — говорит, это авантюра.

Зайков кивнул, не отрывая взгляда от захлопнувшейся за Горбачевым двери.

— Посылать «Союз» для защиты «Алмаза» — это риск. — в который раз повторил свой довод новый министр обороны. — Мы не просто рискуем «Алмазом», мы ставим под удар и «Мир» тоже, оставляя его под управлением неподготовленного космонавта, возможно, на несколько недель.

Он тоже посмотрел на закрытую дверь.

— А что нам остается? — спросил Зайков, и его голос едва заметно дрогнул.

***

Вечер в Ялте медленно перетекал в ночь, превращая прибрежную полосу в полосу огней и тени. В 1987 году Ялта оставалась одним из немногих мест в Союзе, где ночная жизнь существовала, искрилась и пульсировала, оставаясь чем-то запретным и недостижимом для большинства из трехсотмиллионного населения Союза. Тяжелый аромат тропических цветов был густым и тяжелым, и к нему примешивались запахи йода и морской соли. Над Черным морем взошла Луна, прорезав темноту серебряной дорожкой, которая дрожала на гребнях волн.

За столиком в одном из заведений на набережной сидела пара. Мужчина, выглядевший подчеркнуто импозантно, заканчивал свой эскалоп. Женщина почти не притронулась к еде. Она сидела неподвижно, и в ее взгляде, устремленном куда-то сквозь пространство, читалась странная отрешенность. На мгновение показалось, что она находится не здесь, а в каком-то другом измерении, бесконечно далеком от этого вечера. Это было то легендарное кафе, где играл только Pink Floyd, музыка была тяжелой и липкой и слегка диссонировала с настроением вечера.

Мужчина расплатился, оставив щедрые чаевые, и откинулся на спинку стула.

— Прогуляемся по набережной? — спросил он.

Она кивнула.

Асфальт под их ногами был расколот, трещины уходили вдаль, напоминая о ветхости бытия, но на это никто не обращал внимания. Кооперативное кафе на волноломе искрилось светом, притягивая людей своим дорогим, бессовестным блеском. Здесь было безумно дорого, но ни мужчину, ни женщину это не смущало. У стойки он взял себе коньяк, ей — шампанское. Кооператоры разливали из пузатых бутылок красное игристое из массандровских погребов — в это время в Союзе такой напиток считался верхом шика.

— Потанцуем? — спросил он.

Она отозвалась еще до того, как началась композиция. Первые аккорды песни были странными, и редко кто узнавал ее сразу.

«В небе полночном, в небе весеннем, падали две звезды…»

Кавалер двигался уверенно. Его пёрло от собственной значимости, он отчетливо ощущал себя одной из этих звезд, а ее — второй, и ему было плевать, что она чувствует на самом деле.

«Падали звезды с тихим свечением в утренние сады…»

В этот момент несколько посетителей, узнав их, начали шуметь и выкрикивать приветствия. Шум голосов смешался с ритмом музыки, но женщина оставалась глухой к происходящему.

«…как в невесомости…»

Слова, казалось, ударили ее. Она вздрогнула, резко отстранилась от отчаянно танцующего мужчины и, не сказав ни слова, направилась обратно к столику. На ее место тут же метнулась целая стая ярко одетых девиц.

Вернувшись за столик, она молча взяла его бокал с коньяком и одним глотком опрокинула его. Ее взгляд снова устремился вверх, туда, где над морем расстилалась бездонная чернота. Песня Пугачевой и Кузьмина закончилась. Пьяная ялтинская ночь продолжалась дальше — она была равнодушна к человеческим драмам.

***

«Союз» был готов к полёту через полчаса. Перед тем как занять командирское кресло, Волков достал аварийный набор НАЗ и вытащил трёхствольное звероподобное пистолет-ружьё ТП-82. Больше всего этот агрегат напоминал бандитский обрез из советских остросюжетных фильмов. Я побледнел. Волков пристально посмотрел мне в глаза и кивнул — мол, да, всё так серьёзно.

— Поехали! — скомандовал Волков, и мы поехали.

Я начал маневр расстыковки. Двигатели ДПО отработали импульс торможения, и «Союз-ТМ» сошел с причального шлюза. Скорость убегания от станции — 1.5 метра в секунду. Панели солнечных батарей «Мира» окрасились в багровый свет восходящим Солнцем, и я подумал, что где-то там остался наш одинокий словацкий капитан.

Я принял с Земли расчет маневра и одновременно с Денисом скептически хмыкнул:

— Командир! Маневр пришел, но тут полная туфта. Самим считать надо. А куда, кстати, мы летим?!

Волков посмотрел на цифры, тоже хмыкнул и ввёл меня в курс дела:

— Слушай сюда, капитан. Наша новейшая военная орбитальная станция «Алмаз-Т», всему прогрессивному человечеству известная как мирный советский спутник «Космос-1870», шесть часов назад перестала отвечать на команды и передавать телеметрию. По данным радаров и фотометрии с «Ясеней», станция сохранила параметры орбиты и ориентацию солнечных батарей и продолжает полёт как единый объект. Два часа назад американский челнок «Дискавери» прекратил выполнение миссии, отменил запланированный открытый урок первой в мире орбитальной учительницы и начал менять параметры орбиты. Чуешь, куда ветер дует?

— Расчёты показывают, что американцы идут на перехват «Алмаза» и будут в нужной точке через… Волков посмотрел на часы… три часа пятнадцать минут. Мы тоже идём к «Алмазу», расчётное время — чуть меньше трёх часов. Задача-минимум — показать присутствие у станции и сорвать её похищение. Если успеем, то состыкуемся с ней и попробуем попасть внутрь. В первую очередь нужно будет убедиться, что система активной обороны «Щит» функционирует. Если нет, я с пистолетом ТП выйду в открытый космос. «Союз» и станция тогда — на тебе.

— Ну, и если к этому моменту мы останемся живы, а станция продолжит полёт самостоятельно, а не в брюхе американского челнока, твоей задачей будет попытка ввести станцию в строй, желательно в объёме, необходимом для выполнения основных боевых задач.

— Разрешите вопрос, товарищ подполковник, — по-военному чётко спросил я.

— Разрешаю.

— На «Алмазе-Т» вроде нет стыковочного узла? Это же полностью автоматическая станция?

— Ну как автоматическая… Подготовку экипажей для этого автомата прекратили только в этом году. Помнишь, как я вам сказал, что назначен в «Интеркосмос»? — усмехнулся Волков.

— Так вы готовились для полета на «Алмаз»?! — охнул я. — Но узел…

— Узла нет, но стыковочный порт остался. Системы автоматической стыковки там, конечно, уже нет, но я стыковался вручную с «Алмазами» раз пятнадцать — кто, по-твоему, испытывал систему «Игла»? — усмехнулся Волков. — Да и станция, хоть и необитаема, может поддерживать работу экипажа без скафандров. Там есть регенерационные патроны и даже вода в «КОЛОСе», хоть и очень сокращённый запас.

Я кивнул — а что мне еще оставалось? «Алмаз» летал значительно ниже «Мира», на что были свои веские резоны. Гражданская — «Условно гражданская» — поправил Денис — станция летала выше, чтобы свести к минимуму тормозящее воздействие остатков атмосферы, следы которой тут еще сохранялись. «Алмазу» нужно было лететь ниже, чтобы его всевидящее радарное око с синтезированной апертурой было поближе к Земле, с военными объектами потенциального противника и морям, которые бороздят авианосные группы американской военщины.

Правильный расчет маневра торможения для снижения орбиты мы сделали с Денисом минут за десять. Я показал расчеты Волкову, тот снова хмыкнул — одобрительно, как мне показалось — мы сбросили расчеты на Землю для проверки и одобрения и остались ждать, медленно удаляясь от превращающегося в ослепительно яркую точку «Мира».

— Командир — обратился я к Волкову — топливо то…

— Что там?

— До «Алмаза» нам хватит точно…

— А дальше? — Волков поднял глаза от расчета на меня.

— Подняться назад к «Миру» мы не сможем.

— Ну, ждем, чего там посчитает Земля — меланхолично заметил бывалый командир.

— Разрешите в бытовой? — спросил я и он молча кивнул. Я отстегнулся и полетел к иллюминатору. Пятью минутами раньше мы поняли, что шанса полюбоваться Землей в иллюминаторе нам больше может и не представиться. Волков покопался где-то под пультом и снова запустил музыку — началось все разумеется, с обязательной «Земли в иллюминаторе»

***

Земля. Она была там, внизу — огромная, живая. С высоты орбиты она вовсе не напоминала глобус. Она была просто… синей под нежно-голубой полоской атмосферы, которая защищала этот хрупкий шар от глубокой, бесконечной черноты, в которой яркими точками сияли звезды. Видеть одновременно небо и синим, и черным, облака и звезды было не привычно.

Я смотрел на Землю и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Там, внизу, жили мои воспоминания: Аня в платье в цветочек, запах пыльного московского лета, гул метро, вкус горячего чая… Всё это казалось теперь таким далеким, почти нереальным, словно фильм, который смотрел очень давно.

— Смотри внимательнее, старик — пришло от Дениса — отсюда прекрасный вид.

— Да, я вижу.

— Видишь, — согласился Денис. — Но ты видишь оболочку. Ты видишь объекты. Но ты не видишь структуру. Чтобы понимать мир, Архип, ты должен научиться видеть линии.

Я замер, глядя в иллюминатор.

— Линии? — я вспомнил нашу встречу в пустоте, во тьме, когда я валялся без сознания в госпитале Бурденко.

— Мир — это не набор объектов, — продолжал Денис. — Мир — это пересечение векторов. Видишь эти города? Они существуют только потому, что через них проходят линии логистики, связи, потоки энергии и денег. Каждая людская судьба — это линия. Каждая транзакция — это линия. Даже твои мысли сейчас — это мысль-линия, которая тянется из твоего прошлого в общее будущее.

Я почувствовал, как внутри головы что-то начало меняться. Это было похоже на попытку сфокусировать зрение сквозь густой туман.

— Я вижу… — прошептал я.

— Да, — подхватил Денис. — Смотри. Ты тоже можешь видеть эту реальность как сплетенные между собой линии. Я полагаю, это доступно нам обоим.

Я вновь бросил взгляд в иллюминатор. И вдруг, на мгновение, картинка изменилась.

Города превратились в сияющие узлы, дороги — в линии между ними. Внутри линий скрывалась бесконечность линий поменьше, в них — совсем крошечные. Яркие, лучистые. По линиям непрерывным потоком что-то текло и перемещалось — данные, идеи, улыбки, печаль.

Линии не были неподвижными; они вибрировали, меняли толщину, сгущались и разрежались, разрывались, искрясь, и вновь соединялись — в другом порядке.

Это была архитектура реальности — невидимый каркас, на котором держалось всё сущее.

«Земля в иллюминаторе» на кассете у Волкова кончилась, дальше у него были «Две звезды» Николаева.

***

Она поднялась с постели и вышла на балкон, накинув на плечи его рубашку. Вид с пятнадцатого этажа «Интуриста» был прекрасен — ночная Ялта внизу лежала разноцветным сияющим пятном, море теперь казалось действительно чёрным, над горами горели звёзды. Она закурила, выпустила дым. По небу скользила звезда — яркая, сияющая, но одна.

Она усмехнулась своим мыслям, и в этот момент звезда распалась — от нее отделилась вторая.

Отделилась и полетела своей дорогой.

Глава 22

— Архип, давай назад — музыка отключилась и я услышал хриплый голос Волкова. — пришёл новый манёвр, давай посмотрим, чего там эти умники насчитали.

Второй вариант практически повторял наш расчёт, но в некоторых моментах был более гладким. Коэффициент использования остатка топлива 0.8 — это край. Это значит, что мы на самом пределе. Любая ошибка — и мы либо не долетим, либо не сможем затормозить для стыковки. Я вывел цифру на экран и посмотрел на Волкова. Он тоже всё понял.

— Мы люди военные, Проскурин. А это приказ.

Ну чтож. Приказ так приказ.

— Паттерн опасный, старик. Мы на грани, — пронесся в голове голос Дениса. Он всегда видит угрозу раньше, чем я успеваю её осознать — но тут и без него вроде всё ясно.

— Бортинженер, — голос Волкова звучит сухо — Дай фактический остаток топлива в баках горючего и окислителя объединенной двигательной установки. Давление наддува. Температуру компонентов.

— Командир, давление наддува бака «Г» — двадцать две целых четыре десятых. Бак «О» — двадцать одна целая восемь. Температура в норме, компоненты не замерзли. Остаток топлива позволяет расчетный маневр с коэффициентом ноль целых восемь десятых от остатка.

— Принято. Работаем с тем, что есть, — ответил Волков. — Приступаем к ориентации.

Волков кладет руку на ручку управления:

— Открываю клапаны ДПО. Начинаю разворот корабля. Ось X должна лечь строго против вектора скорости. Нам нужно тормозить, чтобы снизиться. Бортинженер, контроль по датчикам и ионным трубкам. Докладывай, как только поймаем опорные звезды.

«Союз», попыхивая двигателями ориентации, начинает медленно разворачиваться. В невесомости нет ощущения движения — тело не чувствует сдвига, и я ощущаю разворот только по тому, как звезды в иллюминаторе плывут вправо и вниз. Земля растворяется. Перед нами расстилается чёрная плоть бесконечности, изъявленная оспинами звёзд.

— Есть захват звезды Канопус, — докладываю я. — Ионные трубки выдают вектор. Тангаж минус двенадцать, рыскание плюс четыре.

— Принято. Доворачиваю.

Пальцы командира на ручке совершают микроскопические движения. Корабль поворачивает и послушно замирает.

— Ось X против вектора скорости. Ориентация выполнена. Жду подтверждения ЦУПа.

Тишина. Динамик потрескивает. Потом голос Земли, искаженный помехами, пробивается сквозь шум:

— «Гранит», маневр разрешаю. Передаю циклограмму. Импульс номер один — длительность сто двадцать секунд. Тяга сто процентов. Начало по таймеру в ноль-ноль по нашей команде.

— Принято. Готовность тридцать секунд. Архип, руки на пульт. Дублируешь команду на аварийное отключение. Если увидишь красный индикатор давления в камере СКД — жми без дополнительной команды.

— Понял. Дублирую аварийное отключение.

Я смотрю на таймер. Цифры бегут неумолимо. Тридцать секунд — это целая вечность.

— Десять секунд. Архип, готов?

— Готов, командир. Давление в норме, клапаны открыты.

— Пять. Четыре. Три. Две. Одна. Пуск.

Двигатель СКД взревел. Нас начало вдавливать в кресла. Не так сильно, как при старте с Земли, но достаточно, чтобы я почувствовал, как кровь приливает к спине. Перегрузка всего десятая доля g, но после пары дней в невесомости это ощущается как мягкое объятие бетонной плиты.

Я неотрывно смотрю на приборы. Индикатор давления в камере сгорания — зеленый. Индикатор тяги — зеленый. Скорость убегания начинает расти.

— Двадцать секунд. Параметры в норме, — докладываю я.

Звезды за иллюминатором неподвижны. Только цифры на приборах говорят о том, что мы меняем орбиту. Мы тормозим. Мы снижаемся. Мы сокращаем дистанцию до «Алмаза» и одновременно удаляемся от «Мира», от нашего единственного шанса на возвращение домой. Обратной дороги нет, и это понимаем мы оба.

— Сто секунд. До окончания импульса двадцать.

— Приготовиться к отсечке.

Я кладу палец на кнопку ручного отключения. Автоматика может и подвести. Двигатель должен выключиться строго по таймеру — каждая лишняя секунда его работы сейчас может стать фатальной.

— Пять. Четыре. Три. Две. Одна. Отсечка!

Двигатель затихет. Моментально давление исчезает, и тело вновь становится легким, воздушным. Я глубоко выдыхаю, чувствуя, как отпускает напряжение в груди.

— Двигатель выключен. Импульс отработан. Архип, контроль параметров орбиты — командует Волков

Я склоняюсь над пультом, переключаю каналы, сверяясь с цифрами на дисплее.

— Командир, параметры следующие. Высота перигея — двести семьдесят два километра. Апогей — триста сорок восемь. Наклонение — пятьдесят один и шесть. Отклонение от расчетной траектории по высоте — плюс ноль-ноль две. Боковое смещение в допуске. Мы на пути к цели.

— Плюс двадцать метров. Неплохо.

Я смотрю на карту орбиты. «Союз» теперь движется по эллиптической траектории, которая в нижней точке должна коснуться орбиты «Алмаза».

Это был только первый импульс. Маневр еще не завершен. Через сорок минут второе включение для выравнивания орбиты и окончательного сближения с объектом.

А сейчас есть время. Я проверяю герметичность отсеков, отстегиваюсь и смотрю в иллюминатор.

Земля там сейчас особенно красива.

***

Роберт Криппен вернулся в свое командирское кресло и в который уже раз за этот полет раздраженно сощурился — Солнце снова болталось не там, где ему полагалось. За свои четыре полета он уже привык к пологим орбитам запусков с мыса Канаверал, и крутое полярное наклонение этого первого пуска с калифорнийского Ванденберга было ему непривычно и, если честно, несколько раздражало. Нештатная ситуация с «Челленджером» в прошлом году, едва не унесшая жизни экипажа, ускорила ввод шестой площадки на Ванденберге. Криппен всё понимал и, более того, был в числе тех, кто такое решение поддержал — но «старые привычки дохнут с трудом», как говаривал старик-отец.

Он подался вперед, и его пальцы коснулись панели управления. Криппен активировал GPC — общий компьютер системы — и начал загрузку программы Rendezvous/Nav Check. Цифры на экране сменились, когда он ввел новые параметры орбиты: дельта-V составляла минус двадцать восемь и четыре десятых для снижения и плюс двенадцать и одна десятая в боковой плоскости для изменения наклонения.

Пилот доложил статус системы орбитального маневрирования — двигатели в норме. Давление гелия так же было в норме, а температура топлива и окислителя — в зеленой зоне. В кабине стоял специфический запах озона и работающей электроники.

Пилот переключил питание GPC на шину «B» для резервирования. Он начал ввод векторов с TDRS и наземной станции на Гавайях.

— Сэр, векторы скорости совпадают с прогнозом, — доложил пилот, бросив взгляд на экраны — Рассогласование — ноль целых ноль две сотых градуса.

Специалист по полезной нагрузке открыл клапаны перекрестной подачи топлива. Это было необходимо, чтобы центрировать массу шаттла. При боковом ускорении центр тяжести должен был сместиться ровно на две с половиной дюйма от оси двигателей.

Криппен выпрямился и обратился к экипажу:

— Внимание. Корректирую вектор. Перехожу в ручной режим OMS-burn. Джейк, на тебе тангаж. Для увеличения наклонения мы гасим скорость с положительным креном — шесть градусов. Нос шаттла должен быть чуть приподнят и отвернут влево-вверх относительно горизонта. Тяга пойдет не только назад, но и вбок, выдавливая нас на более крутую орбиту. Маневр займет две минуты двадцать две секунды. Начинаю на P79:23:10 ZULU.

В кабине воцарилась сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь гулом систем. Бортинженер начал перекачивать топливо в правый бак OMS, чтобы сместить центр масс вперед-вправо для компенсации кренящего момента. Пилот активировал навигационную отметку «North/South maneuver» и доложил:

— Звездный трекер захватил Сириус. Устанавливаю гироскопы для контроля бокового увода.

Кеталлический корпус шаттла содрогнулся под действием тяги, когда Криппен вдавил в панель кнопку «OMS BURN».

Он намеренно установил включение левого двигателя на 0.8 секунды относительно правого. Режим не совсем штатный, зато эффективный. Правый OMS включился первым, создавая момент рысканья, заставляя нос шаттла задираться в сторону увеличения широты.

Остов корабля ощутимо содрогался под напором мощных двигателей. Вибрация передавалась через кресло прямиком в пятую точку командира. Когда счетчик бокового импульса показал минус двадцать восемь и четыре по продольной оси, Криппен плавно довернул ручку ROLL против часовой стрелки. Боковая составляющая тяги, дросселированная у левого двигателя до шестидесяти пяти процентов, сработала именно на прибавку наклонения, а не на увод в азимут.

Криппен поигрывал желваками, наблюдая за цифрами на табло. Ему было нужно, чтобы счетчик бокового импульса показал плюс двенадцать и один.

Двигатели смолкли. В кабине воцарилась относительная тишина, прерываемая только шумом вентиляторов.

— Двигатели выключены, — наконец сообщил Криппен. — Пилот, данные по наклонению?

— Наклонение — пятьдесят семь и сорок восемь сотых градуса, — отозвался пилот — Мы недобрали ноль целых ноль две сотых градуса. Высота перигея достигает двухсот восьмидесяти километров. Все стабильно.

Криппен кивнул.

— Джейк, проведи микрокоррекцию. Вернер строго в боковой плоскости, — распорядился он. — Нужно добрать недостающие ноль целых ноль две сотых градуса.

Пилот включил нижние маневровые двигатели всего на четыре секунды.

— Отлично, теперь проверь по гироскопам. При увеличении наклонения у нас был боковой дрейф по рысканью, компенсируй его импульсами RCS по полградуса.

Криппен взял микрофон и связался с центром управления.

— Хьюстон, здесь «Диско». Маневр выполнен. Наклонение увеличено до 57.5 градусов. Кватернион стабилизирован. Перегрузка при боковом уводе составила 0.3g, экипаж чувствует себя нормально. Прошу подтверждение орбиты.

— «Дискавери», подтверждаем параметры. Вы вышли на расчетную орбиту. Good burn.

Криппен облегченно выдохнул и снова посмотрел на индикатор угла.

— Джейк, сынок, открой створки и выполни поворот. Давай уберем панели радиаторов в тень, чтобы не дать старушке перегреться — скомандовал он и достал сигару.

— Есть, кэп! — Бодро ответил пилот, щелкнул тумблерами на панели и взялся за ручку управления.

Закрытые на время осуществления маневра створки начали медленно раскрываться, а неуместное Солнце наконец-то скрылось из вида. Криппен с сигарой в зубах откинулся на спинку кресла. Разумеется, он не курил в космосе, но сигара добавляла капитану первого ранга Роберту Л. Криппену уверенности в себе, недостатком которой, впрочем, он и без этого никогда не страдал.

— «Дискавери», здесь Хьюстон. Специальное сообщение — прозвучал в кабине голос оператора службы безопасности.

Командир вынул изо рта сигару и изогнул бровь.

— «Дискавери» слушает, Хьюстон — ответил в тангенту пилот.

— Ребята, вы больше не одни на трассе. Большие парни в погонах говорят, что Soyuz отстыковался от мамки и собирается в путь. Прибавьте газку, парни. В этой гонке серебряных медалей не раздают.

***

— Командир, — обратился я к Волкову.

— Слушаю, капитан, — в его голосе послышались нотки иронии. Это был хороший знак; старый космический волк не потерял своей легендарной хватки.

— Что если мы не будем ждать сорок минут, а начнем сейчас тихонечко работать малыми движками по акселерометру?

Волков хмыкнул. Работа более точными, хотя и очень маломощными двигателями причаливания и ориентации сулила определенную экономию топлива. Кроме того, возможно, мы сэкономим виток и придем к «Алмазу» чуть раньше. Я видел, как он сопоставляет цифры в уме, оценивая риски.

— Идея то хорошая, Архип, — он на мгновение замолчал, глядя на индикаторы. — Вот только справимся ли мы? Автоматика такой режим не поддерживает, нужен будет непрерывный ручной контроль — положения, ориентации, скорости, ускорения. А нас только двое — и он указал глазами на пустое кресло космонавта-исследователя между нами.

Я почувствовал, как уголки моих губ сами собой поползли вверх.

— Двое, но мы в тельняшках, командир, — ответил я, бесшабашно усмехаясь.

Волков тоже усмехнулся в ответ, задумался еще на несколько секунд.

Затем он потянулся к кнопке вызова — «Заря», «Заря», я «Гранит». Есть мысль…

***

На самом деле, конечно, нас было трое: мы с Волковым в кабине и Денис на своём обычном месте.

И мы справились. Сэкономили полный виток — девяносто две минуты — и вышли к «Алмазу» на двадцать минут раньше «Дискавери». Теперь они висели ниже и сзади, разглядывая нас в иллюминаторы, и это, пожалуй, было приятно.

По топливу тоже получилось неплохо. Манёвр на ДПО, ручная ориентация и отсечка по интегралу вместо таймера сберегли около восемнадцати килограммов топливной смеси. По моим прикидкам, в баках оставалось примерно сто двенадцать метров в секунду характеристической скорости. Для штатного схода с орбиты нужно сто двадцать — это с гарантией, с запасом на ветер и плотность атмосферы. Сто двенадцать означало, что мы почти в коридоре. Почти. Тормозной импульс мы выдать сможем, но спуск будет крутым, баллистическим, без аэродинамического качества. Перегрузка до восьми единиц, посадка с недолётом в пару сотен километров от расчётной точки. Выживем, но костей не соберём. Впрочем, это не точно.

По информации с Земли, «Алмаз» был заправлен под завязку: четыреста тридцать килограммов горючего, шестьсот двадцать окислителя. Этого хватило бы на десяток спусков, на манёвр уклонения, на целую автономную экспедицию. Но топливные магистрали «Алмаза» заканчивались герметичными разъёмами внутри стыковочного порта для «Прогрессов», а наш «Союз» не имел ответной части. Не существовало в конструкции ни клапанов, ни шлангов, ни протокола перекачки через стыковочный порт в обратную сторону, со станции на корабль. Инженеры на Земле предусмотрели всё, кроме одного: возможности перелить топливо из станции в корабль в аварийной ситуации.

***

Через два с половиной часа по курсу сияли две звезды. Та, что ближе — «Алмаз», ловивший восходящее солнце панелями солнечных батарей. Та, что дальше — массивный «Дискавери», висевший к нам чёрным брюхом термозащиты. Они сияли одинаково ярко, и со стороны казалось, что это два маяка в чёрной пустоте космоса.

— «Заря», говорит «Гранит». Вышли к «Алмазу». Видим объект, подтверждаем готовность к сближению и стыковке, — передал Волков в микрофон.

— Принято, «Гранит». Приступайте к сближению.

Голос «Зари» звучал отстранённо, искажённый помехами и расстоянием. В кабине пахло озоном, тёплой изоляцией и металлом. Системы жизнеобеспечения гудели — низкий, успокаивающий фон, сквозь который пробивалась лёгкая дрожь от клапанов ДПО.

Волков начал манёвр сближения. Я болтался у иллюминатора, прижав к глазу резиновый наглазник дальномера. Ловил в прицел стыковочный узел и зачитывал вслух:

— Дальность триста. Скорость два-ноль. Углы — в допуске.

Командир орудовал обеими ручками управления: левой гасил поперечную скорость, правой доворачивал корабль, чтобы на телеэкране панели причальный порт сидел точно по перекрестью. Движения его были лишены суеты — работа мастера, чувствующего корабль как продолжение руки.

«Дискавери» рос и смещался вправо — шёл ниже нас, но сейчас было не до него. На десяти метрах скорость сближения упала до пяти сантиметров в секунду, и я прекратил отслеживание. Дальномер уплыл на страховочном фале, а я схватился за скобы возле иллюминатора.

Удар получился чуть сильнее, чем я ожидал. Глухой толчок прошёл по корпусу и тут же сменился знакомым нарастающим скрежетом — штанга скользила по приёмному конусу, гася энергию. Звонкий металлический щелчок — сработали замки захвата.

Я выдохнул. Волков уже отстёгивал ремни.

— Шестнадцатый раз, — бросил он не оборачиваясь. — Доложи на Землю, Архип. Я чего-то вибрирую.

— «Заря», я «Гранит», — вызвал я ЦУП. — Есть касание, есть захват. Приступаю к стягиванию. Параметры в норме, герметичность стыка проверю после механического контакта.

Я потянулся к тумблеру стягивания. За бортом загудели электромоторы, и корабль начал медленно подтягиваться к «Алмазу», сокращая последние миллиметры.

Когда я закончил стягивание и контроль стыка, Волков уже пришёл в себя и уже крутил в руках звероподобный ТП.

— «Гранит», «Гранит», я «Заря». Передаю контроль «Королёву», с Богом, ребята.

— Спасибо, «Заря», с Богом! — серьёзно ответил Волков и щёлкнул тумблером.

Условно гражданская часть нашего полета закончилась.

Пришло время войны.

Глава 23

Обсуждение с Землёй нашей ситуации продлилось совсем недолго. Военные быстро отдали решение на откуп Волкову — он, во-первых, был самым опытным участником совещания среди всех присутствующих, и, во-вторых, ему сверху было, конечно, виднее.

— Принято, «Королёв», — отозвался Волков. — План предлагаю такой: Архип заходит внутрь «Алмаза» и закрывает шлюз изнутри. Нам нужно сохранить атмосферу в станции. Я надеваю «Орлан», герметизирую спускаемый аппарат, отстыковываю «Союз», развожу аппараты вручную без включения двигателей и выхожу в открытый космос. Шугаю супостата тэпэшкой, пока Архип не запустит «Щит».

Я слушал его голос и чувствовал, как мои ладони начинают потеть — даже внутри перчаток. Авантюра! Полнейшая авантюра! Настолько, что даже может сработать.

— А вы не разлетитесь нахрен в разные стороны? — ехидно поинтересовался «Королёв»

— Я буду пристегнут к «Союзу», — объяснил с готовностью Волков — «Союз» пристегну к «Алмазу» запасным страховочным фалом. Разводить аппараты после расстыковки буду вручную, аккуратно. Аппараты достаточно долго двигались как целое, орбиты сравнялись. Разводящий момент, конечно, возникнет — габарит у нас разный, но не скоро.

Шум зала центра управления ненадолго пропал их эфира, видимо, военные внизу совещались. Наконец пауза закончилась, и в канал вернулся шум — и знакомый мне голос.

— Может, «Гранита-второго» тоже в «Орлан» одеть? — спросили с Земли озабоченно.

— Неет! — ответили мы с Волковым одновременно.

Внутри станции тесно. В «Орлане» невозможно даже повернуться, за что-нибудь не задев.

Космонавты говорят так — в «Орлане» мы ходим, а в «Соколе» — летаем. «Орлан» скафандр тяжелый, громоздкий, созданный для того, чтобы человек мог выходить и работать в открытом космосе. Считай, маленький космический корабль. «Сокол» — совсем другое дело — легкий, облегающий. Он нужен только для того, чтобы спасти человека при разгерметизации во время взлета или посадки, удержав внутри давление.

— В «Соколе» можно провести в открытом космосе какое-то время, — добавил я на всякий случай.

— Тогда на всё про всё у вас два часа, — с сомнением заметил «Королёв». — В идеале за это время вам бы еще и приземлиться успеть.

Связь оборвалась на полуслове — антенны наземных комплексов скрылись за горизонтом. Орбита у нас сейчас была почти полярная, а в Северном Ледовитом гордость советской науки — красавцы-теплоходы «Космонавт Юрий Гагарин» и «Академик Сергей Королев», увы, не ходили. У «Алмаза», конечно, были свои спутники-ретрансляторы, но в «Алмаз» ещё только предстояло войти.

— Погнали, — бросил Волков — чего рассусоливать то? Вон супостат уже руки загребущие тянет — и действительно, «Дискавери» за иллюминатором уже разминал гигантский манипулятор «Канадарм».

Я стал действовать быстро, стараясь подавить нарастающую дрожь в пальцах. Сначала шлем. Его края неприятно холодили кожу. Я затянул крепления и проверил герметичность «Сокола», чувствуя, как костюм плотно облегает тело, слегка ограничивая движения. Волков пыхтел, сноровисто влезая в «Орлан».

Наконец, справился и он, и я услышал в наушниках его искаженный голос — Давай, сынок. Если что, будем считать тебя коммунистом!

Я открыл поочередно люки и перелетел в «Алмаз». Я не почувствовал ни свиста, ни перепада давления — значит, атмосферу аппарат не потерял. Уже хорошо. Тяжелый люк за мной с лязгом встал на место, и я задраил люк, запечатывая нас внутри.

Я попытался нажать кнопку связи, чтобы доложить о входе, но услышал в наушниках только шум и какой-то странны утробный гул.

— «Гранит-первый», слышишь меня? — крикнул я. Мой собственный голос показался мне беспомощным и писклявым.

Корпус станции блокировал мой маломощный передатчик напрочь.

Я обернулся и посмотрел внутрь станции. Внутри, естественно, было совершенно темно.

Я остался один в этой черной пустоте. У меня была с собой только сумка с ремкомплектом с «Союза» и заветный ключ от станции «Мир». Фонарика на «Соколе» не предусмотрели — он, кстати, был в НАЗе, из которого Волков доставал свой ТП-82. Вытащить и фонарик не догадался никто из нас.

Вокруг меня теперь была только мертвая станция и бесконечная, холодная бездна за стеной. Внутри что-то сжалось. Нет, это был не страх — волною морскою накатило чувство, что стены станции начинают медленно сжиматься, превращаясь в железный гроб.

Клаустрофобия накрыла меня целиком, с головой.

Я закрыл глаза, но тьма внутри была еще страшнее, чем снаружи.

***

В груди, за ребрами, резко натянулась стальная струна. Пульс бил в виски тяжелыми короткими толчками. Я попытался сделать вдох, но не смог — воздух внезапно оказался сухим и колючим, словно я пытался дышать битым стеклом.

А потом пришла вода.

Я почувствовал запахи нагретой на солнце сосновой смолы и сухой травы. Жара ударила в лицо, тяжелая и густая. Я снова был там, в Алтае. Лето, которое никогда не кончается. Солнце пекло затылок, и я чувствовал, как капли пота стекают по спине.

Мы были на плоту. Старые, пропитанные речной водой доски скрипели под ногами. Река внизу была темной и ленивой. Я слышал, как плещутся другие дети, как кто-то кричит, смеясь. Все прыгали в воду, и брызги летели в разные стороны, сверкая на солнце.

Я стоял на краю. Дерево под подошвами было шершавым и горячим. Я видел омут — темное пятно, где вода казалась густой, как масло, но я не понимал, что это значит. И я сделал шаг.

Я ожидал, что почувствую удар о воду, а потом — привычное сопротивление илистого дна под ногами.

Но следом за ударом пришла пустота.

Вода окутала меня, как тяжелое одеяло. Я открыл глаза, но вместо солнечного света увидел только темную, непроглядную взвесь. Холод прошил меня насквозь, выбивая из легких остатки воздуха. Я рванулся вверх. Темнота сгустилась, становясь плотной, как деготь. Я пытался закричать, но вместо крика из горла вырвался лишь поток пузырьков.

Тьма сомкнулась над головой.

Я резко дернулся, будто меня ударили током. Я хрипел, хватая ртом воздух, но он не шел внутрь. Легкие казались сжатыми железными обручами. Я не мог вдохнуть, сколько бы ни пытался.

Весь мир превратился в узкий, светящийся коридор, края которого стремительно чернели, как на центрифуге — картинка сужалась, оставляя лишь крошечное пятно в центре. Теперь я был не в алтайском лете, теперь я был в туруханской зиме, теперь я почувствовал боль в животе, и на меня наступала та самая бесконечная Тьма.

Руки начали мелко дрожать. Пальцы покалывало — странное, неприятное ощущение, будто по коже пробегали тысячи мелких насекомых. Ладони стали влажными и липкими.

Сердце колотилось где-то в горле, билось в бешеном, ритмичном темпе, от которого кружилась голова. Я чувствовал этот ритм всем телом, он отдавался в глазах, в кончиках пальцев, в основании черепа.

Мне казалось, что я снова умираю. Пришло какое-то животное, первобытное убеждение, что сейчас сердце просто не выдержит и остановится. Я открыл глаза, но темнота снаружи была такой же густой, как в том омуте. Я замер, боясь даже пошевелиться, боясь, что любое движение снова столкнет меня в ту бездну, где нет ни света, ни дна, ни воздуха.

***

— Хьюстон, «Дискавери» вызывает, — произнес Криппен в микрофон. Голос кэптена звучал сухо, без лишних эмоций. — Мы находимся в непосредственной близости от объекта. Визуальный контакт подтверждаю. Наблюдаю «Алмаз». Рядом — «Союз». Повторяю, русский корабль — рядом. Запрашиваю дальнейшие инструкции.

— «Дискавери», запрос подробностей — русские состыкованы?

Криппен всмотрелся в яркие пятна советских аппаратов.

— «Хьюстон», русские не состыкованы. Повторяю, аппараты не состыкованы.

— Значит, русские не смогли состыковаться, как и ожидалось. Орбиты разные, и сейчас лихих русских парней утащит от станции. Думаю, им потребуется еще виток — если позволит топливо, но скорее всего, они сейчас уйдут на посадку.

В ситуационной комнате Белого дома, скрытой глубоко в подвальных помещениях, не было вида на звезды, только свет ламп дневного освещения и мерцание мониторов, разбросанных по столам. В центре комнаты, вокруг массивного стола, стояла тишина, которую нарушал только приглушенный гул вентиляции.

Заместитель государственного секретаря Армакост резко отодвинул стул. Пластиковые ножки скрипнули по ковровому покрытию.

— Это безумие, — сказал он, глядя на застывших коллег. — Они же всё видят! Мы нарушаем их суверенное пространство. Если они воспримут это как акт агрессии, последствия будут непредсказуемыми. Мы должны прекратить миссию. Сейчас же.

— Мы согласны, господин заместитель, — тихо, но твёрдо произнес заместитель министра обороны Тафт. — Риск эскалации слишком велик. Мы не можем гарантировать, что советская сторона не применит средства самообороны. Напоминаю, русская станция вооружена.

— Продолжаем операцию, — коротко бросил заместитель советника по национальной безопасности Кокелл. Он сейчас был тут главным,

— Но это международный инцидент! — голос заместителя госсекретаря срывался. — Мы идем на прямой конфликт!

— Президент осознает все риски, — холодно повторил Кокелл.

— Но если они активируют системы защиты станции — начал заместитель министра обороны Тафт…

— Не активируют. А если активируют, мы их отключим вновь — перебил Кокелл

Заместитель администратора НАСА, сидевший чуть поодаль, наклонился вперед к микрофону канала «Кейп-Голдстоун».

— Командир Криппен, — произнес он. — Здесь Майерс. Доложите статус станции «Алмаз». Определите визуально, активирована ли система обороны. Платформа с пушкой и ракетами…

В кабине шаттла Криппен взглянул русскую станцию, взял в руки бинокль.

— Аппараты находятся рядом, — ответил он, глядя на приближающийся корпус «Алмаза». — Платформа системы обороны станции не активирована. Повторяю, система обороны не активна.

В ситуационной комнате повисла пауза. Генералы и дипломаты переглянулись, ожидая решения. Председатель чуть заметно улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Продолжаем спасательную операцию, парни — сказал он с жесткой насмешкой в голосе. — Когда умыкнём станцию, спросим у этих русских, не нужно ли и их «Союз» спасти заодно.

По залу пронесся сухой, короткий смех. Несколько офицеров у мониторов переглянулись, пряча улыбки. В кабине шаттла кэптен Криппен тоже слышал этот смешок в наушниках, но ему смешно не было.

***

Тьма давила на глазные яблоки. Где-то на периферии угасающего сознания билась мысль, похожая на визг аварийной сирены: «Я умираю. Воздуха нет. Сердце сейчас остановится».

«Ты не умрешь. Никто еще не умирал от выброса адреналина. Твои легкие открыты. Кислорода более чем достаточно».

Сейчас эта мысль Дениса казалось сейчас ложью. Животная часть мозга требовала немедленно бежать, драться или замереть навсегда.

«Куда ты собрался? Бежать в открытый космос? Смешно. Смешно же, Архип! Ведь так? Доверься. Я всё сделаю сам.»

И мои глаза открылись — открылись против моей воли. Вокруг была всё та же тьма. Света не было.

«Тело. Тело все еще здесь. Давай почувствуем тело.»

Кулак правой руки внезапно сжался так сильно, как только мог. Мышцы предплечья отозвались тупой болью — перчатка скафандра сопротивлялась.

«Очень хорошо. Давай досчитаем до пяти и резко сбросим напряжение»

Я так и сделал. Пальцы закололо еще сильнее — иголочки побежали вверх по запястью. Кровь возвращалась

«Всё нормально, Архип. Это кровь возвращается в капилляры. Это не яд, это просто углекислый газ.»

«Теперь — левая рука. Сжать. Еще сильнее. Разжать»

«Теперь плечи. Подними плечи, сожмись в комок. Задержи дыхание на секунду — и урони плечи вниз. С выдохом. Выдыхай, давай же!»

Эмоции захлестывали, мой мозг застрял в прошлом — там, на алтайском плоту, в туруханской тайге. Нужно было выдернуть его в «здесь и сейчас». И у нас получилось.

«Теперь самое трудное. Дыхание. Представь себе шкалу регулятора расхода кислорода. Вдох. Раз, два, три, четыре. Воздух все еще колючий. Ничего, терпи. Задержка. Раз, два, три, четыре»

И я выдохнул. Задержал дыхание. Раз, два, три, четыре.

«Медленно, черт возьми, медленно, не форсируй. Представь, что задуваешь свечу, но пламя должно лишь колыхнуться, но не погаснуть»

Пауза. Раз, два, три, четыре.

«Почти всё, почти всё, старик. Дай теперь мне разобраться с паникой»

И я неожиданно представил себе, что паника — это тёмная вода, которая уже накрыла меня с головой. Мне хотелось барахтаться, но я неожиданно для себя мысленно «лёг на воду» внутри этого омута и расслабился.

— Ну давай, — Денис мысленно обратился к нашему бешено колотящемуся сердцу. — Разорвись. Остановись. Сделай это.

Сердце, конечно, не остановилось. Оно не может остановиться по команде. Оно качало кровь, мощно и ровно, подчиняясь синусовому узлу, а не моей панике. Как только Денис дал ему «разрешение» на смерть, боль в груди отпустила.

Я открыл глаза.

Коридор перестал сужаться. Он начал медленно, очень медленно расширяться, возвращая мне станцию.

Флешбэк отошел. Я больше не чувствовал запах смолы и боль в животе. Я чувствовал только холодный, стерильный воздух системы регенерации. Пальцы еще дрожали, и во рту стоял металлический привкус, но «железный гроб» снова превратился в просто темную орбитальную станцию. Опасную, тёмную и холодную, но — реальную.

Я еще минут пять повисел в темноте, считая вдохи и выдохи. Навалилась страшная усталость, будто я действительно выбирался из-под воды. Но мы справились. На этот раз — справились.

***

Как только я смог придти в себя, я заметил, что тьма внутри станции не была абсолютной. Заметил индикаторы работающей аппаратуры — так и должно было быть, станция не была мёртвой, часть автоматики работала, удерживая, например, ориентацию батарей на Солнце.

Я отключил бесполезную связь и прислушался — скафандр, конечно, ослаблял звуки, но не глушил их совсем. Да, станция определенно жила. Перед глазами сами собой появились схемы «Салюта» — я изучал эту станцию прежде, чем нас переориентировали на «Мир». А что если…

Я острожно, практически на ощупь, двинулся туда, где на «Салюте» должен был быть главный пульт. Так, что-то есть. Управление системами жизнеобеспечения должно быть тут… Я нащупал три переключателя. Какой из них? Впрочем, какая разница? И я большим пальцем правой руки перевёл все три.

***

— «Хьюстон», здесь «Диско».

— Слушаю вас, «Дискавери».

— Вижу русского космонавта рядом с «Союзом». У него в руках какая-то штука. Сможете принять изображение?

***

Плафоны аварийного освещения медленно — прямо как в театре — загорелись, освещая нутро аварийной станции. Основного освещения тут не было, хорошо, что оставили хоть аварийное. Я посмотрел на переключатели — «Свет», «Нагрев», «Осушение». Вроде, всё по делу, пусть остается так. Если честно, я уже начал слегка подмерзать.

Теперь, главный силовой щит. Где он? Щит оказался на месте, там же, где и на «Салюте». Но вот добраться до него оказалось не так то просто… Я едва протиснулся между стеной и тушей занимающего почти весь объем станции комплекса РСА «Меч-К» — и тут же едва не въехал головой в родной, знакомый до боли цилиндр «Ясеня». «Ясень»… работал штатно, как ни в чем ни бывало — индикаторы светились, охлаждение гудело, кажется, он прямо сейчас выполнял программу наблюдений. А вот «Меч» — я обернулся — был обесточен наглухо. Странно. Ладно, сейчас разберемся. Нужно только открыть щит — и все загадки будут разгаданы.

Я сунул руку в карман и похолодел. Ключа не было.

«В другом кармане, брат. Ты переложил его еще в „Союзе“. Давай дальше без паники, окей?»

Я хмыкнул, достал ключ и открыл щит.

Несколько ДП — дистанционных переключателей — находились в разомкнутом положении. Прежде чем включать их, следовало проверить напряжение, заряд батарей и вставки.

Проверка не заняла много времени, всё было в норме. Что за чертовщина? Выходит, часть станции… обесточили с Земли? Я снова не стал долго думать и включил все переключатели вручную. Станция немедленно начала оживать. Зажглись огоньки КРЛ, начала загрузку БЦВМ, ожил «Меч». А вот и то что нам нужно, шкаф системы активной обороны «Щит». Тоже проснулся, начал зажигать один за другим индикаторы…

«Связь. Включи связь, брат. Ты же ее отключил»

Я включил, и тут же в наушниках раздались живые человеческие голоса — «Гранит второй ответьте…»

Всё закончилось, едва начавшись. ДПшки щелкнули — на этот раз все разом, и едва начавшая загружаться аппаратура вновь умерла.

В наушники вернулись треск и шелест.

У меня ничего не вышло.

Глава 24

И снова тьма. Плотная, осязаемая. Давит на глаза, забивается в лёгкие, душит… Так. Стоп. Уже было. Уже справились. Не будем повторять, и без того всё ещё слегка подташнивает, а в теле как будто тлеют угли.

Я присел на пол рядом с открытым щитом, хотя в невесомости это и чистая условность. Но я смог упереться спиной в стену, и пятками тоже куда-то уперся.

Спасибо, Денис, спасибо брат. Стало легче. Накатившая было вновь тьма начала стремительно отступать. Я смог думать.

Все ДПшки отключились одновременно?! Прекрасно, теперь картина ясна на все сто грёбанных процентов. Станцию обесточивают, дистанционно. По радиоканалу. Невозможно? Но вот же результат, налицо, и с ним не поспоришь.

Решение сформировалось в голове в то же мгновение, когда была осознана проблема.

При включении ДП замыкает цепи модуль-дешифратор — конструкция старая, ещё семидесятых годов. Собранный на рассыпухе блок с триггерной логикой стоял еще на первых "Салютах". Переключатели — это бистабильные реле, пришёл положительный импульс — он включился, отрицательный — отключился. Нет импульса — состояние переключателя не меняется. А импульс формирует дешифратор, получая команду по общей шине.

— Вынуть его, — сказал я вслух. Голос внутри скафандра прозвучал глухо, как в бочке. — Вынуть дешифратор из гнезда. И повключать ДПшки, одну за другой, вручную.

Это было грубо. Так не делают. Так не написано ни в одной инструкции. Но инструкций по оживлению мёртвой станции, которую нужно воскресить до того, как ее схватит вражеский манипулятор, не написали вообще.

Я попытался вспомнить, как выглядел щит в свете желтых аварийных ламп какие-то десять минут назад. Перед глазами встали ряды ДП, шины, колодки с разъёмами. Дешифратор сидел в своём гнезде справа, надежно зафиксированный в гнезде стальными скобами, которые надлежало отжать отверткой. Отвёртки у меня не было.

— Нож, — подсказал Денис.

В нагрудном кармане «Сокола» лежал монтажный нож — я взял его на всякий случай, когда ещё не знал, с чем именно предстоит столкнуться. Теперь, найти на ощупь дешифратор. Рукой в перчатке скафандра. Ей же нужно было в темноте, на ощупь, отыскать тонкую стальную скобу. Потом вторую. Нереально. Держать нож и даже орудовать им в перчатке я мог без проблем, сказывали десятки часов тренировок, но вот нащупать скобу — нет.

Я поколебался секунду, и снял левую перчатку. Левую руку было не так жалко.

И ничего не почувствовал, кроме легкой прохлады. Арктического мороза тут не было, работающая аппаратура прилично станцию нагревала. Сейчас, конечно, станция остывает — но это процесс не мгновенный, я должен справиться намного раньше, чем температура упадет действительно сильно. В общем, с колесом на крыше «Трала» в полярной ночи не сравнить.

Манжета довольно туго сжимала руку. Я поднес запястье к уху и прислушался. Шипения выходящего воздуха я не услышал, или его не было, или услышать его мне не дал шлем. Впрочем, станция наддута азотом до вполне приличного давления, так что разница давлений внутри и снаружи незначительна, это не открытый космос с его вакуумом. Так. А если давление в станции больше, чем в скафандре? В любом случае, стоило поторопиться.

Я быстро нашел дешифратор, нащупал голой рукой скобу. Лезвие ножа вошло в щель. Я надавил, чувствуя, как металл скрежещет о металл. Скоба стронулась. Потом — вторая.

Дешифратор вышел из гнезда с характерным чмоканьем разъёма. Я отвел его в сторону, стараясь не повредить провода, идущие от колодки к ДП. Теперь дистанционные переключатели перестали быть дистанционными и превратились в банальные автоматы, с которыми знаком любой электрик. Если я включу их сейчас, парень на том конце командного радиоканала не сможет их выключить вновь.

— Проверь напряжение на шинах, — сказал я сам себе, и снова в слух. Всё таки, ощущать себя внутри темной консервной банки, несущейся с бешеной скоростью в полном вакууме, было комфортно не вполне, приходилось подбадривать себя разговором.

Глаза пробежали по ряду тусклых индикаторов. Напряжение в есть. Вставки целы. Путь свободен.

Теперь — по порядку. Я не торопился. Торопиться в космосе нельзя, Волков начал вбивать это в нас на первой же лекции. Торопливость убивает быстрее, чем космос. Интересно, жив ли он там, за стенкой?

Первый ряд ДП — система электропитания. Щелчок, второй, третий. Низко и утробно загудели преобразователи где-то в глубине станции. Этот звук я уже слышал — но в прошлый раз он оборвался через несколько секунд. Теперь гул нарастал, и я, затаив дыхание, ждал, когда же он оборвётся.

Не сорвался.

Второй ряд — бортовая цифровая вычислительная машина, БЦВМ «Аргон-16». Та самая, что управляет и ориентацией, и «Ясенем», и — главное — системой «Щит». Я включил питание и замер. БЦВМ не запускается мгновенно, ей нужно время на загрузку операционной системы с магнитного накопителя. Секунды уходят, как вода сквозь пальцы, а я висел в невесомости перед открытым щитом и считал. Один, два, три…

На пульте замигал огонёк — процессор ожил. Пошла загрузка.

Я не ответил. Теперь третий ряд — контур радиолокатора «Меч-К». В принципе, с ним можно было и подождать. С другой стороны, я не знаю, что там твориться на Земле, вдруг прямо сейчас где-то внизу стартуют ракеты и тогда… Щелчок переключателя. Ещё один. На панели индикации зажглась зелёная лампа, и почти сразу — красная. Я замер, но через секунду красная погасла: самодиагностика прошла, радар перешёл в рабочий режим.

Дальше — сама система активной обороны «Щит». Я помнил, как её описывал Волков: две ракеты-перехватчика, и автоматическая пушка. Каждая из ракет и пушка — с автономным наведением. Дальность поражения — до трёх километров. Нашим американским друзьям этого будет вполне достаточно.

Рука легла на первый ДП.

— Давай, — сказал Денис. — Не тяните.

И я включил его.

Где-то в корме станции глухо ухнуло — это пиропатроны сбросили защитные кожухи со стволов. На пульте зажглась цепочка огней: зелёные индикаторы зажигались один за другим, система «Щит» выходила на боевой режим.

БЦВМ закончила загрузку. На дисплее побежали строки телеметрии: ориентация, энергопотребление, статус всех подсистем.

Последний ряд переключателей. Щелчки. Новые звуки в окружающей меня какофонии и, наконец, последний — последний переключатель зажёг отключившийся десять минут назад свет.

***

Я перевёл дух. Тело мелко дрожало — отходяк, а может быть и холод, который постепенно начал просачиваться сквозь скафандр. То, что мороз на станции не был арктическим, еще не значило, что его нет. Левая рука, с которой я скинул перчатку, ныла, и окоченевшие пальцы покалывало сотнями мелких игл. Я огляделся, но перчатки нигде не увидел. Ладно, сейчас на это плевать. Главное теперь — связь.

Я повернулся к радиостанции. В прошлый раз я включил ее и выставил диапазоны, значит, при восстановлении питания всё должно подключиться снова — но из динамиков лился непрерывным тягучим потоком белый шум. Потом, через насколько долгих секунд, сквозь этот гул прорезались голоса. Сначала невнятные, обрывистые, они постепенно обретали четкость.

— …«Гранит», прием! «Гранит», ответьте! — Голос звучал так, будто человек пытался перекричать шторм.

Я прислушался, затаив дыхание.

— «Королёв», говорит «Гранит», — сквозь потрескивания раздался четкий, близкий голос Волкова. — Вышли из радиотени. Связь стабильна.

— «Гранит», принято, — облегченно отозвался ЦУП — Доложите обстановку.

— Пока всё в норме, — ответил Волков. — Я развел аппараты, как и планировали. «Союз» отошел, я в открытом космосе. «Дискавери» приближается, но активных действий пока не предпринимает.

— Понял вас, «Гранит», — голос Земли стал чуть увереннее. — Доложите статус по «Алмазу». «Гранит-второй» на связи?

Волков помолчал.

— Связи с «Гранитом-вторым» нет, — с лёгким раздражением произнес Волков. — С того самого момента, как он вошел внутрь и задраил люк. Похоже, мы не предусмотрели, что корпус станции настолько эффективно экранирует передатчик скафандра. Обесточенный «Алмаз» — это же клетка Фарадея. Ретрансляции нет, так что он сейчас там как в консервной банке. Придется ждать, пока он установит связь через внутренние системы станции — если ему это удастся. Ну, или выйдет наружу для прямой передачи.

Я не стал тянуть драматическую паузу, хотя в этот момент меня и переполняло чувство торжества. Мы сделали это. Мы оживили эту железяку!

Я протянул руку к панели и нащупал кнопку передачи. Металлическая клавиша была холодной даже через ткань перчатки. Я нажал ее и услышал в наушниках тихий щелчок — ключ замкнулся.

— «Гранит первый», я «Гранит второй», — сказал я. Голос прозвучал неожиданно громко, как-то непривычно четко и сухо. — Первый вариант, повторяю, первый!

Наступила секундная пауза, а потом из динамиков грянул голос Волкова. Он буквально взревел от радости:

— Твою мать, Архип! Что такое «первый вариант»?! — заорал он.

— Первый вариант, — спокойно повторил я тоном бывалого бортинженера, за плечами которого десяток полётов и пяток спасённых «Салютов» и «Алмазов». — Я сейчас на связи через системы станции.

Ладно, игру пора прекращать, уж очень высоки ставки.

— «Королёв», примите доклад по статусу систем «Алмаза»! — вызвал я ЦУП.

— Я «Королёв», слушаю вас, «Гранит второй», — в голосе с Земли тоже прозвучали радостные нотки. Я еще раз оглядел индикаторы, бросил взгляд на монитор БЦВМ. Зеленые огни индикаторов успокаивали лучше любого лекарства.

— Электропитание восстановлено, — доложил я. — Все системы станции, насколько я могу судить, работают штатно. Система «Щит» активирована. Ориентация в норме. Разрешите немедленно отключить питание БЦВМ для проведения углублённой диагностики.

— Здесь «Гранит-первый», — вмешался в разговор Волков. Активацию «Щита» подтверждаю. Наблюдаю выдвижение платформы визуально.

— Принято, «Граниты» — ответил «Королёв». — Молодцы, ребята! «Гранит-второй», в каких целях запрашиваете отключение «Аргона»? — В голосе ЦУПа послышалась озабоченность.

Я отпустил кнопку передачи и задумался. Если я сейчас выдам в эфир причину отключения электропитания цепей станции, таинственный противник поймёт, что раскрыт. С другой стороны, ЦУП в этом случае узнает больше, чем он — ведь там до сих пор не понимают всей картины.

Я снова нажал на клавишу передачи:

— «Королёв», я «Гранит-второй». Станция предположительно под чужим контролем, наблюдал дистанционное выключение ДП в главном силовом щите.

Нужно отдать должное дежурному руководителю полётов, отреагировал он мгновенно:

— Проскурин, отрубай её к чертям немедленно!

Я ответил еще до того, как он закончил свою тираду:

— «Королёв», выполняю.

***

Через некоторое, довольно короткое, время наше торжество по поводу спасения «Алмаза» сменилось озабоченностью — «Дискавери» продолжал приближаться, медленно, но неотвратимо. На американском челноке то-ли не знали о наших успехах или, что хуже, не были ими впечатлены. Да, я отключил БЦВМ, то «Щит» то, как и остальные системы станции, продолжали нормально функционировать в своих, прописанных в их электронных мозгах многочисленными группами разработчиков автономных режимах.

— «Гранит-первый», — голос ЦУПа звучал с характерными помехами, которые всегда сопровождают дальнюю связь. — Мы решили, что правильно будет шугнуть супостата тебе. Частота у нас с ними согласована — двести десять. Английский-то помнишь?

Волков участвовал в подготовке полетов по программе «Союз-Аполлон», отвечал за подготовку экипажей, и его американским визави был… коммандер Роберт Л. Криппен.

— Помню, как не помнить, — ответил тем временем Волков, и я услышал сухой щелчок переключателя частоты.

Я сам тоже нащупал верньер на своей панели, выставив частоту двести десять на втором канале.

— American Space Vehicle, Attention! I am Soviet Space Ship «Kosmos-1-8-7-0»! I advise you to alter your course!* — голос Волкова в наушниках прозвучал по-военному сухо.

Волков подождал несколько секунд — целую вечность. Я сбился, считая удары сердца в моих висках, — и повторил, более жестко:

— American Space Vehicle! Demand to change your course immediately!*

Снова молчание.

— «Гранит-второй», займи место у панели системы «Щит» — скомандовал «Королёв» — ручная активация!

— Я — «Гранит-второй», наблюдаю панель «Щита», — доложил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Индикаторы «Питание» и «Загрузка»…

— … Загрузка завершена, мигает индикатор «Обнаружение»…

Я всматривался в тусклый экранчик монитора, который был едва различим в полумраке. Маленькая, ядовито-красная точка пульсировала в центре сетки координат.

— Есть захват! — мой голос сорвался — Индикатор системы «свой-чужой» горит красным!

— «Гранит-второй», здесь «Королёв». Откинь защитный колпачок с кнопки «Пуск», будь готов открыть огонь по команде.

Наш умный «Щит» умел всё, но открыть огонь сам не мог — требовалась или санкция с Земли, или, как выяснилось сейчас, команда оператора у панели управления.

Мне показалось, что холод внутри станции сменился жарой — по спине потек ручеек холодного пота. Моя рука медленно потянулась к защитному колпачку. Щелчок — и колпачок откинут.

На занятиях военной кафедры я не один раз думал, каково это — держать руку на кнопке мирового пожара и вот, нате, сам оказался в этой ситуации. Как знать, чем ответят американцы на уничтожение челнока — может статья, и запустят ракеты…

— Твою мать… Попал Архип как кур в ощип! — обреченно подумал я, но руку от кнопки не убрал.

— American Space Vehicle! Demand to change your course immediately! — Волков продолжал вызывать с раздражением человека, которому надоело играть в игры. — I’m authorized to use weapons!*

Наконец, сквозь мучительно долгие секунды в наушниках что-то щелкнуло — и раздался чужой холодный голос.

— Soviet vessel, Soviet vessel, this is «Discovery» calling. Executing routine mission. We are altering course for collision avoidance. Over.*

Я почувствовал, как напряжение начинает медленно отпускать. Я почувствовал разочарование, смешанное с колоссальным облегчением. Мы ждали боя, мы готовились к смерти, а нам ответили вежливой формальностью!

— Роджер, «Дискавери», — тоже разочарованно бросил Волков.

За иллюминатором, в черноте космоса, «Дискавери» начал маневр. Включились маневровые двигатели — попыхивая короткими импульсами, огромная туша челнока начала смещаться в сторону.

Он уходил.

Уходил быстро. Створками грузового отсека были по-прежнему открыты.

«Щит» тоже почувствовал, что угроза миновала. Я почувствовал вибрацию где-то на корпусе станции. Система деактивировала вооружение, красные индикаторы гасли. Тяжелая платформа с пушкой и ракетами начала медленно уходить в защитный кожух, возвращаясь в дежурное состояние.

Я чувствовал себя опустошенным.

— Волков, — тихо позвал я.

— Слышу тебя, Архип, — устало отозвался командир.

— Ну что, выходит, живы?

— Пока поживем. Выше нос, капитан!

---

* American Space Vehicle, Attention! I am Soviet Space Ship «Kosmos-1-8-7-0»! I advise you to alter your course! - Американский космический корабль, я советский военный космический корабль "Космос-1870". Советую изменить курс.

American Space Vehicle! Demand to change your course immediately! I’m authorized to use weapons! - Американский космический корабль, требую немедленно изменить курс! Имею разрешение на применение оружия!

Soviet vessel, Soviet vessel, this is «Discovery» calling. Executing routine mission. We are altering course for collision avoidance. Over. - Советское судно, вызывает "Дискавери". Выполняю обычную миссию. Меняю курс для избежания столкновения. Конец связи.

***

— Вашингтон... — в ситуационной комнате раздался спокойный, с легкой ленцой голос Криппена. — как слышите меня, прием?

— Роберт, слышим вас прекрасно, — наклонившись к микрофону, ответил Майерс.

— Прошу прощения, парни, но этот сумасшедший русский машет мне своей здоровой пушкой прямо в иллюминатор и на общей частоте требует, чтобы мы немедленно убирались отсюда. Мне что-то ему ответить или забить?

В ситуационной комнате мгновенно поднялся гул. Майкл Армакост откинулся на стуле и вопросительно посмотрел на Кокелла. Тафт нахмурился, желваки на скулах выдавали крайнюю степень напряжения. Кокелл молчал.

— Дайте нам пару минут, Роберт. Мы попытаемся разобраться в ситуации.

— Окей, ждём — спокойно ответил Криппен. — Главное теперь, чтобы чертов русский тоже подождал.

— Насколько серьезна угроза русских, господа? На что способна эта их пушка? Будет ли вообще эта штука стрелять в космосе? — спросил Кокелл, глядя на военных.

— Дайте нам еще минуту, сэр, ответил полковник Тиббетс, прижимая к груди телефонную трубку — я как раз говорю с нашим экспертом по русскому стрелковому оружию.

Внезапно периферийное зрение Кокелла уловило движение. К заместителю директора ЦРУ Гейтсу подошел молодой человек, на вид не старше двадцати пяти лет, одетый в безупречно сидящий серый костюм. Откуда он вообще тут взялся?!

Кокелл замер, наблюдая за этой сценой. Молодой человек наклонился к самому уху Гейтса и что-то коротко прошептал. Гейтс даже не повернул головы, лишь едва заметно кивнул.

Кокелл уже открыл рот, чтобы спросить, кто этот человек и как он прошел через охрану, но его прервал голос Криппена в динамиках:

— И вновь прошу прощения, джентльмены! — голос Криппена вроде бы оставался спокойным по-прежнему спокойным. — Эта дэмнд русская станция ожила и выдвинула свою дэмнд платформу. И этот русский заявляет по открытому каналу, что у него есть разрешение на применение оружия. Возможно, эта информация поможет вам побыстрее принять решение, господа?

В ситуационной комнате воцарилась мертвая тишина. Все взгляды были прикованы к мониторам, где красная линия траектории шаттла неумолимо приближалась к дэмнд русской станции с ее дэмнд пушкой и ракетами.

Кокелл побледнел и судорожно вцепился в край стола.

Драматическая пауза затягивалась. Казалось, даже вентиляция в комнате перестала гудеть, затаив дыхание вместе с присутствующими.

— Отбой, — наконец тихо произнес Кокелл. Уводим «Диско». Роберт, сообщите русскому о смене курса.

— Принято, отбой — так же спокойно ответил кэптен Криппен и отключился.

В ту же секунду плотина сдерживаемых эмоций рухнула – кто-то был разочарован, кто-то зол, кто-то не счел нужным сдерживать вздох облегчения.

Только Роберт Гейтс оставался спокоен, и на его губах играла едва заметная улыбка.

Глава 25

Москва растворилась в ночи и тумане. Молочная белая субстанция, казалось, пожирала город, стирая границы между землей, городом и небом. Массивное здание КГБ возвышалось над площадью Дзержинского тёмным пугающим монолитом, и туман, туман — поглотивший и Кремль с его звездами, и здание Политехнического музея невдалеке — туман отступал под недреманным оком всесильного Комитета. Не справился туман и с железным Феликсом — клубился где-то на уровне пьедестала, лизал ступни статуи. В неверном ночном свете Феликс казался каменным гостем, пришедшим за своей кровавой жатвой.

Тишина была неестественной. Гул ночного города — шелест шин по асфальту, гул далеких магистралей, шум никогда не спящей железной дороги — всё исчезло под тяжелым ватным одеялом тумана.

Из массивных ворот здания, которые едва угадывались в молочной взвеси, стремительно появлялись черные тени. «Воронки». Легендарные «Буревестники», цельнометаллические УАЗы для пограничных войск, но не обычного защитного цвета, а чёрные, окрашенные уже здесь, в Москве, на заводе имени Лихачева — на той же линии, на которой окрашивались правительственные ЗИЛы. Под капотами этих зверей басовито, утробно урчали не обычные заволжские рядные четверки, а мощные V8 от «Чайки».

Фары машин сразу расплывались в два мутных, болезненных желтых пятна, которые едва освещали пару метров перед капотом, но водители один за другим включали мощные противотуманные прожекторы — и туман, поджав уши, как испуганный пёс, отступал, жался по углам и подворотням.

Машины разлетались по предутренней Москве, замирали у подъездов, молчаливые безликие люди в кожаных плащах звонили в двери квартир, и в утонувших в тумане домах мертвенным жёлтым светом загорались окна.

Город наполнялся ледяным, сосущим чувством тревоги — предчувствием чего-то неизбежного и беспощадного.

***

Занимавшие целый квартал во Фрунзенском районе Москвы неброские здания Министерства общего машиностроения СССР тоже тонули в тумане, из мглы торчали лишь серые кирпичные башни верхних этажей. Кое-где на фоне сереющего неба в окнах горел свет.

Именно сюда покрытые липкой плёнкой конденсата черные воронки и свозили своих гостей, которых собирали со всех концов Москвы.

Машины бесшумно подкатывали к служебному входу, люди в плащах и костюмах выходили из салонов, проходили через гулкие пустые холлы и поднимались в лифте в зал заседаний, где ярко горел свет и пахло растворимым кофе и болгарскими сигаретами. Циолковский с портрета смотрел сквозь пенсне на пребывающих с плохо скрываемым раздражением.

Артак Владленович Хачатурян, заместитель министра, выглядел так, будто не спал несколько суток. Его лицо, обычно подвижное и живое, сегодня застыло серой маской. Он сидел во главе длинного стола из темного дуба, перед ним лежали разложенные чертежи и распечатки, которые в свете люминесцентных ламп казались болезненно-желтыми.

Когда большинство приглашенных заняли свои места, Хачатурян начал совещание.

— Прошу прощения, товарищи, за способ, которым мне пришлось вас всех собрать. Но ситуация не терпит отлагательства, и личное присутствие всех вас и тех, кто еще приедет чуть позже, действительно необходимо, поверьте мне. Я прошу подполковника Медведева, только что сменившегося с дежурства в Голицыно, ввести всех курс дела. Начинайте, Игорь Владимирович.

Медведев спокойно, но не упуская ни одной значимой детали, рассказал историю последних суток — как пропала связь с «Алмазом», как «Дискавери» отправился на перехват, как часть экспедиции посещения с «Мира» отправили к «Алмазу» на «Союзе». История противостояния у станции захватила внимание всех присутствующих без исключения.

— Итак, статус на сейчас. Оборудование «Алмаза», включая систему активной обороны «Щит», работает в автономном режиме. Космонавты заняты повторной стыковкой корабля и станции — в ручном режиме в буквальном смысле этого слова. Остаток топлива в баках «Союза» — тетраоксида и диметилгидразина суммарно чуть меньше тридцати пять килограмм.

По залу прошелся шумок — многие понимали, что это значит.

— По имеющимся у нас документам Нз.пос — неприкосновенный запас на посадку — для корабля «Союз-Т» состоавляет 40 килограммов по сумме топлива и окислителя. На этом у меня всё.

— Товарищ Семёнов, прокомментируйте пожалуйста ситуацию. Сможем посадить ребят с таким остатком? — негромко обратился Хачатурян к ведущему конструктору «Энергии».

Юрий Семенов, ведущий конструктор, поднялся со своего места. Только что его люди — Волков и Проскурин — совершили невозможное, удержали «Алмаз». Но цена этого триумфа не оставляла места для оптимизма.

— Товарищи. Аварийный запас «Союза-Т» составляет не менее сорока–сорока пяти килограммов суммарного топлива (в пересчёте на оба компонента). Этот запас нужен для тормозного импульса схода с орбиты, работу двигателей на ориентацию, стабилизацию и разделение отсеков. Напомню, для посадки нам нужно отбросить лишние отсеки, оставив только спускаемый аппарат. Нужен так же резерв на нештатные отклонения. Посадка при названном остатке менее тридцати пяти килограммов суммарного остатка для этого корабля классифицируется как невозможная. Необходима спасательная операция.

— На «Алмазе» есть топливо. Есть возможность заправить «Союз»?

— Такой возможности нет, товарищ заместитель министра. На «Союзе» нет ни отсека компонентов дозаправки, ни магистралей и оборудования для приёма топлива. Это всё есть на «Прогрессе», но и там направление перекачки строго от корабля к станции, но не наоборот.

— Спасибо, товарищ Семенов. Валентин Петрович — Хачатурян обратился к Генеральному конструктору «Энергии», седому старику с двумя медалями Героя социалистического труда — когда мы сможем отправить спасательную экспедицию?

— Корабль будет готов не раньше чем через месяц, Артак Владленович. Плюс испытания — академик покачал головой. — я не знаю всех возможностей «Алмаза» по поддержанию жизнеобеспечения экипажа — и он посмотрел на Ефремова и Полунина — но, думаю, ребята не продержатся столько.

— Значит, они обречены? — голос одного из военных прозвучал резко, почти с вызовом.

— Они в ловушке, — поправил Семенов. — Они на станции, но у них нет дороги домой.

Зал взорвался. Это не было организованным обсуждением; это был хаос из голосов, теорий и отчаянных предложений невозможное.

— Мы можем отправить с топливом «Прогресс»! — выкрикнул молодой инженер с задних рядов.

— На «Союзе» нет возможности принять топливо — напомнил Семенов.

— Тогда точно потеряем станцию, из-за работы локатора она и так цепляет верхние слои атмосферы! — ответил другой голос.

Идеи сыпались одна за другой, кто-то предложил даже связаться с американцами и предложить им подобрать наших космонавтов.

В торца стола молча сидели бывшие заместители покойного академика Челомея — Полухин и Ефремов. Дмитрий Полухин, генеральный конструктор «Салюта», смотрел в окно, где уже начинало сереть небо.

Герберт Ефремов, глава НПО машиностроения, сидел, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был направлен на Семенова. Он молчал, пока шум в зале не достиг своего пика.

Хачатурян поднял руку, призывая всех к тишине, Ефремов медленно, подался вперед, прокашлялся.

Шум начал затихать, люди поневоле начали поворачиваться к нему.

— Хватит, — веско сказал Ефремов.

Он дождался, пока в тишина в зале не станет абсолютной.

— Я дам вам корабль, — произнес он.

В зале снова стало тихо, но теперь это была тишина ожидания.

— Какой? — хрипло спросил Хачатурян.

— ТКС, — спокойно ответил Ефремов. — Мой аппарат. Он уже на орбите, мы отправили его с топливом и оборудованием к «Салюту».

Он чуть прищурился, словно разглядывал траекторию будущего полета.

— Там полторы тонны топлива. Мы рассчитывали поднять орбиту «Салюта» и лет на десять заправить его. Этого хватит, чтобы обеспечить и дозаправку, и контролируемый спуск без перегрузок, которые убьют людей.

— Но ТКС никогда не летал с экипажем — бросил Семёнов.

— Да, но корабль сертифицирован для таких полётов.

— Но экипаж не знает вашего корабля…

— Мы собирались сажать корабль в автоматическом режиме. Особых умений от экипажа не требуется. Впрочем, до того, как вы закрыли нашу пилотируемую программу, Волков прошел обучение на ТКС для полетов к «Алмазу».

— Но кресла, на ТКС нет сейчас ни кресел, ни ложементов, мы угробим парней…

— Крепление кресел ТКС идентично креплению на «Союзах». Напомню, кресла делаются у меня на «Салюте». Более того, испытания ТКС для полетов с экипажем мы проводили как раз с этими креслами. Собственно, в стране и нет других. Так что, снять кресла с «Союза» и переставить на ТКС — полчаса работы.

Зал молчал — все обдумывали услышанное, но больше ни вопросов, ни возражений ни у кого не возникло.

— Юрий Павлович, Герберт Александрович, прошу вас на время оставить за бортом ведомственные разногласия и разработать циклораму полета и бортовые инструкции для ребят. — подытожил Хачатурян. — Совещание закрыто, но я прошу всех быть на связи.

***

Знаете, у нас в тайге есть охотничьи избушки. Когда зимой заходишь в такую— попадаешь в пустой, холодный и безвидный склеп. Ты стоишь там, съежившись, чувствуя, и не очень понимаешь, что ты тут потерял.

Но потом постепенно твои чувства меняются. Сначала загорается пламя в печке — маленький, дрожащий язычок. Потом начинает ворчать и посвистывать закипающий чайник. В кружках обычно к этому времени уже плещется спирт, первый тост — за тепло. Тепло… Оно разливается внутри, потом тепло становится и снаружи. Ты сбрасываешь наконец тяжелые пимы, стягиваешь тулуп. За стеной воет вьюга или трещит мороз — тебе уже плевать. Внутри избушки уже уютно. Играет в печке пламя, смола выступает на бревнах, в кружке чай, в котелке — каша с тушенкой…

Сейчас мёртвый совсем еще недавно «Алмаз» напоминал мне такую избушку. Волков был как бывалый охотник в тайге — движения его были скупыми и экономными, порядок действий — выверенным. Сначала он запустил циркуляцию воздуха, и к решетке заборника выплыла неизвестно откуда моя левая перчатка; я с удовольствием натянул её на окоченевшую руку. Потом в дело пошли калийные патроны установки регенерации, и командир запустил подогрев — на станции стало чуть теплее. В последнюю очередь Волков понемногу, осторожно приоткрыл вентиль кислородного баллона.

— Запомни, Архип! Всегда кислород подавай только после того как убедишься, что циркуляция работает, и не торопись, подавай понемногу!

Я оторвал взгляд от монитора и внимательно посмотрел на командира. Чувствовалось, что сейчас он делится не абстрактным знанием, а выстраданным опытом.

И вот, наконец, наступил момент, когда стало можно сбросить ненавистный шлем скафандра. Когда я расстегнул крепления и сделал первый вдох, лёгкие расправились от сухого и немного затхлого, но такого живого воздуха. Я почувствовал, как пот внутри скафандра начинает испаряться, принося облегчение.

Я на пару минут слетал в бытовой отсек «Союза». А когда вернулся, облегчившись, — услышал музыку. Тихий, немного хриплый голос. Высоцкий. Лирика. И вот тут меня накрыло то самое ощущение таежного уюта, и мне уже не верилось, что всего пару часов назад я задыхался здесь, во тьме, в железном гробу, которым казалась тогда станция. А теперь… теперь было тепло.

Но работа сама себя не сделает. «Алмаз» отстояли, теперь его следовало вернуть в строй. Я устроился за терминалом, стараясь игнорировать легкое головокружение.

Предполагалось, что станция должна была работать в автономном режиме, без экипажа. Управление должно было идти через командную радиолинию КРЛ, с неё команды поступают на дешифратор, а оттуда — на бортовую БЦВМ «Аргон-16». Так всё и было до того самого момент, как управление станцией было перехвачено.

А перехват управления без взлома дешифратора был невозможен. Именно эта черная, залитая компаундом и защищенная от вскрытия пиропатроном железяка должна была пропускать своих и остановить чужих. Запасной дешифратор лежал рядом с основным, в специальном гнезде. Однако он тоже должен был считаться скомпрометированным, и использовать его было нельзя — если кто-то смог получить ключи от основного, что ему помешало бы так же взломать и находящийся рядом запасной?

Остаться на станции и обеспечивать ее работу мы не могли, для этого бы нам просто не хватило запасов воздуха. Требовалось слепить решение из говна и палок — запустить пусть топорную, но эффективную защиту, взломать которую американцам будет не так просто. Разработчики из ПНО Машиностроения, военные и ребята из восьмого управления сделали невозможное: они подготовили патч.

Десять строк машинного кода для «Аргона» и дублирующий модуль ПЗУ от «Ясеня». По подсказкам с Земли я нашел и запустил отладчик. Компилятора на орбите не было, пришлось работать прямо в коде. Ввод команды… проверка контрольной суммы… где-то ошибка. Так, считаем заново…

Волков тем временем установил связь с Землёй. Чтобы не мешать мне, он разговаривал с ЦУПом в наушниках.

Наконец, контрольная сумма сошлась. Я дописал последние байты, сохранил код и нажал «Ввод», отправляя патч в память «Аргона». Экран мигнул. Секунда, другая…

И вдруг — зеленый индикатор. Программное обеспечение с патчем запустилось и работало штатно, не сломав систему.

Я выдохнул — громко, так что звук отразился от стен станции. Теперь можно замкнуть линию от КРЛ в обход пустого гнезда дешифратора и проверить, как будет работать управление с Земли.

Я отлетел от «Аргона» и повернулся к Волкову, который закончил сеанс связи и медленно стащил наушники с головы. Он висел, глядя куда-то в пространство перед собой, и лицо его было бледным, а взгляд — тяжелым.

Минуту спустя Волков повернул голову и посмотрел на меня долгим, пристальным, взглядом.

Глава 26

Я сидел у терминала «Аргона», чувствуя, как стресс отступает. Пальцы всё еще немного подрагивали. Волков молча наблюдал за тем, как на мониторе бегут строки логов, подтверждая, что патч прижился.

— Вроде всё нормально. Отдыхаем, Архип, — негромко сказал он. — Пара часов у нас есть, нужно отдохнуть, восстановить силы. Земля выдала новый план, но он… специфический.

Я кивнул, не в силах даже выдавить из себя слова от усталости.

Мы отстегнулись от рабочих мест и вернулись в бытовой отсек родного «Союза». Нужно было зафиксировать тело, чтобы не удариться о переборку во сне. Мы достали спальники — набитые синтепоном коконы, которые в условиях невесомости превращаются в единственно возможное ложе — точку опоры для спящего человека.

Волков, закрепляя свой спальник, рассказывал мне полученные с Земли вводные.

— Ситуация с возвращением на Землю сейчас выглядит так: наш «Союз-ТМ», скорее всего, на Землю не вернется уже никогда. У нас осталось меньше тридцати пяти килограммов топлива. Семенов из «Энергии» ясно дал понять: для торможения даже до «Гагаринского слоя» и разделения отсеков нужно минимум сорок, а лучше сорок пять килограммов топлива. Так что даже многодневное торможение верхними слоями атмосферы и последующий баллистический спуск —куда получится — даже это для нас недостижимая роскошь.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно ёкнуло. Мы отстояли станцию, мы вернули её под контроль, но теперь оказались в другой ловушке.

— Но есть вариант, — Волков замер, зависнув перед своим спальником. — На орбите сейчас находится ТКС — Транспортный корабль снабжения. Челомеевский корабль для военной программы. Он идет в автоматическом режиме к «Салюту-7».

— К «Салюту»? — ошалело переспросил я.

— К «Салюту». Станция в строю, но топливо выработано почти полностью. Чтобы не гонять «Прогрессы», военные решили отправить один раз ТКС, — Волков прищурился. — Там море топлива. Полторы тонны, Архип. Это колоссальный запас.

Я всё ещё не понимал.

— План такой, — продолжал командир. — Мы используем наш «Союз» как челночный транспорт. У него осталось достаточно топлива для короткого перелета к «Салюту-7». Орбита у него невысокая, «Салют» сейчас рядом. ТКС прибудет туда почти одновременно с нами.

— И что мы будем делать на «Салюте»? — спросил я.

— Мы стыкуемся с «Салютом-7», — Волков начал загибать пальцы. — Переходим на станцию. Там нам нужно будет разгрузить ТКС. Нам нужно забрать его топливо и использовать его возможности, чтобы поднять орбиту «Салюта». Если мы этого не сделаем, «Салют» через пару месяцев из-за сопротивления атмосферы начнет терять высоту слишком быстро. Мы должны использовать массу и тягу ТКС, чтобы стабилизировать станцию.

Он сделал паузу, давая мне переварить масштаб задачи.

— Но это только половина дела. После того как мы поднимем «Салют», мы снимем наши кресла из «Союза» — и переставим их на ТКС. Крепления идентичны, это технически возможно. Мы оставим пустой «Союз» у «Салюта», а сами перейдем на ТКС.

— И куда мы полетим на ТКС? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Он же не садится. Или садится?

— ТКС доставит нас к «Миру», — Волков застегнул молнию своего спальника. — Мы вернемся на «Мир» на этом корабле. Там мы проведем оставшуюся часть основной экспедиции, отработаем программу штатно, дождемся смены. И когда придет время возвращаться домой, мы сядем на их «Союзе-ТМ». А парни будут ждать своих сменщиков. Возвращаемый аппарат ТКС будет аварийным вариантом до тех пор, пока не будет возможности поднять к «Миру» пустой «Союз».

— Получается, мы за один полёт посетим целых три станции?

— Выходит, так. — согласился Волков. — Космическая программа развивается, и такие полёты скоро станут обычным делом. А там и до орбитальных городов недалеко. Но сейчас наша задача — поспать. У нас есть пара часов. Нам с тобой нужны будут светлые головы.

Я посмотрел в иллюминатор. Там, за толстым слоем кварцевого стекла, расстилалась бездна. Земля проплывала где-то далеко внизу — огромный, прекрасный и совершенно равнодушный к нашим судьбам мир.

— Понял, командир, — сказал я, застегивая молнию своего спальника.

***

Меня разбудил низкочастотный гул, которого не было, когда мы засыпали. Двигатели станции работали.

Я открыл глаза и увидел, как в узком пространстве жилого модуля медленно плывут капли конденсата, сорвавшиеся с панели. Волков уже не спал — завис рядом с пультом, сосредоточенно глядя на монитор.

— Проснулся? — коротко бросил он. Голос был бодрым, без тени сонливости.

— Да. Что происходит? — я кое-как вылез из спальника и по привычке попытался встать, точнее, принять вертикальное положение.

— Земля взяла управление на себя. Станция сейчас проводит маневр по их командам. Ребята меняют наклонение «Алмаза», чтобы нам потом не жечь лишнее топливо в «Союзе». Заодно проверяют, насколько эта железная дура вообще способна летать на телеуправлении с вашим патчем.

Я подплыл к терминалу. Судя по цифрам, двигатели станции штатно отрабатывали коррекцию наклонения. Ошибок в обмене данными и прохождении команд не было.

Волков вызвал Землю:

— Параметры орбиты в норме, выход на расчетную орбиту выполнен.

Я переключил экран на модуль расчетов перелета, быстро пробежался по цифрам орбиты сближения с «Салютом-7» — вроде, всё хорошо, и мы попадаем в окно.

— Пора, Архип. Давай собираться — скомандовал Волков.

Мы перешли в «Союз». Внутри корабля после станции казалось тесновато, да и пахло чуть иначе. Волков занял командирское кресло, его руки уверенно легли на ручки управления. Я тоже занял свое место и запустил свою часть проверок.

Консервация станции тоже была моей обязанностью. Я вернулся на станцию, активировал систему «Щит». На панели управления вспыхнули зеленые индикаторы — теперь станция была готова защищаться от любого врага. Советский мирный космос он такой — зубастый. Затем я начал процесс консервации, сверяясь со списком на планшете. Последовательно отключил системы жизнеобеспечения — регенерацию воздуха, осушение, обогрев.

Наконец я закончил и перелетел в «Союз», задраив за собой люк. За моей спиной остались темнота и тишина, но станция оставалась живой.

***

Время в «Союзе» тянулось, как густой кисель. Всё-таки, двух часов отдыха оказалось маловато, и глаза то и дело норовили закрыться. Усталость слегка отступила, но оставалась, зараза, где-то рядом, выглядывала из-за плеча, подталкивала к ошибкам, каждая из которых могла стать смертельной.

В корабле пахло озоном и горячим текстолитом электроники. К запаху двух не очень чистых мужских тел мы привыкли и давно перестали его замечать.

Мы с Волковым сидели в своих креслах, пристегнутые ремнями. Двигатели причаливания и ориентации работали почти постоянно, выдавая моломощные, но долгие импульсы. Любое наше перемещение по кораблю сместило бы центр тяжести, вектор ушёл бы в сторону, и потребовалась бы новая коррекция курса — и дополнительный расход драгоценного топлива.

Мы помалкивали, любуюсь бесконечной, прорезанной холодными иглами звезд чернотой за иллюминатором.

— Дальность до цели? — голос Волкова разбудил меня. Кажется, я всё-таки задремал.

— Сто тридцать километров, — ответил я, не бросив взгляд на экрана. — Скорость сближения в пределах нормы. Ориентация по вектору стабильная. Проверяю системы связи.

Я пробежался глазами по показателям. Давление в кабине, уровень кислорода, заряд аккумуляторов — пока всё в зелёной зоне. Запас топлива на нуле — ну, тут ничего нового.

Наш бортовой компьютер «Аргон» — такой же, как и на «Алмазе» — отрабатывал программу штатно, выплёвывая короткие строки данных на дисплей. Волков закончил сеанс связи с ЦУПом; на Земле то же всё было спокойно, без лишней суеты — и это тоже было хорошим знаком.

Над Землей зажигался короткий космический рассвет — и в наступающем за ним коротком космическом дне нас ждала стыковка. Со времен первых полетов действовало непреложное правило — финальная коррекция орбиты, причаливание и стыковка должны проходить только над освещенной стороной планеты.

— Знаешь, Архип, — вдруг просто, по-человечески произнес Волков. — А я всё вспоминаю восемьдесят пятый.

— Джанибеков и Савиных, — продолжил он — Тогда всё было совсем иначе. Станция замерзла, связь пропала, она дрейфовала в темноте куском ледяного железа. Тогда «Салют-7» был единственной нашей станцией, а не одной из трех, как теперь.

— Я тогда был в ЦУПе. Сидел перед мониторами, следил за работой ребят и думал: не смогут. Всё, конец. Станция мертва, и они там, внутри, тоже очень сильно рисковали…

Он замолчал.

— А они смогли. И спасли не только станцию, но, может, и всю нашу пилотируемую программу. А может и что-то большее. Ты сам теперь увидел, что мирный космос не всегда совсем уж мирный, и здесь, к сожалению, тоже бывают заварушки.

Волков перевел взгляд на иллюминатор, где впереди, среди звезд, ярким пятнышком сияла цель нашего перелета. Сейчас станция была жива. Солнечные батареи уверенно ориентированы на Солнце; стыковочные огни ритмично мигают.

— Пора, — сказал я, возвращаясь к протоколу. — Перехожу к активации системы автоматической стыковки.

Мои пальцы привычно заскользили по клавишам — порядок был отточенный сотнями часов тренировок на тренажерах. Я вводил параметры, подтверждал векторы сближения, активировал систему «Курс». В кабине воцарилась сосредоточенная тишина.

Я затаил дыхание, глядя на индикатор готовности. Секунды растягивались в вечность. И вот — тихий, едва заметный щелчок реле, и на панели вспыхнул ровный, уверенный зеленый огонек. Система захватила цель.

— Командир, — доложил я. — Система «Курс» активна. Станция и корабль готовы к автоматической стыковке. Параметры в норме.

Волков ответил не сразу — замер, глядя на зеленый огонек. Сейчас он должен был принять непростое решение. Доверяем стыковку автомату, или сразу берем управление на себя. Автомат точно потратит меньше топлива, но при стыковке что-то может пойти не так. А топлива на вторую попытку нам может и не хватить. Прошла целая минута — быть может, самая длинная минута в моей жизни. И Земля ничем не могла нам сейчас помочь — под нами расстилались канадские прерии.

— Добро, — произнес наконец Волков. — Стыкуемся в автомате.

***

Тяжелый люк поддался с натужным металлическим стоном. Когда зазор между створками наконец разошелся, из темноты переходного отсека станции пахнуло застоявшейся прохладой.

Да, на станции было немного прохладно. Дежурное освещение чуь теплилось — тусклые, желтоватые огни едва разгоняли полумрак.

Волков наконец выбрался из кресла и подлетел к люку. Я посторонился. Он прищурился, всматриваясь в полутьму станции.

— Погоди, — усмехнулся он. — Выше нос! Сейчас тут всё выключено, но мы мигом запустим старушку.

Пока Волков возился с панелью управления, я начал оглядываться.

Первое, что меня поразило — это цвета. Я ожидал увидеть привычную стерильную белизну или холодный серый металл. Но потолок тут был белым, создавая иллюзию высоты. Левая стена была выкрашена в спокойный, глубокий зеленый цвет, а правая — в какой-то уютный, домашний бежевый. Это выглядело странно, даже нелепо для высокотехнологичного объекта, мчащегося над Землей на скорости двадцать восемь тысяч километров в секунду. Казалось, будто мы попали не на орбитальную станцию, а в какой-то затрапезный советский санаторий где-нибудь в Крыму или Ессентуках.

Я перевел взгляд на центральный пост управления. Вместо кресел здесь были легкие табуреты. У них не было спинок — только узкие, эргономичные сиденья, больше напоминающие велосипедные седла, снабженные жесткими фиксаторами для ног.

Волков щелкнул тумблером, и раздался протяжный гул. Лампы под потолком вспыхнули, заливая отсек ровным, бодрящим светом. Где-то в недрах станции зашумели вентиляторы, начиная разгонять застоявшийся воздух.

— Протокол расконсервации запущен, — объяснил Волков, не оборачиваясь. Он внимательно следил за показаниями на мониторе, где бежали строки зеленых символов.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел усмешку.

— Ну что, капитан, баньку затопим? — спросил он, подмигнув.

Я невольно улыбнулся. После тяжелого перехода и напряжения последних дней эта шутка прозвучала как одно из самых заманчивых предложений, которые я получал в жизни.

На «Салюте-7» была предусмотрена раскладная душевая кабина — чудо советсткой инженерной мысли. Внутри инженеры установили воздуховсасывающий агрегат. Это было критически важно: в невесомости вода ведет себя как коварный враг — она не стекает вниз, а превращается в липкие сферы, которые разлетаются по станции для того, чтобы натворить бед — забить фильтр, вызвать короткое замыкание или на худой конец попасть незадачливому космонавту в дыхательные пути. Агрегат же создавал направленный поток воздуха, который буквально «сдувал» капли, возвращая воду в систему очистки. К тому же, там стоял электронагреватель — можно было действительно сказать, что это не просто душевая, а настоящая баня.

— Было бы неплохо, — признался я. — Чувствую себя так, будто меня пропустили через центрифугу.

Волков хлопнул меня по плечу.

— У меня тут и читушка была, — он понизил голос до заговорщического шепота, — если мужики нычку не нашли.

Я лишь хмыкнул. Алкоголь в космосе конечно строжайше запрещен, но…

Спустя час станция окончательно «проснулась». Я вышел из душевой — раскрасневшийся, с ощущением невероятной легкости во всем теле.

Водка в початой бутылке превратилась в пену — волковскую заначку всё-таки кто-то нашёл. Он лишь усмехнулся, обнаружив пену в читушке, и показал мне, как пить в невесомости из стеклянной бутылки — следовало дунуть в открытое горлышко и тут же поймать ртом капли живительной влаги. Выпили мы немного — может, по паре глотков, закрыли бутылку и заперли в шкаф, повторяя, что завтра надо будет ее на станции не забыть. Потом мы пили чай, заправив пакеты с заваркой через специальные клапаны горячей водой из трубки чайника.

— Слушай, командир, — я сделал хороший глоток из пакета. — Я всё думаю… Тут же всё рабочее. Зачем мы тогда «Мир» запускали? И что теперь будет с этой станцией?

Волков задумчиво посмотрел на меня.

— Ну, — наконец произнес он, — предполагается, что теперь, после запуска «Мира», работать мы будем на двух станциях сразу. Сейчас вот ТКС груженый пригнали. Следом за ним и экипаж новый должен будет сюда поехать. Планы по крайней мере были такие. А как на самом деле всё сложится… кто знает.

Он замолчал, глядя в иллюминатор, где на одной шестой части суши раскинулся великий и могучий Советский союз, над которым витали невидимые демоны ускорения, гласности и перестройки.

— Но вообще, подумай сам. — продолжил он — Повторения истории 1985 года, когда единственная наша на тот момент станция была на грани потери, страна допустить не может. Поэтому и нужно минимум две станции. А лучше — три. И платформа для запуска средств обнаружения и разведки тоже нужна. Так что, у нас всё более-менее логично, хоть и дорого. У американцев, впрочем, всё ещё дороже.

— Ладно, хватит философии, — он резко сменил тон, возвращая нас в реальность. — Давай спать. Завтра мы с тобой, брат, работаем грузчиками.

— Нужно будет разгрузить ТКС на станцию и в «Союз», — продолжал Волков, уже взлетая со своего «велосипедного» сиденья. — Переставить кресла из нашего модуля в ТКС, забрать скафандры и ложементы. Работы будет выше крыши. Так что не вздумай проспать, капитан!

Я кивнул, чувствуя, как приятная усталость после бани начинает брать свое. Забрался в спальник и отключился, даже не застегнув до конца молнию.

Мне снилась Аня — юная веснушчатая девчонка в холодной енисейской весне.

Глава 27

Как же все-таки приятно, для разнообразия, проснуться утром с первыми лучами восходящего солнца. Космонавту на борту орбитального комплекса сделать это проще, чем человеку на Земле — у нас на выбор шестнадцать рассветов каждые сутки.

Правда, космические рассветы скоротечны — понежился в спальнике чуть дольше — и вот уже ты, как злостный нарушитель трудовой дисциплины, завтракаешь днем. Мы с Волковым проснулись вместе первыми розовыми лучами рассвета, а завтракали уже когда солнце через иллюминаторы расчертило бытовой отсек длинными, жесткими полосами дневного света.

Завтрак из запасов станции был простым и сытным. Тюбики с кашей и крошечная буханка черного хлеба. Я намазал ее маслом — тоже из тюбика — и целиком положил в рот. Хлеб неожиданно показался свежим, только что испеченным. Кофе из пакета тоже был неплох, хотя, конечно, со свежемолотым рижским его было не сравнить.

За иллюминатором расстилалась дневная сторона Земли. Огромный, живой шар, окутанный тонкой призрачной дымкой атмосферы. Глядя на этот бездонный синий океан, ты невольно чувствуешь себя песчинкой, которую буря забросила в черную ледяную пустоту космоса.

— Пора, — коротко бросил Волков, допив кофе и ловко швырнув пустой пакет в мусорный контейнер.

Мы закончили завтрак и приступили к делу. Нам предстояло разгрузить ТКС. Как оказалось, я не представлял себе реального масштаба этой задачи.

Когда мы подлетели к стыковочному узлу и начали открывать люк, ведущий в функционально-грузовой отсек корабля, я вспоминал параметры ТКС — они, разумеется, были мне известны. Но когда люк наконец отошёл, я ошарашенно замер.

— Боже… — выдохнул я.

ТКС не был похож на «Союз», он скорее напоминал вторую станцию, пристыкованную к нашей — огромный цилиндрический зал, залитый ровным белым светом. И самое невероятное — вдоль стен были проложены рельсы. Настоящие металлические рельсы, по которым можно было перемещать контейнеры.

— Изумлён? — Волков подлетел ко мне, похохатывая — он явно наслаждался произведённым эффектом — Да, это тебе не «Союз», здесь всё по-другому.

В отличие от меня, Волков проходил подготовку на этих кораблях для полетов к «Алмазам», пока программу не закрыли. Разумеется, ему приходилось работать в макетах ТКС. Я же продолжал смотреть на эти рельсы, контейнеры и пытался прикинуть, как и где мы будем всё это добро размещать.

— Придется забить наш «Союз», — почесал затылок Волков, глядя на гору контейнеров. — Весь под чистую. И всё равно, многое придется оставить в «Салюте».

Мы вернулись на наш корабль и первым делом сняли ложементы. Эта часть работы прошла гладко, а вот с креслами пришлось повозиться — они былижестко прикреплены к корпусу болтами с фиксатором резьбы. Кресла и ложементы мы аккуратно перенесли на «Салют», распределив их по отсекам так, чтобы они не мешали проходу. Вслед за креслами пришел черед личных вещей и мелких приборов. Это было странное чувство: мы вычищали свой дом, чтобы освободить место для чужого груза.

Только после обеда пошла уже настоящая работа — бесконечный цикл перемещений. Волков подавал груз из ТКС, я буксировал его на назначенное место хранения. В невесомости исчезает вес, но остается масса, для перемещения грузов ты всё равно должен прилагать усилие. И потом, ты не можешь просто «толкнуть» тяжелый ящик — если ты не зафиксирован, после толчка полетишь в обратную сторону.

К вечеру — если считать, что вечера в космосе бывают — у меня от непривычной нагрузки ныла спина, а руки дрожали от напряжения.

Я не раз вспоминал моего соседа по общежитию Васю. Это я на работе ничего тяжелее паяльника не поднимал, а тому приходилось разгружать вагоны на сортировочной, чтобы свести концы с концами. И вот теперь и меня коснулось то же — рельсы, контейнеры, усталость, боль в спине… Вроде бы всё то же самое, что было у него, но есть нюанс. Я даже в уме прикинул, где платили грузчикам больше — на Земле или в космосе.

Ближе к самому концу нашего трудового дня, когда наконец вход в возвращаемый отсек ТКС был почти свободен, я поймал Волкова у иллюминатора. — Командир, может, переночуем еще раз в «Салюте»? Он мне… он мне нравится. Здесь даже по-своему уютно.

Волков посмотрел на меня. В его глазах тоже читалась усталость, но, кроме нее еще и холодная решимость.

— Нет, Архип, — отрезал он. — Нам лететь к «Миру» двадцать девять часов. Вот на корабле и выспимся.

Он сделал паузу, его голос несколько смягчился.

— Не забывай, Архип, у нас с тобой на «Мире» Славка один кукует, с ускоренной программой «Интеркосмоса» за плечами, да «Парабеллумом» в руке. Боюсь, как бы чего не стряслось, с чем он справиться не сможет.

Я тяжело вздохнул и кивнул.

Последние минуты на «Салюте» мы провели в тщательных проверках. Еще раз осмотрели, как принайтованы грузы и закреплены контейнеры. В космосе любая неплотно закрепленная вещь может натворить бед при малейшем маневре станции.

И вот, наконец, мы вдвоем вошли в переходный отсек. В люке я обернулся.

— Прощай, «Салют», — тихо сказал я. — Прощай, «Союз».

Волков от такой сентиментальности только усмехнулся в усы.

Мы перелетели в ТКС и задраили люки. Впереди были двадцать девять часов полета, и, если всё пойдет по плану, отдых и сон.

Я не без удовольствия откинулся в кресле нового корабля. Места вокруг было — море! Разница в комфорте была как между ушастым «Запором» и тридцать первой «Волгой», и даже старое кресло с «Союза» казалось здесь удобнее и мягче.

Сработали замки, на корпус передалась вибрация включившихся двигателей причаливания и ориентации. В этом полете нас вела Земля, наша задача состояла только в контроле параметров.

«Салют-7» медленно уплывал в темноту. На стальной туше станции дрожали блики далеких звезд, тающие в розовым свете стремительного космического заката. «Салют» казался величественным и одиноким. Наш старый друг, который радушно приютил нас, обогрел, накормил и даже попарил в баньке…

Волков, видимо, тоже в этот момент вспомнил о бане — щелкнув тумблером, он отключил связь с Землёй и благим матом заорал:

— Твою ж мать, Архип!!!

Я посмотрел на него и сразу всё понял.

Волосы зашевелились на моей голове.

Мы забыли водку.

***

Октябрь восемьдесят седьмого выдался необычайно сухим и тёплым. Лучи восходящего солнца золотили верхушки елей за окном и наполняли комнату мягким розовым светом.

Михаил Сергеевич только что позавтракал.

Теперь он сидел у небольшого столика, накрытого светлой скатертью. Перед ним стояла фарфоровая чашка, от которой поднимался едва заметный пар. Рядом с чашкой лежала свежая пресса — пахнущая типографской краской стопка сегодняшних газет.

Горбачёв не спешил. По утрам, пока дела мирового масштаба ещё не успевали захватить этого вершителя судеб целиком, он позволял себе это простое человеческое удовольствие — выпить после завтрака чашечку чаю и полистать свежие газеты. Впрочем, и сейчас он оставался проницательным политическим игроком. Взгляд его, привыкший сканировать тексты на предмет скрытых смыслов и двойных трактовок, мгновенно выхватывал главное.

Перовой Михаил Сергеевич, разумеется, взял со столика «Правду».

«Закон о государственных предприятиях принят Верховным советом».

Горбачев поднял чашку, сделал глоток. На губах его промелькнула короткая улыбка, которая тут же сменилась выражением глубокого удовлетворения. Он слегка кивнул сам себе, словно подтверждая правильность сделанного хода в сложнейшей партии.

— Рая! — позвал он, не оборачиваясь. Голос его звучал бодро — в нем пока чувствовался прилив сил, который редко удавалось сохранить к середине дня. — Слышишь, Рая? Приняли! Все-таки приняли закон о госпредприятиях!

Раиса Максимовна вошла в комнату, подошла ближе, глядя на мужа со смесью гордости и материнской тревоги.

— Понимаешь, — продолжал Михаил Сергеевич, жестикулируя свободной рукой, — эти оппортунисты… они ведь как никогда были близки к тому, чтобы задавить всё новое, всё прогрессивное своей замшелой косносостью! Я чувствую их дыхание за спиной, Рая. Они пытаются затянуть петлю на шее реформ, твердят о стабильности, когда нам нужен рывок!

Раиса Максимовна молча положила руку ему на плечо.

— Ты слишком много работаешь, Миша, — тихо сказала она. — Даже за завтраком ты в бою.

Горбачев благодарно улыбнулся и снова взял в руки газету.

«Труженики космической промышленности в честь грядущего семидесятого юбилея Великой Октябрьской Социалистической Революции раньше планового срока передали отряду советских космонавтов новый исследовательский модуль „Квант“. Модуль выведен на околоземную орбиту и пристыкован к орбитальной станции „Мир“. Интернациональный экипаж на орбите — Владимир Волков, Архип Проскурин и Мечислав Ратнег — приступил к расконсервации модуля и включению его в состав орбитального комплекса „Мир“».

Горбачев прочел заметку вслух, смакуя каждое слово.

— Видишь? — он поднял глаза на жену, и в них вспыхнул торжествующий огонек. — Вот это я называю настоящим делом!

Он снова уткнулся в текст, пробегая глазами по именам: Волков, Проскурин, Ратнег.

— Могут же! — воскликнул он, вновь обращаясь к жене. — Вот когда им хвоста как следует накрутишь, только тогда они начинают заниматься делом! А то ведь придумали — шатл американский сбивать!!!

Он отпил глоток чая. В его голове уже складывалась блестящая цепочка: экономическая реформа должна дать ресурсы для космоса, а успех в космосе должен стать мерилом успеха экономической реформы. Это будет замкнутый цикл прогресса, который никому, кроме него, не запустить. Нужно будет обязательно рассказать Яковлеву и Шеварднадзе.

Он замолчал, глядя куда-то поверх газеты, в бесконечную синеву неба за окном. В этот момент он был не просто Генеральным секретарем ЦК, обремененным мелочным грузом ответственности за ядерное сдерживание и дефицит товаров на прилавках. Он был мечтателем, который свято верил, что стальной век может смениться веком разума, если только ему хватит воли сломать отработавшие своё замшелые механизмы, сдерживающие стремительный взлёт.

— Кремлевский мечтатель! — подумал он о себе — Да, да, как Ленин!

Начинался длинный день, который непременно будет полон великих свершений.

***

Готические своды Национального собора напоминали стоявшему в задних рядах Роберту Гейтсу чрево кита. Глядя белокаменные ребра и позвоночник на потолке, он чувствовал себя библейским пророкам Ионой. Так же как Ионе, ему предстоит покинуть чрево и идти служить — на его плечи ляжет вся тяжесть руководства самой могущественной спецслужбой мира.

Но пока — пока он молча стоял в заднем ряду, разглядывая спину Рейгана. Президент стоял неподвижно, отдавая последнюю дань самому верному своему соратнику.

Лакированный гроб Уильяма Кейси стоял в центре, у алтаря, монументальный и помпезный. Церемония тянулась медленно, не торопился никто — ни президент, ни священники.

Гейтс, глядя в «космическое» окно, где в центре витража красовался привезенный Базом Олдриным камень с Луны, в который раз думал о том, что Национальный собор идеально выражает дух Америки. Спроектированный в псевдоготическом стиле британским архитектором, с лунным камнем в витраже и горгульей в виде головы Дарта Вейдера, до сих пор официально не достроенный собор был как сами Соединенные штаты — древним и молодым одновременно.

Какое-то движение в первых рядах привлекло внимание Роберта. Невесть откуда взявшийся сухощавый старик обнимался с президентом, здоровался за руку с госсекретарем и министром обороны.

— Доннели — негромко проговорил кто-то сзади.

Старик тем временем отошел в задние ряды и встал рядом с Гейтсом. Его молодые глаза, ясные и пугающе проницательные, буквально впились в его лицо.

— Здравствуй, Роберт, — произнес Доннелли.

Гейтс склонил голову в знак уважения.

— Добрый день, сэр. Я не ожидал вас здесь увидеть.

Доннелли молча кивнул.

— Билл всегда любил эффектные финалы, — заметил через некоторое время старик. Он склонил голову к Гейтсу, понизив голос до шепота — Скажи мне, мой мальчик… Как вы это сделали? Как вы смогли добыть координаты?

Гейтс замялся. Уровень допуска старика не был ему известен… С другой стороны, какого лешего, это же был сам Донелли!

— Технический перехват, — коротко пояснил Гейтс. — На «Дискавери» был мой человек, и по перехваченным данным командной линии русской станции он смог определить вектор. Он понял, куда именно был нацелен этот чертов русский «Ясень». Дальше всё было просто — мои яйцеголовые парни потратили несколько дней, разглядывая этот участок неба в телескопы, и наконец обнаружили то, что нам было нужно.

Старик довольно хмыкнул и положил свою сухую, крепкую ладонь на плечо Гейтса.

— Хорошая работа, Роберт. Чистая работа, — сказал Доннелли — но не чертыхайся в доме Божьем, сынок!

Церемония тем временем подходила к концу, и высокие гости начали один за другим выходить из нефа.

Доннелли в числе последних подошел к гробу Кейси, остановился у самого края, глядя на лицо покойного. В свете свечей кожа Кейси казалась восковой, но черты лица были по-прежнему полны той решимости, которая никогда его не оставляла при жизни.

Доннелли наклонился чуть ближе.

— Ну что, мой мальчик… — прошептал он. — Твоя последняя операция увенчалась успехом.

Доннелли выпрямился, и, не оборачиваясь, направился к выходу, и его фигура растворилась в дневном свете, сияющем за открытыми дверьми собора.

Гейтс подошел к гробу последним.

В полумраке лицо Уильяма Кейси в гробу на секунду показалось ему живым. В уголках губ мелькнула едва заметная, безмятежная улыбка. Роберт коснулся холодной руки шефа в последнем пожатии, помолчал и тоже направился к выходу.

***

Экипаж станции «Мир» заканчивал дневные дела и готовился ко сну. Освещение на станции стало мягким и успокаивающим, из динамиков лилась тихая музыка. Трудовой день завершён, сейчас личное время, а завтра — целый день заслуженного отдыха.

Я пил чай. В иллюминаторе в который раз проплывала ночная Земля, но к этому зрелищу невозможно было привыкнуть.

И Волков, и Ратнег поочередно переговорили с семьями, у меня же связи с Землёй на сегодня запланировано не было.

— Послушай, старик — молча спросил я Дениса — а что это такое всё же было со мной на «Алмазе»? Почему на меня вдруг накатила та старая история, как я пацаном тонул на плоту? Я ведь про нее забыл еще в детстве.

— Это называется паническая атака, старик. Мозг часто в таких случает достает из подсознания подходящие по его мнению к ситуации сильные впечатления.

— Атака? Что еще за атака такая, никогда про нее не слышал.

— Да, я помню что в СССР вроде бы такого не было. Считалось тлетворным влиянием Запада. А я вот тоже что-то такое в прошлой жизни перенес и даже знаю методику купирования.

— Слушай, а в чём причина то? Атака или нет, но мне кажется, это серьезное психическое отклонение. Я сейчас вообще нормальный?

— Нагрузки на психику превысили даже твой очень высокий адаптационный порог. Этот полёт, разрыв с Аней…

— Разрыв?! — переспросил я и надолго замолчал.

Конечно, разрыв. Разрыв! Но я себе в этом до сих пор не признавался.

В этот момент и наша беседа, и весь вечерний покой станции были прерваны громким писклявым зуммером. Теперь каждый из нас узнал этот звук, и в трех парах глаз появилась одинаковая тревога.

Волков подлетел к шкафу, вынул гарнитуру с микрофоном и, натянув наушники, мрачно произнёс позывной:

— «Гранит-первый» на связи.

С каждой минутой лицо Владимира разглаживалось, напряженность отступала и, наконец, на его губах заиграла улыбка. Пару раз он бросил в микрофон «Так точно» и «Слушаюсь». В конце разговора радостно рявкнул «Служу Советскому Союзу», повесил гарнитуру на место и закрыл шкаф.

— Ну что, мужики — Волков не стал тянуть драматической паузы. — Тебе, Славка, «Дружбу народов», мне — лампасы, а бортинженеру нашему — «Героя».

— А обмыть то нам и нечем. Наш герой на «Салюте» водку оставил! Так что, придется ждать возврата.

После радостных объятий и взаимных поздравлений я вернулся к иллюминатору. Над ночной Землей уже занимался рассвет.

— А не хочется его совсем, возврата то — сказал я Денису. Вот здесь бы и поставить точку.

— Точно, старик. Точку — философски заметил Денис. — Точку невозврата.

КОНЕЦ