1985: Центробежное ускорение

Глава 1. Тени на перроне

— Помнишь, ты просил меня рассказать о себе? — услышал я голос Дениса.

Ответить я не успел — меня накрыла картинка.

Ярмарка. Райцентр, кажется, майские праздники. Мать смеётся, запрокинув голову, а отец, вытянув вперёд три стаканчика с пломбиром, идёт к нам, балансируя, но мороженое держится, не падает. Я видел, что в руках у отца четыре стаканчика, и при этом знал, что их три.

Я смотрел на это — и чувствовал чужие ощущения.

Картинка была моя. Я помнил этот день. Но тепло, которое поднималось в груди, когда я смотрел, как отец улыбается, прищурившись от солнца, а мать держит меня за руку, — это было его тепло. Дениса. Все ощущения от этого воспоминания были чужими. Воспоминания мои, а ощущения — его.

Я понимал, что остаюсь здесь, на Казанском вокзале в Москве, — и одновременно был там, в собственном прошлом, которое было, впрочем, не совсем моим. Прошлое и настоящее, своё и чужое наложились друг на друга, слились…

Отец и мать внешне были теми же самыми, но узнавал я их по-другому — словно видел чужими глазами. А Степана не было. Совсем. В том дне, каким его ощущал Денис, брата не существовало.

Картинка погасла.

Я моргнул. Вокзал снова был только вокзалом — люди шли по перрону мимо, кто-то задел мой чемодан и глухо извинился.

— Понял? — спросил Денис.

Я встряхнул головой, заставив себя вернуться в настоящее.

— Кажется… Кажется да. Я понял.

— Кстати, нас ждут, — сказал Денис.

Я поднял глаза. Два человека в толпе казались яркими, выделенными — как будто безымянный художник прорисовал их тщательнее всех остальных в живой картине вокзальной суеты.

Один стоял слева от входа в зал ожидания. Невзрачный, в сером плаще, с газетой в руках, смотрел поверх листа в мою сторону. У автомата с газировкой стоял другой — молодой, в джинсах, с сумкой через плечо. Он вертел в руках монету, но почему-то не опускал её в щель.

— Появились наконец тонкие линии? — мысленно спросил я.

— Нет, — ответил Денис. — Я смотрю как бы сверху на то, что видишь ты. Эти двое как будто дернулись, когда нас увидели. Думаю, узнали.

Я постоял секунду, переваривая сказанное.

— Круто, — сказал я.

— Сам в шоке.

В горле пересохло, я прокашлялся, поднял чемодан с перрона, перехватил палку поудобнее и потихоньку поковылял. Человек с газетой опустил лист, и я на секунду поймал его взгляд — он безразлично скользнул по мне без всякого любопытства.

— Товарищ Проскурин?

Спокойный и будничный голос раздался сзади. Я обернулся.

Сзади оказался мужчина в штатском — короткая стрижка, светлые глаза. Такое лицо трудно запомнить, а если и запомнишь — не сможешь потом описать. Он улыбнулся, достал из кармана красную книжечку и раскрыл на секунду.

— От товарища Комова. Вас ждут. Прошу за мной.

Он забрал у меня чемодан, не спросив, проделав это так естественно, будто был моим попутчиком, и мне ничего не оставалось, как пойти за ним следом.

Стеклянные двери распахнулись, впуская нагретый солнцем июльский воздух с Комсомольской площади, и мы вышли в город. Парень шёл чуть впереди, не оглядываясь, но я чувствовал — он знает, что я иду за ним.

Я на секунду обернулся — те двое, у входа в зал ожидания и у автомата, оставались пока на месте.

Невзрачный парень подошёл к серой «Волге», открыл заднюю дверцу, положил чемодан на сиденье.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел назад, рядом с чемоданом. Парень захлопнул дверцу, устроился на переднем сиденье рядом с водителем. Тот даже не обернулся. Машина тронулась.

Мы пролетели мимо высокого дома из светлого кирпича выехали на широкую улицу. Улица была чистой, асфальт ровным, и на газонах были посажены цветы — жёлтые и оранжевые, в строгом, не привычном мне порядке.

Я представил, что буду ходить здесь каждый день. В куртке, с портфелем и, хотелось бы, без костылей. Студент.

Странно.

«Волга» неожиданно свернула на тихую улицу со старыми деревьями и невысокими домами. Проехав в чугунные ворота с красной звездой, мы остановились.

— Приехали, — сказал, обернувшись, мой провожатый. — Товарищ Комов уже здесь.

***

Я кое-как выбрался из машины, сотрудник достал мой чемодан, и мы прошли по асфальтовой дорожке к старому двухэтажному зданию, укрывшемуся в тени вековых лип.

Меня проводили в комнату — стол, стулья, графин с водой, два граненых стакана. На стене — портрет Дзержинского. Феликс Эдмундович смотрел строго, чуть прищурившись.

Комов встал из-за стола и усмехнулся. Он был в гражданском — серый костюм, галстук, очки в тонкой оправе. Но выправка и взгляд оставались прежними.

— Это ваш кабинет? — спросил я.

— Нет, что ты, — он покачал головой. — В наши кабинеты посторонним нельзя. Это комната для встреч.

Мы обменялись крепким мужским рукопожатием.

— Садись, Архип. Как добрался?

— Нормально, — я сел на стул, прислонил трость к столу. — Спасибо, что встретили.

— Не благодари. — Комов отодвинул графин, освобождая место на столе. — Долг Комитета — помогать тем, кто помог ему.

— Понимаешь, Архип, теперь я не смогу с тобой общаться дальше. Если только неофициально, — он добродушно усмехнулся, — я уже передал твое дело по команде — в Пятое управление. У них свои задачи и специфика тоже своя.

Я молча кивнул, хотя последнюю мысль и понял не вполне.

Комов внимательно посмотрел на меня поверх очков, потом улыбнулся:

— Но у них есть указание с самого верха, — он едва заметно кивнул на потолок, — тебя не доставать и в своих операциях, по возможности, не задействовать, но, при необходимости, аккуратно тебе помогать.

— Так что ты у нас в неприкосновенном запасе, — усмехнулся Комов. — Институтский куратор в своё время вызовет тебя для знакомства.

— А пока у тебя всё хорошо. Документы твои институт принял, и общежитие на время вступительных экзаменов тебе выделили. Комната, правда, двухместная — прости, лучших хором для тебя у них нет.

— Спасибо, — сказал я. — Я и не привык к хоромам.

Комов глянул на меня с одобрением.

— Завтра с утра дуй в приёмную комиссию, смотри даты экзаменов, готовься. Ты, я вижу, без книг?

Я потупился.

— Тяжело пока таскать. Думал, в институтскую библиотеку пойду.

— Правильно думал, — Комов кивнул. — Спроси в приёмной комиссии про библиотеку, помогут герою.

Он усмехнулся с теплотой, которой я не ожидал от этого человека — он всегда казался мне ледяным.

— Деньги-то у тебя есть? — спросил он.

Я замялся. В кармане лежало пять рублей.

— Есть немного, — сказал я.

Комов покачал головой, достал из папки салатовую книжечку и протянул мне.

— На, возьми.

Я взял. Книжка Гострудсберкасс. На обложке — герб, внутри мое имя, напечатанное на машинке, и сумма — одна тысяча четыреста семнадцать рублей тридцать пять копеек.

— Тут твоя зарплата за год, — сказал Комов. — Верещагин слово сдержал — я и сам не понимаю, как у него получилось, но выбил тебе доплату за совмещение. Так что зарплата у тебя вышла почти офицерская.

Я ошалело смотрел на цифры в книжечке.

— Командир части тоже премию тебе выписал за спасение государственного имущества, — продолжил Комов. — Финансисты ваши всё собрали и на вклад до востребования на твоё имя зачислили.

— С-спасибо, — промямлил я.

— И вот еще что, — Комов вырвал листок из блокнота, что-то черкнул и протянул мне. — Брату моему техник нужен на полставки. Он в Институте космических исследований работает, на Профсоюзной. Как освоишься, позвони ему.

— Позвоню. Обязательно позвоню, — ответил я.

Комов встал, и я поднялся следом, опираясь на трость. Он протянул руку, я пожал.

— Ну что, сержант? До скорого?

— До скорого, — ответил я.

Он легонько хлопнул меня по плечу.

— Давай, ни пуха тебе на экзаменах.

— Спасибо, — ответил я.

Дед еще в детстве выбил у нас с братом привычку чертыхаться.

Комов усмехнулся и покачал головой.

— Иван до общаги тебя подбросит, — он кивнул в сторону двери. — А дальше — дальше давай сам. Помни, Москва, брат, слезам не верит!

***

Комната мне сразу понравилась — угловая, светлая. Две койки с панцирными сетками, шкаф, два письменных стола.

Соседа не было. Обе койки пустовали, застеленные, но без признаков жизни. Я выбрал ближнюю к двери, сел — пружины едва слышно скрипнули.

Разобрал чемодан. Мать положила две рубашки, смену белья, полотенце, мыло в мыльнице, кружку. На самом дне — банка с эликсиром жизни от деда, завёрнутая в полотенце. Я поставил банку на тумбочку, повесил рубашки в шкаф. Сел обратно на кровать и задумался.

Мы договаривались с Аней на завтра. В три. У Большого театра. Но как туда добраться — я не представлял.

Мы выбирали место первого свидания еще в госпитале, когда Аня навещала меня в последний раз перед разлукой. Сидели на покрытой облупившейся краской скамейке в больничном сквере, и она крепко держала меня за руку. Мы хотели вернуться осенью в Москву — я с Алтая, она из Енисейска. Оставалось договориться о месте свидания.

— Красная площадь, — предложил я.

— Там очень людно, сестра водила меня вчера, — поморщилась она. — Очередь в Мавзолей, туристы… Я боюсь, мы не разглядим друг друга…

— Большой театр! — воскликнула она громко, и старушка на соседней скамейке обернулась. — Все в Москве знают, где Большой театр!

Я усмехнулся.

— У второй колонны слева! — предложила она. — Если стоять лицом к театру, слева.

Я кивнул, запоминая.

И вот теперь сидел на койке в пустой комнате и соображал, как мне быть. В Москве я совсем не ориентировался. Надо карту найти, что ли. У кого-то в общежитии наверняка есть карта. Или в библиотеке. Или…

В голове вдруг появилась полная, кристальная ясность.

Пешком до метро — минут десять, или автобус. Станция «Войковская». Зелёная ветка, в сторону центра. Шесть остановок — и «Театральная». Выход в город — на Театральную площадь. Большой театр — сразу перед глазами.

Я замер.

— Ты не говорил, что ты москвич, — ошарашенно произнес я вслух.

— Кто бы ещё помнил, — ответил с усмешкой Денис.

Я покачал головой, улыбнулся. Встал, прошёлся по комнате, проверяя, как слушаются ноги. Палка всё ещё нужна, но до театра должен добраться.

***

В метро мы немного поскандалили с Денисом. Станции назывались совсем не так, как он помнил, но мы быстро разобрались. Мне нужна была Площадь Свердлова.

На площадь я вышел без четверти три. Солнце пекло так, что асфальт под ногами пружинил, а воздух дрожал над мостовой. Я подошел к Большому и остановился у второй колонны слева, опёрся на палку и огляделся. Театр стоял огромный, светлый; колонны тянулись вверх, к небу, и на них, где-то в вышине, золотились кони.

Аня вынырнула из толпы у фонтана в лёгком платье в горошек с сумкой через плечо и побежала ко мне, придерживая рукой разлетающиеся рыжие волосы. В трёх шагах от меня она перешла на шаг, потом остановилась. Смотрела на меня, улыбаясь.

— Архип.

— Аня.

Она оглядела меня: палку, новые брюки и рубашку, которую я погладил утром в прачечной на первом этаже общежития. Лицо её было спокойным, но в глазах плясало что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

— Ты ходишь, — сказала она. — Без костылей.

— Почти, — согласился я.

— Ты… ты так быстро поправляешься.

— Секрет простой, — я усмехнулся. — Я теперь алкоголик. Начинаю день с самогонки.

Она ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Шучу. Дед настойку сделал на золотом корне и мумие. Пью по стопке натощак. Сказал — месяц пьёшь, месяц отдыхаешь. Потом еще месяц — и можно в космос.

Аня рассмеялась. Смех у неё был звонкий, заразительный — люди вокруг оборачивались, тоже улыбаясь.

— Ну и дед у тебя! — она взяла меня под руку. — Пошли.

— Куда?

— Не знаю. Гулять.

Мы пошли по площади, потом свернули на проспект Маркса. Людей было много — женщины с авоськами, мужчины в светлых рубашках, пионеры в галстуках. Кто-то нёс связку шаров, и шары — белые, красные, синие — покачивались в воздухе, как большие цветы.

У автомата с газировкой мы остановились. Я достал монету, опустил в щель и нажал на кнопку. Вода ударила в стакан — холодная, пузырчатая.

— Тебе с сиропом? — спросил я.

— Я сама, я хочу сама! Сейчас, — она порылась в сумке, достала монетку и опустила в другой автомат. Вода полилась уже коричневая, сладкая.

Мы выпили стоя, прислонившись к низкому парапету. Стаканы были общие, стеклянные, с толстыми стенками. Я ополоснул свой и поставил на решётку. Аня допила и облизала губы.

— Вкусно, — сказала она.

Дальше пошли по улице Горького. Здесь было наряднее — витрины, свет, фонари на чугунных столбах. У киоска «Мороженое» я остановился, заметив рядом лавочку. Конечно, я не подавал виду, но уже сильно устал.

— Будешь мороженое? — спросил я.

— А какое у них есть?

Я заглянул в окошко.

— Пломбир в вафельном стаканчике. Эскимо. Сливочное. Лакомка…

— Лакомка! — сказала она быстро. — Я ни разу не пробовала.

Я взял два. Мороженое было в шоколадной глазури с ореховой крошкой на палочке. Аня откусила и зажмурилась.

— Это же… это же… — она не могла подобрать слова.

— Вкусно, — закончил я.

— Очень!

Она ела быстро, как тогда, в Енисейске, в кафе-мороженом. Глаза прищурены, на щеках проступили веснушки.

— Ой, смотри, какая форма красивая, — сказала она шёпотом, будто боялась, что тот, кого она разглядела, услышит. — Не наша. Смотри, офицер на соседней лавочке.

Я перевёл взгляд. На соседней скамейке сидел офицер в форме незнакомого покроя; необычная квадратная фуражка лихо сдвинута на затылок. Форма была аккуратная, тёмно-серая, с серебристыми пуговицами.

— Кажется, поляк, — сказал я. — Эта фуражка называется конфедератка. Судя по погонам — капитан.

— Откуда ты это всё знаешь? — удивилась Аня.

— В учебке показывали. Формы стран НАТО, Варшавского договора. Знаки различия. Учили разговорником пользоваться.

Мы как раз доели мороженое и встали. Капитан сидел, откинувшись на спинку скамейки; глаза открыты, смотрели прямо перед собой, в кусты сирени. В правой руке, зажатая между пальцами, тлела зажженная сигарета. На асфальте валялась выпавшая из рук зажигалка — тяжелая, металлическая. Изо рта по подбородку тянулась тонкая струйка слюны, блестела на солнце.

Аня вскрикнула и прижала ладонь ко рту.

Сзади послышались быстрые шаги.

— Посторонитесь, — сказал мужской голос. — Я врач.

Мужчина в тёмном пиджаке с портфелем в руке прошел мимо меня и склонился над поляком. Поставив портфель на скамейку, он взял офицера за запястье, подержал, потом наклонился, приоткрыл веко и заглянул.

— Сердце, — сказал врач негромко, ни к кому особенно не обращаясь.

Он повернулся к нам, быстро оглядел прохожих.

— Вызовите кто-нибудь скорую, — голос у него был чёткий, командный. — Вон автомат на углу.

Какая-то девушка в светлом платье, услышав это, бросилась к телефонной будке. Женщина с коляской подошла ближе и замерла, прижав руки к груди. Мужчина в кепке остановился и смотрел, не отрываясь.

— Смотри, — сказал мне Денис.

Я обернулся. Человек в сером костюме шёл прочь от скамейки. Шёл быстро, но не бежал. Он не оглядывался. На голову ему упал вечерний луч солнца, вызолотив седые виски. Шёл он ровно, не сворачивая в сторону Садового кольца.

— Смотри, — повторил Денис. — Он уходит, не оглядываясь, но всё его внимание — здесь.

Врач тем временем осторожно приподнял поляка под мышки и опустил на траву. Расстегнув верхние пуговицы кителя, он склонился, приоткрыл рот, проверил, не запал ли язык, и начал делать искусственное дыхание. Потом положил ладони на грудь, несколько раз резко надавил, отсчитывая ритм, затем снова — искусственное дыхание. Лицо поляка было спокойным, будто у спящего.

Через несколько минут, завывая сиреной, подлетела скорая.

— Освободите дорогу! — крикнул кто-то.

Толпа расступилась. Санитары выхватили из машины носилки и подбежали к скамейке. Доктор из скорой опустился рядом и раскрыл чемоданчик. Врач, не оборачиваясь, коротко бросил: «Остановка, работаю третью минуту».

Доктор из скорой приложил к груди пациента дефибриллятор и дал разряд. Один из санитаров готовил укол, второй сменил подошедшего к лавочке первым врача и продолжил массаж сердца.

Аня взяла меня за руку.

— Пойдём отсюда, — сказала она тихо.

— Пойдём, — ответил я — зрелище действительно было не очень приятным.

Молча, всё еще под впечатлением от случившегося, мы вышли на Пушкинскую площадь и встали у фонтана. Слушали, как вода шумит, разбиваясь о гранит. Вокруг непрерывным потоком шли люди: кто-то смеялся, кто-то ругался, женщина кричала на ребёнка, который залез в воду.

Обычное московское лето.

— А ты быстро до театра добрался? — спросила она. — Я заплутала в метро, пропустила пересадку, три раза спрашивала дорогу.

— Я нормально, мне подсказали. — усмехнулся я.

— Кто?

— Один знакомый. Он… москвич.

Аня посмотрела на меня с интересом, но расспрашивать дальше не стала.

— Я скучала, — сказала Аня тихо, когда мы вышли к Никитским воротам.

— И я скучал, — ответил я.

Она остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, рыжие волосы пылали, сквозь лёгкое платье просвечивала точёная фигурка.

— Мы же не расстанемся больше? Не потеряемся в этом городе?

Я обнял её и поцеловал.

Глава 2. Встречи

В общежитии меня уже ждал сосед.

— Здарово! Я Василий. Можно Вася, — представился он.

— Архип, — ответил я и сел, прислонив палку к тумбочке.

— Знаю, — кивнул Вася. — Комендант рассказал. Герой, значит?

— Да какой из меня герой! А ты откуда сам? С Дальнего Востока? — спросил я, уловив в его выговоре знакомую округлость гласных.

— Да, — ответил он после секундной паузы. — Из тех мест.

— Физматшколу там окончил, — продолжал Вася, и в голосе его мелькнула гордость. — Золотая медаль. Вот, сюда поступаю. Хотел в МГУ, но туда даже документы не приняли.

Пугачева по радио закончила «Маэстро», и голос диктора стал жестче.

Вася насторожился. Он подался вперед, прислушиваясь: Польша, Варшава, заявления администрации Рейгана.

«…ТАСС называет заявления американской администрации провокационными и грубым вмешательством во внутренние дела демократической Польши. Вашингтон своими призывами к компромиссу на самом деле подталкивает протестующих к конфронтации и кровопролитию…»

Вася слушал жадно, уставившись на черную тарелку репродуктора, меня же политика в то время интересовала постольку-поскольку.

Вася мне сразу понравился — была в нём какая-то открытость, внутренняя сила.

— Умный, обиженный, злой. Взрывоопасное сочетание. — прокомментировал Денис.

— Да брось ты, зануда, нормальный парень!

— Он тебе нравится, потому что он сильный. А сильный он потому, что на весь мир обозлённый.

Новости тем временем кончились, и Вася, убавив громкость, подошёл к окну.

— Москва, — сказал он, глядя вниз, во двор, где дети гоняли мяч. — Город возможностей.

— Ты поди есть хочешь? — спохватился он. — А то я заболтал тебя. Тут столовая рядом есть недорогая. И библиотеку покажу заодно — а то ты с костылем, но без книг.

— Давай, — улыбнулся я и встал, опираясь на трость.

Он взял с тумбочки ключ и бросил его в карман.

— Пошли, — сказал он.

По дороге я думал: а может, Денис и прав. Может, в этом парне и вправду есть затаенная злость, которая и делает его сильным. Но мне он нравился, и я не мог с этим ничего поделать. В первый раз я был не согласен с Денисом, а ведь совсем недавно я без раздумий выполнял всё, что он скажет — и остался жив…

— Пошли, покажешь свою столовую, — сказал я Василию.

***

Я снова ждал у второй колонны слева. Солнце уже садилось, и Большой театр подсвечивался тёплым жёлтым светом. Колонны тянулись вверх, к темнеющему небу, и на них, высоко-высоко, сияла квадрига — я увидел её в первый раз где-то, кроме обложки учебника истории за седьмой класс.

Я переминался с ноги на ногу, опираясь на трость. Уже меньше, чем в прошлый раз, но мышцы всё равно ещё ныли, если я стоял слишком долго. В бумажнике лежали пятьдесят с чем-то рублей — я снял сотню в сберкассе утром. Четыре сиреневых четвертных — больше денег я не держал в руках ещё никогда. Потом я зашёл в промтоварный магазин, купил импортные вельветовые брюки за сорок шесть рублей, отечественный двубортный пиджак, пару рубашек и две водолазки.

На письменной математике познакомился с Борисом, который требовал звать его исключительно Бобом — парнем с длинными волосами и в джинсовом костюме, — и между делом спросил, куда в Москве почти студенту сводить девушку — чтобы эффектно и недорого. Боб посоветовал кафе «Лира», культовое, сказал, место, там все наши. Кто это — наши, я не понял, но уточнять на всякий случай не стал.

Василий посоветовал парикмахерскую возле общежития — он, кажется, знал про этот город всё, хоть и приехал не намного раньше меня. В парикмахерской после стрижки предложили «освежить» — я согласился, и теперь благоухал «Шипром».

Из толпы у фонтана вынырнули две фигуры. Я сразу узнал Аню — то же платье в горошек, светлая кофта. Рядом с ней шла другая девушка. Высокая, худая, с лицом, которое не сразу замечаешь, а потом не можешь отвести взгляд. Волосы стянуты в хвост так туго, что чуть поднимают брови к вискам. На ней был импортный брючный костюм, ботинки на толстой подошве — всё неброское, но дорогое.

— Ого, — сказал я мысленно. — Девушки-то две. Ты какую выбираешь?

Из темноты от Дениса пришла волна — холодная и тяжёлая — неодобрение, такое плотное, что я на секунду опешил.

— Понял, — сказал я. — Молчу.

Аня подбежала первой, чмокнула меня в щеку.

— Архип, познакомься, это Ирма! Мы на отборе познакомились, она тоже в Щуку поступает!

Девушка кивнула, но не улыбнулась. Она смотрела на меня в упор, не моргая.

— Очень приятно, — сказал я.

Ирма кивнула ещё раз. Аня уже тянула меня за рукав, говорила быстро, горячо, перебивая саму себя:

— Архип, ты не представляешь! Я бы без неё провалилась. Совсем. Насовсем. Я репетировала, читала этот монолог, ну, Натальи Петровны из «Месяца в деревне», и играла, как мне казалось, с чувством, с надрывом, а она, — Аня кивнула на Ирму, — подошла и говорит: «Ты провалишься».

Я посмотрел на Ирму — та молча слушала Аню, сложив руки на груди.

— Я говорю: «Почему?» А она: «Потому что ты играешь чувство. А надо чувствовать. Ты должна не казаться Натальей Петровной, ты должна быть ею. Любить. Страдать».

Аня говорила, жестикулировала, то и дело оборачивалась на Ирму, будто искала подтверждения.

— И я вдруг поняла, — она остановилась, перевела дух, и голос её стал тише и глубже, — что Беляев — это ты, Архип. А замужество, которое мешает ей любить — это наша разлука. Тайга, которая мешала нам быть вместе.

Она пристально смотрела на меня, и в глазах её была такая серьёзность, что я не нашёлся, что ответить.

— И я сыграла! — Аня рассмеялась, отпустила мой рукав.

— Ты хорошо сыграла, — сказала Ирма. — Но ты поняла, что ты сейчас призналась молодому человеку?

Ирма говорила с лёгким прибалтийским акцентом, что ещё добавляло ей шарма.

Аня замерла, потом покраснела, потом рассмеялась, закрывая рот ладошкой.

— Ой.

Я тоже засмеялся. Ирма, кажется, тоже улыбнулась, хотя её улыбка была такой короткой, что я не был уверен, не померещилось ли мне.

Мы пошли в сторону Петровки, потом свернули в Камергерский переулок. Аня шла рядом, иногда касалась меня плечом, иногда хватала за руку, когда начинала рассказывать очередную деталь. Ирма шла с другой стороны.

— И вот я перед комиссией, — продолжала Аня, — а вместо них у меня в голове зеркало. Я думаю: вот она я, Наталья, люблю, страдаю, а там, за сценой, тайга, медведи, разлука, и Архип, который сидит где-то в этой тайге и ловит свои сигналы.

— С медведями, — вставил я.

— Непременно с медведями! — горячо согласилась Аня. — И когда я закончила, сам Георгий Михайлович, сам Вишневский сказал, что я лучшая Наталья Петровна за пять лет.

Она остановилась, посмотрела на меня с вызовом.

— Ты представляешь?

— Представляю.

— Ничего ты не представляешь. Ты толстокожий!

Ирма, которая до этого молчала, вдруг рассмеялась:

— Нет, он не толстокожий, он просто мало говорит!

Аня посмотрела на неё, потом на меня, потом — подозрительно — снова на Ирму.

— Ты за него заступаешься? Вы же только что познакомились!

— Я не заступаюсь, — ответила Ирма спокойно. — Я говорю правду.

Тут мы наконец вышли на Пушкинскую площадь. Новое серое здание с пристройкой на первом этаже — огромные окна-витрины, неоновая вывеска. Я ещё издали узнал нужное место по описанию Боба. Ещё тот сказал: «Когда увидишь очередь, не пугайся. Если с девушкой, пустят». А у меня было целых две девушки!

Очередь в кафе действительно стояла, и ещё у дверей стоял швейцар в форменной тужурке с ничего не выражающим лицом.

— Сюда, — сказал я, беря Аню за руку.

— Архип, это же «Лира», — удивилась она. — Ты откуда про неё знаешь?

— Знакомый рассказывал. А ты?

Швейцар посмотрел на нас, скользнул взглядом по Аниному платью, по моему пиджаку, по трости, на которую я опирался. Потом увидел Ирму. Кивнул чуть заметно и посторонился.

— Проходите.

Внутри пахло кофе и сигаретным дымом. Свет был слегка приглушённым, на столиках горели лампы под розовыми абажурами. У стены, за столиком на четверых, сидела компания — парни в свитерах, девушки с длинными волосами, кто-то читал, кто-то спорил, перебрасываясь словами через стол. У окна, с книгой в руках, сидел человек с копной тёмных кудрявых волос. Я его не узнал, но Ирма, проходя мимо, чуть замедлила шаг.

— Вон тот, с книгой, — сказала она негромко. — Это Макаревич.

Аня замерла на полуслове, повернулась.

— Кто?

— Андрей Макаревич. Из «Машины времени».

Я посмотрел на человека у окна. Он перевернул страницу, поднёс чашку ко рту, не отрываясь от текста.

Мы сели за столик у стены. Официант — молодой парень в белой рубашке с бегающими глазами — подошёл сразу. Он взглянул на Ирму, и в его лице мелькнуло что-то, похожее на узнавание.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответила Ирма. — Меню, пожалуйста.

Официант кивнул, принёс три тонкие папки. Я открыл свою, пробежал глазами. Лангет, салат, пирожки — в принципе, цены были действительно такими, что пятьдесят рублей казались целым состоянием. Внизу, в разделе «Коктейли», значилось: «Шампань-коблер» — рубль пятьдесят, «Привет» — рубль восемьдесят.

— Архип, тут коктейли, — сказала Аня шёпотом. — Я никогда не пробовала.

— Закажи, — ответил я. — Любой.

Она долго изучала меню, водила пальцем по строчкам, шевелила губами. Ирма сделала заказ быстро, не глядя в папку, как человек, который знает, что хочет. Официант записывал, кивал, и я заметил, что он переглянулся с барменом — пожилым мужчиной с седыми висками, который стоял за стойкой и протирал стекло.

— Тебе часто приходится здесь бывать? — спросил я Ирму.

— Иногда, — ответила она уклончиво.

Бармен поднял голову, посмотрел в нашу сторону, коротко кивнул. Ирма ответила таким же кивком.

Принесли коктейли. Ане — высокий бокал с чем-то розовым, украшенный долькой лимона. Ирме — низкий стакан с тёмно-жёлтой жидкостью, пахнущей апельсином. Я заказал себе пунш — он был дешевле, рубль двадцать, и в меню стояла пометка «безалкогольный», что меня вполне устраивало.

Аня отпила, зажмурилась.

— Это… это же как газировка, только сладкая. И щиплет язык.

— Шампанское, — сказала Ирма. — В коблере есть шампанское.

— А у тебя что?

— Пунш. Он покрепче.

Аня пила маленькими глотками, и на щеках у неё выступил румянец. Она смотрела по сторонам, вертела головой, разглядывала столики, лампы, компанию у стены.

— Тот концерт у «Машины», — продолжила Ирма, кивнув в сторону столика, где сидел Макаревич, — был в ДК имени Горького. Собралось столько народу, что милиция приехала, кто-то сообщил, что у дома культуры митинг. После этого группе запретили выступать в Москве.

— А ты откуда знаешь? — спросила Аня.

— Это все тут знают, — Ирма пожала плечами.

Она помолчала, потом негромко, почти шёпотом, сказала:

— Говорят, он здесь и написал ту песню. «Кафе „Лира“». За тем же столиком, где сейчас сидит. — «А я сегодня один — я человек-невидимка, Я сажусь в уголок. И сижу, словно в ложе, и очень похоже, что сейчас будет третий звонок» — процитировала она.

Аня слушала, открыв рот. Взгляд мой вернулся к Ирме.

— Здесь её место, — подумал я про неё — Она здесь своя.

— Да, — ответил Денис. — Она здесь своя.

— За нас, — сказала Ирма. — За то, чтобы всё получилось.

— Чтобы всё получилось, — повторил я.

Аня подняла свой стакан. Не сказала ничего, только кивнула.

Мы вышли на Пушкинскую площадь, когда уже совсем стемнело. Фонари горели жёлтым, и в их свете кружилась мелкая мошкара. Аня взяла меня под руку, Ирма пошла с другой стороны, чуть позади. Я не видел её лица, но чувствовал, что она смотрит на меня.

***

Директор Кейси стоял у окна своего кабинета в штаб-квартире ЦРУ и, как обычно, смотрел на Потомак. Он снова думал о том, что стекло между ним и рекой слишком толстое. О том, что в молодости архитектура была честнее — камень, дерево, чугун, окна, которые открываются. И виски был вкуснее. И женщины были моложе, и было здоровье…

Он вернулся к столу, тяжело опустился в кресло и нажал кнопку интеркома. Дверь открылась, и вошел заместитель — невысокий, плотный, но подтянутый, с папкой, зажатой под мышкой. Кейси кивнул на стул.

Гейтс сел, положил папку на колено и открыл её. Говорил он негромко, без эмоций.

Разговор шёл о Польше. Операция в разгаре. Режим шатается. Валенса — самый популярный человек в стране, профсоюз «Солидарность» легализован. Москва медлит. Надо дожимать.

Через час, когда все решения были согласованы, заместитель замялся и сделал небольшую паузу.

— Еще есть неприятный инцидент, сэр. — Заместитель перелистнул страницу и провел пальцем по строчке. — Поляки через связного начали шантажировать «Маршала». Требовали организовать передачу оружия с советских военных складов в Польше.

Кейси вынул из рта сигару. — Идиоты! И?!

— «Маршалу» пришлось убрать связного.

— Господи. — Кейси откинулся в кресле и потер переносицу. — Эту нацию в который раз погубит их польский гонор. Я переговорю с Бжезинским. Мы их вытаскиваем, а они… — Он не договорил и махнул рукой.

— Что еще?

— «Сполох», сэр.

Кейси нахмурился.

— «Сполох»? Это тот… — он щелкнул пальцами, вспоминая.

— Тот сержант, сэр. Из тайги.

— А, энсин. — Кейси расслабился и снова взял сигару. — Что с ним?

— Сдает экзамены в университет. Авиация, сэр.

Кейси усмехнулся.

— Какой хороший обычай у русских — экзамены. Не то что у нас.

— Маршал сообщает, что внедрение агента в окружение прошло успешно, — продолжил заместитель. — Объект находится под наблюдением.

— Хорошо. — Кейси оставил сигару в пепельнице. — Пусть «Маршал» пока посидит тихо. Поляков мы успокоим.

— Так точно, сэр. Передадим.

Заместитель закрыл папку, поднялся и, кивнув, вышел так же бесшумно, как и вошел.

Глава 3. Билет номер пять

Последний экзамен — и самый важный — проходил в огромной, рассчитанной на весь поток аудитории. К преподавательскому столу, за которым сидела тройка экзаменаторов, был приставлен стол поменьше и попроще — для отвечающих.

Я сидел в третьем ряду, билет, что я вытянул, лежал на уголке стола. Пятый билет — «Признаки сходимости числовых рядов. Признак Даламбера». Липский называл его одним из «смертельных».

Всё просто. Я мог бы рассказать это с закрытыми глазами после лета, проведённого с учебниками.

Я перечитал билет. Ответ в голове всплыл сам собой, ясный, как полуденное небо. Признак Даламбера. Предел отношения следующего члена к предыдущему. Если меньше единицы — сходимость. Если больше — наоборот. Равно единице — вопрос открыт. Всё.

«Не понимаю, — пришло от Дениса. — Это же… это база. В чём ловушка?»

Я пожал плечами и принялся набрасывать на черновике формулировку, примеры, границы применимости. Ручка скользила по бумаге, оставляя аккуратные, уверенные строчки. Денис молчал, но я чувствовал его одобрение — пока всё верно.

Дверь внезапно распахнулась, и в аудиторию вошел крепкий пожилой мужчина. Одежда его была гражданской, но выправка — военной. Он, даже не глядя в сторону экзаменаторов, стремительно прошёл между рядами прямо ко мне.

— Абакумов, Михаил Андреевич, — сказал он негромко. — Твой куратор.

Сел на соседний стул, положил на стол свои тяжелые руки. Стул под ним скрипнул жалобно, но выдержал. Я опустился следом, чувствуя, как горят уши, а сердце колотится где-то у горла.

— Если буду нужен, звони во второй отдел, — продолжил Абакумов тем же ровным, будничным тоном. — А теперь давай сразу к делу.

Он чуть повернул голову, и я увидел его профиль — тяжелый, с крупным носом, с глубокой морщиной от крыла носа к углу рта. Глаза его, светлые, почти бесцветные, смотрели на экзаменаторов.

— Видишь товарища в очках-телевизорах? — спросил он. — Постников. Он нас не любит. Тех, кто служил. И тех, кто пришел от комитета.

Он помолчал. Постников за столом заерзал, снял очки, протер их, надел снова.

— Любит тех, кто мимо армии экспрессом проехал, — Абакумов чуть усмехнулся одними уголками губ. — Как дружок твой Липский.

Я не оборачивался, но кожей чувствовал, как побледнел слева Вася.

— Постников будет тебя сейчас валить, — сказал Абакумов спокойно, без тени сомнения. — Я для этого и пришел, Проскурин. Тебя успокоить.

Он посмотрел на меня в упор.

— Всё, что будешь отвечать, записывай на бумагу, — сказал он. — Подашь потом апелляцию. И всё.

Он снова посмотрел на Постникова.

— Он завалит тебя, — сказал Абакумов, и в голосе его прорезалась жесткая, холодная уверенность. — А я завалю его. Понял, Проскурин?

Я кивнул.

— Он меня видит, — с удивлением продолжал Абакумов. — И ведь всё понимает. А всё равно будет тебя валить. Вот же человек!

Он покачал головой. Потом хлопнул меня по плечу — рука его была тяжелой, как гиря.

— Ладно, — сказал он. — Давай, не дрейфь, герой. Прорвешься.

Он встал, не торопясь, одернул пиджак. Еще раз посмотрел на Постникова, и пошёл к выходу.

Аудитория молчала. Я сидел, глядя на свой билет и слушая, как колотится сердце. Липский рядом дышал часто и неглубоко.

«Ну и ну, — сказал Денис. Голос его звучал удивленно и восхищенно одновременно. — Это кто?»

— Куратор, — ответил я одними губами.

Вызывали меня через двадцать минут. Я вышел к столу, положил билет и черновики перед собой. Постников смотрел на меня из-под очков — глаза у него были маленькие, близко посаженные, и смотрели они без всякого интереса. Рядом с ним сидела седая женщина с усталым, внимательным лицом, и еще один экзаменатор — молодой, с тонкой шеей и тонкими бровями.

— Итак, — голос Постникова был скрипучим, как несмазанная дверь, — вы вытянули билет номер пять. «Признаки сходимости числовых рядов. Признак Даламбера». Рассказывайте.

Я сделал паузу. Собрал мысли. Внутри, в темноте, Денис молчал, но я чувствовал его — настороженного, готового.

— Признак Даламбера, — начал я. Голос не дрогнул. — Назван в честь французского математика XVIII века. Это достаточный признак сходимости. Формулируется так: для ряда с положительными членами вычисляется предел отношения следующего члена к предыдущему. Если этот предел меньше единицы — ряд сходится. Если больше — расходится. Если равен единице — признак не дает ответа, требуются дополнительные исследования.

Постников кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — А что такое «радиус сходимости» в терминах формулы Коши-Адамара? Напишите формулу и скажите, куда исчезает модуль, если ряд комплексный?

Я замер.

«Что?» — Денис дернулся, как от удара. — «Это… это же не школьная программа. Но я это знаю. Знаю. Держи».

Я взял ручку. Написал на чистом листе:

$R = 1 / (\limsup_{n\to\infty} |a_n|^{1/n})$

— Радиус сходимости в комплексной плоскости, — сказал я, чувствуя, как слова складываются в голове сами собой. — Модуль исчезает, когда мы работаем с действительными переменными. В комплексном анализе важно, что радиус определяется через верхний предел последовательности корней, а не через обычный предел. Это обеспечивает корректность для рядов с нерегулярным поведением коэффициентов.

Женщина слева от Постникова подняла голову. Посмотрела на меня внимательно, потом перевела взгляд на Постникова. Сказала негромко, но с нажимом:

— Отлично.

Постников не сдавался.

— Молодой человек, — голос его стал жестче, в нем появилась металлическая нотка, — вы отвечаете так, будто защищаете диссертацию. Вопрос был про признак Даламбера для числовых рядов. А вы мне рассказываете про комплексную плоскость, верхний предел и радиус сходимости. Это материал второго курса, а не вступительного экзамена.

Он снял очки, положил их на стол. Без них глаза его казались маленькими и злыми.

— Формулу Коши-Адамара вы помните, — сказал он, чеканя каждое слово, — а школьный признак Раабе — нет. Вы либо не понимаете, что от вас требуется, либо пытаетесь нас запутать терминами, которых сами не понимаете.

«Да что он себе позволяет, козел очкастый?! — взорвался Денис. — Да я…»

«Тише», — сказал я ему. — «Тише. Я сам».

Я взял ручку. Посмотрел на Постникова. Женщина слева подалась вперед, молодой экзаменатор замер в предвкушении.

— Признак Раабе, — сказал я ровно. — Это способ проверить сходимость ряда, когда отношение соседних членов стремится к единице. Он рассматривает, как быстро это отношение приближается к единице. Если оно приближается медленнее, чем единица плюс единица, деленная на эн, — ряд расходится. Если быстрее — сходится.

Я взял лист и записал формулу.

— Для ряда с положительными членами, если существует предел… — я дописал, поставил точку. — …то при значении, меньшем единицы, ряд расходится, при большем — сходится. При значении, равном единице, признак Раабе также не дает ответа.

Я поднял голову. Женщина слева смотрела на мои записи, потом на Постникова. Лицо ее было спокойно, но в глазах горел холодный, жесткий огонь.

— Виталий Сергеевич, — сказала она громко, с нажимом.

Постников вздрогнул, перевел взгляд на женщину, потом обратно на меня. Поправил очки. Посмотрел в ведомость. Его палец неуверенно скользнул по строчке.

— Прос… — начал он и запнулся. Кашлянул. — Проскурин. Отлично.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась, и я прислонился к стене спиной, чувствуя, как дрожат руки. Пот проступил на лбу, и я вытер его ладонью.

— Даааа, брат, — сказал Денис. Голос его звучал устало, но весело. — Чуть не провалились. А если бы нам попалась великая теорема Ферма, которую я знаю, как доказать, а они еще нет?

Я усмехнулся. Дрожь в руках постепенно утихала.

— За математику Нобеля не дают, — сказал я. — Главное, поступили. Пошли, брат, обедать.

***

В тот вечер Москва была наша.

Девушки появились из-за угла кинотеатра «Россия». Я увидел их сразу — две фигуры в потоке людей, которые из него выделялись. Аня — в длинном вязаном платье цвета топленого молока с сумкой через плечо, и Ирма — в черном облегающем с высокими сапогами.

— Архип! — Аня подбежала, чмокнула меня в щеку и повернулась к Васе. — Это и есть твой сосед? Здравствуйте! Я — Аня.

— Василий, — он кивнул, не протягивая руки, и я заметил, как взгляд его скользнул по Аниному платью, по ее улыбке и задержался на секунду на Ирме.

Та стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Она смотрела на меня и только когда Вася представился перевела взгляд на него — коротко, без интереса.

— Ирма, — сказала она. Голос был низкий, с едва заметной прибалтийской тягучестью.

— Наслышан, — ответил Вася.

— Не сомневаюсь.

Мы двинулись к «Лире», которая понравилась и мне, и Ане, а Ирма там вообще была своей. У входа толпились, но швейцар — пожилой, с лицом, ничего не выражающим, — оценил девушек, посмотрел на нас, сморщился, но кивнул.

— Проходите.

Внутри была полутьма, но зал был полон. Впрочем, нас интересовал сегодня только бар. Мы сели у стойки, и я заказал четыре коктейля «Шампань-коблер» по рубль пятьдесят.

Аня взяла бокал, поднесла к глазам, разглядывая пузырьки.

— Как в кино, — сказала она тихо.

— В каком? — спросил Вася.

— Да в любом кино про красивую жизнь. Во всех, кажется, пьют коктейли, — и она усмехнулась.

Ирма отпила маленький глоток и поставила бокал. Я заметил, что она смотрит на меня, когда Аня и Вася разговаривают между собой.

— Ну давайте тогда за красивую жизнь! — предложил я тост.

Мы выпили. Коктейль был сладким, щипал язык, и в голове слегка зашумело.

***

Из «Лиры» вышли, когда стемнело. Вася шагал впереди, Аня — рядом со мной, Ирма — чуть позади.

Ресторан «София» на улице Горького встретил нас аппетитными запахами жареного лука и приправ. Столик был заказан на четверых, у окна, с видом на освещенную улицу.

Я разложил меню, прикидывая бюджет. Вася смотрел через мое плечо, шевелил губами, считая.

— Сельдь с картофелем, — начал он. — Салат «Столичный». Ассорти мясное.

— Цыпленок табака, — добавил я. — И шашлык.

— Дорого, — неодобрительно заметил Вася.

— Мы скинемся, — сказал я.

Аня слушала, улыбаясь.

— Вы как настоящие инженеры. Все обсуждаете, взвешиваете.

— А что, по-твоему, нужно тратить не глядя? — спросил Вася.

Официант принес заказанные напитки — «Столичную» водку и шампанское. Вася разлил водку в маленькие стопки, я взял бутылку шампанского и наполнил два бокала.

— За поступление, — сказал я. — За нас.

— За высоту, — добавил Вася. — И чтобы у наших актрис всегда были полные залы. За поступление положено водку!

Аня подняла рюмку, чокнулась с Ирмой.

— За взлёт, — сказала Ирма, глядя на меня. — Чтобы ваши самолеты летали лучше всех.

Выпили. Водка обожгла горло, Аня кашлянула и замахала рукой.

— Крепко, — сказала она, вытирая глаза.

— Привыкай, — усмехнулся Вася. — Теперь ты актриса. Актрисы должны уметь пить водку.

— Неправда, — возразила Ирма. — Актрисы должны уметь делать вид, что пьют.

— А ты умеешь?

— Пока что я только умею делать вид, что умею.

Вася рассмеялся. Ирма не поддержала его, только чуть приподняла бровь и снова посмотрела на меня.

Официант принес закуски. Сельдь лежала на картофельных кружках, политая маслом и посыпанная луком. Салат «Столичный» в хрустальной вазе — белый, нарядный, с горошком и кусочками мяса. Аня потянулась к нему первой.

— Анекдот хотите? — спросил Вася неожиданно.

— Давай, — сказал я.

— В институте на вступительном экзамене экзаменатор спрашивает абитуриента: «И напоследок скажите, пожалуйста, почему вы решили поступить именно в наш институт?» Абитуриент: «Пап, ну не задавай глупых вопросов…»

Аня засмеялась первой — звонко, заливисто. Ирма улыбнулась краем губ, но смеяться не стала.

— Еще, — попросила Аня.

— Абитуриент приходит на экзамен. Сильно волнуется, трясется. Вытягивает билет, садится готовиться. Мимо проходит преподаватель, студент спрашивает: «Писло чесать?» Преподаватель отвечает: «Ну если поможет, чешите».

Аня смеялась, закрывая лицо руками, и даже Ирма усмехнулась.

— А ты, Архип, — сказал Вася, — расскажи свой. Про космос.

Я подумал. Вспомнил, как в тайге на точке Мягких травил байки. Про медведя, который пришел на точку, попробовал тушенку и записался в космонавты-добровольцы. Но та история была слишком длинной.

— Спутник потребовал, чтобы ему дали спутницу и после этого прекратили наблюдения.

Аня засмеялась, но смех ее был тише, чем раньше. Ирма покачала головой.

— Хороший анекдот, — сказала она, глядя на меня. — Про то, что даже в космосе должна быть любовь.

— О, да это тост! — прокричал Вася.

— Тост хороший, — сказала Аня, — но мне, пожалуйста, шампанского. Я пока еще не настоящая актриса, я только учиться буду.

Принесли цыпленка табака. Он лежал на круглом блюде, распластанный, румяный, пахнущий чесноком и кинзой. Я взял нож, разрезал его на четыре части и разложил по тарелкам. Вася отломил кусок хлеба, вытер им со дна тарелки сок.

— Вкусно, — сказал он.

Аня отодвинула тарелку, откинулась на стуле.

— Я не могу больше. Я объелась.

— Так и надо, — сказал Вася. — Студент должен наедаться со стипендии и потом месяц голодать.

Заиграл ансамбль. Аня накрыла мою руку своей.

— Ты сможешь танцевать? — Наверное.

Как раз началась новая песня. Мы вышли в свободное от столиков пространство у сцены. Я обнял Аню за талию, она положила мне голову на плечо, и мы медленно закружились среди других пар.

*И забыть по-прежнему нельзя*

*Всё, что мы когда-то не допели.*

*Милые, усталые глаза, *

*Синие московские метели.*

Я чувствовал, как она дышит, как ее ладонь ложится на мое плечо. Мы двигались медленно, почти не сходя с места.

*Снова между нами города, *

*Жизнь нас разлучает, *

*как и прежде.*

*В небе незнакомая звезда*

*Светит словно памятник надежде.*

Аня подняла голову. На глазах у нее блестели слезы, она часто моргала, стараясь их удержать.

— Да что ж такое, — сказала она тихо. — Наш первый танец — и опять разлука.

Я обнял ее крепче, прижал к себе.

— Теперь все будет хорошо, — сказал я. — Слышишь?

Она кивнула, не поднимая головы. Ее пальцы сжали мое плечо, и я почувствовал, что она успокаивается, дыхание становится ровнее. Музыка затихала, последние аккорды тянулись, не отпуская. Аня отстранилась, вытерла глаза ладонью и улыбнулась.

Песня кончилась, раздались аплодисменты и крики «браво», и мы вернулись за столик.

Официант принес пирожные — два эклера и две корзиночки с кремом. Аня взяла эклер, откусила и зажмурилась.

Ирма взяла корзиночку, отломила кусочек, положила в рот. Она делала это медленно, не торопясь, как будто играла на публику.

Из ресторана вышли, когда уже начало светать. Небо над Тверской было бледным, редкие звезды таяли в нем, как сахар в чае. Вася достал из портфеля «Зоркий» со вспышкой и складной штатив-струбцину.

— Фотографироваться будем, — сказал он. — Для истории.

— Темно же? — усомнился я.

— Я профессионал! — успокоил меня Вася. В городской газете фотокором подрабатывал.

Первым кадром стал Большой театр. Мы встали у второй колонны слева — там, где я ждал Аню в первый раз. Вася возился с настройками, щурился, наводил резкость. Потом запустил автоспуск и подбежал к нам, встав рядом с Ирмой и положив руку на талию. Та поморщилась, но руку не сбросила.

— Не двигаться, — скомандовал Вася.

Вспышка ударила ярко, выхватив из темноты наши лица.

Вторым кадром стал фонтан на Пушкинской площади. Я сел на бортик, Аня рядом, обняв меня за плечи. Ирма пристроилась с другой стороны.

— Всем улыбнуться, — скомандовал Вася.

— Не получится, — ответила Ирма. — Мы уже устали улыбаться.

— Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть! Надо, Ирма, надо!

Вспышка ударила в третий раз. Я моргнул и в темноте на секунду увидел нас со стороны — четверых молодых людей на площади, в центре города, который еще не стал нашим, но уже перестал быть чужим. Ирма стояла рядом со мной, и в кадре, который запечатлелся у меня в памяти, она смотрела не в объектив.

— Ну что, — сказал Вася. — По домам?

— По домам, — ответил я.

Мы пошли вниз к метро. Аня держала меня под руку, Ирма шла с другой стороны, чуть ближе, чем следовало. Вася оказался с краю, и я заметил, как он посмотрел на Ирму, на расстояние, которое она держала, и отвел глаза.

«Хороший вечер, — сказал Денис. — Ирма все время смотрела только на тебя, ты заметил?»

«Заметил», — ответил я мысленно.

Мы зашли в метро, и эскалатор понес нас вниз. Ирма стояла впереди, на две ступени ниже.

— Архип, — голос Дениса прозвучал резко, сбивая приятную истому легкого опьянения. — Не оборачивайся. Тот, в сером плаще, с газетой. Ну, который был у вокзала, помнишь? Он здесь, следит с того самого момента, как мы вышли из ресторана.

Я замер.

«Задержись у входа в вагон».

Поезд вынырнул из тоннеля, слепя светом фар головного вагона, затормозил, остановился. Ирма шагнула в раскрывшиеся двери и обернулась — взгляд скользнул по мне, задержался на ком-то за моей спиной. Вася с Аней зашли следом, увлеченные разговором, и ничего не заметили. А я стоял на перроне, глядя в отражение в оконном стекле вагона — неподвижную фигуру в сером.

«Сейчас. Обернись к нему и сразу сделай шаг назад, отступи в вагон».

Я обернулся. Человек в сером плаще — газета теперь была свернута в трубку и зажата в кулаке, как дубинка, — инстинктивно отшатнулся. Я вошел в вагон. Двери тут же закрылись, поезд тронулся, а я сквозь стекло смотрел в его лицо — как и плащ, и ничем не примечательное, как и его плащ.

***

Матанализ у нас, конечно, вел Постников. И он меня не забыл.

Мы с Васей заняли места в середине амфитеатра, ближе к проходу. Я разложил тетрадь, приготовил ручку. Постников вошел в аудиторию без лишнего шума, поставил портфель на кафедру, достал очки. На нем был строгий костюм и аккуратно завязанный галстук. На лацкане сверкал значок выпускника с пропеллером. Он быстро оглядел аудиторию и начал говорить, не поздоровавшись.

— Забудьте всё, чему вас учили в школе, — голос его оставался сухим и скрипучим. — Там была арифметика — набор правил, чтобы получить числовой ответ. Здесь вы будете учиться думать.

Он взял мел и повернулся к доске.

— Математика в авиационном институте — это иностранный язык. Язык, на котором говорит инженер. Сигналы, поля, траектории. Всё, что вы будете строить, считать и испытывать, сначала будет описано здесь, — он постучал мелом по доске. — Потом вы научитесь переводить эту запись на язык чертежа. Потом — на язык металла. Если, конечно, поймете основы.

— Скучно, — сказал Денис. — Кажется, мне тоже это говорили. Всё правильно, но как же это скучно слушать!

Постников положил мел и повернулся к нам. Взгляд его скользнул по рядам и задержался на мне.

— Молодой человек, вы, кажется, знакомы с верхними пределами? Поделитесь опытом? Прошу к доске.

Я не успел удивиться.

«Он никак не уймется!» — возмутился Денис.

Вася качнул головой и шепнул одними губами:

— Попал ты, Архип, как кур в ощип.

Я встал и медленно пошел к доске. Постников смотрел на меня, не отводя глаз.

— Поздравляю вас, кстати, с поступлением, — сказал он, когда я встал у доски. — На экзамене вы, помнится, лихо оперировали верхним пределом в контексте формулы Коши—Адамара. Не объясните нам, почему вы оперировали именно верхним пределом? Так же мне интересно, куда у вас исчез модуль, хотя это и за рамками сегодняшней лекции.

В аудитории затихли. Я чувствовал взгляды на спине. Постников ждал, сложив руки на груди.

Я взял мел.

— Простите, на экзамене я, наверное, действительно перемудрил, — голос мой звучал на удивление ровно. — Формула Коши—Адамара — это действительно общий способ найти радиус сходимости.

Я написал на доске формулу.

— Мы оперируем верхним пределом, — продолжал я, — то есть наибольшей предельной точкой последовательности. Если последовательность сходится, он совпадает с пределом. Если нет — он всё равно существует.

Постников не перебивал. Я продолжил писать на доске.

— Модуль в формуле нужен всегда, потому что коэффициенты могут быть комплексными или знакопеременными. Моя фраза «модуль исчезает» была небрежной. Я имел в виду, что при переходе от комплексного к действительному мы сравниваем x с R уже без модуля, но сам модуль, конечно, никуда от этого не исчезает.

Я опустил мел. Постников молчал, глядя на доску. Потом подошел, взял тряпку и стер написанное — медленно, квадрат за квадратом.

— Вижу, вы понимаете, о чем говорите, — сказал он, не оборачиваясь. — Хотя кое с чем я бы и поспорил. — Он повернулся ко мне. — Ладно. Бывает. Учитесь формулировать точно. Садитесь.

Я вернулся на место. Вася подвинулся, давая мне пройти, и смотрел на меня с уважением, которого я от него не ожидал. Боб сзади похлопал меня по плечу.

Постников встал за кафедру, снял очки и протер стекла платком.

— Теперь я скажу еще раз всем вам, — начал он, и голос его стал тверже. — Главное для нас — не знание сложных красивых формул, а понимание фундаментальных определений.

Он надел очки обратно и посмотрел на аудиторию.

— Знания не должны быть формальными, натасканными. Знания должны быть живыми, готовыми в любой момент к практическому применению. Запомните: зачет у меня вы получите не за то, что вы решите задачу, а за то, что вы обосновали каждый свой шаг. Если вы не можете сказать, почему вы применили тот или иной признак, — вы не инженер, вы ремесленник.

— А дядька-то оказывается не такой уж и плохой, — сказал Денис. — Просто мы с тобой его не поняли.

«Не мы. А ты не понял, брат», — ответил я мысленно и начал медленно и вдумчиво переписывать себе в тетрадь определение предела через эпсилон-дельта.

***

— Проскурин, Липский! — после лекции в коридоре к нам подошел Борис, комсорг курса. — Про взносы не забываем! Десять копеек в месяц. Уже по сорок копеек долга на каждом. Сдаёте старосте. Я потом комсомольские билеты соберу и проштампую.

— Взносы начисляются с момента постановки на учет, — сказал Вася.

— Чего? — не понял комсомольский вождь.

— Взносы начисляются с момента постановки на учет, — повторил Вася. — А когда ты нас на учет поставил?

Борис усмехнулся.

— Липский, тебе бы не умничать, а помолчать. Скажи спасибо, что тебе вообще тут учиться позволили.

Вася молча сжал кулаки.

Борис повернулся ко мне.

— По сорок копеек, Проскурин. Ты же в армии служил, про дисциплину знаешь не по наслышке.

— О чем это он? — спросил я у Васи, когда тот ушёл.

Вася бросил на меня тяжелый, злой взгляд.

— Шестая графа.

И тоже ушел.

— Что это было, брат? — спросил я мысленно.

— Я тоже не понял, — ответил Денис.

Из аудитории вышел Боб.

— Ты крут, старик! Клёво Постникову навалял. Да, кстати, как щучек в «Лиру» сводили?

— Спасибо за совет, старик! Отлично. Даже Макаревича видели.

— Повезло. — Боб достал сигареты. — Девчонки как?

— Хорошо.

— Хорошие девчонки — это всегда хорошо, — хохотнул он. — Слушай, ты в футбол играешь? Защитник нужен.

Я кивнул на трость.

— Пока не играю.

— Эх блин! Ну ладно, бывай, старик, пойду дальше защитника искать. — Боб огорченно махнул рукой и ушел.

Глава 4. Узкий круг

— Андрей, — Брежнев повернулся к Громыко. — Ты на Генассамблее выступал? Ботинок Хрущёва то нашёл, как обещал, постучал им по трибуне?

Брежнев сегодня выглядел лучше, чем когда-либо в последние месяцы. Лицо его порозовело, под глазами не было той синюшной тени, что пугала всех весной и летом. Он сидел в кресле прямо, откинувшись на спинку, и держал стакан в серебряном подстаканнике с первым советским гербом обеими руками.

Громыко поправил очки и усмехнулся уголками губ:

— Я не Хрущёв, Леонид Ильич. Я без ботинка им настучал. Ещё долго помнить будут!

Брежнев одобрительно хмыкнул, отпил чаю и поставил стакан на стол.

Узкий круг Политбюро всегда собирался в Ореховой комнате Сенатского дворца в Кремле за полчаса до начала официального заседания. Сейчас за круглым столом сидели Брежнев, Черненко, Суслов, Громыко, Тихонов, Устинов и Андропов.

Тихонов, сидевший напротив, взял со стола лежавшую перед каждым повестку и пробежал глазами по ней, но Брежнев жестом остановил его.

— Погоди. Сначала — о главном.

Он положил руки на стол. Лицо его стало серьёзным, глаза сузились, и он вновь повернулся к Громыко.

— С Хейгом как поговорили? И чего мне Рейган в личном письме написал?

Громыко отодвинул стакан, подался вперёд и начал негромко:

— Американцы в разрядке не заинтересованы, Леонид Ильич. Не нужна она им. И письмо, и переговоры — всё это попытка усыпить нашу бдительность. Отступать они не станут и даже на взаимные уступки не пойдут.

— Они хотят, чтобы отступили мы.

Брежнев слушал, не перебивая. Пальцы его слегка шевелились, постукивая по зеленому сукну круглого стола.

— Что решим?

Суслов решительно кивнул и посмотрел на Устинова. Тот тоже согласился, хотя и поколебался секунду. На Андропова можно было не смотреть — это всегда за твердость в позиции. Тихонов вздохнул и развел руками, как будто соглашаясь с неизбежным. Черненко раскрыл блокнот на чистой странице, подготовившись записать решение.

— Единогласно. Значит, продолжаем стоять на своем, — сказал Брежнев. Он повернулся к Черненко. — Костя, что у нас там дальше? Польша?

Черненко заглянул в блокнот, хотя знал и так:

— Да, Леонид Ильич.

Громыко откинулся на спинку кресла и произнес твёрдо, не дожидаясь вопроса:

— Без изменений. «Солидарность» набирает силу, забастовки не прекращаются.

Брежнев помолчал, глядя перед собой, потом сказал глухо:

— Может, хватит миндальничать? Кто что думает?

Андропов поднял голову, сквозь стекла очков зыркнул на Суслова и сказал твёрдо:

— Надо действовать, Леонид Ильич. Ждать больше нельзя.

Устинов кивнул, поддерживая:

— Я тоже за силовой вариант. Лихо, по-кавалерийски, лавой — покажем и силу, и решимость. Нужно, чтобы американцы поняли, что мы, коли что, колебаться не будем. А то ведь и до ядерного удара доколебаться можно, товарищи, — и он обвел всех присутствующих взглядом.

Суслов чуть повернул голову в сторону Брежнева и начал вкрадчиво:

— Осторожность не помешает, товарищи. Мы ведем с оппортунистами идеологическую борьбу…

— Михал Андреич, — без раздражения, устало перебил Брежнев. — И осторожность мы уже проявили, и идеологически поборолись.

Он поднял руку, остановив возражения Суслова на полуслове.

— Давайте так. Дима, Юра, готовьте силовой вариант. Готовим Войцеха. Всё должно быть быстро и чётко. Оступиться нам будет нельзя.

Брежнев обвёл взглядом сидящих и остановился на Суслове. Тот спорить не стал — молчал, сжав губы.

— Польшу оставим пока здесь, на широкое Политбюро выносить не будем. Как будем готовы — так и обсудим с товарищами. Есть возражения?

Возражений не было. Суслов, помедлив секунду, чуть заметно кивнул. Тихонов перевёл дыхание. Андропов с Устиновым без слов переглянулись.

— Что там у нас ещё? — Брежнев взял стакан и отхлебнул чаю.

Черненко заглянул в блокнот:

— Евроракеты.

Брежнев поставил стакан тяжело, так, что тот звякнул в подстаканнике.

— Евроракеты. Вот в январе кризис с полыньей этой был, когда подлодки у нас под носом всплыли. Мы волновались: с лодок пятнадцать минут лёту до Москвы. А сейчас их ракетам до Кремля — пять минут.

— Пять-семь, — поправил Устинов.

— Дима! — Брежнев повернулся к нему, и в голосе его прозвучало что-то новое — не гнев, не раздражение, а что-то похожее на удивление перед собственной беспомощностью. — Я же даже не успею не то что на этот твой подземный пункт спуститься, а даже по телефону позвонить.

— Лодки на боевом дежурстве имеют приказ, — начал Устинов, но Брежнев перебил его:

— И сколько тех лодок у тебя на боевом дежурстве? Предлагай что-то сильное, Дима. Что точно остановит империалиста.

— Ускорим работы по «Периметру». «Мёртвая рука» запустит все оставшиеся ракеты, даже если никто из нас не уцелеет. И по ядерному чемоданчику нужно ускориться — «Казбек», «Чегет». Ну и, конечно, увеличить число лодок на боевом дежурстве. Тут везде помощь Совмина нужна.

Все повернулись к Тихонову. Тот сидел, навалившись на стол, и, когда взгляды скрестились на нём, крякнул и провёл ладонью по лицу.

— Ох, опять народ без колбасы оставим, товарищи. Но что делать. Дмитрий Фёдорович, жду запрос. Подготовим изменения в бюджет. Разработки ускорим насколько можно. Проведу заседание ВПК.

Брежнев кивнул, и лицо его чуть разгладилось:

— Ну вот и славно.

Андропов подал голос, когда все уже готовились переходить к следующему вопросу:

— Леонид Ильич, признаков подготовки американцев к удару пока нет. Мы развернули операцию «Ракетно-ядерное нападение», которую одобрили в начале года…

— Ты молодец, Юрий Владимирович, — перебил Брежнев. — И операция эта твоя — смотреть, не готовится ли враг к войне — умная задумка. Не знаю, уж ты сам придумал или кто подсказал. — Он помолчал, взял стакан и поставил обратно, не отпив. — Да только Сталин то тоже самое делал. И двадцать второго июня прозевал.

В комнате стало тихо. Андропов замер, не донеся стакан до стола.

— Мне Комов рассказывал, — продолжал Брежнев, и в голосе его появилась неуверенность; он перевёл взгляд на Суслова. — Михал Андреич, не путаю же ничего? На похоронах Анастаса…

— Не путаешь, Леонид Ильич, — сказал Суслов твёрдо. — Был такой разговор.

Брежнев кивнул, и в нём будто прибавилось сил.

— Ты бы, Юра, съездил к нему на дачу. Тем более он тоже в ЧК начинал. Костя, жив ещё Григорий Петрович?

Черненко и тут по привычке заглянул в блокнот:

— Жив и здоров, Леонид Ильич.

Брежнев обвёл всех взглядом. Взгляд его был тяжёлым, но не мрачным — скорее решительным.

— Разведка дело нужное. Но все мы под ударом.

Он замолчал.

В комнате стало тихо. Суслов медленно снял очки, протёр стёкла и надел снова. Тихонов отодвинул стакан, положил руки на стол, пальцы его чуть шевелились. Устинов сидел неподвижно, только желваки на скулах обозначились резче. Андропов смотрел перед собой, лицо его было спокойно, но стакан в руке чуть подрагивал.

Черненко перелистнул страницу в блокноте, потом закрыл его вовсе — жест, который означал, что повестка исчерпана.

Брежнев выждал ещё несколько секунд, давая тишине стать полной, осязаемой.

— Есть что ещё у нас для узкого круга? — спросил он. — Товарищи ждут уже.

Он кивнул в сторону двери, за которой в зале заседаний ждал широкий состав Политбюро. Члены и кандидаты, секретари ЦК, приглашённые.

— Есть, Леонид Ильич, — сказал Громыко.

Все удивлённо повернулись к нему. Громыко поправил очки и прокашлялся.

— Летом на лавочке помощник польского атташе умер. Сердце. Поляки требуют тело. С учётом ситуации момент чувствительный. А Юрий Владимирович тело не отдаёт и на запросы наши не отвечает.

Брежнев повернулся к Андропову:

— Юра, в чём дело?

Андропов поставил стакан, снял очки и положил их на стол.

— Там не всё так просто, товарищи. Капитан был убит. Отравление. У него зажигалка была с часовым механизмом, установленным на задержку. Задержка проходит, зажигаешь — а внутри ампула с газом. Зажигалка вроде наша, звезда красная, «Сделано в СССР», а сплав не наш. Разбираемся. Пока пытаемся точно установить состав яда и механизм действия. Тело до окончания экспертиз отдавать нельзя.

В комнате повисла тишина.

— Да что же это такое, Юра? — Брежнев смотрел на Андропова, и в голосе его прозвучал гнев. — Американцы у нас под носом поляков в Москве убивают, а мы?

Он перевёл дыхание. Пальцы его забарабанили по столу:

— Может тебе МВД в помощь прислать? Разберись. И через месяц доложи.

Андропов кивнул, не отвечая. Надел очки и взял стакан.

Брежнев обвёл взглядом сидящих, посмотрел на дверь, потом на собравшихся.

— Похромали на выход, товарищи старики.

Он взял со стола стакан, допил чай одним глотком. Поднялся и, опираясь на ручку кресла, шаркающей походкой направился к двери.

***

Мы с Васей с утра сидели в своей комнате, готовясь к семинару по физике. Постников заболел, и первую пару сегодня сняли. Вася листал конспект, я смотрел в окно на голые тополя, которые качались под мокрым первым снегом.

«Звони уже», — сказал Денис.

Я знал, что пора, давно пора было что-то решить с Аней, существующее положение не устраивало нас обоих. Но для того, чтобы жить вместе — нужны были деньги. Стипендия была маленькой, а трогать неприкосновенный запас на книжке не хотелось. Комов-младший, техник на полставки — это был шанс.

Я повернулся к Васе. У него на тумбочке всегда стояла железная коробка из-под леденцов, полная мелочи.

— Вась, одолжи две копейки.

— Опять девушкам звонить? Об учебе подумай, герой — любовник!

— Нет, не девушкам, по работе. Вроде в Институте космических исследований техник нужен был на полставки.

— Работа — это хорошо! — мечтательно сказал Вася — тем более по профилю. Мне вот так не везёт.

Он вздохнул и, не глядя, запустил руку в коробку, выудил монету и бросил мне.

— Держи, транжира.

Я поймал монету на лету и вышел в коридор. Лестница вела вниз, к вестибюлю, где у вахты висел телефон-автомат. Я шёл, пересчитывая ступеньки, и думал о том, что вся моя жизнь состоит из таких вот двухкопеечных одолжений. То у Мягких в армии на звонок выпрашивал, то у Васи сейчас. Надо уже наменять гору монет и ссыпать в ящик стола, в угол, чтобы всегда были под рукой. А то не человек, а какая-то ходячая двухкопеечная нужда.

— Ты же сам знаешь, что так ничего и не наменяешь? — ехидно заметил Денис.

Вахтёрша, пожилая женщина с усталым лицом, даже не подняла головы от вязания. Телефон висел на стене в нише возле гардероба. Я снял трубку, опустил монету и набрал номер.

Гудки шли долго. Пять, шесть, семь. Я уже подумал, что номером ошибся, но на восьмом трубку сняли.

— Алло.

Голос был женский, молодой, с лёгкой хрипотцой.

— Павла Григорьевича можно?

— Да, сейчас. Подождите минуту.

Я ждал. В трубке что-то шуршало, слышались шаги, потом чей-то голос сказал вполголоса: «Паша, к телефону». И следом другой голос, мужской, рассеянный:

— Слушаю.

— Павел Григорьевич, здравствуйте, — сказал я. — Мне Пётр Григорьевич дал ваш телефон. Проскурин я, Архип. Вы техника искали…

В трубке помолчали.

— Проскурин… — задумчиво повторил молодой мужской голос. — Ах, да, конечно. Петя говорил. Извините, у нас тут аврал. Сроки горят, голова кругом.

— Я понимаю, — сказал я. Горло пересохло, и я говорил сипло, как простуженный.

— Техник всё ещё нужен, — сказал Павел Петрович, и в голосе его появилась деловая нотка. — С возможностью получения допуска, на полставки. Когда вам удобно подъехать?

— Да хоть завтра.

— Завтра так завтра. Институт космических исследований, Профсоюзная, 84/32, метро «Калужская». Я закажу пропуск, только фамилию, имя и отчество повторите, я запишу.

Я повторил.

— Вы вроде учитесь, так что поближе к концу дня, часам к шести, сможете?

— Смогу.

— Отлично. Тогда до завтра.

В трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки. Я повесил трубку, постоял секунду, глядя на серый металл аппарата и на потрескавшуюся краску на стене.

— Ну что, герой? — спросил Денис. Голос его звучал насмешливо, но в этой насмешке было тепло. — Медведей в тайге не боялся, диверсантов тоже, а тут мандражируешь.

— Да подь ты, — сказал я вслух.

Вахтёрша подняла голову от вязания и посмотрела на меня поверх очков. Я кивнул ей и пошёл к лестнице, прикидывая вместе с Денисом, как мне попасть на Профсоюзную. Метро «Калужская».

***

Институт космических исследований, созданный в свое время как «Организация п/я 2286», входил в систему Академии наук, так как советский космос был исключительно мирным — в отличие от космоса империалистических милитаристов. Однако какая-то доля оборонных исследований всё же институтом проводилась — вынужденно, конечно, как ответ на космические происки мирового капитала. Конечно, всего этого я еще не знал, когда подходил к зданию института. Длинное серое здание цвета осеннего московского неба сливалось с ним, исчезая в клубящемся тумане, и казалось бесконечным, ведущим прямо в исследуемый тут космос.

На вахте пожилой мужчина в форменной тужурке глянул в паспорт и кивнул:

— Вам в бюро пропусков, первый кабинет направо.

Женщина за окошком выписала временный пропуск и пододвинула телефон:

— Внутренний 347. Звоните, пусть встретят.

Я набрал номер. Женский голос ответил:

— Лаборатория 347.

— Я к Павлу Григорьевичу Проскурину.

— Сейчас выйду.

Я прошел через турникет. Через несколько минут ко мне подошла девушка:

— Это Вы Проскурин? Я Наташа.

Она была невысокой, с короткой стрижкой, открывавшей тонкую шею. Белый халат был подогнан по фигуре и явно укорочен снизу, рукава кокетливо закатаны.

— Пойдемте, Павел Григорьевич вас ждет.

***

— Проскурин? — Павел Григорьевич протянул мне руку. — Здравствуйте. Я — Павел Комов.

— Петр о вас хорошо говорил, — он кивнул на стул. — Садитесь. Работы у нас много, сроки горят. Техник нужен с руками и головой. И допуском. Петя сказал, вы справитесь.

— Постараюсь.

Он усмехнулся, встал, надел очки и провел меня по лаборатории, показывая приборы и оборудование.

— А это — наш главный, Миша, — сказал Комов, останавливаясь у дальнего стола.

Невысокий коренастый мужчина в синем халате и тельняшке под ним поднял голову от паяльника. Лицо широкое, с крупным носом, глубокими морщинами; глаза насмешливые, но беззлобные.

— Здравия желаю, — сказал он.

— Вот, Миша, — Комов кивнул на меня. — Твой новый помощник. Архип Проскурин.

Миша выключил паяльник, вытер руку ветошью и протянул мне. Ладонь жесткая, шершавая; пальцы короткие, но сильные.

— Миша, — сказал он. — Значит, помощник?

— Помощник.

Он оглядел меня — брюки, пиджак, лицо — и кивнул.

— Ну, помощник, давай посмотрим. — Он взял длинный шлейф проводов и показал на тестер. — Видишь? Щупы замкнул — пищит. Провода пронумерованы. Щуп с этого конца, щуп — с этого. Пищит — следующий. Где-то в шлейфе обрыв, надо найти. Вперед, студент.

Сам он встал и набросил куртку на плечи:

— Я скоро.

Я сел на табурет и взял щупы. Проводов было сто двадцать, номера стертые, едва различимые. Я начал проверять. Первый — отметил на листке. Второй.

Работа монотонная, но я не чувствовал усталости. Провод за проводом. Сто двенадцать, сто тринадцать. Денис молчал, не подсказывал ему, видимо, волны, где обрыв. Ладно. Надежда, значит, только на тестер.

— Ну что? — голос Миши заставил вздрогнуть. Он стоял в дверях.

— Обрыв в двух проводах. Восьмидесятом и девятнадцатом.

Он подошел, зажал оголенные концы шлейфа с одной стороны лежащим тут же на столе металлическим зажимом, воткнул в него один щуп, а вторым провел по оголенным концам с другой стороны шлейфа. Там, где писк тестера пропадал, он останавливался и проверял провод отдельно. На всё про всё у него ушло секунд двадцать.

— Молодец. — Он хохотнул и хлопнул меня по плечу. — Сработаемся. Иди к Павлу.

Я вернулся к Комову.

— Ну как?

— Общий язык нашли, — сказал я. — И два обрыва.

Комов улыбнулся.

— Хорошо. — Он снял очки, протер и надел. — Наташа проводит тебя во второй отдел, возьмешь анкету, перечень документов. В общем, оформляйся. График работы потом с Мишей согласуешь.

Я поднялся.

— Погоди.

Я обернулся. Комов смотрел в окно.

— Петя говорил, ты в общаге живешь. У нас вроде две малосемейки свободны тут рядом, на Профсоюзной. Младшие научные сотрудники у нас все уже остепенились, семьями обзавелись, малосемейки не нужны никому. Тебе не надо?

«Не теряйся, брат», — сказал Денис.

— Конечно, — голос мой предательски дрогнул. — Конечно, надо.

Комов кивнул:

— Как оформишься, Наташа в местком проводит. Я подпишу у замдиректора института. — Он помолчал. — Давай, в общем, во второй отдел и кадры. — Наташа! Проводи молодого человека!

Наташа снова пошла впереди — легко, быстро, энергично качая бедрами под коротким халатиком. Я шел следом, смотрел на бедра, но в голове вертелось одно: комната, своя, для нас с Аней.

Во втором отделе меня не задержали надолго — анкета у меня простая, всего три записи; документы — паспорт, военный и комсомольский билеты у меня были с собой. Собеседование провели сразу, отпустили в кадры, где я написал заявление. Теперь оставалось только ждать ответов на запросы, которые ИКИ направит в часть и институт — и всё, я с работой! А может даже и с жильём!

Я, конечно, не выдержал и сразу позвонил Ане — она жила пока по-прежнему у родственников — и похвастался. Про жилье я, конечно, пока промолчал.

— Работа? В Институте космических исследований? Ты молодец, Архип, я тебя поздравляю! И Ирма тоже поздравляет, вот она рядом сидит! Ты же поздравляешь Архипа, Ирма?

— Нас! Пусть поздравит нас! Работа есть, можно оформлять ячейку советского общества!

— Так жилье же еще нужно, Архип!

— И в этом направлении я тоже работаю!

Глава 5. Ночное окно

Квартира на Котельнической была родительской, но отец теперь перебрался на дачу — после смерти матери ему стало здесь, где каждая вещь напоминала о ней, очень тяжело.

Павел въехал в пустую квартиру пару лет назад, сразу после свадьбы, но молодые ничего в квартире менять не стали. Так и стояли тяжёлые стулья с гнутыми спинками, буфет красного дерева с потемневшей инкрустацией.

Вдоль стен — книжные полки от пола до потолка. Менделеев в синих переплётах. Бэр, «О влиянии лесов на климат» — узенькая книжка, потерявшаяся между монументальными томами «Курса теоретической физики» Ландау и Лифшица. Рыжие, с облупившейся краской, «Основы химии» в двух томах. Хойн, «Физика взрыва», переплёт ветхий, потёртый. На нижней полке, в углу, куда сейчас свет от торшера не доставал, стояли книги матери — по педиатрии, по анатомии, Турнер с «Физическим воспитанием», старый, ещё дореволюционный Молль — «Уход за здоровым и больным ребёнком». Их теперь читала жена Павла, Алёна.

Сам Павел сидел за столом спиной к окну — огромному, в полстены, за которым сияла огнями вечерняя Москва. Перед ним лежал лист ватмана. Стрелки, векторы, точки, обведённые в кружки. Схема фотоприёмника. Слева — распечатка с БЭСМ, длинная лента, свёрнутая в рулон, с цифрами, которые всё никак не хотели сходиться. Он не слышал, как в прихожей щёлкнул замок, не слышал шагов.

Алёна вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Пётр! — сказала она тихо, чтобы не окликать мужа, и улыбнулась. — Проходи, раздевайся.

Пётр, который был сегодня в форме, несмотря на воскресенье, повесил плащ на вешалку, пригладил короткие волосы.

— Не мешаю?

— Ты что, — Алёна махнула рукой. — Он всё равно сейчас весь в себе. Ничего не слышит. Иди на кухню, я тебя покормлю.

Она увела Петра на кухню, где на плите стояла сковорода, прикрытая крышкой, и закипал чайник. Алёна достала тарелку, наложила котлет, картошку, отрезала хлеба.

— Не ждёт он тебя, — сказала она негромко, наливая чай. — И меня не слышит. Все выходные так.

— Что случилось?

— А я не пойму. Считает что-то. Всё не сходится. Вчера до трёх сидел, я спать ушла — он даже не заметил. Утром встала, а он даже и не ложился, говорит, уснул за столом. — Она поставила чашку перед Петром. — Ты ешь, котлеты стынут.

Пётр поел молча, быстро, по-военному, допил чай, поставил чашку на блюдце.

— Можно я к нему?

— Иди. Я пока уберу.

Он прошёл в комнату, обогнул стол, сел на стул рядом — тот самый, отцовский, с высокой спинкой, обитый потёртым зелёным плюшем. Павел не поднял головы. Пётр смотрел, как брат ведёт карандашом по бумаге, останавливается, смотрит на распечатку, снова ведёт. Наконец карандаш замер.

— Павел, здравствуй.

Тот дёрнулся. Поднял голову. Взгляд сначала прошёл мимо, потом вернулся, сфокусировался.

— Здравствуй, брат. Ты когда пришёл?

— Недавно. Вот, Алёна меня накормила. Жалуется на тебя.

Павел посмотрел на часы, потом на окно, потом снова на Петра. Потер пальцами виски.

— Не слышал, — сказал он. — Извини.

Пётр кивнул на ватман:

— Это «Ясень»?

Павел опустил глаза на чертёж, как будто видел его впервые.

— Да. Пытаемся понять, как поймать американские спутники-невидимки.

— Ловятся?

— Пока ничего не сходится.

Он помолчал, отодвинул линейку, взял со стола распечатку, посмотрел на неё, отложил. Сказал, глядя перед собой — на корешки книг на противоположной стене:

— Мы должны к концу года выдать техническое предложение. А у нас пока даже расчётного подтверждения нет. Понимаешь? Физика требует регистрации единичных фотонов, а у нас полезный сигнал тонет в шумах. И нет способа его выделить. Чувствительности не хватает. Катастрофически. Даже расчётно, а реальные условия всегда будут хуже. А смежники ждут: ЛОМО, «Геофизика», «Вектор». У них свои сроки, свои задачи. А я им ничего дать не могу. Потому что у нас самих ничего нет.

Он замолчал.

— И что будет? — спросил Пётр.

Павел усмехнулся. Усмешка вышла невесёлая.

— Сорвём кооперационные сроки — снимут с темы. А я не знаю никого у нас в стране, кто бы был в теме сильнее нас. А у американцев в последнее время начало всё получаться.

— Я уже все варианты пересчитал. Много раз. Не сходится.

Пётр смотрел на брата.

— Может, — начал Пётр и остановился.

— Что?

— Может, начать с самого начала? Попробовать другие принципы?

Павел пристально посмотрел на него.

— Если принцип не тот, то и всей темы нет. Понимаешь? Всей. Темы. Нет.

— Ладно. Пойдем чаю выпьем. Алёна, наверное, спать легла.

Он встал, пошёл на кухню. Пётр задержался, подошёл к окну. Москва внизу светилась яркими огнями. Река лежала чёрной полосой, горели огни на набережной. Пётр скучал по родительской квартире, где родился и вырос, по матери, отцу… Но постоял пару минут и пошёл на кухню. Павел сидел за маленьким столом, на котором Алёна оставила маслёнку, хлебницу, накрытый полотенцем чайник. Он держал чашку в руках, глядя на неё, но не пил.

— Ты бы лег, — сказал Пётр.

— Ага.

— Не «ага», а ложись. Завтра новый день. Может, что-то и придёт в голову.

Павел поставил чашку, встал, прошёл мимо брата, положил руку на плечо, сжал.

— Спасибо, что зашёл. Приходи ещё. А сейчас иди. Я спать.

Пётр ушёл. Павел стоял на кухне, слушал, как закрылась входная дверь, как затихли шаги в коридоре. Он подошёл к окну. Ночь была ясная, звёзды в светлом московском небе стояли высоко, редкие, но колючие.

***

Вечерний Вашингтон тонул в липкой осенней хмари. Машина с затемненными стеклами ползла по Индепенденс Авеню, и Кейси, откинувшись на кожаное сиденье, смотрел, как за окном проплывают колонны Капитолия.

Совещание в Пентагоне закончилось полчаса назад. Программу MISTY — спутники оптической разведки, которые станут невидимыми для перехватчиков Советов, — предварительно одобрили. «Звездные войны» — Лукас был прав, чёртов гений. Да, слишком дорого, да, слишком сложно, но противостояние выходит в космос, и этого уже не остановить.

— Времена меняются, — сказал он.

Референт вежливо улыбнулся, но промолчал.

Машина дернулась и остановилась. Пробка.

— Что там дальше, Уилл?

— «Маршал» передает: «Сполох» вышел на работу. Институт космических исследований.

Кейси выпрямился.

— Значит, я был прав насчет этого парня. — Он повернулся к референту. — Сделайте пометку: передать «Маршалу» — пусть начинает искать подходы к вербовке. Только не форсировать.

— Слушаюсь, сэр.

Машина продвинулась на несколько метров и снова замерла. Кейси откинулся на спинку и прикрыл глаза. Красные огни машин в пробке тянулись до самого горизонта.

Глава 6. Разговор вполголоса

Декабрьский день за окнами едва тлел, и внутри аудитории горел свет. Постников закончил лекцию о рядах Фурье, и я уже собирался уходить, когда на моё плечо неожиданно легла рука.

Я обернулся. Парень — я часто видел его в коридорах, но имени не знал — стоял, засунув руки в карманы мешковатых брюк.

— Проскурин, — сказал он. — Зайди, пожалуйста, сегодня во второй отдел. Сегодня.

Развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Вася поднял голову от своих записей.

— Кто это?

— Не знаю, — ответил я. — Посыльный, видимо.

На коридор первого этажа упиралась металлическая дверь. Я постучал и вошел. В просторном кабинете было два стола, за которыми сидели мужчина в сером пиджаке и женщина с шиньоном.

— Вы к кому? — спросил мужчина.

— Я Проскурин.

Женщина встала, подошла к соседней двери, толкнула её и сделала приглашающий жест. За дверью был еще один кабинет. Стол, лампа с зелёным абажуром, портрет Дзержинского на стене. Абакумов сидел в кресле, читал что-то в папке. Увидев меня, закрыл папку, встал и протянул руку.

— Здарова, Архип! Садись.

Я прошёл и осторожно сел на стул у стола.

— Как учёба?

— Хорошо, — ответил я. — И кстати, Постников…

— Что Постников?

— Оказалось, нормальный мужик.

Абакумов коротко хохотнул.

— Конечно. Не завалил же тебя.

Он откинулся в кресле, постучал пальцами по столу.

— Кстати, справку по тебе я в ИКИ уже отправил. Молодец, что работу нашёл. У нас в стране всякий обязан трудиться — и пенсионер, как я, и студент, как ты.

Он помолчал, и усмешка сползла с его лица.

— Но я тебя по другому делу позвал. Поговорить с тобой хотят.

Абакумов снял трубку одного из телефонов на столе. Набрал короткий номер.

— Пётр, привет. Да, прибыл твой орёл.

Он протянул трубку мне. Я взял. В трубке голос Комова — спокойный, без интонаций.

— Здравствуй, Архип.

— Здравствуйте.

— Как дела?

— Нормально, спасибо. Вот в ИКИ устраиваюсь.

— Молодец. Паше привет передавай.

Пауза.

— Архип, ты романов про Джеймса Бонда начитался?

Я не понял.

— Ты зачем нашего сотрудника обидел? От наблюдения оторвался. Мне сейчас отчет от наружки пришёл, жалуются на тебя.

— Я не знал, — сказал я.

Я вспомнил, как по совету Дениса в тот день, когда мы праздновали поступление, я в последний момент вошел в двери вагона, оставив странного человека снаружи.

— Архип, теперь знай. Та старая история, которая тебя на больничную койку привела, пока что не окончена. Кто-то в той группе остался на свободе. Мы не столько следим за тобой, сколько пытаемся тебя защитить и вычислить, кто тобой будет интересоваться. Прошу, не делай так больше.

— Хорошо, не буду. А тот, второй на вокзале?

— Что?

— Мне показалось, что на вокзале, ну, когда я только-только в Москву приехал — я начал сбиваться — за мной следили двое.

— Архип, не было никакого второго. Заканчивай с этой шпиономанией. Один сотрудник с тобой работает — и то не всегда. Нет у нас столько ресурсов, за каждым студентом по роте топтунов гонять.

Он промолчал.

— В общем, Архип, соберись. Я прошу тебя быть посерьёзнее. Если что заметишь — ты знаешь теперь, как со мной поговорить. Михаил Андреевич всегда поможет. Конец связи.

Я положил трубку на рычаг. Абакумов смотрел на меня, но ни о чем не спрашивал.

— Давай, учись, студент.

Он протянул руку. Я пожал. Ладонь сухая, твёрдая. Как всегда.

Я вышел в коридор. Вороненая металлическая дверь за мной закрылась, и сухо щёлкнул замок.

«Второй точно был», — сказал Денис.

Я шёл по коридору, чувствуя, как на затылке холодеет кожа.

«Если ты прав, — ответил я мысленно, — нас пасёт не только КГБ».

***

Борис подошёл ко мне после лекции по сопромату. В прошлый раз он требовал взносы, а сейчас подошёл деликатно и осторожно, как будто его подменили.

— Архип, зайди, пожалуйста, к нам в Комитет, сегодня в двенадцать?

Он заглядывал мне в глаза так, как будто выпрашивал пятнадцать копеек на мороженное. Мне стало неловко отказываться. Комсомолец я или нет в конце концов?

— Хорошо, — сказал я. — Зайду.

Борис выдохнул и улыбнулся — улыбка у него была широкая, неестественная, как на агитплакате.

— Отлично, Проскурин! Я за тобой зайду.

Он развернулся и вышел, и я услышал, как его шаги застучали по коридору — быстро, нервно, совсем не так, как он подходил ко мне.

«Зря», — сказал Денис.

— А что делать? — ответил я мысленно. — Если это так важно для комсомола — кто я такой, чтобы возражать?

«Ну-ну», — усмехнулся Денис.

Вася поднял голову и посмотрел на меня:

— Тебе повторить про кур и ощип? А, вижу, что нет.

***

Кабинет освобожденного секретаря институтского комитета комсомола находился на том же первом этаже, только не в конце коридора, а на пару дверей раньше.

Секретарь сидел за столом, покрытым зелёным сукном. Он был той самой комсомольской молодостью, про которую сложены были слова из песни — «не расставься с комсомолом, буду вечно молодым». Впрочем, виски его уже посеребрила седина, да и под глазами залегла тень.

Он поднялся мне навстречу, когда я вошёл, и улыбнулся так, будто мы были старыми знакомыми, которые сто лет не виделись.

— Архип! — голос его был громким, поставленным, как у актера. — Ну наконец-то!

Он обошёл стол и пожал мне руку.

— Так не хватает в нашей спокойной жизни таких настоящих героев, как ты! — он говорил, не отпуская моей руки. — Орден Красной Звезды!

Наконец он отпустил мою ладонь и указал на стул.

— Садись, Архип, садись.

Я сел. Он вернулся на своё место, поправил папку и положил на неё руки.

— Ты нужен комсомолу, — с нажимом сказал он. — Ты нужен партии.

Он поднял глаза к потолку и сказал:

— Сверху о тебе помнят.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и спросил, глядя на меня в упор:

— Ты понимаешь?

Я неопределённо хмыкнул. В целом одобрительно, как мне показалось.

«Брат, — сказал Денис. Голос его был тихим и собранным, как перед боем. — Теперь очень осторожно».

Секретарь наклонился вперёд, положив локти на стол. Голос его понизился до шёпота, но в этом шёпоте был такой же пафос, как и в громких словах.

— Ты понимаешь, Архип, время сейчас непростое. Ты, с твоим ранением, должен понимать это как никто другой.

— Понимаю, — сказал я, хотя и не понимал, куда вывернется этот странный разговор.

— Нам нужен человек, который, так сказать, будет на острие, в первых рядах и поможет партии в обостряющейся классовой борьбе. Будет в ней вместе с комсомолом.

— Для такого человека в штате у нас есть ставка, деньги неплохие, да и стаж комсомольской работы никогда в карьере не помешает, — продолжил он уже тихо, вкрадчиво.

Потом выпрямился, и голос его снова стал громким, уверенным.

— Ты меня понимаешь?!

— Понимаю, — заверил я. — Но я уже на острие. Можете уточнить у Абакумова. Да и работа у меня уже есть. С допуском.

Секретарь внезапно замолк. Лицо его дрогнуло — на нем промелькнула неуверенность.

Борис, стоявший у двери, кашлянул — неодобрительно, как мне показалось.

Пауза затягивалась. Секретарь смотрел на портрет Ленина на стене, как будто советуясь с Ильичом. Перевёл взгляд на меня, и лицо его снова стало открытым, улыбчивым:

— Вижу, ты наш человек, — наконец сказал он. Встал, протянул руку.

Я тоже встал, пожал его руку.

— Мы не прощаемся, Архип! — сказал он торжественно. — Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть!

— Так точно! — ответил я и, поддерживая торжественность момента, повернулся и строевым шагом покинул кабинет.

***

Я остановился в коридоре и прислонился к стене. Рука, которую жал секретарь, всё ещё слегка горела ярким комсомольским огнем.

— Это что, он нас сейчас вербовал? — задумчиво спросил Денис.

«А хрен его знает, — ответил я мысленно. — Но давай на всякий случай расскажем Комову?» А что там тонкие линии говорят?

— Не видно их, Архип, — сказал Денис, и голос его был слегка огорчённым. — Не видно.

— Значит, будем осторожны, — сказал я.

— Будем, — согласился Денис.

Я сунул руки в карманы и пошёл к общежитию. В голове было пусто и ясно, как в морозный день, но я знал, что этот разговор — не последний.

***

— Вишневский сказал, что мой этюд на «органичность молчания» — хорошо срежиссированный, но пустой внутри, — сказала Аня. — А я две недели готовилась. Две недели!

— Он прав, — кивнула Ирма.

Аня подняла голову.

— Ты так считаешь?

— Я знаю. Ты играла молчание. А надо было быть молчанием.

— Это одно и то же.

— Нет, — Ирма покачала головой. — Играть — значит изображать. А быть — значит не думать о том, как ты выглядишь со стороны.

Аня поставила бокал с коктейлем, сложила руки на столе.

— Легко тебе говорить, ты талант! Твой этюд по пластике он вообще всем в пример поставил. «Вот как надо — ничего лишнего, только суть».

Ирма отпила из своего стакана, тоже поставила его на стол.

— Он просто устал к концу дня. Ему надоело смотреть на тех, кто машет руками и делает страшные глаза.

— Ты всегда так. Сводишь все к шутке.

— Это правда.

Аня покачала головой, но спорить не стала. На курсе уже все поняли, кто есть кто. Ирма — в первых рядах, те, кого Вишневский выделяет и на кого показывает: «Смотрите, как работает Дреймане». Сама Аня — в середнячках, которые переживают за свою судьбу перед каждой сдачей этюдов.

— Без шуток жить скучно, Аня.

Аня хотела что-то ответить, но Ирма открыла свою ужасно модную сумочку и достала флакон. Стекло толстое, темное, внутри — золотистая жидкость. Этикетка — черная, с белыми буквами.

— Это тебе, — сказала Ирма.

Аня не взяла. Смотрела на флакон, потом на Ирму, потом снова на флакон.

— Это же… это же «Шанель». Откуда?

— Беда у меня, — Ирма пожала плечами. — Аллергия. Кожа пятнами идет от этих духов, так обидно…

Она положила флакон на столик, подвинула к Ане. Та всё ещё не притрагивалась.

— Ирма, это же дефицит. Страшный. Такие вещи не дарят просто так!

— Я и не дарю просто так. Я непросто дарю, — засмеялась Ирма.

Аня взяла флакон, повертела в руках, поднесла к глазам, разглядывая этикетку. Потом отвинтила крышку, брызнула на запястье.

— Аня! — Ирма дернулась, подалась через столик. — Ты чего! У меня же аллергия!

Аня виновато улыбалась и потянулась к салфетке, чтобы стереть духи с руки. Ирма перехватила ее пальцы.

Они засмеялись, склонившись над стойкой, и бармен снова поднял голову, но на этот раз улыбнулся, качнул головой и вернулся к своим бокалам.

Аня все же стерла духи салфеткой, но не сразу, а спустя минуту, дав себе время почувствовать запах.

— А Архип на работу вышел, техником в Институт Космических исследований — вспомнила Аня главную новость, которой собиралась поделиться с подругой.

— Круто! Твой Архип — молодец.

— Ты к нему… — Аня не прервалась, подбирая слова. — Ты к нему присматриваешься?

— К твоему парню?

— Ну да.

Ирма взяла бокал, отпила и поставила обратно.

— Аня. Он интересный, но он — твой! Мне бы со своими разобраться. — вздохнула она.

— Аня. Я хочу вас на Новый год к себе пригласить. В Ригу.

Аня замерла.

— В Ригу? Серьезно?

— У нас с мамой в центре небольшая квартира, но свободная комната есть. Встретим Новый год, погуляем, я вас кое с кем познакомлю.

— С кем?

— Увидишь.

Аня смотрела на нее широко раскрытыми глазами, и в них уже загорался огонек азарта.

— А Архип как? — спросила Ирма. — Согласится?

— Он согласится, — сказала Аня уверенно. — Он же на тебя залип. Все время на тебя смотрит, когда думает, что я не вижу.

— Неправда.

— Правда. Ты ему нравишься.

Ирма усмехнулась, но ничего не ответила.

В углу зала, за столиком у колонны, сидел мужчина. Невзрачный, в темном свитере, с газетой, которую он не переворачивал уже полчаса. Перед ним стоял бокал с безалкогольным пуншем — рубль двадцать по меню, — но он не притронулся к нему ни разу. Официанты сновали мимо, забирали пустую посуду, приносили заказы, меняли пепельницы, но к этому столику не подходили. Будто его не было. Будто человека, который занимает место, ничего не заказывает и не платит, и не дает чаевых, не существовало для них вовсе.

Глава 7. Сборка

Наконец наступил мой первый рабочий день в Институте космических исследований. Миша, пахнущий табаком и канифолью, в том же синем халате встретил меня в коридоре.

— Ну что, студент, — он хлопнул меня по плечу, — пошли, покажу твое место службы.

Лаборатория цифровой фотометрии находилась в конце длинного коридора, за тяжелой металлической дверью с табличкой, на которой был только номер. Миша открыл дверь и пропустил меня вперед.

Я остановился на пороге и снова оглядел помещение. Оно было огромным — космических масштабов, под стать институту. Высокий подвесной потолок, окна во всю стену, выходящие на юго-запад.

Вдоль одной стены тянулся ряд кульманов — тяжелых, на шарнирах, с пожелтевшей миллиметровкой, прижатой магнитами. На ближнем висела наполовину расчерченная схема, остальные были пусты.

На стеллажах, занимавших всю противоположную стену, папки с документацией чередовались с книгами — теория, учебники, справочники. Я споткнулся, заметив стеллаж с книгами на английском. Я прочитал название одной: «Digital Image Processing». В лаборатории, куда я попал по рекомендации и после строгой проверки КГБ, стояли книги на языке вероятного противника!

— Не удивляйся — усмехнулся Миша. — Американцы в кое-каких областях хорошо соображают, не грех и поучиться.

— А это, — он кивнул в сторону центрального стола, — наша гордость.

На столе был собран огромный стенд. Миша включил подсветку. Под стеклянным колпаком, в ворохе проводов и медных трубок, в центре стенда прятался квадрат темного стекла. Матрица.

— Щелочно-катодная, — Миша говорил с расстановкой, как экскурсовод в музее, — с охлаждением жидким азотом! Цифровая. Пятьсот двенадцать на пятьсот двенадцать.

Он повернулся ко мне, и в глазах его явственно читалась гордость.

— Понимаешь, студент, что это значит? Это пятьсот двенадцать строк. Пятьсот двенадцать столбцов. Чувствительность — закачаешься. Ни у кого в Союзе такого нет. На ЛОМО делали, штучный экземпляр! Двести шестьдесят две тысячи сто сорок четыре точки!

— Серьезно. Внушает! — сказал я.

Денис усмехнулся — а круто у них тут. И что, работает?

— Работает? — повторил я вопрос вслух.

— Работает, — сказал Миша. — То есть, ну как работает… — замялся он — что-то дает на выходе. Только покамест толку с этого — ноль.

Он зажег сигарету, сделал глубокую затяжку и выпустил дым в сторону вытяжки. Никто в лаборатории не обратил на это внимания, не сделал замечания, значит, и вправду положение Миши было в лаборатории особым.

— Охлаждаем азотом. Минус сто девяносто шесть градусов, но всё равно — шумит так, что сигнал тонет, никак не вытащить. Знаешь как оно, студент, всегда бывает: посчитали, вроде все должно работать, а по факту чувствительность матрицы оказалась чуть ниже, шумы чуть сильнее, охлаждение чуток до расчетной температуры не дотягивает, да и в довершение всего сам сигнал чуть слабее оказался.

Он потушил сигарету о край жестянки, приспособленной под пепельницу, и посмотрел на меня. — Так что, студент, придется нам с тобой все это великолепие аккуратненько — раз-би-рать! Павел Григорьевич вроде как новую схему охлаждения придумал, с добавочным контуром, но мне кажется и сам он понимает — не поможет.

Павел Комов как будто Мишу услышал, поднял голову от чертежа и посмотрел на нас. Взгляд у него был рассеянный, невидящий.

— А что ищем то? — спросил я. — Какой сигнал?

Миша пожал плечами.

— Звезду ищем! Очень тусклую. Очень далекую. Американцы, говорят, ищут, но у них пока тоже ничего не выходит. А мы должны успеть раньше. Если успеем — сразу на грудь и Ленинскую премию в придачу. Усёк, студент?

Я понял, что Миша шутит. Видимо, моего допуска для правды пока не хватало.

— Так что, студент, если у тебя есть идеи, как из шума сигнал вытащить — милости просим. Ленинская премия ждет. И звезда героя соцтруда. А пока — вот тебе задание.

— Надо перебрать все соединения в шестом блоке, вот этом — и он указал на модуль пальцем. Схема на столе у Павла Григорьевича. Систему охлаждения-то он новую придумал, а провода в блоке управления — старые. Надо проверить, заменить, пропаять, пронумеровать.

И тут Денис заговорил:

— Паттерны, брат. Мы ищем паттерны.

Я замер. Пинцет застыл в пальцах.

— Рисуем паттерн звезды, — продолжал Денис. — Яркая точка со снижением яркости от центра к краям. И прогоняем по всему полю зрения матрицы. Сравниваем значения в каждой точке с паттерном: реальность — с ожиданием.

— А можно даже и не гонять, можно использовать преобразование Фурье. Перевести картинку в частоты, умножить на спектр паттерна, перевести обратно.

— Мне кажется, — добавил Денис, — что именно такими вещами я и занимался. В прошлой жизни. Только там задачки были не про звёзды, а про деньги.

Я вспомнил лекции Постникова, определения, формулы. Кажется, это называется свертка?

Через час, всё хорошенько обдумав, я зашёл к Комову в закуток.

— Павел Григорьевич, есть идея, как решить нашу проблему.

Павел отложил карандаш, снял очки и заинтересованно посмотрел на меня.

— Рассказывай, — сказал он.

Я рассказал. Сбивчиво, местами невнятно, но рассказал. Павел слушал, не перебивая. Потом встал, подошел к стенду и положил руку на стеклянный колпак.

— Свертка, — сказал он тихо. — Согласованная фильтрация.

— Да, — сказал я. — Согласованная фильтрация через БПФ.

Павел повернулся ко мне.

— Откуда ты это знаешь, студент? Это… это же не школьная программа. Не институтская даже, на старших курсах такое не везде проходят.

Я молчал. Что я мог сказать? Что мне подсказал кто-то, кто живет у меня в голове? Что я видел эти формулы во сне? Что я занимался такими вещами в прошлой жизни?

— Ладно, Архип. Озарения иногда бывают довольно странными, по себе знаю. Я подумаю над твоей идеей.

***

Через пару дней Павел Комов подошел ко мне:

— Архип, пойдем со мной.

Мы вышли из лаборатории и пошли по длинному коридору. Павел шагал быстро, и я едва поспевал за ним. От трости я уже отказался, но быстрая ходьба пока еще не была моим видом спорта.

Нужный нам кабинет находился в торце здания, за дверью с табличкой «Заместитель директора». Павел постучал, не дожидаясь ответа, и толкнул дверь.

В кабинете было светло. Огромное окно выходило на Профсоюзную, солнце заливало комнату, отражаясь от полированного стола, от застекленных стеллажей с книгами, от грамот в рамках на стене. Пожилой мужчина сидел за столом и читал. Увидев нас, он отложил письмо и кивнул на стулья.

— Садитесь.

Павел сел, положил на стол листы с расчетами. Я сел рядом, положив руки на колени.

— Артак Владленович, — говорил он спокойно, — у нас есть предложение по обработке сигнала с матрицы. Наш техник, Проскурин — он кивнул на меня — подал блестящую идею.

Артак Владленович молча кивнул, задумчиво посмотрев на меня.

— Слушаю.

Павел разложил листы и провел пальцем по верхнему.

— Задача — обнаружение известного объекта известной формы на фоне аддитивного гауссовского шума. Мы предполагаем, что объект имеет вид пятна с радиально-симметричным распределением яркости, описываемым функцией Гаусса или функцией Эйри в зависимости от оптической схемы. Традиционные методы — пороговая обработка и низкочастотная фильтрация — не дают приемлемого отношения сигнал/шум из-за низкой интенсивности полезного сигнала и высокой дисперсии шума.

Он перевернул лист.

— Проскурин предложил использовать согласованную фильтрацию. Мы формируем эталонный сигнал, соответствующий ожидаемому распределению яркости объекта, и вычисляем взаимную корреляцию между принятым сигналом и эталоном. В дискретном виде это свертка. В частотной области, через быстрое преобразование Фурье, операция сводится к покомпонентному умножению спектра сигнала на комплексно-сопряженный спектр эталона.

Он замолчал. Заместитель директора не перебивал, слушал молча.

— Отношение сигнал/шум на выходе, — добавил Павел, — определяется отношением энергии сигнала к спектральной плотности шума. Для нашего случая, при заданной форме пятна, теоретический выигрыш составляет не менее десяти децибел. Этого должно быть достаточно, чтобы детектировать объект при исходном соотношении сигнал-шум менее единицы.

Артак Владленович протянул руку, взял со стопки чистый лист. Потом потянулся к стаканчику с карандашами и выбрал один — тонкий, черный, с золотой надписью «Koh-i-Noor».

— Согласованная фильтрация, — сказал он. Несколькими движениями, без помарок, вывел на листе формулы.

— Занятно, занятно.

Положил карандаш и откинулся в кресле.

— А если два или более сигнала? Если объекты расположены близко, пятна накладываются?

— Всё равно будет работать, — уверенно сказал я. — Если мы знаем форму сигнала, каждый объект даст свой пик на выходе фильтра. Если пики сливаются — можно вычитать по одному и дальше спокойненько продолжить обработку.

Артак Владленович заинтересованно посмотрел на меня.

— Вычесть и продолжить. То есть, работать итеративно?

— Именно, — сказал я.

Он кивнул, встал из-за стола, взял в руки папку, перелистал и вынул один из документов.

— Мне как раз в рассылке описание нашего нового процессора приехало. Зеленоградские ребята разработали.

Павел взял листы, пробежал глазами. Артак Владленович снял очки, протер стекла платком, надел обратно.

— И как у них это получается — каждый раз удивляюсь. Новая передовая советская разработка, а программно совместима с чипами вероятного противника. — Он усмехнулся. — Давайте запросим образцы. Процессор вроде бы как раз под такие задачи, как наша, и спроектирован. БПФ, свертка, умножение с накоплением — всё реализовано аппаратно.

Он повернулся в мою сторону.

— А вы, Проскурин, откуда? Где учитесь?

— В авиационном, — сказал я. — Первый курс. Радиоэлектроника.

Он оживился, подался вперед.

— О! Так я же там преподаю! И как тебе Постников?

— Строгий, — сказал я. — Но справедливый.

Артак Владленович хмыкнул и кивнул.

— Справедливый. Это точно.

— Да, кстати. Документы твои на выделение жилплощади из маневрового фонда Академии наук я подписал. — Он подвинул ко мне лист; я увидел свою фамилию, круглую печать и размашистую подпись. — Это хорошо, что ты к нам поближе перебираешься. Меньше времени на дорогу — больше на работу.

Он поочередно посмотрел на нас с Павлом поверх очков.

— У вас всё?

— Всё, — сказал Павел, поднимаясь.

— Паша, оформляйте предложения по алгоритму, — сказал он. — И по процессору. Сводим все, закрываем стадию «П». Время не ждет.

Мы вышли в коридор. Павел шел впереди, но я чувствовал: он улыбается — как человек, который наконец-то увидел свет в конце тоннеля.

***

В первый раз я привел Аню в нашу квартиру в пятничный вечер после занятий. Ключ провернулся в замке с сухим щелчком. Я толкнул дверь, пропуская её вперед.

Она вошла и остановилась сразу на пороге, будто боялась ступить дальше.

Квартира была маленькой. Дверь открывалась в узкий коридор. Комната тоже была небольшой, зато с кухонной нишей, где сиротливо стояла газовая плита, а у стены притулился крошечный стол. Дверь в санузел была приоткрыта, и за ней виднелся край чугунной ванны.

Аня повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы, которых она не стеснялась.

— Архип, — сказала она. — Наш дом. Она выделила слово «наш» так, что даже Вишневский бы сейчас не усомнился, что живет, а не играет.

Аня шагнула в комнату и выглянула в окно, где под фонарём кружил редкий снег.

Я закрыл дверь и прошёл следом. Она развернулась, шагнула ко мне и положила ладони мне на грудь.

— Ты молодец, — сказала она тихо. Поцеловала меня в щеку быстро, счастливо. — А у меня тоже для тебя сюрприз. Ирма приглашает нас на Новый год в Ригу! Если мы распишемся двадцать восьмого, у нас будет настоящее свадебное путешествие!

Она говорила быстро, захлёбываясь, и я чувствовал, как её пальцы сжимают ткань моей куртки.

Свадебное путешествие для советского человека, особенно если он из Енисейска или алтайской тайги, было красивой сказкой из исторических романов.

— Вот только деньги, — она чуть сбавила тон. — Свадьба, пусть даже скромная, и поездка…

— Я немного отложил, — сказал я.

Аня посмотрела на меня. В глазах её зажегся огонек.

— Тогда свадьбу отметим здесь, — она обвела рукой комнату. — Для экономии. Только нужен стол.

Она говорила о столе, о том, что нужно будет собрать стулья у соседей, как она возьмет ключ и завтра они с девчонками тут всё уберут; опять о свадьбе, но я почти не слушал. Я не отрываясь смотрел на неё, на нашу комнату, нашу кухонную нишу, нашу ванну, на снег за окном, на её пальцы, сжимающие пуговицу на моей куртке.

Она замолчала на полуслове и подняла голову. Улыбнулась. Обвила мою шею руками и требовательно меня поцеловала.

***

Наконец этот день настал.

Вася пригнал «Волгу» к общежитию за пятнадцать минут до выезда. Машина была бежевая, чистенькая, без шашечек, и я подумал, что мои двадцать рублей, переданные Васей кому-то в таксопарке, пропали не зря. На крыше «Волги» сияли золотом латунные кольца; кукол в фате на капоте, конечно, не хватало, но мы не смогли найти ничего подходящего в нашей суровой мужской общаге и ограничились лентами на капоте.

За невестой мы поехали в щукинскую общагу. Выкуп невесты устроили тамошние старшекурсники — с драматическим размахом, с чтением стихов и заданиями, которые я выполнял, чувствуя себя артистом в плохо отрепетированной пьесе. Вася подсказывал из-за моей спины, а Ирма, стоявшая в стороне, молчала, но я видел, как она улыбается краем губ.

Аня ждала в комнате общежития, и когда я увидел её в дверях, на секунду потерял дар речи. Платье она взяла у кого-то из подруг — длинное, белое, с кружевными рукавами, — и в нем она была совсем другой, какой-то незнакомой, новой. Накинув сверху чужую шубу, она посмотрела на меня снизу вверх и улыбнулась.

В ЗАГСе собралась небольшая очередь. Мы ждали, переминаясь с ноги на ногу, и Вася, оказавшийся как нельзя кстати предусмотрительным, достал из кармана пиджака плоскую фляжку с коньяком. Я сделал глоток, передал Ане. Она отхлебнула, поморщилась, потом засмеялась и протянула фляжку Ирме. Та взяла, не раздумывая, и отпила, не поморщившись, как воду.

Расписали нас быстро. Я поставил подпись, глядя на свои каракули, и почувствовал, как Анина рука сжала мою. Кольца — простые, гладкие — скользнули на пальцы, и всё. Создание ячейки советского общества увековечили своими подписями свидетели — Ирма и Вася; журнал с записью отправился в архивы, а мы — праздновать.

***

В квартире на Профсоюзной нас уже ждали. Стол накрыли белой клеенкой, на табуретки положили толстые доски, сделав импровизированные скамейки. Моя мать хлопотала у плиты вместе с Аниной, Миша принес магнитофон и теперь присоединял колонки, прилаживая их к бобинам. Наталья, заменившая короткий халат на короткое платье, разливала по стаканам компот.

Застолье тянулось медленно, по крайней мере для меня. Миша рассказывал байки про институт, мама всплакнула, когда мать Анины подняла тост за родителей, и они обнялись, стоя посреди комнаты. Вася сидел рядом с Ирмой, что-то говорил ей, но она смотрела в сторону, делая вид, что не слышит. Тогда за него взялась Наталья — подсела, налила ему компота, спросила про учёбу, и Вася, кажется, даже расслабился, перестал оглядываться на Ирму.

Танцы пришлось устроить в коридоре — в квартире места для этого категорически не хватало. Заодно и с соседями познакомились; к счастью, семей с детьми в малосемейках не оказалось.

Гости разошлись поздно. Мою мать Анина увезла к своим родственникам, Миша с Натальей ушли пешком — им было близко. Вася с Ирмой вышли последними, и я видел в окно, как он закурил у подъезда, а она пошла вперед, не оглядываясь.

Мы остались одни.

Аня стояла у окна всё ещё в подвенечном платье, и московские огни за стеклом бросали на кружева разноцветные блики. Она обернулась, и я увидел, что она улыбается.

— Ну привет, муж, — сказала она.

Я подошел, взял её за руку. Пальцы её были холодные, и я согревал их в своих ладонях.

— Привет, жена.

— Денис, скройся, — мысленно произнес я.

— Считай, что меня уже нет, — ответил насмешливый и, как мне показалось, слегка ревнивый голос.

Аня тихо рассмеялась, прижалась щекой к моему плечу. За окном шумела Москва, где-то внизу проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, осветил книги и стены.

***

Наш поезд прибывал в Ригу строго по расписанию. За окнами вагона медленно плыл перрон, суетились люди, встречающие и провожающие. Аня дремала, привалившись к моему плечу, и я не хотел будить её до последнего. Ирма сидела напротив, глядя в окно, и на её лице играла легкая, едва заметная улыбка. Когда поезд окончательно остановился, она поднялась первой: — Приехали.

Аня открыла глаза, протерла их и посмотрела в окно.

— Это уже Рига? — спросила она сонно.

— Это уже Рига, — подтвердила Ирма.

С нами в купе ехали двое подростков, почти весь вагон был занят их классом — ехали в Ригу на экскурсию. Учителя в коридоре суетились, сгоняя детей в кучи и проверяя по списку. Кое-как протолкавшись сквозь детскую массу, мы вышли на перрон. Здесь пахло иначе, чем на московских вокзалах — к запаху креозота примешивалась сырость Балтики, солоноватая и свежая. Вокзал был чище, и люди здесь, казалось, были спокойнее и негромко говорили на языке, которого мы с Аней не понимали.

Ирма взяла Аню под руку и повела к выходу. Я подхватил оба чемодана — наш и её — и, понурившись, обреченно поплелся следом.

В квартире Ирмы пахло ёлкой и корицей. Хозяйка, мать Ирмы, отличалась особой статью актрисы старой школы.

— Проходите, проходите, — пригласила она.

Квартира показалась нам с Аней очень большой. Потолки были высокими потолками, с лепниной. В прихожей было три двери: в гостиную с роялем в углу, в спальню и на кухню, откуда и тянуло корицей. На стенах висели афиши и чёрно-белые фотографии, и на всех — мать Ирмы, актриса Русского театра. На окнах — тяжёлые портьеры с кистями, на полу — потемневший от времени паркет.

***

Вечером Ирма повела нас гулять. Мы вышли из дома, свернули в переулок, где старый город обступил нас с трёх сторон. Узкие мостовые были выложены булыжником, припорошенным первым снегом, и мои ботинки скользили по камням. Дома здесь стояли вплотную друг к другу — высокие, с черепичными крышами и узкими окнами, за которыми горел тёплый жёлтый свет. Фонари на чугунных кронштейнах отбрасывали жёлтые круги на брусчатку, и в их лучах кружилась мелкая снежная взвесь.

— Это Яуниела, — сказала Ирма, когда мы вышли на улицу, где дома стояли особенно тесно. — Здесь снимали «Шерлока Холмса».

Аня завертела головой, разглядывая фасады, кованые решётки на окнах и тяжёлые двери.

— Прямо здесь? — восхищенно спросила она.

— Прямо здесь, — голосом, не допускающим возражений, повторила Ирма. — Сам Ватсон ходил по этой мостовой, Аня!

Мы рассмеялись и пошли дальше. Ирма показывала Ратушную площадь с ёлкой, Домский собор, где днём можно послушать орган, и запертую наглухо Пороховую башню.

Мы с Аней шли, держась за руки, и я усмехался, когда Аня сжимала мою руку в моменты, когда Ирма рассказывала очередную историю.

Кафе, куда мы зашли после прогулки, находилось в подвале старого дома. Мы спустились по каменным ступеням, толкнули тяжёлую дверь, и нас обдало теплом, сигаретным дымом и запахом кофе. В зале царила полутьма — редкие лампы с оранжевыми абажурами под потолком, свечи в стеклянных стаканчиках на столиках. В углу, на маленькой сцене, музыканты играли что-то народное, тягучее — аккордеон, гитара, скрипка.

Мы сели за столик у стены, и Ирма заказала местную настойку, кофе с Рижским бальзамом и три куска яблочного пирога.

Аня отпила кофе, зажмурилась от удовольствия, и в этот момент аккордеонист взял новый аккорд, гитара подхватила, и я узнал мелодию. «Mamma Mia». Ирма усмехнулась, глядя на меня.

— Ты чего, Архип? — спросила Аня.

— Узнал мелодию, — сказал я.

Музыка стала громче, быстрее. Аккордеон выводил партию, которую я привык слышать в другой обработке, но сыграно было на удивление точно. Рядом с нашим столиком поднялась пара — девушка в длинной юбке и парень в свитере, — и они начали танцевать.

— Пойдём, муж, тоже попробуем, — сказала Аня, вставая.

Я встал следом. Мы вышли на свободное место у сцены, и Аня положила руки мне на плечи, а я обнял её за талию.

Ирма сидела за столиком, смотрела на нас, и на её лице была улыбка.

Музыканты сменили мелодию. Я узнал и эту — Раймонд Паулс, «Листья желтые», только без слов, одна мелодия, которую выводила скрипка. Аня прижалась щекой к моему плечу.

***

Мы привезли с собой из Москвы банку чёрной икры, бутылку Советского шампанского и коробку конфет «Красный Октябрь», всё это хозяйка тут же выставила на стол. Икра очутилась в хрустальной розетке, конфеты в вазе, а шампанское — в никогда мной до этого не виданном ведёрке со льдом.

Соседки пришли ровно в одиннадцать, две женщины — пожилая, с седыми волосами, и её дочь лет сорока. Мать Ирмы представила их как Эмилию и Лигу.

За столом девушки рассказывали про учёбу, преподавателей, жаловались на трудности. Эмилия, тоже оказавшаяся актрисой, с мягкой улыбкой успокоила их, вспомнив трудности военных времён.

Наконец начали бить куранты, я откупорил и разлил шампанское. Мать Ирмы подняла бокал:

— За Новый год. За то, чтобы у нас всё получалось!

Чокнулись. Шампанское было сладким, щипало язык.

Я заметил, что Ирмы нет за столом, когда разговор зашёл о новом, ужасно в то время популярном телефильме «Долгая дорога в дюнах». Я вышел в прихожую по делам и посмотрел в открытую дверь.

Ирма стояла у окна в бывшей детской комнате. В падающем с улицы свете, отражённом от снега, лицо её казалось призрачным. За окном, в подворотне, угадывался силуэт мужчины. Он пошевелился и свет фонаря упал ему на лицо. Красивый пожилой мужчина, интеллигентный, с непослушной копной седых волос, в сером пальто. Шея обмотана цветастым шарфом неумелой ручной вязки.

Я тихонько отошёл от двери и вернулся за стол.

После боя курантов мать Ирмы поднялась, вышла в коридор и вернулась с фотографией в деревянной рамке. На ней был тот самый мужчина, которого я только что видел в свете фонаря. Только на фото он был моложе, без седины, и рядом с ним — мать Ирмы, ещё молодая, и сама Ирма — маленькая девочка с серьёзными глазами.

— Это мой муж, — сказала мать Ирмы. — Ирмин отец.

Никто не спросил, почему его нет за столом. Аня посмотрела на фотографию, потом на Ирму, которая вернулась в комнату и села на своё место.

— Красивый, — сказала Аня просто.

Ирма молча кивнула.

***

Утром первого января я проснулся от запаха кофе. Аня уже не спала — она сидела на подоконнике в гостиной и смотрела на улицу, где солнце только начинало золотить черепичные крыши.

— Ирма сказала, сегодня будут гости, — сказала она. — Обещала с кем-то познакомить.

Вечером, когда уже начало темнеть, в дверь позвонили. Мать Ирмы пошла открывать, и через минуту в комнату вошли трое. Высокий мужчина со смутно знакомым лицом — я определенно его где-то видел — в простом свитере, с мягкой, чуть виноватой улыбкой. Красивая, спокойная женщина в тёмном платье. Девушка — ровесница Ирмы, с такими же серьёзными, как у неё, глазами.

— Паулс, — сказала мать Ирмы. — Это Архип и Аня. Наши сибирские друзья.

— Очень приятно, — мужчина протянул руку, и я пожал её. Ладонь сухая, крепкая. — Паулс Буткевич.

Я слышал это имя. Паулс, кажется, тоже играл в том самом телефильме, который обсуждали за новогодним столом — «Долгая дорога в дюнах».

Кроме того, Буткевич сыграл десятки ролей в кино, в основном зарубежных персонажей.

— Вы тот самый, — ошарашенно сказала Аня.

Он рассмеялся. Смех у него был тихий, деликатный.

— Да, я тот самый. А это хорошо или плохо?

— Привет, дядя Паулс, — сказала Ирма. — Ребята, вот тот, с кем я тебя обещала познакомить.

Мы сидели за столом, ели холодные закуски, пили кофе, и Паулс рассказывал про съёмки. Шутил про то, как в «Долгой дороге» актёра, игравшего Артура, дубль за дублем гоняли по дюнам, пока у того не отказали ноги. Про то, как он играл иностранцев — разведчиков, дипломатов, шпионов, — и как ему говорили: «Вы слишком похожи на них, товарищ Буткевич, надо бы вас хорошенько проверить, где следует». Про то, как учил английский, но при монтаже всё равно приходилось переозвучивать его героев.

— А вы, — спросила Аня, — вы кого больше любите играть? Наших или не наших?

— Я вообще люблю играть, — сказал Паулс. — А люди везде одинаковы.

— А вы, Архип? — в какой-то момент спросила жена Паулса. — Чем вы занимаетесь?

— Учусь в авиационном. Работаю техником в Институте космических исследований.

— Ого, — сказал Паулс. — Космос! Это серьёзно.

Когда стемнело, мы всей компанией пошли гулять по городу.

Фонари горели жёлтым светом, снег уютно скрипел под ногами. Аня снова шла рядом, взяв меня под руку.

Мы вышли к Замковой площади, остановились у чугунных ворот замка. Красный кирпич стен в темноте казался чёрным, и только окна горели жёлтым тёплым светом. Над главным входом я разглядел барельеф — герб, кажется, или что-то похожее на него, но снег и темнота скрадывали детали. Левый флигель, тот, что выходил на Даугаву, тонул во мраке, и только шпиль над ним едва серебрился в свете далёких уличных фонарей.

Чугунные ворота были закрыты. На их створках, между прутьев, висел замок — тяжёлый, амбарный, с большой дужкой.

— Смотрите, — сказала Аня. Я посмотрел туда, куда она указывала.

На воротах замка кто-то повесил маленькую елочную игрушку — стеклянного ангела с отбитым крылом. Он висел, слегка покачиваясь, и свет фонаря преломлялся на гранях его крыльев, разбрасывая по темной подворотне радужные блики.

Глава 8. Протокол

Кейси стоял у окна рядом с дверью Овального кабинета, держа в руках папку из коричневой кожи. За окном в зимней тьме горели огни Джорджтауна. Здесь, внутри, было тихо — только часы на стене отсчитывали секунды.

Он опять думал о Польше: сотни арестованных, десять тысяч интернированных. Танки на улицах Варшавы, Гданьска и Катовиц. Границы закрыты наглухо. Операция прошла по-кавалерийски лихо — за одну ночь и без единого выстрела. Устинов, Андропов и Ярузельский отыграли эту партию чисто, как по нотам, и теперь американцам остается только разводить руками.

Польша была проиграна, и слово «Солидарность» теперь звучало в прошедшем времени.

Из Варшавы уже пришли первые списки арестованных. Кто-то из задержанных поляков мог заговорить — назвать имена, клички, явки, и цепочка могла потянуться к «Маршалу».

Кейси вспомнил последнее донесение. «Сполох». Тот энсин из тайги, который теперь учился на авиационного инженера в Москве и работал техником в Институте космических исследований. Первые подходы к вербовке провалились. Объект уходил от контакта, не поддавался на простые схемы. Но «Маршал» был согласен с его оценкой: парень стоит усилий — доступ к оборонным разработкам, связи, перспектива.

Дверь перед ним открылась:

— Президент ждёт вас, сэр.

***

— Проскурин! Эй, Архип! — Борис перехватил меня после лекции на лестнице. Выдержал театральную паузу, поправил галстук, блеснул комсомольским значком на лацкане.

— Завтра отчетно-выборная конференция нашей первичной комсомольской организации. Для тебя явка обязательна. Понял?!

— Я же говорил, они просто так не отстанут, — сказал Денис с усмешкой.

Актовый зал набрался под завязку: на сцене стол президиума, алый кумач знамен. Справа от трибуны — портрет Ленина, слева — карта ударных комсомольских строек.

Вася сидел у прохода, листал программку. Увидев меня, подвинулся.

— Скука смертная, — шепнул он, кивнув на сцену, где секретарь комитета комсомола уже разливал воду в стаканы. — Надо влить жизнь в формализм нашей комсомольской организации. Ты со мной?

Я неопределенно хмыкнул, Липский отмахнулся: — Вот вечно ты так, Проскурин.

В зале набилось человек триста. Первые ряды занял актив в белых рубашках и блузах с неизменными комсомольскими значками, дальше — молодые преподаватели и сотрудники, которым было нужно в партию, но пока не пускал стаж. В задних рядах толпились студенты.

Секретарь комитета — тот самый, что вызывал меня в кабинет с зеленым сукном — вышел на трибуну, поправил микрофон. Голос у него был поставленный, речь — гладкой.

— Товарищи, наша отчетно-выборная конференция проходит в год, когда комсомол готовится встретить XIX съезд ВЛКСМ. Мы должны показать, что наше студенчество идет в первых рядах…

Говорил он гладко и монотонно, откуда-то из нутра, казалось, совсем без привлечения мозга. Успехи в учебе, стройотряды, соцсоревнование — цифры сыпались одна за другой: проценты успеваемости, количество отличников, кубометры бетона на ударных стройках.

— …активно работала школа молодого лектора, проведено сорок семь политинформаций, в работе кружков участвовало более трехсот человек…

Борис в первом ряду кивал, делал пометки в блокноте. Секретарь отпил воды, перевернул страницу.

— …однако есть и недостатки. Не все студенты охвачены общественной работой, не все комсомольцы участвуют в субботниках. Комитету следует усилить контроль за посещаемостью собраний.

Он закончил, под жидкие аплодисменты с первых рядов вернулся за стол президиума.

Начались прения.

Сначала поднимался актив. Борис говорил о работе с отстающими, девушка с первого ряда — о шефстве над школой. И вроде все по делу, все правильно, но от скуки слипались глаза.

Потом из задних рядов встал парень в свитере, волосы у которого были длиннее, чем у других.

— Товарищи, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то выстраданное, искреннее. — Все правильно вы говорите, и успехи есть. Но вот что меня волнует: в прошлом году в ЦК ВЛКСМ одобрили программу МЖК — молодежных жилых комплексов. В других городах ребята строят для себя жилье, решают квартирный вопрос. А у нас что? Будет у нас свой МЖК?

По залу прошёлся шепоток. Секретарь за столом президиума заёрзал, склонился к соседу.

— Вопрос не ко мне, — ответил он, когда шум стих. — Здесь нужна инициатива снизу. Если у вас есть инициативная группа, готовьте предложения, обсудим и с ректоратом, и с райкомом, зададим, так сказать, правильное направление и придадим ускорение.

Парень опустился в кресло, не скрывая разочарования.

Вася поднялся самым последним, когда председатель уже хотел переходить к следующему пункту.

— Я по науке, — сказал он неожиданно громко. — Вот в вашем докладе сказано: «в работе кружков участвовало более трехсот человек». А что все эти сотни людей делают, в этих кружках? Я не спорю, изучение марксизма-ленинизма — дело важное, и его можно только приветствовать. Но я предлагаю сделать больше - дополнительно организовать постоянную внутривузовскую научную студенческую конференцию!

В зале зааплодировали — редко, но громко. Секретарь пристально посмотрел на Васю, пошушукался о чем-то со членами президиума и записал что-то в блокнот, кивнул:

— Предложение принимается. Обязательно эту идею проработаем.

Вася сел на своё место, красный как рак. Руки его дрожали.

Наконец доклад утвердили — при трех воздержавшихся в задних рядах. Председатель объявил второй вопрос: выборы делегатов на Московскую городскую комсомольскую конференцию.

— Товарищи, — сказал он, — мы с вами помним, что этот год — год XIX съезда ВЛКСМ. Из наших делегатов кто-то может быть избран представлять Москву на съезде. Давайте отнесемся к выборам серьезно и ответственно.

Секретарь зачитывал список, я слушал краем уха и боролся с дремотой, пытаясь разглядывать сцену, где готовили урну для голосования.

— …Проскурин Архип Архипович.

Я вздрогнул и поднял голову.

— Студент первого курса радиоэлектронного факультета. Закончил срочную службу в рядах Советской Армии старшим сержантом. Награжден орденом Красной Звезды. Работает по рабочей профессии в научно-исследовательском институте в свободное от учебы время. Женат.

Я заметил, как Вася смотрит на меня. В зале обернулись несколько человек. Я ошарашенно встал.

Вопросов ко мне не последовало.

— Кто за?

Руки взметнулись вверх.

— Против?

Тишина.

— Воздержались?

Ни звука.

— Избран!

Я сел, глядя перед собой. Вася тронул меня за локоть.

— Поздравляю, — сказал он сухо, но в глазах его мелькнуло что-то — уважение, а может быть, и зависть.

Я кивнул. В горле пересохло.

Обсуждали уже следующего кандидата. Я смотрел на кумач, на портрет Ленина, на карту БАМа за трибуной и чувствовал, как что-то тяжелое опустилось на плечи. Делегат Московской конференции. А там, глядишь, и до съезда рукой подать.

— А там и Политбюро ЦК КПСС недалеко, — хохотнул Денис, — и стена кремлевская.

Глава 9. Власть

Рябцев вошел в зал столовой на четвертом этаже комплекса зданий ЦК КПСС на Старой площади без четверти час. Здесь, наверху, даже пахло иначе, чем этажом ниже — полированным деревом, цветами из зимнего сада и чем-то неуловимо манящим — тем самым запахом, который Рябцев научился узнавать еще в молодости, когда курьером возил бумаги из секретариата в приемные.

Здесь пахло властью.

Зал был почти пуст: из двенадцати столиков, накрытых белыми скатертями, заняты были только два. У окна сидели двое солидных мужчин в темных костюмах, склонившись над черной кожаной папкой и быстро просматривая какие-то документы, почти не прикасаясь к еде. В углу, под портретом Брежнева, седой мужчина с орденской планкой на лацкане пиджака пил чай, держа стакан в подстаканнике обеими руками.

Рябцев заметил пригласившего его однокашника сразу. Тот был здесь своим, хозяином — уверенность, вальяжность и солидность сквозили в каждом его жесте. Заметив гостя, он приглашающе махнул рукой — широко, по-хозяйски.

Рябцев прошел между столами, стараясь ступать потише. Официантка — женщина лет шестидесяти с идеально уложенными седыми волосами и бесстрастным лицом — уже стояла рядом и ждала, пока он сядет.

— Серафима Петровна, мне как обычно. И кофе, — хозяин поднял два пальца. — И по рюмочке коньячку нам — встретились вот со старым другом.

Она кивнула, не улыбнувшись, и положила перед Рябцевым меню — тяжелую кожаную папку с золотым тиснением.

Рябцев, проводив официантку взглядом, наконец позволил себе оглядеться. Потолки здесь были выше, окна шире, чем в его столовой для инструкторов, и даже свет, казалось, падал здесь иначе. Стол, за которым они сидели, был накрыт на двоих. Мельхиор, фарфор, хрусталь.

— Давно ты здесь? — спросил Рябцев своего визави, открывая наконец меню.

— Давно, — хозяин откинулся на спинку стула и положил руки на подлокотники. — Привык уже. Но помню, как первый раз зашел — тоже по сторонам оглядывался.

Рябцев кивнул, пробегая глазами строки меню: осетрина под хреном, икра паюсная, судак по-русски, телятина паровая. Наконец он сделал выбор и положил меню. Серафима Петровна появилась у столика как раз в тот момент, когда папка легла на стол, будто соткавшись из воздуха. Рябцев заказал, слегка смущаясь:

— Паюсная икра, суп из белых грибов с профитролями, поджарка из белуги.

Хозяин едва заметно сморщился — движение, которое Рябцев уловил краем глаза, но сделал вид, что не заметил. Он закрыл меню и положил его на край стола.

Ни один мускул не дрогнул на лице официантки; она записала заказ, закрыла блокнот и исчезла так же мгновенно, как и появилась.

— Ну, рассказывай, — хозяин поставил рюмку и взял чашку с кофе. — Как там в орготделе? Говорят, Черненко свирепствует?

Рябцев усмехнулся и поставил рюмку, не допив.

— Так и есть. Работы теперь больше. Каждую кандидатуру теперь защищать приходится. Не то что раньше — «проверенный товарищ», и всё.

— А у тебя самого как? — хозяин наклонил голову. — Жилье, дача?

— Дача? — Рябцев усмехнулся уже горче. — Куда мне. Пока каждой весной выбивать приходится из общих. И квартиру обещали к лету, но, сам знаешь, — он развел руками, — обещать и дать. Пока там же, трехкомнатная в Замоскворечье, что от отца досталась.

Икру принесли быстро — горкой на маленькой фарфоровой тарелочке со льдом, ломтиком лимона и веточкой укропа.

— Хорошо тебе, — сказал он, когда официантка отошла. — Замзавотделом. И кабинет на четвертом, и эта столовая. Икра вот вилкой, а не как у нас — только на бутерброде.

— Будет и у тебя кабинет на четвертом, — хозяин отодвинул пустую тарелку. — Ты же по основной линии растешь. Еще пару лет, и, глядишь, сам будешь меня приглашать.

Рябцев не ответил, принявшись за суп. Грибы в супе были протерты, их текстура вообще не чувствовалась, а вкус был очень насыщенным. Рядом с супом стояла маленькая тарелка, на ней — мельчайшие пирожки из нежнейшего теста. Он ел не торопясь, чувствуя, как хозяин смотрит на него и ждет, когда он насытится, чтобы перейти к главному.

Наконец официантка убрала посуду и поставила перед ними по чашке свежесваренного кофе и две рюмки на тяжелом подносе. Рябцев взял свою, поднес к свету, держа на весу. Коньяк был цвета старого золота, и на стенках рюмки, когда он наклонил ее, остались маслянистые ножки.

— За встречу, — и они тихонько чокнулись.

Рябцев сделал глоток, задержал его во рту, чувствуя, как тепло растекается по языку, по нёбу и опускается в грудь. Хороший коньяк. Такой не продают в гастрономах.

Потом взял чашку и подул на пенку.

— Слушай, — хозяин наклонился ближе, голос его стал тише, и Рябцев машинально подался вперед, — у меня к тебе дело. Ты же у нас комсомол курируешь?

— Ну, курирую, — Рябцев поставил чашку. — А что?

— У вас на носу эпохальное событие — XIX съезд. Есть один парень. Студент. В авиационном учится. Служил. Ранение, орден Красной Звезды. Сейчас техником в НИИ подрабатывает.

— Хорошая биография, — Рябцев кивнул. — А почему он у нас еще не на комсомольской работе? Я бы такую биографию точно запомнил.

— Он в космос идет, — хозяин откинулся на спинку стула.

— Понятно, — Рябцев взял рюмку, покрутил за ножку и поставил обратно. — Делегатом съезда, говоришь? Но ты бы мог меня и не просить. С такой биографией, да еще в рабочей квоте, я думаю, его бы и так избрали.

— По нему есть еще и протокольное поручение Политбюро.

Рябцев поперхнулся кофе.

— Ого, — выдохнул он. — Политбюро?

— Да. Поэтому я и решил дополнительно подстраховаться.

Официантка без напоминания принесла еще пару рюмок коньяку.

— Хорошо тут у тебя, душевно. — проговорил Рябцев с грустью. — А я вот треской давлюсь в общем буфете.

— Не бери в голову, — хозяин поднялся и одернул пиджак. — И ты дорастешь.

Он оставил на столе деньги — не глядя, по привычке положил три рубля, — и они вышли в тихий коридор, где респектабельно пахло вощеным паркетом.

Глава 10. Икра и компромисс

Обычно я просыпался от того, как Аня, стараясь не шуметь, ставила сковородку на плиту, а потом чиркала спичкой. Спичка пахла серой, и этот запах смешивался с запахом масла на сковороде, а я лежал с закрытыми глазами, слушая, как она двигается у кухонной ниши — легкая, бесшумная.

— Не притворяйся, — говорила она, не оборачиваясь. — Я же слышу, как ты дышишь.

Тогда я открывал глаза. Аня стояла у плиты в длинной рубашке, босиком, и волосы у нее были собраны в пучок, открывая шею.

— Иди сюда, — говорил я.

— Нет! Сначала кофе. — смеясь, говорила она.

Кофе был нашим священным ритуалом. Я вставал, доставал из шкафчика жестяную банку с зернами, привезенную из Риги — на этикетке «Цитрус» был нарисован апельсин. Пятнадцать рублей за килограмм казались мне огромными деньгами. Аня говорила, что в Москве такой кофе стоит все двадцать пять, и я чувствовал себя великим купцом, дешево купившем дорогих жемчугов — но денег всё равно было немного жалко.

После завтрака мы быстро одевались и выходили из подъезда вместе.

— Не забудь кефир! — кричала она мне вдогонку.

— Куплю!

— И хлеб.

— И хлеб!

Она махала рукой и шла к метро, а я смотрел ей вслед, пока она не скрывалась за поворотом.

После института я ехал в лабораторию, потом, когда заканчивал выданные мне Мишей на вечер задания, шёл пешком домой. Кефир покупал в гастрономе на Профсоюзной, хлеб — в булочной, где всегда была очередь; и я стоял в ней, слушая, как женщины обсуждают нескончаемые вечные темы.

Аня приходила позже, иногда с Ирмой. Если Ирма была с ней, ужин превращался в праздник. Ирма хорошо готовила, особенно латышские блюда — ячневая каша с картофелем или горох со шпиком. Горох у нее выходил рассыпчатым, шпик она нарезала очень тонко, и пахло все это так, что у меня текли слюнки, пока я быстро нарезал хлеб.

— Вкуснотища! Надо записать рецепт, — говорила Аня, пробуя.

— Зачем? — Ирма поднимала бровь. — Ты все равно не сможешь так же.

— Это вызов?

— Это констатация факта!

Они начинали спорить, наполовину всерьез, наполовину в шутку, а я сидел и, усмехаясь слушал.

После ужина я включал кассетник. Аня из училища приносила с собой кассеты — Высоцкого, Макаревича, бардов. Окуджаву она очень любила, знала наизусть и всегда подпевала, когда я ставил его кассету. Ирма его не любила и едва заслышав, морщилась.

— Опять этот старик с гитарой?

— Это современная классика, — говорила Аня.

— Это скука.

Тогда уже Ирма доставала из своей сумки кассету, и через минуту из динамиков начинала рычать Джоплин, или звучали Т. Рекс или Дорз. Зарубежных групп я до этого не знал, всё было для меня в новинку — раньше мне их слушать было попросту негде. Аня сначала возражала, но потом замолкала, и мы сидели втроем, слушали, пили болгарское «Красный рубин», если нам удавалось его купить, или грузинское «Саперави», которое всегда было в гастрономе. Потом Ирма уходила. Засыпали мы поздно.

***

В день защиты Технического предложения по проекту «Ясень» в Военно-промышленной комиссии при Совете министров я оказался в институте, как обычно, под вечер. Дверь внезапно широко распахнулась и по лаборатории пронесся сквозняк. Павел Григорьевич вошел первым — в расстегнутом пальто, без портфеля, который он забыл в машине, чего с ним раньше никогда не бывало. Следом, чуть придерживая дверь, шагнул Артак Владленович, и я увидел, что оба они улыбаются.

— Утвердили, — сказал Павел, останавливаясь посреди комнаты.

— Что? — Миша поднял голову от верстака, паяльник замер в руке.

— Техническое предложение. Присвоили литеру «П». — Артак Владленович снял очки, протер их платком, и в этом жесте не было привычной его неторопливости. — С принятием к разработке эскизного проекта. Следующий шаг — литера «Э».

— До декабря нужен эскизный проект, — добавил Павел. — Уложиться надо до декабря.

Миша отложил паяльник, вытер руки ветошью. Усмехнулся, но в усмешке его не было обычной иронии.

— Ну, поздравляю, товарищи начальники. Раз дали добро, значит, дело стоящее.

— Вопросы были, — Артак Владленович сел на стул, положив руки на стол. — Генералов этих развелось — сил нет. Один спрашивает: «А почему матрица не на кремнии? У американцев на кремнии». Другой: «А почему охлаждение азотом, а не замкнутый цикл?»

— И что вы им? — спросил я.

— А ничего, — Павел скинул пальто и повесил на спинку стула. — Сказали: на кремнии чувствительность в три раза ниже. А замкнутый цикл — это через лет десять, а вам нужно сейчас.

— Там еще про программное обеспечение спрашивали, — Артак Владленович повернулся к Игорю. — Кто пишет, на чем, как укладываемся в быстродействие. Я ответил: сами справимся. Справимся, Игорь?

— Ну, люди нужны. Надо будет сектор разворачивать, — ответил Аршманов. — Пока мне вон один Архип помогает.

Я отвел глаза. Наташа, стоявшая у стеллажа с папками, чуть заметно улыбнулась и поправила воротник халата.

— Будет тебе сектор, дорогой, будет тебе целый вычислительный центр! — когда Хачатурян волновался, в голосе его появлялись восточные нотки.

Игорь, сидевший за «Электроникой», поднял голову. Он слушал, пальцы его лежали на клавиатуре, и он, видимо, представлял уходившие вдаль ряды терминалов и себя в белом халате на капитанском мостике вычислительного центра.

Комов с Хачатуряном ушли — править документы, согласовывать сроки, договариваться со смежниками. Миша вернулся к верстаку, но паяльник не брал; сидел, смотрел на свою плату, и даже в молчании его было что-то праздничное.

— Ну что, Игорек, — сказал я, подходя к «Электронике». — Приступаем?

— Приступаем, — он подвинулся, освобождая место у монитора.

Игорь писал код, я сидел рядом, смотрел на зеленые строки на экране, подсказывал, спорил и иногда молчал, когда Денис внутри складывал картинку за картинкой.

«Здесь надо не так, — говорил он. — Сначала массив, потом цикл. А то никакой памяти вам не хватит».

— А если массив вынести? — спросил я вслух.

Игорь поворачивался и смотрел на меня с уважением.

— Мысль, старик. Давай попробуем.

Мы работали до позднего вечера. Миша ворчал что один, без моей помощи, не справляется, но беззлобно, просто для порядка.

Иногда с нами на вечер оставалась и Наташа. Она мешала нам усердно, но с искренне, и на нее нельзя было обижаться — приносила чай, склоняясь над столом так, что грудь едва-едва не вываливалась из выреза блузки, то поправляла штору у окна, потягиваясь, и я видел, как под тонкой тканью проступает изгиб спины и халат натягивается на ягодицах.

Игорь краснел и отворачивался к монитору. Я тоже старался смотреть на экран, на строчки кода, которые плыли перед глазами. Денис внутри молчал, но я чувствовал его усмешку.

Однажды, когда Игорь вышел покурить, Наташа подошла к моему столу и села на край, свесив ногу.

— Архип, — сказала она негромко. — Ты совсем меня не замечаешь.

— Замечаю, — ответил я, не поднимая головы. — Ты мешаешь работать.

— Это я-то мешаю? — Она наклонилась, и запах ее духов — резкий, сладковатый — ударил в лицо.

— Мешаешь, — повторил я.

Она рассмеялась, соскочила со стола и прошлась по лаборатории, покачивая бедрами.

Неизбежное случилось, когда Миша, убрав рабочее место, ушел ровно в восемнадцать ноль-ноль. Игорь вышел покурить.

Я сидел у «Электроники», смотрел на экран, на строчки кода, в которых была ошибка, которую мы второй час не могли обнаружить.

Наташа вышла из-за стеллажа, подошла неслышно, и я не сразу понял, что она стоит за спиной.

— Архип, — сказала она тихо. — Иди сюда.

Я обернулся. Она кивнула на приоткрытую дверь техархива. Я покачал головой.

— Не надо.

— Надо, — сказала она.

Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были теплые, влажные, и она сжала мою ладонь так сильно, что я не мог вырваться, не сделав ей больно. Она тянула меня к двери, и я шел следом, чувствуя, как внутри, в темноте, Денис многозначительно молчит, едва сдерживая смех. Странно, он обычно очень ревниво относился к Ане, а тут ему вдруг стало смешно.

В пыль техархива въелся легкий запах ее духов. Наташа закрыла за собой дверь, повернувшись ко мне спиной. Я услышал, как щелкнул замок.

Она обернулась. В темноте я не видел ее лица, только блеск глаз и белизну халата, который как будто светился во мраке.

— Ну что, — сказала она. — Отступать некуда.

Я прислонился спиной к стеллажу, папка впилась в лопатку острым углом.

— Наташа, — сказал я. — У меня жена.

— Знаю, — ответила она. — Но она далеко. А я здесь, рядом.

Она шагнула ко мне, и я чувствовал ее дыхание, запах и тепло, которое исходило от ее тела.

Внутри Денис молчал, но я знал: он смотрит. Смотрит сверху, оценивает, ждет.

***

Весна в Москве в этот год выдалась ранней. Я шёл к Кремлю по Моховой; улицы у Кремля перекрыли, на подступах собралось столько комсомольцев, что милиционеры едва сдерживали толпу. Флаги. Транспаранты. Плакаты с портретами Ленина, Брежнева и с комсомольскими лозунгами.

Я прошел через два поста охраны у резной Кутафьей башни, поднялся к Дворцу съездов. Регистрация заняла полчаса. Мне выдали значок делегата, программу и папку с документами. Я стоял у стойки, перебирал бумаги, когда сзади раздался голос:

— Москвич?

Я обернулся. Парень — или скорее мужчина под тридцать — стоял рядом, улыбался открыто, по-хорошему. Он весь как будто только что сошёл с плаката: светлый костюм сидел свободно, ворот рубахи по-пролетарски расстегнут.

— Николаев, Владимир Павлович, — представился он. — Тоже из Москвы. Говорят, наш брат здесь в меньшинстве, а видишь — встретились земляки!

Я назвался. Он кивнул, будто уже знал фамилию, и предложил:

— Пойдём, займём места, пока толпа не собралась.

Внутри зала меня накрыло. Пространство оказалось огромнее, чем я представлял, видев этот зал много раз по телевизору. Свет с хрустальных люстр падал ровно, торжественно, и этот свет, казалось, пропитывал всё — лица делегатов в первых рядах, алые ленты на трибунах, герб над сценой. Люди шли плотным потоком, и я чувствовал себя маленьким, одним из пяти тысяч, которые заполняли этот зал.

Наши места оказались в середине партера. Сцена отсюда просматривалась хорошо: трибуна, президиум, кумач знамён у стен. Николаев сел рядом, в соседнее кресло. Он положил папку на колени, огляделся спокойно, будто бывал здесь не раз.

— А ты в первый раз здесь? — спросил он.

— Первый.

— Я тоже. — Усмехнулся. — Но вида не подаю.

В зале нарастал гул. Делегаты занимали места, переговаривались, листали программы. Я смотрел по сторонам, и каждый раз, когда взгляд падал на сцену, в груди поднималось что-то тяжёлое, горячее.

Когда в зал внесли знамёна, я встал вместе со всеми. Знамёна плыли над головами — Красное знамя ВЛКСМ, памятные знамёна ЦК РКП (б) и ЦК КПСС. Они двигались медленно, торжественно, и гул стих, уступив место музыке, от которой у меня перехватило горло. Я не знал, плачут ли мужчины на съездах, но в глазах у меня стояло что-то мокрое.

Знаменосцы встали у президиума. Музыка стихла. И тогда объявили: входит Политбюро.

Я видел их раньше только в новостях по телевизору и на многочисленных отретушированных портретах. Здесь они шли по сцене, живые, неотретушированные. Брежнев шагал медленно, стараясь держаться прямо, и, кажется, я слышал позвякивание орденов у него на груди. Когда он уже подходил к президиуму, он споткнулся — папка вылетела из его рук, листы полетели на пол, белые, плотные, как снег. В зале стало тихо. Я замер, не зная, куда смотреть — на листы, которые кружились у ног генсека, или на его лицо — старческое, растерянное и неловкое.

Черненко наклонился, быстро и сноровисто подобрал листы, а Брежнев ждал, переминаясь с ноги на ногу. Мне стало неловко. Не за себя — за него, за этого больного человека, который не мог удержать даже папку, но которому приходилось держать огромную страну и еще половину мира — всё прогрессивное человечество.

Наконец Черненко вернул папку. Брежнев взял, кивнул, и они пошли дальше, к президиуму. Зал выдохнул. Кто-то захлопал — одиноко, неуверенно. Потом подхватили все, и аплодисменты нарастали, гремели, заполняли зал до потолка.

Николаев наклонился ко мне, шепнул:

— Бывает.

Я кивнул. В горле всё ещё стоял ком, и я не мог выдавить ни слова.

Потом были доклады. Пастухов говорил о задачах комсомола, о новых стройках, о воспитании молодёжи. Выступали гости из Венгрии, Кубы, ГДР, вручали медали, читали приветствия. Я слушал, смотрел на карту БАМа, на портреты, на лица делегатов, которые вставали, хлопали, голосовали. И в этом движении, в этой торжественности, во всеобщем воодушевлении было что-то настоящее, неподдельное.

В предпоследний день я пришёл в столовую, когда основная толпа уже схлынула. Указанный в приглашении стол был накрыт на двоих.

Я сел. Через минуту появился Николаев. В том же светлом костюме, отутюженном так, будто не было трёх дней заседаний. Он кивнул, сел напротив, развернул салфетку.

— Как самочувствие, делегат?

— Нормально.

— А я ведь не сказал, где работаю, — слегка виновато произнёс Николаев. — А то я про тебя всё знаю, а ты про меня нет. Я инструктор отдела спортивной и оборонно-массовой работы ЦК ВЛКСМ.

Официантки принесли закуски.

Николаев говорил о съезде, о программе МЖК, о том, что молодёжи нужно жильё, работа, перспектива. Потом о космосе, о том, что страна вкладывает средства и что результаты должны быть. Речь его лилась плавно, убаюкивающе. Я кивал, ел, слушал вполуха.

Денис сказал: — Смотри, старик, как он профессионально тебя вербует. Стадия снятия защитных механизмов. Сейчас будет провокационный вопрос.

— А у нас уволили коллегу за моральное разложение. Всего-то присвоил тысячу рублей, выданных на организационную работу. У вас такого не бывает?

— Что я говорил! — обрадовался Денис. — Теперь он оценивает твою реакцию.

Когда принесли кофе, Николаев откинулся на спинку стула. Лицо его, открытое и улыбчивое, стало серьёзным.

— Архип, — сказал он. — Ты парень толковый. Служил, орден, работаешь, учишься. Партия таких замечает.

Я поставил чашку.

— Нам нужна информация. Мы хотим знать, что происходит в авиационном, в ИКИ. Работа эта очень хорошо вознаграждается. Сможешь позволить себе хороший магнитофон — катушечный, стерео, ты же о таком мечтаешь. Аня засматривается на хорошую одежду подруг. Да и не только деньги — мы можем и с жильём помочь, как ты понимаешь. Малосемейка, конечно, неплохой старт для молодой семьи, но для нормальной жизни нужно что-то побольше.

Я смотрел на него. Вспомнил тот разговор в кабинете с зелёным сукном, слова секретаря: «Ты нужен комсомолу». Тогда я отмахнулся. Сейчас — не мог.

— Что я должен делать? — спросил я.

— Работать. Учиться. Наслаждаться семейной жизнью. — Николаев усмехнулся. — Жена у тебя красивая, правильная девушка. Это хорошо.

Я молчал.

— Когда ты понадобишься, мы с тобой свяжемся. — Он взял чашку, покрутил в пальцах, поставил обратно. — Человек скажет, что он от меня.

Ну что, брат? Решился? Как думаешь, выйдет из тебя Мата Хари? — подначил меня Денис.

— Хорошо, — сказал я Николаеву. — Хорошо.

Николаев кивнул. Лицо его снова стало открытым, улыбчивым, будто мы только что обсуждали погоду.

— Вот и славно. Ты сделал правильный выбор.

Официантка убрала посуду. Мы вышли в коридор, где пахло вощёным паркетом и цветами из зимнего сада. Николаев протянул руку, я пожал.

— Удачи, Архип.

— И вам.

Он ушёл, и я остался один. Смотрел, как по коридору проходят делегаты, как открываются и закрываются двери, как в конце коридора, у выхода, дежурят сотрудники в штатском.

«Ну что, брат», — сказал Денис. — «Поздравляю».

Я усмехнулся. В зале уже начиналось вечернее заседание.

Глава 11. Двойное дно

Наш первый с Наташей раз в техархиве был незабываем. Тогда дверь закрылась, и в темноте я слышал только ее дыхание. Наташа придвинулась ближе, я чувствовал тепло ее тела, запах духов — и вдруг щелкнул выключатель.

Лампа под потолком моргнула и загорелась. Наташа стояла передо мной, зажав ладонью рот, плечи ее тряслись. Я не сразу понял, что она давится смехом.

— Ну и лицо у тебя, Проскурин, — выдохнула она.

Она протянула мне раскрытую красную книжечку. Я взял, посмотрел на фотографию. Наташа, но старше, серьезней, без улыбки и в армейской форме. Справа серьезная надпись — Комитет государственной безопасности СССР, старший лейтенант… Фамилия — другая. Имя — другое. В графе «должность» — младший оперуполномоченный. Взгляд мой зацепился за надпись типографским курсивом — «Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение огнестрельного оружия». Я посмотрел на Наташу. Где бы она могла прятать «Макаров»?

— Привет от Комова, — сказала она.

Я смотрел на фотографию, на строгую надпись про оружие, потом снова на нее.

— Ты попал, Архип. Как кур в ощип, — усмехнулась она, и в усмешке этой прозвучала Васина интонация.

Она забрала книжечку, убрала в карман халата.

— Проблема с тобой в том, что интерес к тебе идет сверху. Оттуда, куда нам ход закрыт. Мы не можем понять: это обычная деятельность партии или на тебя вышла та группа, о которой Петр рассказывал тебе в госпитале. — Она говорила быстро, деловито, и в голосе не осталось и следа той томной небрежности, что была еще минуту назад. — Поэтому топтунов от тебя мы убрали. Толку от них в такой ситуации нет. И приставили к тебе — меня.

Я молчал. Она шагнула ближе, взялась за ширинку моих брюк, расстегнула, застегнула снова — быстрым, привычным движением. Край рубашки оказался зажат молнией, она посмотрела на результат и кивнула.

— Встречаться и общаться будем так. Мы считаем, в ближайшее время будет еще одна попытка вербовки. Ты должен будешь согласиться. Потом расскажешь мне, и мы решим, как тебе быть дальше.

Она наклонилась и чмокнула меня в шею, и я почувствовал, как ее губы оставили на моей коже влажный след помады, и в моих штанах что-то зашевелилось. Потом она взъерошила себе волосы, расстегнула еще одну пуговицу на блузке, и вырез открыл грудь уже совсем неприлично.

— На этом все, Проскурин. Чего смотришь? Шагом марш, сержант. И помаду не забудь стереть — ты женат всё-таки.

Я провел рукой по шее — на пальцах остался алый след.

Она открыла дверь, пропуская меня вперед. Я вышел в лабораторию, Наташа следом, поправляя халат и улыбаясь той же томной, расслабленной улыбкой.

Игорь, как обычно, сидел за «Электроникой». Он посмотрел на меня, на Наташу, на мою шею, где наверняка остался след помады. Глаза его округлились, пальцы замерли на клавиатуре, но он ничего не сказал.

Я прошел к столу и сел на свое место. Пальцы дрожали, когда я взял ветошь и стер с шеи липкий след.

Наташа, как ни в чем ни бывало, обратилась к Игорю: — Игорек, может, чайку?

— Ну и ну, брат, — сказал Денис.

— Молчи, — ответил я мысленно. — Молчи!

***

Второй наш раз прошел уже без такого накала страстей — я бы сказал, спокойно, даже как-то буднично. Я рассказал про Николаева, вербовку и про согласие, которое дал ему. Наташа (она потребовала продолжать называть ее так и забыть настоящее имя) хмыкнула.

— Слушай сюда, сержант. Теперь все серьезно. Будет первое задание, проверочное. И будет аванс. Аванс бери и трать, причем трать демонстративно, так, чтобы это было заметно со стороны. А про задание расскажешь мне. Если не получится, например, от тебя потребуют сделать что-то немедленно — задание выполняй, не раздумывай. Доложишь потом, как сможешь.

***

В «Лире» было тесно. У стойки яблоку негде упасть — многие, видимо, решили отметить окончание сессии тут.

— Единственный экзамен, который объединил нас всех, и физиков, и лириков, — сказал я, поднимая бокал, — это история КПСС.

— И самый сложный! — горячо добавила Аня.

Вася усмехнулся, покрутил в пальцах свой стакан.

— Для кого как.

— Нет, нет, я его боялась даже больше, чем этюдов, — Аня говорила быстро, захлёбываясь. — А этюдов я боялась страшно! Мне всё кажется, что мне скажут: «Ты не актриса. Самозванка».

Ирма отставила бокал. Когда она начала говорить, я даже сначала не понял и удивленно огляделся — до того хорошо она копировала своего наставника, пожилого актера старой школы:

— Наконец-то пропала девочка с мороженым, Травина, наконец-то появилась баба!

Аня рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Ирма продолжала копировать интонацию мастера с пугающей точностью:

— Дреймане, я всё жду, когда же ты наконец позволишь себе быть уязвимой. Артист — это рана, запомни! Но ты — ты всегда в броне!

Все захохотали. И Вася — громче всех. Аня вытерла глаза, отпила из бокала, потом тихо сказала:

— Но ты и вправду в броне.

Ирма молчала. Взяла свой пунш, отпила, поставила обратно.

— Да. Это правда.

— А танец? — Аня подалась вперёд, загорелась. — Ребята, вы бы видели Ирму со сценическим макияжем, в купальнике и на каблуках!

Ирма посмотрела на неё без улыбки.

— Они бы не пережили.

Вася поперхнулся. Я усмехнулся. Ирма посмотрела на нас, чуть приподняла бровь — всё, что она позволила себе в ответ на нашу реакцию.

— Ты тоже была хороша, — добавила она.

— Хороша? — Аня округлила глаза. — Я чуть не провалила ритмику!

— Ладно, что было то было. Сдали — и хорошо, — Ирма подвела черту, взяла бокал и сделала крупный глоток.

Повернулась ко мне.

— А что у вас?

Вася улыбнулся, но в улыбке его мелькнуло что-то недоброе.

— Архипу проще всего было. Он делегат. Ему всё автоматом ставили.

— Ну, не совсем автоматом, — я покачал головой. — Разве что только черчение. Там дед фронтовик, и то он меня полюбил не за съезд, а ещё за орден — сразу, еще в первом семестре. Зато на истории партии мариновали вдвое сильней. Дескать, делегат должен быть подкован идеологически и знать не только ордена комсомола.

— Матан и Постников — моя любовь ещё со вступительного, — я развёл руками. — Остаётся физика и зачёты. В общем, было непросто, хотя зимняя была сложнее.

Аня открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент к нашей стойке подошёл парень. Я его раньше не видел — высокий, с тёмными кудрями, в белой рубашке с расстёгнутым воротом. Он смотрел только на Ирму.

— Дреймане, — сказал он. Голос у него был тихий, чуть хриплый. — Разрешите пригласить?

Сказать честно, я ждал, что Ирма, как и всегда, откажет. Но она посмотрела на него — секунду, другую — потом, к моему удивлению, согласно кивнула:

— Разрешаю.

Она встала, подала парню руку, и они пошли к пятачку между столиками, где уже кружились пары.

Аня дёрнула меня за рукав.

— Пошли и мы!

Я посмотрел на Васю. Он сидел, угрюмо уставившись в свой стакан.

— Вась, — сказал я.

— Идите, танцуйте, — буркнул он, не поднимая головы. — Я посижу.

Когда музыка стихла, все вновь вернулись за столик, и я заказал всем еще по коктейлю. Аня, отпив пару глотков, вдруг поставила бокал и горячо предложила: — А поедемте на рижское взморье? В палатках?! Я ни разу не видела море!

Глаза у нее горели.

— Ирма знает шикарное место, — продолжала Аня — сосны, море и мало народу. Только свои! Ну же, Ирма!

Ирма явно сомневалась. Она отпила пунш, поставила стакан.

— Да можно встать на дюнах ближе к Яункемери — начала она медленно — Но…

— Отличная идея! — перебил её я. — Поехали!

Вася поднял голову, бросил резко, с вызовом — Конечно поехали!

Аня захлопала в ладоши. Ирма поочередно посмотрела на нас троих — на Аню, потом на меня, на Васю, и что-то в ее лице дрогнуло.

Она чуть приподняла брови, будто хотела сказать что-то ещё, но вместо этого взяла бокал, отпила и кивнула:

— Ладно. Поехали.

Мы закричали — все трое. Аня смеялась, обнимала меня за шею. Ирма сидела с бокалом, и на губах её блуждала неуловимая улыбка, которую я видел всего несколько раз.

Вася смотрел только на неё, она не замечала. Или делала вид, что не замечает.

Наконец Ирма допила пунш, поставила стакан на стойку.

— Выезжаем в субботу, — сказала она. — Утром. С первым поездом.

— С первым поездом! — повторил с вызовом Вася.

Я обнял Аню одной рукой, поднял бокал.

— За море.

— За море! — ответили они.

Ирма не подняла бокал. Лицо её было спокойным, как вода в зимней полынье.

Вася не сводил с неё глаз.

***

Дорога была непростой — поезд, электричка, автобус. Потом тропинка через сосновый лес. Аня выскочила на берег первой и побежала к морю. Я смотрел, как она скинула сандалии на лету, как подол платья намок от набежавшей волны. Она смеялась и кричала: «Архип, оно солёное!»

Я тоже раньше никогда не видел моря. Я стоял на берегу, смотрел на серую воду, которая уходила к горизонту и там сливалась с небом, и не мог надышаться. Пахло йодом, рыбой, мокрым песком и чем-то ещё, чего я не умел назвать. Аня подбежала, обхватила меня за шею и поцеловала в щеку мокрыми губами.

— Ты чего молчишь?

— Дышу, — сказал я.

Ирма и Вася ставили вторую палатку неподалеку от нашей. Я видел, как Ирма держала колышек, а Вася бил молотком. На секунду их руки встретились, и никто не отдёрнул их.

С палатками успели вовремя — наступал вечер. Внутри — спальники, пенки, фонарик и моя «Электроника 302». Батарейки были новыми, но я чувствовал, что сдохнут они быстро.

Рядом, метрах в пятидесяти, стояли ещё две палатки. Там жили студенты из Латвийского университета — обычные студенты, весёлые, громкие. На второй день мы познакомились.

Вечером второго дня все мы собрались у костра. У латышей была гитара, мы с Васей достали бутылку «Московской», а Миц — длинный парень в вязаной шапке, которую не снимал даже в жару, — выставил на траву три литровые банки с чем-то мутным и сладким.

— Взвар, — сказал он с сильным акцентом. — Из черники. И немножко… — он сложил пальцы и поднёс к горлу — жест, который в Союзе понимали все.

Аня пила взвар маленькими глотками, положив голову мне на плечо. Ирма сидела напротив, рядом с Васей. Тот смотрел в огонь, и лицо у него было спокойное, злая московская складка у рта размягчилась и исчезла.

— Юрмала, — сказал Миц. — Это просто значит «взморье». А у литовцев говорят «Паланга».

Когда костер прогорел до углей, латыши затянули песню. Я не понимал ни слова, но мелодия была тягучей и грустной, как осень. Аня встала и потянула меня за руку:

— Давай потанцуем.

Мы на песке босиком и слушали, как волны лижут берег в такт музыке. Солнце догорало в дюнах, и на востоке уже зажигались первые ночные звезды.

Рядом кружились — Ирма с Васей, Миц с девушкой в длинной юбке, кто-то ещё. Вася улыбался — я видел его улыбку в отсветах догорающего костра. Он держал Ирму за талию, и она не отстранялась.

Ночью в палатке было душно. Мы открыли полог и болтали — переполнявшие нас эмоции требовали выхода. Из темноты, в который скрывались другие алатки, доносились звуки — стоны, вздохи, сдавленный смех, шорох спальников. Аня прижалась ко мне плотнее и прошептала:

— Они не стесняются.

— И мы не будем, — сказал я.

Она засмеялась — тихо, прикрыв рот ладошкой. Потом её смех стих, и мы тоже перестали стесняться.

Две недели пролетели как один день. Мы купались, ходили в посёлок за хлебом и консервами, сушили мокрые вещи на соснах. Батарейки в «моей Электронике» сели на пятый день, и магнитофон нам окончательно заменил Миц с гитарой. К концу второй недели мы знали все латышские песни наизусть, хотя ни слова в них не понимали.

***

На вокзале в Риге Ирма с нами рассталась. Мы возвращались в Москву, а Ирма оставалась до сентября дома. На перроне Вася шагнул к ней и тихо сказал что-то. Она чуть заметно покачала головой, и он отвернулся, не прощаясь полез в вагон.

В купе Аня села рядом со мной и взяла за руку. Вася забрался на верхнюю полку, лёг лицом к стене. Поезд тронулся, и Рига поплыла за окном — вокзал, крыши, трубы, черепица.

Аня шепнула мне на ухо, когда Вася вышел в тамбур курить:

— Она мне вчера сказала. Дала шанс, но ничего не получилось. Не хотела портить всем отдых. А теперь жалеет, что заронила тщетную надежду.

Она помолчала, прижавшись щекой к моему плечу.

— В общем, всё закончилось у них плохо.

Я только покачал головой.

Поезд стучал колёсами, отбивая ритм: Москва — Москва — Москва. Я лежал на верхней полке, смотрел в окно на чернеющий лес, на редкие огни станций, на звезды на белесом небе. Вспомнил тайгу. Точку. Патрона, который спал у моих ног и смотрел сны про белку.

Сейчас Патрона уже не было. А я ехал в Москву, в новую жизнь, и где-то там, впереди, были институт, лаборатория, звёзды, которые мы вытаскивали из шума. А позади оставалось море. И палатки. И дым костра, смешанный с запахами хвои и йода.

***

Телефон зазвонил в тот момент, когда мы перепаивали контакт на третьей плате. Миша держал паяльник на весу и ругнулся сквозь зубы.

— Проскурин тебя! — Наташа прикрыла трубку ладонью и махнула свободной рукой.

Я положил пинцет и подошел к аппарату. Она незаметно взяла меня за пальцы, чуть сжав их, когда я принимал трубку.

— Слушаю.

— Встретимся, Архип, — голос Николаева звучал ровно, без интонаций. — Сегодня в девятнадцать. Подъеду к институту. Серая «Волга», 43-56 МОК.

— Хорошо.

Я положил трубку и посмотрел на Наташу. Постучал пальцем по циферблату своих наручных часов. Она кивнула, поправила воротник халата и вернулась к своему столу.

***

Ровно в семь я уже сидел на сиденье серой «Волги». Николаев, в пиджаке и при галстуке, был уверен в себе и даже весел.

После обмена любезностями он протянул руку назад, между сиденьями, и достал с заднего дивана обычную коричневую офицерскую планшетку. Открыл, посмотрел внутрь и протянул мне. Я заглянул — там было только несколько чистых листов сероватой писчей бумаги.

— Бери бумагу, Архип. Ручка есть?

Я кивнул и достал ручку из нагрудного кармана халата.

— Напиши название лаборатории, в которой работаешь. Номер. И перепиши всех сотрудников.

Я поколебался, но всё же достал лист бумаги, положил на планшетку и стал писать.

«Лаборатория 347, цифровой фотометрии». Потом фамилии. Павел Комов. Михаил Широков. Игорь Аршманов. Наталья… Я замер на секунду, вспомнил фамилию и записал.

— Дальше, — сказал Николаев.

Когда я дописал, Николаев взял список, внимательно перечитал, как будто что-то проверяя, сложил вчетверо и положил во внутренний карман пиджака. Потом кивнул на бардачок:

— Открой.

Я потянул ручку, и бардачок открылся с сухим щелчком. Внутри была пачка зеленых пятидесятирублевок — новых, хрустящих, перетянутых бумажной лентой с синим банковским штампом.

— Пиши расписку.

Я поднял голову и посмотрел на Николаева.

— Расписку?!

— Конечно. — Он вынул из планшетки чистый лист и начал диктовать:

— «Я, Проскурин А.А., получил от Николаева В.П. аванс в размере пять тысяч рублей. Подпись. Число».

Я взял ручку и послушно стал писать. Руки слегка подрагивали, но строчки ложились на серый лист ровно.

Когда я закончил, он молча забрал расписку, перечитал и убрал во внутренний карман пиджака — туда, где уже лежал только что написанный мной список работников лаборатории.

— Всё, Архип, давай, до скорого. Я тороплюсь. Да, планшетку можешь взять себе, положи в нее деньги, чтобы карман не топорщился.

Я вышел из машины. Дверь захлопнулась за моей спиной, «Волга» отъехала, свернула за угол и исчезла.

У крыльца института стояла Наташа. Курила, откинув голову, выпускала дым в вечернее небо. Рядом с ней — крепко сбитый мужчина лет тридцати в темном пиджаке с открытым, простым лицом. Она что-то говорила ему, посмеиваясь. Мужчина слушал, кивал и молча смотрел на нее.

Я прошел мимо. Наташа скользнула по мне взглядом, не останавливаясь, вернулась к разговору. Мужчина даже не посмотрел в мою сторону.

Внутри, в темноте, Денис шевельнулся.

— Ну что, брат? Всё, ты шпион?

— Пока не знаю, — ответил я мысленно.

— А пачка в планшетке? Смотри, не потеряй голову. Это для тебя просто часть тела, а для меня — дом! — хохотнул Денис.

Я не ответил. Толкнул дверь института и молча вошел в вестибюль.

Глава 12. Чёрный ноябрь

Десятого ноября в лаборатории было непривычно тихо. Миша сидел за своим столом, подперев голову рукой.

— Миш! Ты чего? — спросил я, снимая куртку и вешая её на спинку стула.

— Брежнев умер. Утром. «Голос Америки» передал.

Я застыл посреди лаборатории, глядя на Мишу.

— Наши молчат, конечно, — тихо продолжил Миша. — По телеку — озеро лебединое. По радио — классика. Но в городе уже все знают. Люди шепчутся.

Я сел на табурет, положил куртку на колени и разгладил складки. В голове всплыло: съезд весной. Брежнев на трибуне — и выпавшая из рук папка. Листы рассыпались по полу, белые, как снег, и он стоит, смотрит на них, а подобрать уже не может. Черненко бросился помогать, но было поздно — все видели. Все поняли.

— А что с испытаниями? — спросил я, чувствуя, как голос становится хриплым. На двенадцатое ноября были назначены лабораторные испытания макета, где мы со смежниками должны были подтвердить базовые характеристики нашего решения в присутствии представителей заказчика — то есть Министерства обороны. Последние два месяца Комов был занят исключительно тем, что согласовывал со смежниками и заказчиком программу и методику испытаний. Каждый пункт, каждая цифра — всё давалось с боем, всё выверялось по несколько раз. «Ясень» был первым оборонным проектом, в котором ИКИ выступал головным исполнителем, и в Минобороны и ВПК это нравилось далеко не всем.

Миша пожал плечами.

— Сам знаешь, у нас всё готово. А что в головах у них — он поднял глаза к потолку — не знает никто. Так что бери паяльник, давай работать.

— Ладно, — согласился я. — Давай.

Сейчас, когда программа была разработана и отлажена, я вернулся назад — к Мише, тестеру и паяльнику. Честно сказать, я даже был этому рад — голова от программирования уже гудела. Как-то ночью я несколько раз подряд просыпался: мне снилось, что я «Электроника», исполняю код, но по переполнению постоянно вылетаю.

***

Домой я вернулся поздно. Уже в подъезде, подходя к своей двери, я почувствовал манящий запах жареного лука — густой и сладкий. Когда я открыл дверь и вошел, в животе у меня заурчало и перехватило дыхание.

Квартира изменилась с лета. Появился диван-трансформер, обтянутый коричневым велюром, мягкий, с глубокими складками, в которых тонула рука. Полка с бобинами, стойка с катушечным магнитофоном-приставкой и усилителем, колонки-напольники S-90. В углу стоял импортный торшер с оранжевым абажуром, дававший тёплый и уютный, как от костра на балтийском берегу, свет.

Аня стояла у плиты, волосы собраны в пучок, на лбу блестит пот.

— Архип! — голос у неё был звонкий, чуть усталый. — Ужин скоро будет. Минут через десять, ты как раз вовремя!

Ирма сидела на табурете у окна. Увидев меня, подняла голову и кивнула:

— Привет.

— Привет, — сказал я.

Прошёл в комнату, сел на диван. На журнальном столике стояли две бутылки красного — грузинское «Киндзмараули», и лежала газета «Известия», ещё свежая, с резким запахом типографской краски. Я взял её, пролистал и положил обратно. Ни слова о Брежневе.

Девчонки болтали об учёбе, видимо, ничего ещё не знали.

Я раскрыл учебник по сопромату, но смысл прочитанного от меня ускользал. Сопротивление материалов, изгибающие моменты, эпюры — всё плыло перед глазами, расплывалось в серую массу. В голове крутилась старая байка, которую я слышал от кого-то в деревне ещё до армии: «Через пять лет умрёт Брежнев. Потом, через год — война». Сколько прошло? Кто это сказал и сколько лет прошло? Я не помнил.

Я закрыл учебник. Хлопок получился неожиданно сильным, и Аня обернулась на звук, но ничего не сказала.

На кухне звякнула крышка, пахнуло мясом и пряностями — зирой, кориандром, чёрным перцем.

— Готово! — крикнула Аня.

Плов дымился в большой миске. Морковь блестела маслом, баранина темнела кусками, рассыпаясь на волокна от одного прикосновения вилки. Я разлил вино — всем по полному бокалу, до самого края.

— Давайте включим телевизор, — сказала Аня, поднимая бокал. — По программе концерт ко дню милиции. Там, говорят, Пугачёва будет. — Она потянулась к газете, развернула и провела пальцем по строчкам.

Я подошёл к телевизору — новому, цветному. Щёлкнул тумблером. Экран засветился серым, прогрелся с тихим гудением, и из динамиков поплыла незнакомая торжественная музыка. Чёрно-белые кадры: люди в шинелях, трибуны, знамёна, портреты в траурных рамках.

— Это не концерт, — сказал я, глядя на экран и чувствуя, как внутри всё холодеет.

Аня подняла голову от газеты. Брови её сошлись к переносице.

— Как не концерт? Я же только что смотрела программу. Тут было написано…

— «Депутат Балтики», — сказала Ирма тихо, и в голосе её прозвучало что-то, чего я раньше не слышал — усталое знание. — Старый фильм. Про революцию. Его всегда ставят, когда… когда что-то случается.

Аня положила газету на стол и посмотрела на экран. В фильме митинг продолжался, человек в пенсне страстно что-то вещал, жестикулируя, толпа неистово аплодировала. Она перевела взгляд на меня, потом на Ирму, потом снова на экран.

— А где концерт? — спросила она, и голос у неё был тихий, растерянный, как у ребёнка, который потерялся в незнакомом месте.

— Не знаю, — сказал я.

Я сел за стол, взял бокал. Вино было тёмным, густым, слегка пахло сухофруктами.

— Может, программа поменялась, — сказал я.

— Наверное, — ответила она, но в голосе её не было уверенности.

Ирма подняла бокал, посмотрела на меня. Как всегда, я не смог прочитать, что значит её взгляд.

— За нас, — сказала она, и слова прозвучали твёрдо, будто она закрепляла их в воздухе.

— За нас, — повторил я.

Аня взяла бокал, чокнулась, не поднимая глаз. На экране человек на трибуне замолчал, и зал опять зааплодировал. Аплодисменты были громкими и долгими — такими долгими, что мне показалось, они никогда не кончатся. Как наши аплодисменты Брежневу на съезде весной.

***

Официально о смерти Брежнева объявили следующим утром.

Вахтёрша в вестибюле авиационного плакала. Она сидела за стойкой и вытирала глаза уголком косынки; слёзы текли по глубоким морщинам, падая на полированную столешницу. Перед ней стоял давно остывший стакан чая в подстаканнике, с плёнкой на поверхности. Студенты проходили мимо — кто-то опускал голову, кто-то проходил, не глядя, а кто-то останавливался на секунду, но не знал, что сказать, и шёл дальше.

Борис перехватил меня у лестницы.

— Проскурин, до понедельника траур. Занятий не будет, — он сказал это быстро, глотая окончания, и убежал, не дожидаясь ответа; только подмётки застучали по ступенькам.

***

По пути на работу я услышал в метро разговор — мужчина хриплым, прокуренным голосом говорил: — Новая метла нужна. Чтобы мела по-новому.

Женщина тихо отвечала: — А годы-то какие были. Спокойные. Сытые. Как теперь все повернется непонятно.

В разговор внезапно вмешалась старуха, голос резкий, скрипучий: — Ничего вы, молодые, не понимаете. Главное, чтобы войны не было!

В институте тоже было необычно пусто и тихо. Коридоры, всегда полные людей, казались сегодня вымершими. Миша сидел за своим столом, паяльник остыл, лежал на подставке, и на кончике жала застыла капля олова. Он смотрел в окно на серое небо, которое низко нависало над Профсоюзной, и не обернулся, когда я вошёл.

— Слышал? — спросил я, снимая куртку.

Он кивнул, не поворачиваясь.

— Не соврали, выходит, голоса, — сказал он тихо.

Павел Комов вышел из своего кабинета, держа в руке папку, но не открывал её. Он сел на край стола, сложил руки на груди, поправил очки.

— Я думал, этот день никогда не наступит, — сказал он. Помолчал, провёл пальцем по обложке папки. — Брежнев был великим человеком. Он многое сделал для страны. Стабильность, мирные договоры, признание на Западе. Но его эпоха затянулась. Такое ощущение, что всё закисло. Менять что-то надо, и уже давно.

— А ты думаешь, Андропов способен на перемены? — спросил Миша, поворачиваясь. Лицо у него было усталое, серое, под глазами залегли тени.

— Не знаю, — Павел снял очки, протёр стёкла платком, надел обратно. — Но техническая интеллигенция от него ждёт энергичной технической политики. Отставание мы накопили колоссальное. Пока не по всем фронтам. Но связь, приборы, элементная база — здесь американцы ушли вперёд, а мы или на старье выезжаем, или копируем. Навёрстывать нужно срочно.

Миша отложил паяльник, повернулся на табурете.

— Техническая политика, говоришь. В народе про Андропова другое говорят. Что нужно начать с торговцев, с фарцовщиков. Порядок навести. А техника — потом. Сначала дух, потом материя.

— Потом может быть поздно, — Павел снова снял очки, хотя только что надел, будто этот жест помогал ему думать. — Промышленность дышит на ладан. Если он не поймёт, что наука и технологии — это вопрос выживания, то никакой порядок страну не спасёт. Порядок без технологий — это крепостное право.

Он открыл папку, достал лист, посмотрел на него, отложил.

— Давайте, работать. Миша, покажи Архипу модуль, где с питанием проблема.

Я подошёл к своему столу, сел на табурет. Миша принёс плату.

— Вот здесь просадка. Смотреть надо. Наверное, конденсатор сохнет.

Я взял тестер. В лаборатории было тихо. Гул ламп дневного света, который обычно не замечаешь, сегодня казался оглушительным.

***

Десятого ноября 1982 года Вашингтон заливало дождём.

Кейси сидел на заднем сиденье служебного «Линкольна», глядя, как струи текут по бронированному стеклу, искажая очертания Капитолия. Машина ползла по Индепенденс Авеню в сторону Лэнгли — совещание в Белом доме закончилось двадцать минут назад, но голос Рейгана в голове до сих пор не утихал.

«Мы не меняем актёров и декорации. Мы меняем пьесу».

Кейси потёр висок. Под пальцами пульсировала жилка — там начиналась боль, тупая и ноющая, которая приходила по вечерам и уходила только после таблеток.

Он думал об Андропове.

Узкое лицо, холодные глаза за стеклами огромных очков. В Политбюро он слыл ястребом, считал что Польшу надо давить, и Прагу — не жалеть. Считал уступки признаком слабости, а слабость в его понимании была смертным приговором Советам.

Машина выехала на мост. Кейси смотрел на белые барашки волн и видел карту Европы, пустые пока площадки для ракет «Першинг-2» и сами ракеты на палубах американских транспортов в Атлантике. Ответный ход Андропова последует неизбежно, пусть не сразу. Через месяц, через два. Но последует обязательно.

— Сэр, — заместитель осторожно подал папку. — Донесение от «Маршала».

Кейси взял и пролистал. Фотокопия, почерк неуверенный, буквы дрожат. Что это, какой-то список? Другой листок. Деньги. Даты. Компромат, который теперь висел на «Сполохе» тяжёлым грузом, который тот не сможет сбросить.

— Парень подписал всё, что нужно. Теперь он наш.

— Он был нашим с того момента, как мы им заинтересовались, — ответил Кейси. — Нам нужны подлинники этих документов. Немедленно.

Он закрыл папку и отложил.

— У нас есть человек рядом с ним?

— Да, сэр. Регулярно шлёт отчёты. Всё под контролем. Никаких сбоев.

— Передайте «Маршалу»: не дёргать парня. Пусть растёт. Недолго ему быть техником, он быстро взлетит выше.

— И пусть не жалеет денег. Парень должен чувствовать, что с нами жизнь сытая и комфортная, и такой уровень жизни иначе для него недостижим. И единственная опора.

Машина свернула на шоссе, и Вашингтон остался позади — размытые дождём огни на горизонте. Впереди в серой дымке уже виднелись корпуса Лэнгли, квадратные, бетонные, похожие на крепость.

«Интересно, — подумал он, — кто протянет дольше? Я или Андропов?»

У него — опухоль. У Андропова — почки, которые отказывали медленно, но верно с каждым месяцем всё хуже. Они оба знали, что время работает против них. И оба отказывались сдаваться.

***

Уже через десять дней после смерти Брежнева, двадцать второго ноября, состоялся судьбоносный пленум ЦК КПСС.

Свердловский зал гудел, как улей перед зимой. Члены ЦК рассаживались в креслах с красной обивкой, и каждый второй опирался на спинку впереди стоящего ряда, переводя дыхание после долгого подъёма по лестнице. Помощники сновали между рядами, раскладывали блокноты и остро заточенные карандаши.

Первым в президиум вышел Черненко, осторожно ступая по ковровой дорожке. За ним — Андропов в очках с толстой оправой, с папкой под мышкой. Горбачёв появился следом и занял место сбоку, ближе к окну.

В зале становилось тихо. Андропов поднялся на трибуну и поправил микрофон. Пауза затянулась на несколько секунд — он просматривал первую страницу доклада, и в этой задержке чувствовалась не неуверенность, а привычка человека, который не произносит ни слова, не взвесив его заранее.

— Товарищи, — начал он, и голос его, сухой, с лёгкой простудной хрипотцой, разнёсся под сводами. — Мы собрались с вами через десять дней после того, как проводили в последний путь Леонида Ильича Брежнева. Страна скорбит. Партия скорбит. Но жизнь продолжается. И мы обязаны смотреть правде в глаза.

Он оторвал взгляд от бумаги и обвёл зал. В первом ряду кто-то кашлянул в кулак.

— Плановые задания первых двух лет пятилетки по ряду важнейших показателей не выполнены. Главный показатель эффективности экономики — производительность труда — растёт темпами, которые нас удовлетворить не могут.

По залу прошёл шорох. Пожилой мужчина с орденскими планками и седыми висками медленно снял очки и принялся протирать стёкла платком, хотя они были чисты.

Андропов продолжил, и каждое слово его было новым и неожиданным для этой трибуны, для этой аудитории:

— Да, мы сталкиваемся с силой инерции, со старыми привычками. Некоторые руководители просто не знают, как взяться за дело. А некоторые — не хотят.

Он перевернул страницу.

— Мы с вами должны ускорить темпы развития экономики, роста производительности труда. Задания текущей пятилетки должны быть выполнены и перевыполнены при сокращении материальных затрат и затрат трудовых ресурсов.

Слово «ускорить» он произнёс веско, с нажимом. Сделал паузу, оглядел зал поверх очков. Ускорение. Слово повисло в воздухе, точно запах озона перед грозой. Горбачёв сделал пометку в блокноте и тоже поднял взгляд, оглядывая зал из президиума. Немногочисленные журналисты зашуршали в блокнотах с удвоенной силой.

— Плохая работа, бездеятельность и безответственность, — продолжил Андропов жёстче, — должны немедленно и неотвратимо сказываться на вознаграждении, служебном положении и авторитете каждого коммуниста.

Андропов снял очки и положил их на трибуну.

— У меня нет готовых рецептов, — сказал он, и в зале стало так тихо, что стало слышно, как гудит вентиляция под потолком. — Но все мы — партия, Центральный Комитет — обязаны будем найти ответы на стоящие перед партией вопросы, обобщая советский и мировой опыт, собирая знания лучших практиков и учёных.

После заседания члены ЦК потянулись к выходу. К Николаю Рыжкову, только что избранному секретарем ЦК, подошёл Горбачёв, что-то сказал негромко, положив руку на локоть. Рыжков кивнул, и они вместе двинулись к боковой двери, за которой начинался коридор, ведущий в Ореховую комнату.

На одном из пюпитров остался лежать забытый кем-то блокнот. На чистом листе — единственная строчка, выведенная торопливым почерком: «Ускорение. 22.XI.82».

Глава 13. Звездный час

Нормальные люди ездят в Крым в июле, мы же ехали туда в январе.

Поезд Москва — Симферополь был почти пуст, и нам удалось взять места в одном купе. Павел Григорьевич ехал на верхней полке у окна, Игорь напротив, тоже наверху. Мы с Мишей, как пролетариат, устроились внизу, на лучших местах.

Разговор, в который раз, вернулся к предстоящим полевым испытаниям макета. Заказчик настоял на включении в Техническое задание лабораторных испытаний — на достижение ключевых параметров изделия на макете, и полевых — на испытание макета на реальном телескопе с поиском реального тусклого объекта.

— В прошлый раз три дня мучались, — говорит Павел. Голос у него спокойный, но я чувствовал: он всё еще переживает. — Но в итоге по всем параметрам уложились.

— Уложились, — согласился Игорь. — Только я до сих пор не пойму, почему на двадцатом цикле джиттер по шине пошел. Может, питание просаживается.

— Ничего не просаживается! — возмутился Миша. — Я все конденсаторы перебрал, выбрал лучшие из сотни, а они между прочим японские! И полевики взял с трехкратным запасом, и радиаторы к медной трубке с азотом притянул хомутами!

— Двадцатый цикл, по шине восемь нулей приходят, — вмешался в разговор невесть откуда взявшийся Денис.

— О, здарова, брат! Где шлялся?

— Дела, брат, дела!

— Миша, на двадцатом такте по шине восемь нулей приходят. Надо спад проверить, — сказал я. — Игорь, давай перед двадцатым циклом пустышку вставим, пусть заряд упадет. У нас всё равно в конце задержка стоит, ее сминусуем.

Все замолкли, пытаясь переварить сказанное мною. Миша хмыкает, Игорь ворчит что-то невнятное.

Поезд дергается, вагон содрогается, за окном мелькают редкие огни.

— Слышали новости? — Миша меняет тему, понижает голос. — В промышленности теперь за прогул — под суд.

Я смотрю на него. Миша подмигивает и молча достает из сумки бутылку коньяка.

— Это ты к чему? — спрашивает Павел с верхней полки.

— К тому, — Миша тихонько открывает крышку, — что нас теперь еще и за опоздания судить будут. Студентов, правда, пока не трогают.

— Трогают, — говорю я. — Меня уже два раза на Профсоюзной ловили. Прямо среди бела дня. Подходят, документы требуют.

— И что? — Игорь приподнимается на локте.

— Предъявляю студенческий. Смотрят, возвращают. Один раз велели на занятия ходить, а не шляться. Грозились «воронок» вызвать. Я говорю: я на работу иду! Они не поверили, пока пропуск в ИКИ не показал.

Миша усмехается, качает головой.

— Зато оборонке, — Павел усмехнулся с верхней полки, — «зеленый свет». Мы рассчитывали на увеличение финансирования, но нет. Теперь у нас сверху приказ: сроки не сдвигать. Сагдеев вчера собрал совещание, сказал: так как государство вложило средства, результат должен быть в срок. И точка.

— А куда мы денемся, — Миша тихо наливает из бутылки в стакан. — Будет результат.

Он протягивает стакан мне и подмигивает.

Я смотрю на Мишу, потом на Павла. Павел молчит, смотрит в окно. Игорь тоже молчит, но я чувствую — он ждет. Беру стакан. Выпиваю залпом половину, коньяк обжигает горло, растекается внутри теплом. Передаю обратно. Миша допивает остальное, тихо ставит стакан на столик, занюхивает рукавом. Делает знак рукой Игорю. Игорь спускается, садится на мою полку. Миша наливает и ему.

— Спать ложитесь, — говорит Павел. — Хорош пьянствовать. Завтра тяжелый день.

Миша молча разводит руками, и мы расползаемся по своим полкам.

Я закрываю глаза. Поезд стучит на стыках, где-то далеко, в тамбуре, хлопает дверь.

***

В обсерватории нам выделили каморку в старой лаборатории. Тесное помещение в здании, сложенном из крымского известняка и, похоже, еще дореволюционном, с узким окном, выходящим на юг, на море. Миша, увидев его, хохотнул — так вот она камера, откуда сбежал красный революционер Щорс!

Макет привезли в трех ящиках. Миша два дня собирал стенд, ругаясь на крымскую влажность, на перепады напряжения и на то, что «в Москве всё работало, а здесь, блин, курорт». Павел Комов сидел за столом у окна, хмурился, пересчитывал коэффициенты и сверялся с распечатками.

Я помогал Мише.

К вечеру третьего дня стенд заработал. Миша выпрямился, вытер руки ветошью и кивнул на осциллограф.

— Есть сигнал.

Павел подошел и посмотрел на экран. Зеленая линия дрожала, изгибалась и уходила в шум.

— Завтра начинаем, — сказал он. — Первый сеанс в двадцать два ноль-ноль.

У нас оставалось только два дня до приезда комиссии — руководства ИКИ, смежников и представителей заказчика.

***

В двадцать два ноль-ноль мы были в обсерватории. Вместе с нами в помещении оказался молодой астроном в потертом свитере и сандалиях на босу ногу. Его звали Глеб. Он работал здесь третий год, знал небо как свои пять пальцев и относился к нам, московским гостям, с вежливым скепсисом.

— Ну что, звездоискатели, — сказал он, заглядывая через плечо Миши. — Куда стреляем?

Павел проверил калибровку, Миша запустил охлаждение, и я услышал, как зашипел жидкий азот в медных трубках. Пар повалил из вытяжки — белый, плотный; зажглись контрольные лампы стенда.

— Наводим на цель, — сказал Павел. — Координаты я дал.

Глеб кивнул и глянул на координаты.

— Так, ваша звезда… Ого! S Кассиопеи. Она сейчас в минимуме. Вы уверены, что поймаете?

— Не попробуем, не узнаем, — ответил Павел.

Глеб долго колдовал над установкой телескопа, наконец моторы зажужжали. Глеб смотрел на шкалы, контролируя работу автоматики.

Миша крутил ручки настройки — зеленая стрелка осциллографа металась, замирала и снова металась.

— Ваш объект должен быть сейчас в главном фокусе, — сказал Глеб, когда шум моторов смолк.

— Есть, — сказал Миша. — Зафиксировал.

Павел кивнул мне.

— Запускай обработку.

Я сел за стойку, где стояла привезенная из Москвы «Электроника», набрал команду и щелкнул ввод. Игорь стоял рядом, наблюдая за экраном из-за моего плеча.

Сработал с мягким щелчком затвор. На мониторе побежали цифры — столбцы отсчетов, сырые данные.

— Есть кадр, — сказал я.

Павел вздрогнул.

— Теперь гоним через фильтр.

Я запустил обработку. Вентилятор блока питания зажужжал громче, на экране замелькали промежуточные результаты, потом изображение замерло.

Чистый шум. «Снег». Серый, хаотичный, без единого пятна, без единого пика.

— Ну? — спросил Миша.

Я молчал. Павел смотрел на экран, и я, обернувшись, увидел, как он напрягся.

— Еще раз, — сказал он.

Я запустил обработку снова. Та же картина. Шум. Только шум.

— Еще раз, — сказал он тихо.

Я запустил третий прогон. Потом четвертый. Пятый.

Ничего.

Миша вышел курить на крыльцо. Павел сел за стол и закрыл лицо руками. Глеб остался в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нас с тем выражением, которое бывает у людей, мечты которых о том, что у столичных гостей ничего не получится, наконец сбылись.

Я остался у монитора, смотрел на экран, на серый шум и чувствовал, как внутри, в темноте, Денис что-то ищет, перебирает, складывает.

«Эталон. Мы ищем звезду. Павел взял правильную форму — распределение Гаусса. Но реальная звезда через реальный телескоп — не гауссиана! Атмосфера и оптика добавляют свои искажения».

Я посмотрел на Павла. Он сидел, опустив голову.

— Павел Григорьевич, — сказал я.

Он поднял голову.

— А откуда вы взяли эталон? Форму пятна?

Он помолчал. Потом сказал:

— Гауссиана для точеного источника.

— Реальная форма может быть другой. Оптика и атмосфера дают искажения, которые могут оказаться критичными.

Павел смотрел на меня. Глеб в дверях чуть приподнял бровь, но промолчал.

— Ты предлагаешь измерять реальную характеристику звезды? Здесь? Сейчас?

— Да, — сказал я. — Но не с яркой звезды.

Павел нахмурился.

— Почему?

Я искал слова. Денис подсказывал, показывая картинки. Я видел: яркая звезда засвечивает матрицу иначе. У нее своя форма пятна, своя динамика. А нам нужна та, что работает на пределе чувствительности.

— Паттерн рассеяния для яркой и тусклой звезды наверняка различается, — сказал я. — Яркая засвечивает соседние пиксели, дает ореол, которого у тусклой нет. Если мы возьмем эталон с Сириуса, он будет неправильным для нашей цели. Нам нужна звезда, которая по яркости близка к той, что мы ищем, чтобы паттерн был примерно тот же.

Ищи паттерн.

Павел молчал. Глеб в дверях выпрямился.

— Парень прав, — сказал Глеб негромко. — Яркая звезда — это не модель для тусклой. Засветка от слабого источника — другая. Это четко видно на фотопластинках. Если у вас чувствительность на пределе, эталон нужно снимать с того же класса объектов.

Павел посмотрел на Глеба, потом на меня.

— У нас нет времени искать другую звезду.

— У меня есть, — сказал Глеб. Он подошел к столу, взял свои бумажки и полистал их. — Восемнадцатой величины. Достаточно тусклая, чтобы не засвечивать матрицу, достаточно яркая, чтобы вы ее увидели с вашей чувствительностью без фильтрации. Я ее ловил на прошлой неделе для калибровки спектрографа. Знаю, где искать.

Павел смотрел на него, и в глазах его, усталых, покрасневших от бессонницы, мелькнула надежда.

— Сколько времени займет наведение?

— Минут пятнадцать, — сказал Глеб. — Если не будете мешать.

Глеб работал быстро. Пальцы его бегали по шкалам, он что-то бормотал себе под нос, сверялся с бумажкой и снова крутил.

— Есть, — сказал Глеб, глядя в окуляр. Отвел окуляр и махнул рукой: — Ловите.

Я запустил матрицу. Затвор щелкнул. На мониторе побежали цифры.

— Сохрани, — сказал Павел. — Это наш новый эталон.

— Теперь давайте вернемся к S Кассиопеи, — сказал Павел.

Глеб ввел координаты, моторы установки телескопа вновь загудели.

Я перестроил матрицу сравнения. Вместо справочного гауссиана — реальный портрет тусклой звезды, снятый здесь, в эту ночь, через эту оптику и через эту атмосферу на пределе чувствительности.

Моторы смолкли, Миша кивнул, затвор щелкнул, отсчеты сырых данных с матрицы побежали по экрану. Я запустил обработку.

— Смотри, брат, — сказал Денис.

Из серого шума, из хаоса медленно проступало пятно. Сначала слабое, едва заметное. Потом ярче. Потом оно стало четким, округлым, с плавным снижением яркости от центра к краям.

Правильная форма.

— Есть, — сказал я.

Павел молчал, как будто не веря собственным глазам. Потом положил руку мне на плечо. Сжал и тихо, хрипло от волнения бросил одно единственное слово:

— Есть.

Миша подошел, заглянул через плечо Павла. Посмотрел на экран, потом на меня, потом снова на экран.

— Ну, студент, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только удивление, — а ты, оказывается, тот еще гусь!

— Ты смотри, поймали, — удивленно проговорил Глеб. — Меирида. Двадцать шестая величина в минимуме. Невозможно!

Мы вышли на крыльцо. Южная ночь была теплой, не похожей на московскую. Море шумело где-то внизу. Звезды стояли низко, и их как будто можно было достать рукой. Никакая матрица для этого была не нужна.

Глеб закурил, прикрывая ладонью спичку от ветра. Миша достал свою «Приму», прикурил.

Из лаборатории вышел Павел. Остановился рядом, посмотрел на море, на звезды и на огни Ялты внизу.

— Хорошая ночь, — сказал он.

— Хорошая, — согласился я.

Глеб покачал головой.

— Ну, москвичи. Удивили.

Павел Григорьевич усмехнулся и посмотрел на Мишу.

— Миша, организуешь?

Миша усмехнулся.

— Сей момент, Павел Григорьевич. У меня ж всё припасено.

Я про себя отметил, как изменился мой статус. Павел не отправил меня в помощь Мише, как делал всегда раньше, и Миша тоже воспринял меня в числе инженеров — тех, кому накрывают, но не тех, кто накрывает сам.

Миша ушел к машине и вернулся через пять минут с тяжелой сумкой. Мы пошли за периметр по тропе, которую Глеб подсвечивал фонариком. Метров через сто на открытой площадке из серого камня, обросшего можжевельником, он остановился.

— Здесь.

Костер Глеб сложил быстро — сухой можжевник, щепки, пара толстых веток сверху. Миша развернул газету, расставил на камне стаканы, выложил банки. Бутылка пшеничной с желтой этикеткой встала в расщелину между камней, чтобы не упала.

Сосиски насадили на прутья и закрепили над огнем. Миша порезал хлеб и луковицу — тонко, прозрачно ножом, который достал из голенища сапога.

— Всегда там носишь? — ехидно спросил Глеб.

— В Крыму — да, — Миша вытер нож о штанину и убрал обратно в ножны. — Тут люди нервные. А я человек спокойный, но предусмотрительный.

Костер разгорелся, бросил искры в темноту. Море внизу шумело ровно, спокойно, и в этом шуме слышалось что-то древнее, нечеловеческое. Небо на востоке светлело, но звезды еще держались.

Павел сам разлил водку по стаканам. Не много — на два пальца. Миша пододвинул банку с бычками и открыл селедку.

— Ну, — сказал Павел, поднимая стакан, — за то, чтобы всегда получалось. И чтобы за тем, как получилось, следовало только хорошее.

Мы выпили. Водка обожгла нёбо горечью, но тепло быстро разлилось по груди, растеклось по плечам и по рукам.

Только тут я понял, насколько был напряжен всё это время.

Я отломил кусок хлеба, поймал на него луковое кольцо и наколол вилкой бычка.

Глеб жевал медленно, смотрел на огонь.

— Вы так и не сказали, что за цель вы ловите. Не на меириды же ушло столько денег. Секрет?

Павел переглянулся с Мишей. Я молчал. Денис внутри шевельнулся, настороженно.

— Секрет, — сказал Павел спокойно. — Оборонный. Ты ж понимаешь, Глеб. Не со зла, а по делу.

Глеб кивнул, не обиделся.

— Понимаю. У нас тут тоже не всё подряд рассказывают. Кто что на каком телескопе что смотрит — молчок. Но ваша матрица — она реально может сделать переворот в астрономии. Хотя, если подумать, так просто для нее цель не подберешь.

— А ты за чем смотришь? — спросил Миша.

— О! У меня — никакой тайны. Спектроскопия. Звездные атмосферы. — Глеб усмехнулся. — Наука мирная, скучная. Никаких секретов. Только звезды. Им до обороны дела нет.

— Что, и вправду в современной астрономии никакой романтики? — спросил я.

Глеб поднял голову и пристально посмотрел на меня.

— Есть, — сказал он. — Например, одна история у нас ходит среди астрономов. Старая.

Он отломил кусок хлеба, положил на него кусок селедки, но есть не стал. Держал в руке, смотрел на огонь.

— В начале восемнадцатого века жил в Москве сподвижник Петра Первого — Яков Брюс. Генерал-фельдцейхмейстер, ученый, астроном. Из шотландской королевской фамилии. Говорят, еще и шотландский мастер. Он на Сухаревой башне устроил обсерваторию — первую в России. Там и вел наблюдения. Кстати, был в числе лучших астрономов своего времени, без шуток. Он переписывался с Ньютоном и Галлеем, и те воспринимали его как равного.

Миша перестал жевать. Павел замер с поднесенным к губам стаканом.

— И вот однажды, глядя в свои трубы, Брюс заметил странную звезду. То появлялась, то исчезала. Не переменная, не комета — нечто-то совсем другое. Будто кто-то включал ее и выключал. Он вел записи, вычислял орбиту, но ничего не сходилось. Звезда вела себя так, будто не подчинялась никаким законам.

Глеб откусил от бутерброда, прожевал.

— Брюс проверил всё: оптику, трубы, свои записи. Все было чисто. В какой-то момент, когда царь его в Питер вызвал, Брюс заметил: звезду видно только с Сухаревой башни. В других обсерваториях, с других точек — ее не было. Только с той башни.

— Как это так? — спросил Миша.

— Не знаю, — Глеб пожал плечами. — Никто не знает. Строили разные гипотезы. Говорили о каких-то особых свойствах атмосферы, о том, что башня попадает в странную точку, где искажения складываются так, что звезда становится видна. Но это были только догадки. А потом башню взорвали в тридцатые годы. Сталин не любил старину. Башню снесли, а вместе с ней пропала и звезда.

— С тех пор ее никто не видел. Ищут иногда — молодые астрономы, романтики. Ездят в Москву, пытаются наблюдать с того же места, с тех же координат. Милиция их, конечно, гоняет — стоят люди посреди площади с непонятной трубой, вдруг пушка — но нет. Без башни — не видно. Так и ходит легенда: Брюсова звезда. Которая есть, но которую никто не может увидеть. Говорят, вот когда башню заново отстроят…

Костер прогорел, угли тлели ровным, глубоким жаром. Море внизу шумело, и в этом шуме звенело само время, уносящее с собой и башни, и звезды, и людей, которые их искали.

— А ты веришь в эту легенду? — спросил я.

Глеб посмотрел на меня. В глазах его мелькнула усмешка.

— Я, старик, верю в то, что вижу. А веру в то, что не вижу я — оставляю тем, кто видит.

Он допил остатки водки и поставил стакан на камень.

— Но одно я знаю точно. Есть вещи, которые мы не видим не потому, что их нет. А потому, что смотрим неправильно.

Глеб встал, потянулся, хрустнул спиной.

— Ладно, москвичи. Мне на спектрограф. Утро — лучшее время для звездных атмосфер. А вы отдыхайте. Заслужили.

Он сунул руки в карманы, пошел вверх по тропе, и фигура его быстро растворилась в предрассветных сумерках.

Я подумал, что стоило бы познакомить Глеба с Ирмой. Они бы подошли друг другу так, что взрыв был бы неминиуем. Сверхновая, как минимум.

Мы сидели у костра. Миша собирал банки, складывал в рюкзак. Павел смотрел на восток, где небо уже наливалось розовым, где море золотилось, где из ночи рождался день.

«Брюсова звезда, — сказал Денис. — То появляется, то исчезает. А если ее никто не видел со времен Брюса, откуда они знают, что она вообще есть?»

— Вопрос вопросов, брат, — сказал я мысленно. Но не на сегодня.

Пошли, действительно, спать.

***

К двери «Лиры» пришлось пробиваться через толпу. Швейцар Костя увидел меня, улыбнулся, кивнул и рукой раздвинул стоящих впереди, будто занавес.

— Привет, Арчи, — сказал он негромко. Я пожал ему руку, оставив в его ладони трешку.

Аня шла следом, держалась за мой рукав. В джинсах-клёш, джинсовой куртке на меху, импортных сапогах, с копной рыжих мелко завитых волос она была похожа на девушку с обложки зарубежного журнала.

Внутри зал гудел. Я сделал несколько шагов, и отовсюду — из полумрака, от столиков у стен, от стойки — зазвучало:

— Арчи! Здорово, Арчи!

Я кивал, подходил, пожимал руки. Двое фарцовщиков в джинсе хлопнули меня по плечам. Длинноволосый музыкант в очках поздоровался со мной. Рядом с ним в кресле стоял футляр, и я знал, что внутри — настоящий Фендер зе Страт, который стоил как «Волга».

Боб, мой одногруппник, сидел за своим столиком у колонны, склонившись над блокнотом. Рядом с ним двое незнакомых парней, один с гитарой в чехле. Боб поднял голову, махнул рукой.

— Арчи! Ты в доле? Ленинградцы приезжают, квартирник делаем.

— Конечно, старик, — ответил я.

Он кивнул, вернулся к блокноту.

Аня отстала по дороге, подсела к столику, где сидели девушки из «Щуки». Они заговорили быстро, перебивая друг друга, засмеялись. Аня что-то рассказывала, жестикулировала, и я заметил, что и она теперь чувствует себя тут уверенно, по-хозяйски. Своя, как когда-то Ирма.

Вася ждал за нашим обычным столиком в углу. Тёмный костюм, комсомольский значок на лацкане, под пиджаком — серая тонкая водолазка. Он сидел прямо, держал стакан с пуншем, но не пил. Смотрел на зал, на толпу, на Ирму.

Та стояла у барной стойки, опершись локтем о столешницу. Напротив неё — импозантный мужчина под тридцать в дорогом свитере с золотой цепочкой на запястье. Иностранец? Мне показалось, разговор был для Ирмы неприятным, я подошел и бесцеремонно прервал их беседу:

— Ирм, ты с нами?

Она повернулась и кивнула мужчине:

— Извините.

Мы пошли к столику. Вася подвинулся, освобождая место. Ирма села рядом с ним, я — напротив. Через минуту подбежала Аня, плюхнулась на стул рядом со мной, взяла мой стакан, отпила.

— Успех, — сказала она. — Все говорят про наш спектакль. Я даже не ожидала!

Ирма поправила воротник.

— А я ожидала.

Аня рассмеялась, шлёпнула её по руке.

— Скромнее нужно быть, подруга.

Они снова завели свою бесконечную пластинку про свет и сцену, про педагогов, про быть и казаться… Вася слушал, кивал, но я видел — он горит нетерпением в ожидании своей очереди.

Дождался, когда Аня замолчала, переведя дыхание.

— А у меня тоже новость, — сказал он. Начал он спокойно, но глаза горели. — Утвердили моё предложение. Конференция по студенческой науке. Общеинститутская. Секции, доклады, публикация тезисов. Я теперь официально в оргкомитете!

Ирма повернулась к нему, смотрела пристально — не отводя взгляда.

— Поздравляю, — сказала она тихо.

Вася посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло удивление.

Наступила моя очередь делиться новостями. Все трое смотрели на меня — Аня с нетерпением, Вася спокойно, Ирма со своим обычным вниманием.

— Ну, — сказала Аня. — Не молчи, расскажи ребятам!

— А у меня самая красивая жена, — сказал я.

Аня шлёпнула меня по плечу, но я видел, как она улыбается, как щёки её заалели.

— Перестань! — сказала она с напускной строгостью. — Рассказывай по делу.

— Ну что я могу сказать, — я развёл руками. — У нас секретность. Но звезду свою мы поймали и даже сдали по этому поводу три грузовика бумаг. Результаты заказчик принял, и теперь нас ждет следующий этап.

Аня смотрела на меня, и в глазах её была неподдельная гордость. Вася веско кивнул.

Ирма чуть приподняла бровь.

— Молодец, Архип.

Я не успел ответить. Ансамбль на сцене взял первый аккорд «Земли в иллюминаторе», и Аня вскочила.

— Танцы! Все танцевать!

Она схватила меня за руку, потянула. Вася встал, посмотрел на Ирму. Та секунду помедлила, потом поднялась, одёрнула свитер.

Мы пошли к сцене, в полумрак, где в разноцветных лучах прожекторов уже кружились пары.

***

На следующий день вечером я сидел в лаборатории и ковырял непослушный модуль питания — никак не желал стартовать, зараза. Идеи у меня давно кончились, Миша сегодня ушел пораньше, и я давно перешел к методу научного тыка, по наитию перепаивая детали и проверяя результат.

— Архип, — Комов отвлек меня от бесплодных экспериментов, — Пойдём, Артак Владленович зовёт.

Я положил пинцет, выключил паяльник и вытер руки ветошью.

— Зачем?

— Узнаешь.

Мы прошли по длинному коридору. Павел молчал, шагал быстро, и я едва поспевал. На дверях таблички с номерами сменяли одна другую — 412, 415, 421.

Кабинет заместителя директора находился в торце здания, приемная была пуста. Павел постучал, не дожидаясь ответа, и толкнул дверь.

Артак Владленович сидел за столом, на стопке бумаг лежали свежие газеты. Он поднял голову и кивнул на стулья.

— Садитесь.

Мы сели. Артак Владленович повернул к нам газеты, и я увидел заголовок «Известий» — крупно, на полполосы: «„Звездные войны“ — безумие и преступление». «Правда»: «Зловещая сущность антикоммунистических планов милитаризации космоса».

— Читали? — спросил он.

— Не успели ещё.

— А суть вот в чём. — Он снял очки и положил на газету. — Американцы объявили программу СОИ. Стратегическая оборонная инициатива. Спутники-перехватчики, лазерное оружие, системы слежения. Спутники будут защищены от наших перехватчиков — покрытие «Стелс» сделает их невидимыми для радаров.

— Но не для «Ясеня», — заметил Комов.

— Отец программы, — продолжал Артак Владленович, — Эдвард Теллер. Тот самый, кто создал водородную бомбу. Я думаю, он не блефует. Он верит, что может сделать космос непроходимым для наших ракет.

Он надел очки и посмотрел на меня в упор.

— «Ясень» мы начинали с прицелом на перспективные американские спутники оптической разведки. Разведка — это важно. Но теперь — ядерное противостояние. Паша сказал правильно. Важность нашей работы выросла кратно.

Павел сидел рядом, слушал, и я заметил, как его пальцы сжались на подлокотнике кресла.

— После успешного завершения стадии разработки, — Артак Владленович говорил спокойно, но в голосе появилась та жёсткая нотка, которую я слышал только на совещаниях, — после утверждения проектного предложения в нас поверили. И Министерство обороны, и Военно-промышленная комиссия при Совете министров. А в начале было очень сложно. Академические институты редко бывают головными исполнителями по оборонным темам. Даже такие институты, как наш. Слишком много чиновников считали, что наше дело — статьи писать, а железо пусть делают в КБ.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Ты очень хорошо показал себя в Крыму, Архип. Павел рассказал.

— Спасибо, — сказал я.

— Я не хвалю. Я констатирую факт. — Он откинулся в кресле и сложил руки на столе. — Главное, что я в тебе вижу — это очень редкое для учёного качество. Озарения твои приходят именно тогда, когда они нужны. Не раньше, не позже. Вовремя.

Я молчал. Денис внутри молчал тоже — настороженно, тихо.

— Я хочу тебе предложить следующее. — Артак Владленович подался вперёд. — Ты выходишь к нам на полную ставку инженера. У нас с Павлом есть для тебя конкретное дело. Ты будешь вести в ИКИ тему взаимодействия со смежниками, которые разработают для «Ясеня» специализированный вычислитель.

Я перевёл дыхание.

— Ты разбираешься в железе и очень хорошо знаешь программную часть. Вычислитель — сейчас ключевое направление. От него многое зависит.

Он взял со стола папку, открыл, достал лист и положил перед собой.

— В институте я подам ходатайство в учёный совет о переводе тебя на индивидуальный план обучения. Я стану твоим научным руководителем. Практику будешь проходить по основному месту работы, а здесь же делать курсовые. Учебный план скорректируем в пользу моих предметов.

Он снял очки и протёр их платком.

— Индивидуальный план предполагает свободное посещение лекций и особый график зачётов и экзаменов. Я смотрел твою успеваемость — ты справишься.

Он надел очки и посмотрел на меня.

— Что скажешь, Архип?

Я помедлил — на такие вопросы не полагается отвечать сразу.

— Я согласен, — через пару минут сказал я.

Артак Владленович чуть заметно кивнул.

— Хорошо.

Павел выдохнул — я услышал это.

— Единственный момент, — Артак Владленович поднял палец. — Со следующего курса у тебя военная кафедра. Там послаблений не будет. Но я тебе настоятельно советую получить звание офицера запаса. Очень поможет в карьере.

— Я понял.

Он встал и протянул руку. Я встал следом, пожал.

— Давай, инженер. Работы много.

Мы вышли в коридор. Павел хлопнул меня по плечу:

— Поздравляю!

— Спасибо.

В техархив в этот раз я зашел сам. Наташа стояла у стеллажа, перебирала какие-то бумаги, но я видел — она ждала.

— Ну, инженер, — она повернулась и усмехнулась. — Поздравляю!

— Спасибо.

Она подошла ближе и понизила голос.

— Передай Арчи, чтобы завязывал с «Лирой». Скоро наши вычистят этот гадюшник. Инженеру ИКИ не с руки светиться в наших протоколах.

Я кивнул.

— Спасибо, Наташа.

Она уже поворачивалась к двери, но я остановил её.

— А когда вообще всё это кончится?

Она замерла.

— Я не знаю уже, куда девать деньги, — сказал я. — Детдому вон помог. Как Юра Деточкин. Я хочу работать, учиться, жить спокойно. Не переживать за жену.

Наташа посмотрела на меня. Взгляд у неё стал другим — усталым, почти человеческим.

— Держись, инженер, — сказала она. — Космонавтом станешь.

Она открыла дверь и шагнула в лабораторию.

Глава 14. Покерфейс

Март 1983 года выдался в Вашингтоне ветреным. За окнами Овального кабинета сумерки сгущались над лужайкой, и Рейган стоял у окна, наблюдая, как флаги на шестах хлещут на ветру. Он думал о вчерашней речи. «Империя зла». Эти слова звенели в эфире, их повторяли газеты, о них спорили в сенате.

Дверь открылась, и секретарь, молодой человек в безупречном костюме, бесшумно пропустил троих. Теллер вошел первым — грузный, с тяжелым подбородком. Пурнелл — сухой, поджарый, с седыми висками. Грэм — генерал в отставке, приземистый, будто квадратный, с короткой стрижкой ежиком, замыкал шествие.

— Господин президент, — Теллер шагнул вперед и протянул руку. Рейган пожал ее по-ковбойски сильно и жестом пригласил к креслам у камина. Огонь в камине горел ровно, отбрасывая отсветы на полированное дерево стен и медальон с президентским гербом над столом.

Рейган сел в кресло и положил руки на подлокотники.

— Джентльмены, — сказал он. — Напомню, мы собрались разобраться с этим безумием — доктриной взаимного гарантированного уничтожения. Мы держим револьвер у виска Советов. Они держат револьвер у нашего виска. И мы оба делаем вид, что всё это — гарантия мира. Но, джентльмены, в ковбойской дуэли это не так работает. Ковбой всегда стреляет первым. Потому что иначе он мертв.

Он встал и прошелся по ковру.

— Это безумие, — повторил он негромко. — Мы создали мир, в котором безопасность зиждется на обещании убийства.

Он повернулся к ним.

— Итак. Полгода прошло с того момента, как мы создали нашу группу и поставили для себя задачи. Что есть у вас на сегодня, джентльмены?

Теллер откашлялся. Он сидел в кресле, выпрямив спину и положив тяжелые руки на колени.

— Стратегическая оборонная инициатива, господин президент. Концепция, которую мы предварительно назвали так. Основа — размещение на орбите спутников с лазерным оружием. Рентгеновские лазеры, накачиваемые ядерным взрывом. Каждый такой спутник, — он поднял палец, — должен быть невидим для советских радаров. Абсолютно невидим. Они не должны знать, где он находится и сколько их, когда они наведутся на цели.

Пурнелл кивнул и добавил:

— Спутники должны быть невидимы, потому что иначе их собьют в первую же секунду войны, перед запуском ракет. Первое поколение систем ПРО было уязвимо именно из-за этого, но теперь мы меняем правила игры.

Рейган слушал, не перебивая. Вернулся в кресло, сел и откинулся на спинку. Смотрел на Теллера, на Пурнелла и на Грэма, который сидел молча, только желваки ходили на скулах.

Теллер продолжал:

— Технически схема выглядит так. Советский Союз запускает межконтинентальные баллистические ракеты. Наши спутники на низкой орбите засекают старт. В течение нескольких минут, пока ракеты находятся на активном участке траектории, лазеры наводятся и уничтожают их. Нужно успеть до того, как механизмы разведения успеют направить каждую из боеголовок на заданную цель.

Теоретически схема рабочая, но… Господин президент, мы понимаем ограничения.

Нужны сотни, по другим оценкам тысячи спутников. Задача наведения сложна безумно. Да и вообще, вся схема пока лишь умозрительна: нет не то что прототипов, но даже чертежей. Даже внутри нас нет согласия ни по затратам, ни по срокам, ни даже по принципиальной возможности создания системы…

— Назовите самые высокие цифры по затратам и срокам, мистер Теллер, — мягко перебил Рейган.

— Триллион и четверть века, господин президент.

— Это то, что нужно, джентльмены.

Пурнелл наклонился вперед.

— Господин президент?

— Что еще, мистер Пурнелл?

Пурнелл помедлил. Провел ладонью по подбородку, будто проверял, гладко ли он выбрит.

— Технически концепция пока не очень проработана. Откровенно говоря, даже у нас троих нет согласия в том, что все это мы когда-нибудь сможем создать. Ни один компонент не существует даже в виде прототипа. Лазеры, спутники, система наведения, вычислительные мощности — всё это нужно делать с нуля. А некоторые вещи, возможно, не удастся создать никогда.

Рейган смотрел на него, не отведя взгляда. Улыбка сползла с его лица, и оно стало жестким, собранным, как у человека, который привык принимать решения в одиночку.

— Ценное замечание, мистер Пурнелл. Откровенность за откровенность.

Он встал. Прошелся к камину, взял кочергу и поворошил угли. Искры взлетели вверх, рассыпались и гасли в воздухе.

— Билли Кид, джентльмены. Вы слышали историю про блеф Билли Кида?

Теллер переглянулся с Пурнеллом. Грэм чуть заметно покачал головой.

— Малыш Кид однажды проигрался в чистую, у него оставались лишь штаны, шляпа и револьвер без патронов. Но он обчистил банк. Навел пустую пушку на кассира, представился и потребовал деньги. Понимаете, кассир поверил ему, как и несколько вооруженных джентльменов в клиентском зале, которые расстались с часами и бумажниками. Не так важно, заряжена ли ваша пушка, джентльмены — иногда достаточно репутации.

Завтра я сделаю объявление в прессе. Ваша задача — меня поддержать.

Заварим серьезную кашу, господа. Интервью, дискуссии, статьи в газетах, ролики — подключим, черт возьми, Голливуд! Все должно выглядеть так, будто наша пушка заряжена, джентльмены.

Когда гости ушли, Рейган откинулся в кресле и закрыл глаза.

Советы должны бояться. Тратить миллиарды на ответные меры. А тем временем…

Он открыл глаза. Посмотрел на портрет Линкольна на стене. Легендарный президент смотрел на него с высоты своего места в истории. И Рейгану показалось, что он кивает, благословляя его на то, что предстояло сделать.

— Да поможет нам Бог, — сказал президент пустой комнате.

***

Я стоял под навесом ресторана «Прага» и смотрел, как в воздухе висит апрельский снег — мокрый, тяжелый, готовый упасть на асфальт и исчезнуть на нем до следующей зимы. Я как раз стряхивал капли с воротника куртки, когда из потока прохожих вынырнула Аня. В новом пальто, с копной рыжих волос и глазами, которые блестели ярче кремлевских звезд.

— Не меня ждете, молодой человек? — спросила она весело.

— Вас и только Вас!

Швейцар в ливрее с галунами взял список, провел пальцем по строчке и кивнул. Дверь открылась бесшумно, пропуская нас внутрь. Аня шагнула через порог и остановилась. Мраморная лестница уходила вверх широкими пологими ступенями, перила поблескивали золотом, а в зеркалах отражался тяжелый хрусталь люстр.

— Архип, — выдохнула она. — Это… это как в кино.

Метрдотель в смокинге поклонился и провел нас через зал. Белые скатерти, хрусталь в графинах, тяжелые шторы цвета бордо. Артак Владленович уже сидел за столом — подтянутый, в темном костюме с шейным платком и бутоньеркой. Рядом с ним элегантная дама в вечернем платье с темными глазами и восточными скулами. Он поднялся нам навстречу и поцеловал Ане руку — старомодно, галантно, как умеют только люди его поколения.

— Молодожены, — сказал он. — Проходите, проходите. Сегодня у нас маленькое торжество.

Гости подтягивались. Павел с Аленой, Игорь, еще пять пар — лица, которые я знал по институтским коридорам и заседаниям. Заместитель директора по науке, заведующие лабораториями радиоастрономии и космических исследований — они здоровались со мной, кивали, называли «коллегой», и я ловил себя на мысли, что еще пару лет назад был просто сержантом в тайге.

Директор поднял бокал первым. Невысокий, с пронзительным взглядом, он держался с той особой простотой, которая бывает только у тех, кто привык разговаривать с министрами на равных.

— Артак, — сказал он, и голос его прозвучал твердо, без лишней торжественности. — Сегодня мы пьем не за твой возраст. Ты его заработал сам, без нашей помощи и наших тостов. Мы пьем за открытые тобой в этом году новые горизонты. За то, что ты рискнул — и победил. За твое — и наше — будущее!

Чокнулись. Выпили. Я поставил бокал, и Аня шепнула мне на ухо:

— Смотри, это же Пугачева.

Она шла через зал в длинном платье с открытыми плечами с мужем, который держался чуть позади. Провожали ее взглядами и тихими голосами. Она прошла к столику в зимнем саду, села так, чтобы видеть зал, и официант уже склонился над ней с меню.

«За нами следят. Вон тот, — сказал Денис. Голос его был тихим, собранным. — В сером костюме. Он прошел мимо нас, когда мы поднимались по лестнице».

Я посмотрел в сторону, куда он велел. Мужчина, молодой, с бородкой и в золотых очках, сидел за столиком у колонны и листал меню.

«И тот, за соседним столиком. Темноволосый. В свитере. Он был в вагоне метро сегодня утром».

— Откуда ты знаешь? — спросил я мысленно.

«Паттерны, брат. Я вижу паттерны на линиях твоего восприятия. Ты бы тоже заметил, если бы тренировал наблюдательность. Мне просто проще. Сверху виднее».

— Мне что-то делать? Уходить?

Денис колебался.

«Пока нет. Непосредственной опасности нет. Но это не те, что были раньше. Они другие. Опасные. И мне кажется, они следят не только за нами. Расскажем завтра Наташе».

Подавали осетрину под хреном, судака по-русски, телятину паровую. Тост за тостом: за космос, за науку, за мир во всем мире. Аня слушала, улыбалась, кивала, и я видел, как ей тут нравится — блеск хрусталя, возвышенные речи, импозантные академики, которые целуют дамам руки.

За соседним столиком, ближе к окну, в одиночестве ужинал пожилой мужчина. В костюме из кремлевского ателье, с седыми висками, холеный и уверенный в себе. Если остальные ощущались здесь гостями, он воспринимался как существо другого рода, как хозяин. Пару раз он поднимал бокал, слыша тосты за нашим столом. Артак Владленович отвечал ему коротким взглядом, Директор — легким наклоном головы. Кажется, они были знакомы.

Заиграла музыка. Пары потянулись к центру зала. Аня встала и взяла меня за руку.

— Пошли.

Мы танцевали. Она прижималась щекой к моему плечу, и я чувствовал, как она улыбается.

— Архип, это невероятно, — шептала она. — Эти люди, этот вечер. И Пугачева! А вон там, смотри, Муслим Магомаев сидит. Я его узнала.

Я кивнул, но мысли мои были не с ней. Денис молчал, но напряжение висело в воздухе, как натянутая стальная струна. Взгляд мой падал то на бородатого в очках, то на темноволосого в свитере, и я не мог расслабиться.

— Ты какой-то не такой, — сказала она, когда мы вернулись за стол.

— Устал, — ответил я. — Работа.

Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло что-то — не обида, скорее растерянность.

На следующий танец мужчина с седыми висками из-за соседнего столика поднялся, подошел к нам и поклонился Ане.

— Разрешите?

Аня посмотрела на меня. Я молчал. Она встала и пошла с ним.

«Прямо сейчас что-то не так, брат, — сказал Денис. Голос его был тихим, почти испуганным. — Я не могу понять что. Но очень, очень сильно что-то не так. Опасность. Очень сильная. Она близка, но сейчас как бы за стеной».

Я смотрел, как Аня танцует с пожилым аппаратчиком. Он вел ее галантно, чуть отстранившись, говорил что-то, и она кивала, улыбалась, но в улыбке ее не было той легкости, что минуту назад.

— Это из-за тех двоих? — спросил я.

«Нет. Тут другое».

Музыка стихла. Аппаратчик поклонился Ане, поцеловал руку и проводил до стула. Посмотрел на меня, прижал ладонь к груди и слегка склонил голову, извиняясь.

«Вроде прошло, — сказал Денис. — Но будь внимателен».

Я выдохнул. Обнял Аню, прижал к себе.

— Прости, — сказал я. — Я просто переволновался.

Она молчала. Потом положила голову мне на плечо.

— Не надо так больше. Ладно?

— Ладно.

Вечер продолжался. Кто-то уговорил Магомаева, тот взял микрофон и запел, и голос его поплыл над залом, над хрусталем, кипенью белых скатертей. Аня слушала, закрыв глаза. Я посмотрел на седого аппаратчика. Тот сидел за своим столиком, допивал вино и улыбался в пустоту.

***

Наташа, как обычно, ждала меня в архиве.

— Вчера слежку видел, — сказал я. Голос дрогнул — только чуть, на последнем слоге, но она заметила.

— Рассказывай подробно.

— Артак Владленович пригласил на день рождения. В «Прагу».

Я сцепил пальцы и разжал их. Вспомнил мраморную лестницу, зеркала, люстры и Аню, замершую на пороге.

— Я заметил сразу. Двоих. Незнакомых. Не те, что были раньше.

— Первый — молодой, лет двадцати пяти. Бородка клинышком, очки в золотой оправе. Сидел за столиком у колонны, листал меню. Второй — темноволосый, в свитере с высоким воротником. Я его утром в метро видел. В вагоне. Он вышел на той же станции, что и я, но к институту не пошел.

Наташа молчала. Только чуть прищурилась, когда я упомянул золотую оправу.

— И еще… какой-то аппаратчик там был. Седой, холеный, одет с иголочки. Он пригласил Аню на танец.

Я ждал, что она усмехнется. Скажет что-нибудь про ревность, про то, что я зря переживаю. Что актрисы — они такие, им внимание нужно, как воздух.

Но она не усмехнулась.

— Опиши внешность, — сказала она тихо. — Еще раз. Подробно.

Я закрыл глаза и представил.

— Лет пятидесяти пяти — шестидесяти. Рост — чуть выше среднего. Волосы седые, зачесаны назад, виски серебрятся. Лицо — холеное, неподвижное, будто из воска. Глаза… — я помолчал, подбирая слово, — пустые. Костюм темно-синий, двубортный, в полоску. На запонках камень — красный, похоже на гранат.

— Когда танец кончился, он посмотрел на меня. Прижал руку к груди и склонил голову, извинялся.

Наташа сидела неподвижно. Потом медленно, очень медленно кивнула.

— Гранатовые запонки, говоришь?

— Да.

Она встала.

— Поговорю с Комовым, — сказала она, не оборачиваясь. — Будь пока поосторожнее.

— И, Архип, — добавила она, — если увидишь их снова — не дергайся. Не оглядывайся. Просто запоминай каждую деталь. Потом расскажешь мне.

Глава 15. Привкус дыма

Апрельское солнце клонилось к закату, окрашивая горы Санта-Инез в густые багровые тона. На высоте 680 метров над уровнем моря, на веранде главного дома «Небесного ранчо», воздух был чист и прохладен. Сам дом, сложенный из ошкуренных брёвен, не превышал ста пятидесяти квадратных метров — скромное жилище для человека, чьи приказы решали судьбы мира. Внутри царил спартанский порядок: старый кожаный диван, кухонный стол из сосновых досок, пара винтовок на стене. Здесь не было места помпезности.

Рядом с домом, на расчищенной и отсыпанной мелким гравием площадке, хозяин колдовал над мангалом.

Рональд Рейган в выцветших синих джинсах, тяжёлых ковбойских сапогах «Тони Льяма» и клетчатой рубашке с закатанными рукавами выглядел как и любой владелец ранчо в этом или соседнем ущелье. Он ловко орудовал длинными щипцами, переворачивая куски мяса на решётке. Под ними, в специальной топке, жарко горели угли из голубого дуба.

— Джентльмены, — произнёс Рейган, не отрывая взгляда от мяса, — то, что вы сейчас видите, называется стиль «Санта-Мария». Дуб придаёт мясу копчёный привкус, какой не купишь в супермаркете. Соль, перец, чеснок, немного паприки. И главное — угли должны пылать, а мясо — быть прожаренным снаружи, но розовым внутри.

— Итак, господа, — продолжил Рейган, вернувшись к мясу; над мангалом взвилось облако дыма.

— Наша «Стратегическая оборонная инициатива» пока что пустышка, отвлекающий маневр, хотя кое-какие исследования мы и начали. Давайте к делу. Мы хотели проверить, сможем ли мы зарядить револьвер так, чтобы плохой парень не заметил. Сможем ли мы подготовиться к первому выстрелу незаметно — то есть, подготовить наши ракеты к внезапному первому удару?

Он выдержал паузу.

— Каспар?

Уайнбергер подался вперёд. Голос у него был сухой, как песок в пустыне Мохаве.

— Как мы и договаривались в прошлый раз, провели несколько разных, не связанных между собой мероприятий. — Он загнул короткие пальцы. — Поднимали со складов ядерные боеприпасы в Германии. Повышали боевую готовность «Першингов-2». Разворачивали подводные лодки в Норвежском море.

— Советы реагировали? — спросил Рейган, пробуя кусок мяса на вкус.

— Во всех случаях, — кивнул Уайнбергер. — Да. Советы реагировали. Поднимали свою готовность. Отвечали.

Буш поставил стакан на тарелку. Лёд звякнул о стекло, и этот звук прозвучал резко, как выстрел.

— Во время учений «Эйбл Арчер», Рональд, мы зашли слишком далеко. — Буш говорил тихо, мягко, но в словах его чувствовалась тревога. — Это не только моё мнение. Истэблишмент считает, что мы балансировали на грани непреднамеренного конфликта. Советы привели свои войска в полную боевую готовность. Их аналитики всерьёз рассматривали вариант нашего первого удара. Это неприемлемая степень риска.

— Хорошо, Джордж, — сказал Рейган, и голос его стал жёстче. — Мы будем осторожнее. Но мягче мы не станем. Империя зла понимает только силу. Как только мы покажем слабину, они непременно воспользуются этим.

Он поставил блюдо на стол, вытер руки и повернулся к Кейси, который всё это время молчал, гипнотизируя мясо.

— Билл, как они узнают? Как Советы узнают о наших приготовлениях? У них там что, ангелы на проводах?

Кейси оторвал взгляд от стейка. Глаза у него были бледные, почти бесцветные, и смотрели они из-под набрякших век с той усталой мудростью, которая даётся десятилетиями разведывательной работы.

— Андропов, — сказал он коротко. — Ещё будучи председателем КГБ, он запустил операцию, у которой нет аналогов. Советы не полагаются на одного шпиона. Они мониторят сотни параметров: развёртывание наших частей, перехват сеансов связи, изменение в шифровальных кодах, косвенные данные, спутниковая разведка, агентурная сеть. Они складывают мозаику и делают выводы по совокупности, возможно, используя математический анализ. Деталей этой операции у нас нет, только общая картина. Но одно я знаю точно: пока что мы не можем провернуть ничего масштабного, чтобы они этого не заметили.

Рейган взял щипцы, на пробу переложил кусок мяса себе на тарелку. Говядина была тёмной по краям и алой в разрезе — почти идеальная «Санта-Мария».

— Похоже, в январе восемьдесят первого мы были ближе всего к цели. Операция «Полынья», — задумчиво протянул он.

— Андропов — не Брежнев, — кивнул Кейси. — Брежнев был сентиментален. Любил комфорт, не любил резких движений. Этого же парня врасплох не застать. Он параноик, да, но параноик системный. Он просыпается в пять утра, изучает разведсводки и сам принимает решения.

— А этот твой супергерой в Москве… — Рейган наколол мясо на вилку, поднёс ко рту, замер. — Маршал, кажется?

— Он не входит в КГБ, Рональд, — Кейси покачал головой. — Но он даёт нам уникальные данные: изменение уровня готовности их ракетных войск, частоты связи командования.

Буш, который всё это время молчал, положил вилку.

— Он же остался нам от того сумасшедшего поляка. Мы проверяли его? — спросил он. Слишком высоки ставки, Билл. Если это деза, если они подсунули нам двойника, мы играем по их нотам. И платой будет ядерный размен на их условиях.

Рейган отодвинул тарелку. Взгляд его, обычно профессионально тёплый, стал вдруг холодным и острым, как лезвие ковбойского ножа.

— Проверьте его, Билл, — сказал он. — Слежка, прослушка, аналитика. Проверьте его связи, его агентов. Пустите в дело всё, что у вас есть. — Он помолчал, потом добавил уже тише, почти задумчиво: — Джордж прав. Ставки слишком высоки. Мы играем не в покер, где проигравший теряет двадцатку. Мы играем в русскую рулетку, где в барабане шесть гнезд, а пустует только одно.

Он встал и вернулся к мангалу.

— О! — воскликнул Рейган, и лицо его снова осветилось улыбкой. — Кажется, новая партия поспела как раз вовремя. Тащите тарелки, парни!

Он принялся раскладывать стейки, ловко поддевая их щипцами и перекладывая на тарелки гостям. Буш взял свою, молча кивнул. Кейси поправил салфетку. Уайнбергер потянулся за соусом.

Закатное солнце окрасило их лица красноватым цветом. Они сидели вокруг грубого деревянного стола — четверо человек, от которых зависела судьба планеты, и ели жареное мясо, запивая его ледяным чаем, а над ними простиралось чистое, высокое небо, в котором уже загорались первые звёзды — холодные, далёкие и равнодушные к делам человеческим.

***

Я стоял у окна в подъезде и смотрел во двор. Серый апрельский день, лужи под ногами редких прохожих, голые деревья, на которых только-только начинали набухать почки. Всю неделю мне казалось, что за мной следят. Сначала я списывал это на нервы. Но позавчера я точно видел: серый «Москвич» тормознул у института, когда я вышел, и тронулся только тогда, когда я свернул к метро. Вчера тот же номер мелькнул на Войковской. Денис молчал, но я чувствовал, что он тоже напряжён.

Наталья передала предложение Комова — командировка в Зеленоград. Вычислительный модуль для «Ясеня» будут проектировать и собирать там, и моё присутствие действительно нужно. Но дело было не только в модуле. Наталья объяснила: Зеленоград — город закрытый, туда даже Николаеву трудно будет попасть. Комов также советовал взять с собой Аню — показать столицу советской микроэлектроники.

Я и сам думал об Ане. Если слежка — не моя фантазия, то и ей грозит опасность. Но как ей это объяснить? Не говорить же правду.

«Слушай, — позвал я мысленно. — Ты здесь? Что посоветуешь?»

«А что я? — ответил Денис. — Знаешь, старик, мне кажется, в таких делах у меня самого всё было наперекосяк».

«В таких делах — это с бабами?»

«Не называй её так».

Я промолчал.

***

Ключ в замке повернулся тихо — я теперь всегда вставлял его осторожно, чтобы не греметь.

Аня сидела на диване, поджав ноги. Диван и пол вокруг были засыпаны машинописными листами — сценарий, с которым она работала уже вторую неделю. Она шевелила губами, проговаривая текст, иногда вскидывала руку, иногда замирала, глядя в одну точку.

— Привет, — сказал я.

Она подняла голову.

— Привет, — улыбнулась и снова уткнулась в лист.

Я сел рядом, положив руки на колени. Тишина. Только слышно, как шелестят страницы, когда Аня перекладывает их с места на место.

— У меня командировка, — сказал я наконец. — В Зеленоград. На неделю.

Она подняла голову.

— Когда?

— В понедельник.

— А сегодня пятница.

— Знаю.

— Ну вот, ты опять уезжаешь. Опять разлука.

— Я не надолго.

— Не надолго. Но я всё время боюсь, что будет как тогда, перед тем новым годом… Расставались на несколько дней, а вышло…

Я вспомнил и непроизвольно вздрогнул.

— Слушай, — сказал я, чувствуя, как голос мой становится жёстче, чем хотелось бы. — Поехали со мной?

Аня замерла.

— Куда?

— В Зеленоград. На неделю…

— Нет! Нет, Архип, — крикнула она возмущенно.

— Почему?

— Потому что у меня репетиции. Потому что через две недели сдаём отрывок. Потому что у меня своя жизнь, и я не могу всё бросить и уехать с тобой, как жена декабриста!

— Я не предлагаю всё бросить.

— Ты говоришь: «Поехали». Не спрашиваешь, что у меня, смогу ли я. Как будто приказываешь!

— Аня, мне нужно, чтобы ты поехала.

— А мне нужно, чтобы ты остался. — Она встала, прошлась по комнате, перешагивая через листы. — Но ты же не останешься. У тебя командировка. У тебя работа. У тебя всегда что-то важное — не то, что у меня, глупой дуры, так?

— Это не так, зачем ты так всё переворачиваешь…

— Тогда как? — Она остановилась, повернулась ко мне. — Скажи мне, Архип?

«Скажи ей правду, — предложил Денис. — Скажи про слежку. Про Комова. Про то, что боишься за неё».

Но я не смог.

— Я не могу тебе объяснить всего, — сказал я.

— Вот именно, — Аня отвернулась к окну. — Не можешь.

Я встал.

— Аня.

— Оставь меня, пожалуйста. — Голос у неё был ровный, холодный. Я узнал эту интонацию — она репетировала её для своего спектакля. Но сейчас всё было по-настоящему!

— Мне нужно готовиться!

Я постоял секунду, потом накинул плащ и вышел в коридор.

На улице моросило. Я прошёл до угла, остановился у подъезда под козырьком.

«Ну что, старик», — сказал я мысленно.

Денис молчал. Потом вздохнул: «Дааа, беда».

«Что делать будем?»

«Купи кефиру. И эклеров еще, она их любит. И возвращайся».

«Цветов бы еще, — добавил он. — Но где их возьмёшь в этой вашей Москве развитого социализма. Разве что в Московский ехать, но времени у нас нет. Мириться нужно срочно. И еще, старик, тебе стоит поехать одному. Мне кажется, ей не будет ничего грозить, если тебя не будет рядом. Пока, по крайней мере».

Я сжал плечи и выскочил под дождь в сторону гастронома.

***

Электричка остановилась на станции Крюково, и я сразу почувствовал — воздух тут другой. Не московский, пропитанный бензином и заводской гарью, а сосновый, влажный, с примесью талой воды и прошлогодней хвои. Апрель здесь был настоящим: снег сошел почти везде, только в оврагах лежал серыми комьями, и набухшие почки на березах уже были готовы лопнуть.

Город появился не сразу. От платформы я прошел через новый тоннель, поднялся по ступеням и оказался на площади, залитой солнцем.

Здесь всё было новым, светлым, геометрически правильным. Белые девятиэтажки стояли свободно, а между ними зеленели островки векового соснового леса с высокими мачтами стволов и мягким ковром иголок у подножия. Я наконец заселился в общежитие и почти сразу уснул.

Снилась мне Аня.

***

Проходная НИИ Молекулярной электроники в принципе ничем не отличалась от нашей. Козырек над входом, турникеты, вохровец в серой форме с красными петлицами — он долго вертел мой пропуск, сверял фотографию с лицом и фамилию со списком, потом кивнул:

— Проходите. Вас встретят.

За турникетом ждал парень в белом халате поверх свитера — молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной бородкой и в очках с толстыми стеклами. Он протянул руку:

— Слава. Мне поручили вас встретить и проводить!

Мы пошли по длинному коридору. Стены здесь были выкрашены светло-зеленой масляной краской до середины, выше — побелка, и этот контраст напомнил мне институт в Москве, только здесь всё было новее, чище, как будто только вчера сдали в эксплуатацию. На стенах висели доски почета, плакаты по технике безопасности, схемы технологических процессов, в которых я пока не разбирался.

— Вы у нас в первый раз? — спросил Слава.

— В Зеленограде — да. В НИИМЭ — тем более.

— Ну, тогда я вам коротко расскажу. — Он остановился у окна, выходящего во внутренний двор, и показал на длинное приземистое здание метрах в ста от нас. — Вот это и есть «Микрон». Основное производство, там пластины растят.

— Растят? — переспросил я.

— Ну, эпитаксия, диффузия, всё такое. — Он махнул рукой. — Вы же инженер, должны понимать.

— Понимаю, — кивнул я. — Просто слово неожиданное — растят! Как картошку.

Слава усмехнулся:

— Ну, примерно. Только урожай — микросхемы. Мы здесь, — он обвел рукой коридор, — разрабатываем. А там — воплощают. Понимаете? Не как везде — нарисовали в КБ, отправили чертежи за тридевять земель, через год получили опытный образец, а он не работает. У нас — разработчик и технолог в одном здании сидят. Поспорили утром, к обеду уже попробовали, к вечеру получили результат.

«Это реально круто! Прямо силиконовая долина, старик!» — вдруг ожил Денис.

Я чуть не поперхнулся.

«Какая-какая долина?»

«Ну, кремниевая. Я сам не очень помню, но помню — круто это. У них там так же было: инженер, технолог, производство — всё рядом. В гараже».

Слава провел меня в лабораторию — просторную комнату с высокими потолками и окнами во всю стену. Здесь пахло канифолью и озоном от работающих приборов. У стен стояли стойки с осциллографами, генераторами, блоками питания. В центре — большой стол, заваленный платами, микросхемами в керамических корпусах и рулонами чертежей.

За столом сидели двое. Один — грузный, лет сорока, с окладистой рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина, и в халате, натянутом на свитер крупной вязки. Он держал в руках плату и рассматривал её через лупу, прищурив левый глаз. Второй — совсем молодой парень с короткой стрижкой, который, как ни странно, оказался тут главным.

— Вот, — сказал Слава. — Наша группа. Борис Матвеевич, ведущий инженер. И Лёня, заведующий лабораторией.

Молодой поднял голову, отложил лупу и протянул мне широкую ладонь:

— Борис. Наслышаны о вашем «Ясене». Артак Владленович звонил, просил помочь.

— Архип, — ответил я, пожимая руку.

Мы сели за стол, и Борис Матвеевич разложил схемы. Его пальцы, толстые и на вид неуклюжие, двигались с удивительной точностью — как у хирурга или пианиста.

— Смотрите, Архип. Ваше техзадание мы изучили. Нужен вычислитель под быстрое преобразование Фурье. Активная фильтрация в реальном времени. Поток данных с матрицы — вот такой, — он ткнул карандашом в таблицу. — Частота оцифровки — здесь. Разрядность АЦП — здесь. Мы прикинули: на стандартной элементной базе, на серийных процессорах задача не решается. Не хватает быстродействия.

— А на чем решается? — спросил я.

Инженеры переглянулись, Лёня кивнул и Борис начал рассказывать:

— У нас новый чип в разработке, шифр — «Амур». Специализированный сигнальный процессор, архитектура заточена именно под такие задачи: БПФ, цифровая фильтрация, свертка.

Мы просидели над схемами часа три. Обсудили интерфейс с АЦП, буферизацию данных, режимы работы. Потом перешли к математике — и тут началось самое интересное.

— Значит, смотрите, — я взял карандаш и начал рисовать на полях блок-схему. — У нас задача — выделить слабый сигнал на фоне шума. Сигнал известной формы, но с неизвестной фазой и амплитудой. Мы применяем согласованную фильтрацию. Ядро фильтра — матрица. На выходе — пик в момент обнаружения.

Борис кивнул:

— Понятно.

— Но у нас сигнал длинный, выборка большая, в лоб считать не выйдет. Поэтому мы переходим в частотную область. БПФ входного сигнала, умножение на частотную характеристику фильтра, обратное БПФ.

Лёня вдруг хлопнул ладонью по столу:

— Так это же идеальная задача для нашего чипа! У него аппаратная поддержка «бабочки». Один такт на узел. И адресация с реверсированием битов — для перестановки отсчетов.

— Сколько тактов на БПФ-256? — спросил я. — И какая частота процессора?

— Пока восемь мегагерц. Но планируем поднять до десяти.

Мы с Денисом прикинули в уме. Тринадцать тысяч тактов на десять мегагерц — чуть больше миллисекунды. Плюс ввод-вывод, плюс накладные расходы. Вроде пока укладываемся с запасом.

— Сходится, — сказал я. — С вашим чипом — сходится.

Борис улыбнулся в бороду:

— Ну, вот и славно. А то я уж думал — опять приедут из Москвы, начнут на кислых щах лбы морщить, ничего в теме не понимая. А вы, Архип, человек в теме.

— Стараюсь, — ответил я.

Вечером, когда мы закончили первый раунд обсуждений, Борис вдруг сказал:

— Слушайте, у нас сегодня мероприятие в местном ДК. Ребята из Ленинграда приехали, концерт дают. Самодеятельный, но интересный. Пойдете?

— Кто именно? — спросил я.

— Группа называется «Автоматические удовлетворители». И еще Майк Науменко будет, из «Зоопарка».

Я чуть не поперхнулся.

— Майк? В Зеленограде?

— А что такого? — Борис пожал плечами. — У нас тут, знаете ли, культурная жизнь тоже есть. Не Москва, конечно, но свои таланты имеются. И приезжих принимаем.

«Соглашайся, — вдруг сказал Денис. Голос у него был странный, взволнованный. — Я… я хочу послушать».

ДК оказался типовым зданием из стекла и бетона, каких сотни по стране. Но внутри, в малом зале, всё было иначе. Сцена — без занавеса, просто черный задник и аппаратура, собранная явно самостоятельно. Колонки самодельные, усилители — переделанные армейские, пульт — списанный откуда-то из радиоузла. И народ — человек пятьдесят, не больше, но все свои, понимающие.

Я встал у стены рядом с Борисом и Лёней. Борис принес с собой термос с чаем и бутерброды, завернутые в газету.

— У нас тут всё просто, — сказал он. — Не то что у вас в «Лире».

— А вы и про «Лиру» знаете?

— Слухами земля полнится.

На сцену вышли музыканты. Первым — высокий, худой, в черной водолазке и джинсах, с гитарой на ремне. Я сразу узнал его по фотографиям, которые ходили по рукам: Майк Науменко. Он поправил микрофон, ударил по струнам — и зал замер.

Он пел про утро вдвоем, про сладкое слово «свобода», про город, который не отпускает. Голос у него был не сильный, но точный, с той особой глубиной, которая может пробирать до мурашек. Я слушал и чувствовал, как Денис внутри затих, замер, впитывая каждый звук.

Потом вышли «Автоматические удовлетворители». Свин, Андрей Панов, в драном свитере и с ирокезом, который смотрелся как пришелец с другой планеты. Они заиграли что-то быстрое, резкое, с рваным ритмом и текстом про то, как всё достало. Зал взорвался — не танцами, а каким-то коллективным движением, волной, которая шла от сцены к задним рядам и обратно.

Борис наклонился ко мне:

— Круто, старик, да?

— Я в Москве пару квартирников помогал организовывать, — сказал я, перекрикивая шум. — Но чтобы на сцене, в ДК, с аппаратом… Такого я даже себе представить не мог.

— У нас тут особая зона, — усмехнулся Борис. — Город закрытый, зато мозги открытые. Начальство смотрит сквозь пальцы, пока всё в рамках приличий — вот мы пользуемся.

После концерта музыканты спустились в зал. Народ обступил их, хвалил, хлопал по плечам. Борис, оказавшийся знакомым с местным организатором, потянул меня за рукав:

— Пойдем, представлю.

Майк стоял у стены, пил чай из пластикового стаканчика и слушал какого-то парня в очках, который что-то горячо ему доказывал. Увидев нас, кивнул.

— Майк, это Архип, — сказал Борис. — Из Москвы. Тоже по электронике. И тоже меломан.

Майк протянул руку:

— Привет. Как тебе концерт?

— Неожиданно, — честно сказал я. — Я думал, Зеленоград — это только микросхемы и секретность.

— Зря думал. — Он усмехнулся. — Не Питер, конечно, но и здесь люди живые.

Мы проговорили минут пятнадцать. О Москве, о Ленинграде, о том, как трудно с аппаратурой и как выкручиваются музыканты. Он рассказал, что «Зоопарк» записывает новый альбом, что цензура режет тексты, но они всё равно играют.

— А ты сам не играешь? — спросил он на прощание.

— Нет, — ответил я. — Я только слушаю.

— Это тоже важно. — Он кивнул серьезно. — Без слушателей мы — никто.

Я возвращался в общежитие пешком через ночной Зеленоград. Город спал — редкие окна горели в девятиэтажках, фонари отбрасывали желтые круги на мокрый асфальт. Где-то вдали гудела электричка, и звук этот растворялся в сосновом воздухе, но не исчезал — становился частью ночи.

Глава 16. Сеть

Пётр Комов поднялся на лифте на третий этаж, прошёл через пост, предъявив удостоверение, и остановился у двери с табличкой «Начальник отдела». Поправил галстук, одёрнул китель с погонами подполковника и постучал.

— Разрешите, товарищ генерал?

Генерал сидел за столом, склонившись над папкой. Поднял голову, кивнул на стул:

— Заходи, Пётр. Садись.

Комов сел, аккуратно положил на самый край стола свою папку. Генерал отложил бумаги и поднял голову. Взгляд его был спокойным и доброжелательным.

— Докладывай.

— Товарищ генерал, квартал закончили на отлично. По первому направлению провели пять мероприятий и семнадцать проверок. Всё чисто.

Генерал кивнул, не перебивая.

— Морально неустойчивых и чуждых выявили двоих. Оба офицеры. На Камчатке — пьянство, капитан, систематически. В Крыму — моральное разложение. Старлей обхаживал жену командира части.

— Успешно? — уточнил генерал, и в голосе его мелькнула едва заметная насмешка.

— Так точно, товарищ генерал. Успешно.

Генерал хмыкнул, покачал головой.

— В общем по моралке, — продолжил Комов, — по сравнению и с прошлым годом, и с прошлым кварталом улучшение более чем в два раза.

— Вытягиваешь, Пётр, показатели всему управлению, — генерал откинулся в кресле, сложив руки на животе. — Что по секретности?

— В феврале–марте провели полную перекрёстную проверку соблюдения режима особыми отделами. Привлекали сотрудников центрального аппарата. Нарушений нет, только замечания.

— Молодец. — Генерал потянулся к стакану с чаем, отпил и поставил обратно. — Что ещё?

Комов замялся на секунду.

— Операция «Сеть», товарищ генерал.

Генерал недовольно поморщился. Отодвинул стакан, положил руки на стол.

— Ну что там, Пётр?

— «Рыжий» обнаружил за собой слежку. Я сверился с «семёркой» — это не наши.

Генерал озабоченно откинулся на спинку кресла, повертел в руках карандаш.

— Ты же докладывал, что к нему интерес по партийной линии. Может, это партия? У ЦК свои топтуны имеются, тебе ли об этом не знать.

— Нет, не похоже, товарищ генерал.

— На чем основана твоя уверенность, Петя? Пока ты их не установил, ни в чем уверенным быть нельзя.

— Так точно, товарищ генерал.

Генерал встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна. За стеклом лежала апрельская Москва — серая, с мокрыми крышами и редкими пятнами прошлогоднего снега на них.

— Пётр, ещё раз тебе повторю. Комитету сейчас трения с ЦК не нужны. Юрий Владимирович лично дал указание Чебрикову — с партией сейчас обходиться максимально деликатно. Отношения у него с Черненко натянутые, а лояльность аппарата сейчас генеральному очень нужна.

— Работать по партийным органам на основании только подозрений мы не можем. — веско продолжил он. — И вообще, эта история уже давно перестала быть нашей. Её нужно передавать или во второе управление, или в шестое. Зря ты за это дело цепляешься.

Комов молчал. Пальцы его сжали край папки.

— Ещё раз предлагаю, — генерал вернулся за стол и тяжело сел, — подумай над передачей в «двойку». Нам и армией работы выше крыши. Это у тебя подопечные спокойные, трезвые и идеологически подкованные. А в стройбате представляешь, что творится?

— Но «Рыжему» может грозить опасность, — сказал Комов. — У нас есть поручение председателя Комитета…

— Да. Есть такое поручение, — генерал кивнул, и голос его стал тише. — Хоть и старое. Но думаю, Юрий Владимирович помнит.

Он помолчал, постучал пальцами по столу.

— Ладно. Он у тебя же там по электронике в ИКИ? Вот и отправь его в Зеленоград. В командировку, на пару недель. Город закрытый, туда за ним даже партии трудно будет сунуться — с шестым управлением придётся согласовывать визит. Тут то мы и узнаем. Поговорю с ребятами.

— Слушаюсь.

— Всё, свободен.

Комов поднялся, взял папку. Генерал снова потянулся к стакану с чаем, но на полпути остановил руку.

— Пётр, подожди.

Комов замер.

— Светка моя там как?

— Служит, товарищ генерал. Вчера видел. Бодра и весела. Не жалуется.

Генерал усмехнулся коротко, безрадостно.

— Такая не пожалуется. Вся в мать.

Он посмотрел на Комова, и в этом взгляде было тёплое, личное.

— Береги её, Пётр. Как отец прошу. И ей не говори, что я о ней спрашивал.

— Так точно, товарищ генерал.

Глава 17. Сцена и закулисье

Зал учебного театра был маленьким — рядов на пятнадцать, не больше. Свет на сцене горел ровный, белый, безжалостный, но задние ряды тонули во тьме.

Я сидел в задних рядах, скрываясь во тьме. Быть мне здесь не полагалось, но я договорился с вахтером. Слева от меня сидела Ирма в джинсах и чёрном свитере. Она сегодня не сдавала.

На сцене заканчивал свой этюд смутно знакомый мне студент — читал что-то про любовь, кричал, падал на колени, заламывал руки под ледяное молчание зала.

— Переигрывает, — тихо сказала Ирма, не поворачивая головы.

Я кивнул. Она наклонилась чуть ближе, и я почувствовал сладковатый запах её духов.

— Ты был в Зеленограде, да? — спросила она.

— Да.

— Расскажешь? Мне интересно.

Я покосился на неё. Ирма смотрела на сцену; она была спокойна, только пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно постукивали.

Я шепотом начал рассказывать о Зеленограде, но постепенно увлекся и повысил голос.

— Тише, — усмехнулась Ирма. — Потом расскажешь дальше. Мне очень интересно, чем там занимаются красивые бородатые инженеры в белых халатах, помимо того, что слушают панков.

Парень на сцене закончил. Зал похлопал — вежливо, без восторга. Педагоги на первых рядах что-то записывали в блокноты.

Потом объявили Аню.

Она вышла из-за кулис в простом тёмном платье, волосы распущены, лицо бледное, без грима. Ничего лишнего. Ни жеста, ни взгляда в зал. Просто встала в центре сцены, чуть прикрыв глаза, будто собиралась с силами.

Я замер.

Она начала говорить. Негромко, почти шёпотом. Булгаков — я узнал его, потому что она читала именно этот монолог дома, сидя на диване среди разбросанных листов. Серафима. Женщина, которая ждала. Которая уже выплакала всё, что можно, и теперь просто говорила — тихо, без надрыва. О доме, о берёзах под окном, о печке, которая трещала по вечерам. О том, что хочет домой. Всё равно куда — в тюрьму, в ссылку, под расстрел.

Аня стояла на сцене, и я видел, как дрожат её руки. Но голос не дрожал. Он был ровным, чуть хриплым на нижних нотах, и в этом голосе была такая пустота, что у меня перехватило горло.

Она замолчала. Медленно подняла голову, посмотрела в зал — не на меня, сквозь всех. И сказала последнюю фразу почти без звука, одними губами: «А может, и не было ничего. Может, приснилось».

Тишина. Секунда. Другая.

Потом зал взорвался. Хлопали все — педагоги, студенты, даже те, кто только что выходил на сцену. Аня стояла, опустив руки, и не знала, куда деть глаза.

Я обернулся к Ирме:

— Это же успех?

Она не ответила сразу. Смотрела на сцену, на Аню, на педагогов, которые склонились друг к другу, перешёптываясь.

— Сейчас посмотрим, — сказала она.

Вишневский заговорил первым. Голос у него был поставленный, чуть хриплый.

— Я поздравляю вас, Травина. — Вишневский говорил негромко, но в зале было тихо, и каждое слово звучало отчётливо. — Вы нашли органику. Ни одного фальшивого жеста, ни одной наигранной интонации. Серафима не играет страх и отчаяние — она живёт в них. Это не этюд, это существование. Такое на втором курсе — редкость.

Женщина в строгом костюме подняла голову.

— Георгий Михайлович, вы забываете, что «Бег» — запрещённая пьеса. Её не ставили на советской сцене с двадцать восьмого года.

Ирма тихо шепнула мне:

— Это парторг.

— Нет, вы не правы, ставили, — Вишневский не повысил голоса. — В семьдесят девятом. Эфрос на Малой Бронной. Я был там.

— Это же был закрытый показ.

— Для кого закрытый? Зал был полон. И откуда, скажите на милость, девочка должна была знать про запрет? Она не главреж, до нее ваши циркуляры не доходят!

Парторг поджала губы.

— Пьеса рисует образы белых офицеров и генералов. Она не соответствует идеологическим установкам партии.

— Пьеса, — перебил Вишневский, — рисует людей. Которые страдают. Которые живут. Это не политика. Это жизнь!

Парторг открыла рот, но Вишневский поднял руку.

— Я не спорю с вами, Марина Викторовна. Я говорю не о политике, я говорю об искусстве! Студентка сделала работу, достойную оценки «отлично». Вопросы же репертуара давайте оставим тем, кто обязан этими вопросами заниматься.

Аня стояла, опустив голову, закрыв лицо руками.

Я тихо встал, прошёл вперёд, стараясь не шуметь. Остановился у стены в полумраке, где Аня могла меня заметить, и негромко кашлянул.

Аня подняла голову. Глаза её были мокрыми, но когда она увидела меня, лицо её едва заметно изменилось. Она не улыбнулась — нет. Но плечи её чуть расправились, и руки опустились.

Педагоги шептались, склонившись друг к другу. Парторг что-то говорила, Вишневский слушал, кивал, потом снова отвечал — тихо, не разжимая губ.

Наконец он выпрямился. Обвёл взглядом зал, задержался на мне на секунду, потом посмотрел на Аню.

— Отлично, — сказал он. Громко, торжественно, так, что слово ударило в стены.

Зал зааплодировал снова. Парторг встала, схватила папку, вышла, нарочито громко хлопнув дверью.

Аня бросилась ко мне со сцены, обхватила за шею. Я чувствовал, как она дрожит.

— Получилось, — шептала она. — Архип, получилось!

— Конечно, получилось, — сказал я.

Она отстранилась, вытерла глаза.

— Ты видел? Ты видел, как они спорили?

— Видел.

— Я так боялась, — сказала она. — Что не смогу. Что разревусь. Что парторг меня закопает.

— Ты справилась…

— Это Ирма. Если бы не она…

Дверь в зал приоткрылась. Студент, которого я не узнал, просунул в щель голову, огляделся. Увидев Ирму, махнул рукой.

— Дреймане! К телефону. Быстро.

Ирма встала.

— Извините, — сказала она и быстро пошла к выходу.

Аня посмотрела на меня.

— Что-то случилось?

— Не знаю.

Мы ждали. Аня прижималась ко мне, и я чувствовал, как она постепенно успокаивается. Тем временем всё кончилось. В зале загорелся свет, студенты расходились, педагоги собирали бумаги.

— Я нашла эту пьесу на квартире у Ирмы, — рассказывала Аня. — Её тетя играла Серафиму на той самой постановке у Эфроса. Я открыла сценарий, начала читать и не смогла остановиться. Серафима — это я, я в феврале восемьдесят первого, когда ты пропал и никто не говорил мне, где ты, понимаешь? Я читала и узнавала себя, и я не смогла уже это не сыграть, ты понимаешь, болван ты толстокожий?

Дверь открылась снова. Ирма вошла — и я сразу понял: что-то не так. Она была бледнее обычного, губы сжаты в нитку, глаза смотрят прямо перед собой, но не видят.

— Ирма? — Аня шагнула к ней. — Что случилось?

Ирма остановилась. Посмотрела на нас — долгим взглядом, будто видела в первый раз.

— Он… Его… — начала она, но вдруг остановилась. — Нет, ничего, — закончила она тихо. — Всё нормально.

Ирма села рядом и уставилась невидящим взглядом на сцену.

Мы не стали её расспрашивать — знали уже, что это бесполезно. Аня только взяла её руку в свою, и Ирма свою не убрала.

«Она что-то скрывает», — сказал Денис.

«Может, личное?»

«Может. Но ты сам понимаешь — в нашем положении нельзя ничего оставлять без внимания».

«Кстати, ты заметил слежку после того, как мы вернулись из Зеленограда?»

«Нет, а ты?»

«И я тоже не заметил».

***

Лаборатория цифровой фотометрии гудела — в прямом и переносном смысле. Деловито сновали новые люди; огромное пространство, которое всегда было полупустым, теперь стало тесным. Стало больше оборудования: блоки питания грелись, вентиляторы вытяжки тянули воздух с лёгким, непрерывным стоном.

Стенд, который мы с Мишей собирали из подручных деталей, исчез. Вместо него в центре комнаты стояла заводская конструкция из черненого алюминия с толстыми кабелями в металлической оплётке. Система охлаждения больше не напоминала самогонный аппарат — аккуратные медные трубки уходили в промышленный чиллер, прижатый к стене. Пятиметровая чёрная труба торчала из стены, упираясь в держатель для слайдов. На снимаках были реальные объекты — тусклые звезды, станция «Салют», спутники. Внутри — настоящая оптика.

— Шестой канал, — Игорь ткнул пальцем в монитор. — Шум плавает. Нестабильно.

Павел Григорьевич стоял у стойки с осциллографами, смотрел на синусоиду и щурился.

— Питание, — сказал он. — Серийные образцы фотооприемников жрут заметно больше, чем прототип.

— Я говорил, — буркнул Миша из-за верстака. — Надо было ставить дополнительные емкости по входу. А вы — скорей, скорей.

Я разложил на столе листы. Техническое задание, согласованное с НИИМЭ.

— Я готов, Павел Григорьевич.

— Ладно, пойдем послушаем Архипа.

— По аналоговому тракту они сделали, как просили. Входное сопротивление — не меньше десяти мегаом. Разрядность АЦП — двенадцать бит. Частота оцифровки — как в нашем варианте ТЗ.

— А процессор? — Павел подошёл ближе и заглянул в лист.

— Процессор «Амур». Новейшая их разработка. Тактовая — десять мегагерц. Аппаратное БПФ, — я перевернул страницу. — Конвейеризация команд. Отдельная шина для данных с АЦП. Они обещают до двадцати миллионов операций в секунду.

— Ты этот процессор живьем видел? — скептически хмыкнул Игорь.

— А как же? Мне на пару дней даже выдали отладку с инженерным образцом, помучал его как следует. В общем, если что-то не работает, то я не заметил. Насколько я смог на коленке нагрузить — все проходило без сбоев.

Телефон на стене резко, противно зазвонил. Наташа отложила блокнот и сняла трубку.

— Слушаю. — Она замерла, потом повернулась ко мне. — Архип, спустись вниз. Тебя ждут.

Павел бросил взгляд на часы:

— Перерыв, товарищи. Пятнадцать минут.

На улице у крыльца ждал Вася. В тёмном плаще, без шапки, волосы влажные — на улице моросил апрельский дождь.

— Привет, — сказал я.

Вася кивнул, но не улыбнулся:

— Привет.

— Ну как? — спросил я.

— Отказали в допуске. Я всё оформил: заявление, анкеты, фотографии. Пришёл сегодня в кадры. Сказали — проверку не прошёл. Не имеют права оформлять.

Я молчал. С моим переходом в инженеры Мише требовался новый помощник. Я порекомендовал Васю; он понравился и Комову, и Мише, но вот на этапе оформления — отказали.

— Причину сказали? — спросил я.

— Нет. Не сказали. — Вася достал сигарету, сломав пару спичек и наконец прикурив. — Проверка не пройдена, и всё. Больше ничего не сказали.

— Ты обижен? — спросил я.

Вася поднял голову. В глазах — холодная злость. Глубокая, нутряная злость.

— Я всю жизнь был лучшим. — Голос его звучал спокойно, но я невольно поёжился. — Физматшкола с золотой медалью. В институте только отлично. Научная конференция. А они…

Он не договорил.

— Кто — они? — спросил я.

Вася усмехнулся.

— Система!

— Может, не всё потеряно? — сказал я. — Я поговорю с Комовым. Он в отделе кадров…

— Не надо, — перебил Вася. — Не поможет.

Он бросил сигарету в лужу.

— Давай, работай.

Повернулся и пошёл к остановке.

В лаборатории по-прежнему гудели приборы, Игорь спорил о чем-то с Мишей, Павел изучал блок-схему «Амура».

— Всё в порядке? — спросил Павел, поднимая голову.

— Вроде, — ответил я. Сел на своё место и взял следующий лист технического задания.

Работа продолжалась.

***

Кабинет в Лэнгли тонул во тьме, которую разгонял лишь свет настольной лампы. Кейси сидел в кожаном кресле, а листы отчёта веером расположились перед ним на полированном дереве. Московская резидентура работала аккуратно. Он перевернул страницу и пробежал глазами абзац.

«Ресторан „Прага“. Объект „Маршал“ находился за соседним столиком. Лично контролировал „Сполоха“ на всём протяжении ужина. Себя не раскрывал. Танцевал с женой объекта».

Кейси усмехнулся. Провёл пальцем по строчке и перечитал ещё раз. Надо же. Танцевал с его женой.

Он откинулся на спинку, барабаня пальцами по столу. Тишину нарушало только гудение ламп дневного света за спиной. Потом встал и подошёл к окну. За бронированным стеклом лежал Потомак — серая лента, сжатая бетонными берегами. Огни на мосту уже зажглись.

Проверка завершена. «Маршал» чист. Настолько, насколько это возможно проверить всеми средствами, которые у них были.

Кейси вернулся к столу и закрыл папку. Можно докладывать президенту.

***

«Маршал» сидел за своим столом, крытым зелёным сукном. Кабинет заместителя начальника отдела ЦК КПСС был выдержан в той особой гамме, которую архитекторы сороковых годов считали «достойной»: стены — светло-оливковые, панели — дубовые, люстра на потолке — хрустальная, массивная, с тускло поблескивающими подвесками. Портрет Андропова висел сбоку, и Маршал, когда поднимал глаза, видел его краем зрения — строгий, чуть прищуренный взгляд.

Он открыл папку. Лист бумаги, плотный, с типографской линовкой, был заполнен знакомым почерком — быстрым, округлым, почти каллиграфическим. Студенческим. Каждая буква стояла на своём месте, но строки летели вперёд, будто автор торопился зафиксировать мысль, прежде чем та угаснет.

«Проскурин А.А. командирован в Зеленоград. Участвует в разработке спецвычислителя. Контактировал с местными инженерами. Посетил неформальный концерт в ДК. Слушал М. Науменко и группу „Автоматические удовлетворители“. Проявил живой интерес. Находится в хорошем расположении духа».

«Маршал» перечитал последнюю фразу дважды. «Проявил живой интерес». Он отложил лист, снял очки, протёр стёкла платком из нагрудного кармана пиджака. Интерес — это то, на чём строятся дела. А интерес к запрещённой музыке, к самиздату, к тому, что не лежит на прилавках — это ниточка. Тонкая, но прочная. Её можно потянуть.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом, внизу, лежала Старая площадь. Апрельское солнце высветило черепичные крыши Китай-города, купола церкви Троицы в Никитниках, которую ещё при Борисе Годунове возвели, а теперь она стояла внутри запретной зоны, доступная только взглядам из высоких кабинетов. Вдали, за ГУМом, угадывались башни Кремля. Всё это было его. Не лично его, конечно — партии, государства, системы. Но он был частью этой системы, её зрячим глазом, её длинной рукой.

Важной частью, но не главной — и он покосился на портрет Андропова.

Он смотрел на Кремль и думал о том, что власть — это не только приказы и подписи. Власть — это когда ты знаешь о человеке больше, чем он сам. Знаешь, что он слушает. Знаешь, чем дышит. Знаешь, где слабое место. И можешь нажать в нужный момент. Мягко. Почти незаметно. Так, чтобы человек сам пришёл, сам предложил, сам попросился.

Он вернулся к столу, взял лист и поставил на полях короткую заметку: «Продолжить наблюдение. Уточнить музыкальные и литературные предпочтения». Закрыл папку и положил её в сейф, повернув ручку дважды — до щелчка.

Глава 18. Новые лица

Сентябрь 1983 года выдался на удивление тёплым. Москва стояла в золотой листве, и солнце грело так, что я шёл по Профсоюзной в одной рубашке, закатав рукава до локтей, и думал. Пять офицерских планшеток лежали у меня в шкафу на верхней полке, за стопкой чистых простыней.

Планшетки копились — копились, несмотря на то что я раздаривал их всем подряд.

Миша, когда я подарил ему планшетку, хмыкнул в усы, покрутил её в руках, что-то прикидывая.

— Хорошая вещь, — сказал он. — Добротная. И читок войдёт, и закусь. Спасибо, студент!

Вася взял молча, только кивнул.

Боб обрадовался открыто, громко, на всю аудиторию:

— Арчи, ты король! Теперь у меня все конспекты будут в полном ажуре.

Ирме я подарил планшетку в «Лире» — за месяц до того, как кафе прикрыли. Она взяла её, покрутила в руках, потом посмотрела на меня.

— Полезный аксессуар, — серьезно сказала она. — Для амплуа красной комиссарши. — А кожаный плащ у тебя случайно не завалялся? Тоже для образа.

— Ищу, но пока не нашёл, — ответил я.

— Жаль.

Она улыбнулась краем губ — той редкой улыбкой, которую я видел всего несколько раз:

— Спасибо и на этом!

— Ирма обрадовалась больше всех, — заметил Денис. — Странная девка.

— Может, просто тактичная, — ответил я.

Я шёл и думал. Проблема моя показалась бы большинству советских людей невозможной, но мне от этого не было легче. Я думал, куда деть деньги! Наконец в голове созрела дельная мысль.

Видеомагнитофон!

Я видел их в «Берёзке» на Ленинском. Они стояли на полке за стеклом — чёрные, серебристые, с кнопками, которые хотелось нажимать просто так. Цены — от тысячи чеков «Внешпосылторга». Это от трёх до пяти тысяч рублей.

«Берёзка» — это магазин для иностранцев и для своих, у кого есть чеки. Чеки давали вместо валюты тем, кто ездил в загранкомандировки. В «Берёзке» продавалось то, чего не было в обычных магазинах: джинсы, жвачка, духи, кассетные магнитолы и деки, видеомагнитофоны. Словом, витрина советского изобилия. И всё это — за чеки, которые на чёрном рынке стоили три с полтиной — четыре рубля за чек.

У меня чеков не было. Но были деньги из планшеток. Значит, мне нужен был фарцовщик.

Раньше всё было просто — они сидели в «Лире». Но теперь их там не найдёшь: после облавы милиции под руководством КГБ кафе превратилось в полупустое образцовое заведение советского общепита. Ни бара, ни коктейлей, ни тусовки. Даже швейцар Костя стоял теперь у входа в ресторан «София», а вход в новую «Лиру» стал свободным. Но я знал, что фарцовщики не перевелись. Они просто перебрались в другое место.

На ипподром.

Я приехал туда в воскресенье утром. Сентябрьское солнце висело низко, золотило трибуны, беговые дорожки, лошадей, которых выводили из конюшен. Народу было много — советские мужчины и женщины, гости из южных республик в кепках-аэродромах, какие-то подозрительные молодые личности в джинсах и импортных куртках. Пахло овсом, конским потом и беляшами из буфета.

Я прошёл к кассам, купил билет — шестьдесят копеек, — сунул в карман. У ограждения стоял знакомый — я видел его в «Лире» пару раз: длинный, сутулый, с лицом, которое трудно запомнить.

— Юрасика ищу, — сказал я, поздоровавшись.

Он скользнул по мне взглядом, узнал и кивнул на трибуны.

— Юрасик всегда в пятом ряду сидит, прямо у финиша. Не промахнёшься.

Я поднялся по ступеням. Юрасик сидел на третьем месте от прохода. Рядом с ним лежали программка и бинокль в кожаном футляре.

— Здорово, Арчи, — сказал он, оборачиваясь. — Давно не видел. «Лиру» жалко конечно, там народ был свой.

— Свой, — согласился я, садясь рядом. — Юрасик, мне чеки нужны. Видак взять хочу.

Он повернулся, пробежад по мне своими быстрыми, с хитринкой глазами.

— Арчи, ты бабки где берёшь? — спросил он, усмехаясь. — Не иначе наследник подпольного миллионера. Не Корейко, часом, твоя фамилия?

— Пашу много, — в тон ответил я — бороной-суковаткой.

— Пахарь значит. — Он покачал головой. — Ладно. Своих я не кидаю, дам надёжный вариант. Но чек выйдет по три пятьдесят, устроит?

— Устроит.

Он достал из кармана куртки шариковую ручку, по памяти написал номер на обрывке программки и протянул её.

— Инженер из «Мосэнергоремонта». Только что из загранки, год там отпахал. Чеков у него — полный чемодан. Ему деревянные нужны, «Волгу» с рук брать хочет. Скажешь, от Юрия Семёновича. Не подведёт.

Я взял бумажку, сложил и убрал в карман.

— Спасибо, Юрасик.

— Удачи, Арчи. И смотри, не спались.

Инженера звали Борис Иванович. Он жил в Марьиной Роще, в хрущёвке на третьем этаже с облупившейся краской на стенах и запахом кислых щей в подъезде. Я позвонил в дверь, представился, он кивнул и пригласил в комнату.

Борис Иванович был невысоким, кругленьким, с усиками и лысиной, которую он пытался скрыть, зачёсывая несколько длинных прядей.

— Значит, от Юрия Семёновича, — сказал он, рассматривая меня. — А вы, молодой человек, кто будете? Не из органов?

— Инженер, — ответил я. — В НИИ работаю. Космическом, на Профсоюзной.

Институт Борис Иванович знал, и недоверие между нами растаяло. Действительно, какое недоверие может быть между двумя простыми советскими инженерами — один хочет купить «Волгу», другой — видеомагнитофон.

Такси я поймал заранее, договорился с шефом на полдня за четвертной. «Волга» с шашечками ждала у подъезда, водитель читал «Советский спорт». Мы сели на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Вы, главное, молчите, — сказал Борис Иванович, пока мы ехали по проспекту Мира. — Я скажу — племянник. Мол, помогает выбрать. У них там вахтёры строгие, но на родственников вроде пока не рыпаются.

Я кивнул.

«Берёзка» на Ленинском проспекте встретила нас зеркальными витринами и вахтёром — пожилой мужчина проверил паспорта, потом чеки, которые Борис Иванович достал из портфеля. Всё шло неспешно, с деланой ленцой.

— Племянник, — кивнул Борис Иванович на меня. — Хочу, чтобы помог с выбором. Молодёжь то в технике лучше разбирается.

Вахтёр так же неспешно осмотрел меня и милостиво кивнул, пропуская. Надо будет спросить у Кости, нет ли у него старшего брата.

Посетителей внутри не было — только пара немцев у стойки с сувенирами. Продавщицы в форменных платьях скучали у прилавков, поправляя воротнички.

Видеомагнитофоны стояли в отделе электроники на полке за стеклом.

Его я увидел сразу.

Panasonic NV-370.

Серебристый алюминий. Кнопки — аккуратные, с мягким бесшумным ходом. Блестящий лоток для кассеты, надпись «VHS» на корпусе.

— Этот, — сказал я продавщице. — И десять чистых кассет.

Она посмотрела на меня и на Бориса Ивановича, который стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Оплата чеками, — сквозь зубы бросила она.

— У нас есть, — ответил Борис Иванович, суетливо выкладывая на прилавок пухлую пачку.

Она пересчитала. Пробила чек. Грузчик в джинсах притащил со склада новую коробку. Продавщица открыла её:

— Проверять будете?

Мы отказались.

— Счастливого просмотра, всего доброго, — простилась она.

***

Я зашёл в квартиру и поставил коробку на пол. Аня сидела на диване, обложившись листами сценария, и смотрела на меня поверх очков — новых, в тонкой оправе, которые мы купили на прошлой неделе.

— Это что? — спросила она.

— Догадайся.

Она отложила сценарий, подошла, наклонилась и прочитала надпись на коробке.

— Архип, — сказала она тихо. — Это… это видак?

— Он самый.

Она обняла меня, прижавшись щекой к груди. Я обнял её в ответ.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты просто сумасшедший.

— Знаю, — ответил я. — Зато ты теперь будешь в курсе всех новинок мирового кино.

***

К сентябрю в лаборатории цифровой фотометрии стало просторнее. Пять образцов «Ясеня», собранных на опытном производстве в Мытищах, спокойно умещались на центральном столе — там, где раньше едва помещался один макет. Серые алюминиевые корпуса с медными трубками охлаждения, толстые кабели в металлической оплётке, разъёзы, которых я раньше не видел — всё ладное, фабричное.

— Ну и звери, — Миша обошёл стол и поцокал языком. — Аж пять штук. Полк можно вооружать.

Павел Григорьевич стоял у окна, заложив руки за спину, и молчал. Игорь сидел за «Электроникой», пальцы его замерли на клавиатуре — о чем-то задумался.

Дверь открылась. Курьер спецсвязи — в сером гражданском плаще, но с кобурой под мышкой — внёс алюминиевый кейс и поставил на стол.

— Кто здесь Комов Павел Григорьевич? Распишитесь, товарищ.

Павел Григорьевич взял протянутый бланк и расписался. Курьер козырнул и вышел.

Мы обступили кейс. Комов совал пломбу, щёлкнул замками и поднял крышку.

На зелёной антистатической подложке в ложементах лежали модули. Лакированные, с золотыми дорожками, которые поблёскивали в свете ламп. В центре каждой — микросхема, светлая керамика с серебристыми ножками, похожая на сороконожку.

— Ну вот и наши вычислители на «Амуре», — сказал Павел Григорьевич. — Первая партия.

Игорь взял одну плату и поднёс к глазам, рассматривая.

— Если работает, — хмыкнул он, — одна такая штука раз в пять мощнее нашей «Электроники».

Миша хотел что-то ответить, но в этот момент музыка по радио прервалась. Голос диктора — ровный, металлический — зачитал:

— «ТАСС уполномочен заявить. Второго сентября сего года гражданский самолёт южнокорейской авиакомпании, совершавший рейс по маршруту Нью-Йорк — Сеул, нарушил государственную границу СССР и вторгся в воздушное пространство над Камчаткой. После неоднократных предупреждений самолёт-нарушитель был обстрелян и пропал с экранов радаров».

«Исчез с экранов радаров», — повторил я про себя.

«Точно сбили. Двести шестьдесят человек. Я откуда-то это знаю», — сказал потрясенный Денис.

***

На первый торжественный просмотр видео мы, конечно, пригласили Ирму и Васю.

Серебристый «Панасоник» стоял на стойке с усилителем и двухкассетной декой «Ямаха», переливаясь хромом. Гордость моя. Декодер я запаял в «Горизонт» сам, и теперь телевизор выдавал цветную картинку вместо черно-белой ряби.

— Заходи, старик! — крикнул я, когда в прихожей зашуршала куртка. Я как раз завинчивал последний болт на задней панели телевизора.

Вася переступил порог, скинул плащ и повесил на вешалку. Оглядел аппаратуру без обычной усмешки, только кивнул коротко.

— Помочь?

— Да нет, я почти закончил. Сейчас всё заведётся. Я надеюсь.

Аня и Ирма хлопотали на кухне. Аня разрезала батон на толстые ломти, Ирма намазала каждый кусок майонезом — тонко, аккуратно, не оставляя пустых углов. Сверху легла порезанная соломкой колбаса, на неё — дольки помидоров. Аня терла сыр на крупной терке, и желтая стружка падала на газету, расстеленную на столе. Ирма посыпала бутерброды, разровняла пальцами, и они, ещё сырые, уже выглядели аппетитно — белое, розовое, красное, желтое. Я хотел сцапать один, но Аня шлепнула меня по рукам. Она сунула противень в духовку, щёлкнула газом, и через несколько минут оттуда уже аппетитно потянуло расплавленным сыром и жареной колбасой.

На журнальном столике дожидались бокалы и бутылка красного.

Я вернулся к телевизору, закрыл панель, вытер руки, разлил вино по бокалам. Аня села рядом, обняла, положила голову мне на плечо. Ирма устроилась с краю дивана, подобрав под себя ноги и сложив руки на коленях. Вася отодвинулся к стенке, ближе к окну, и я заметил, как он смотрит на Ирму — коротко, цепко, а потом отводит взгляд.

Я щёлкнул пультом. Видеомагнитофон запустился с тихим гудением, и из динамиков поплыл гнусавый голос переводчика.

— «Офицер и джентльмен». В главных ролях Ричард Гир и Дебра Уингер, — объявил он, и на экране поплыла заставка.

— Начинается, — прошептала Аня.

Вася хмыкнул, когда сержант-инструктор на экране заорал на новобранцев, брызгая слюной. У того была стрижка ёжиком и лицо, будто вырубленное топором.

Вася, как обычно, что-то едко прокомментировал.

— Тсс, — шикнула на него Аня, даже не повернув головы.

Я смотрел на главного героя. Форма сидела на нём ладно, подогнанная по фигуре, ботинки начищены до зеркального блеска. Я ловил себя на мысли, что наша-то форма была мешковатой, штаны топорщились на коленях, а кителя сидели на нас как на вешалке.

— Смотрите, сержант Фоули — прямо наш Седой! — я кивнул на экран, где инструктор прожигал взглядом новобранца. — А вообще армия показана жизненно.

— А ты тогда кто? — Ирма повернулась ко мне, приподняв бровь.

— Я — Зак, — сказал я.

— А я тогда Пола? — спросила Аня, поднимая голову.

— Нет, — Ирма покачала головой. — Ты слишком добрая для Полы.

— А кто тогда Пола?

Ирма посмотрела на меня в упор.

— Никто. Может, армия и показана жизненно. Но в нашей жизни такие Полы не приходят работать на завод.

Час пролетел как одна минута. Про бутерброды никто не вспомнил, хорошо, что Ирма выключила духовку.

На экране Зак Мэйо шёл по цеху. Музыка нарастала, и он шагал к ней, не замечая ни станков, ни рабочих, никого вокруг. Нашёл. Подхватил на руки, прижал к себе. Она сначала отбивалась, колотила его кулаками в грудь, потом обняла за шею. И сдалась. Совсем.

Аня всхлипнула. Уткнулась лицом мне в плечо, и я почувствовал, как её ресницы щекочут шею. Я гладил её по плечу, чувствуя, как она вздрагивает после каждого всхлипа.

Ирма сидела неподвижно. Сложив руки на коленях, смотрела на экран невидящим взглядом.

Вася не смотрел на экран. Он смотрел на Ирму. В упор, не отрываясь. Лицо его было спокойным, только скулы обозначились резче, да побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник дивана.

Фильм кончился. Титр «The End» погас, и из динамика полезло шипение — белый шум, который заполнил комнату, как вода.

— Как красиво, — сказала Аня, шмыгнув носом и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Архип! Почему ты не пришёл за мной в парадной форме в библиотечное училище?!

Я усмехнулся.

— Во-первых, нам парадку не выдавали. Секретная часть. А во-вторых, я был занят. В госпитале сны смотрел.

Вася спросил Ирму:

— Как тебе фильм?

Ирма недолго помолчала.

— Это, конечно сказка, — сказала она наконец. — Но красивая. У нас таких мужчин почти не осталось.

Она повернула голову и зачем-то посмотрела на меня.

Лицо Васи окаменело, и он поднялся с дивана. Резко, будто его пружиной подбросило.

— Ладно. Поздно уже, — глухо бросил он и направился к выходу.

— Ты уходишь? — Аня удивлённо подняла голову. — Посидели бы ещё… Я чай поставлю.

— Не надо. — Он уже натягивал куртку в прихожей. — Завтра вставать рано. На станцию, вагоны разгружать.

Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок.

Аня растерянно посмотрела на Ирму.

— Зачем ты так?

— Как? — Ирма подняла бровь.

— Ну вот так… человек обиделся и ушёл.

Ирма повернулась ко мне:

— А ты бы ушёл на его месте?

— Нет, — быстро ответила за меня Аня. — Он бы не ушёл. Он бы не обиделся. Он толстокожий!

— Я бы сходил за эклерами, — ответил я.

Аня рассмеялась, шлёпнула меня по плечу. Напряжение в комнате лопнуло и растаяло.

«Умный, злой, — сказал Денис. — А теперь стал ещё злее. Злость его топливо, и топлива у него прибавилось. Жди теперь, брат, гадостей».

Глава 19. Оттепель

Я сидел за своим столом, проверял монтажную схему блока управления охлаждением вычислителя — Миша нашёл несоответствие между чертежом и реальной платой, и теперь мы спорили, кто ошибся: конструктора или опытное производство при сборке.

— Говорю тебе, — Миша ткнул пальцем в распечатку, — вот здесь напряжение инвертируется. А у нас на схеме — прямое включение. Вот оно и не работает. И кто виноват?

— Конструктора, — сказал я, не поднимая головы.

— Вот! — Миша хлопнул ладонью по верстаку.

Я хотел ответить, но в этот момент дверь лаборатории распахнулась, и вошёл Павел. Он был без халата, в пиджаке, при галстуке — значит, вызывали наверх.

Следом за ним в лабораторию шагнул парень. Лет двадцати пяти, не больше. Невысокий, щуплый, в сером костюме, который висел на нём так, будто он одолжил его у старшего брата. Тёмные вьющиеся волосы торчали в разные стороны, и он то и дело приглаживал их ладонью. Очки в толстой роговой оправе сползали на кончик носа. На губах блуждала улыбка. Самым странным, впрочем, было то, что парень был моим шапочным знакомым по «Лире».

— Знакомьтесь, — сказал Павел. — Лев Гринберг. Мой новый заместитель.

— Можно просто Лёва, — добавил парень, и улыбка его стала шире. — А то «Лев Гринберг» звучит не как имя, а как название парохода.

Миша хохотнул. Игорь оторвался от монитора, заулыбался.

Павел продолжил, и я заметил, что он говорит чуть быстрее обычного:

— Товарищ Гринберг направлен к нам из Института системных исследований. Для ускорения научно-технического прогресса. Будет исполнять обязанности моего заместителя. Задача — ускоренная постановка «Ясеня» на производство, взаимодействие со смежниками, новые формы договорной работы и так далее. Главная его задача — экономия времени и затрат.

Он сделал паузу, потом добавил, и в голосе его мелькнула едва заметная усмешка:

— Они в своём широко в узких кругах известном институте разрабатывают, не много ни мало, программу модернизации советской экономики. Хотят предварительно на нас, как на котятах, проверить.

— На мышах, — поправил Лёва, и глаза его блеснули весельем.

Павел обернулся к нему, приподняв бровь.

— Опыты на мышах проводят, — пояснил Лёва с мальчишеской улыбкой. — Котят — жалко. У меня, кстати, кот есть. Рыжий, прямо как ваш инженер. Мышей, правда, не ловит, только спит на диване и храпит — и Лёва уставился на меня.

Миша усмехнулся. Игорь засмеялся, откинувшись на стуле. Даже Наташа фыркнула, прикрыв рот ладонью. Павел покачал головой, но я видел — уголки его губ дрогнули.

— Ладно, — сказал он. — Архип, подойди.

Я встал, подошёл. Павел кивнул на Лёву:

— Помоги товарищу освоиться.

— Здарова, Арчи, — Лёва протянул руку, и я пожал её.

— А ты, оказывается, и вправду учёный, — сказал он, разглядывая меня с интересом. — Никогда бы не подумал.

— И я бы про тебя тоже никогда не подумал, — ответил я.

Лёва звонко, запрокинув голову, расхохотался.

Мы сели за мой стол. Я отодвинул в сторону плату, освободил место. Лёва плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу, и стул под ним жалобно скрипнул. Он тут же сделал испуганное лицо, схватился за край стола и прошептал:

— Тише, тише, я лёгкий, честное слово.

Я усмехнулся.

— Слушай, — сказал он, вдруг становясь серьёзным, но улыбка всё равно пряталась где-то в уголках губ. — Я же вижу, как вы на меня смотрите. Мол, прислали какого-то поца, будет нас жить учить. Так вот: я не учить пришёл. Я пришёл, чтобы вы могли работать быстрее. Понимаешь?

Я не понимал.

— У нас в институте, — продолжил он, — уже третий год копают под самые основы. Не в смысле «долой советскую власть», а в смысле: почему же всё буксует? Почему мы можем запустить человека в космос, а колбасу в магазин — нет?

Смело. Я усмехнулся.

Он замолчал на секунду, потом продолжил, уже тише, но всё так же быстро:

— Мы собрали статистику по двумстам предприятиям. Планы выполняются, результата нет, отставание копится. И мы нашли причину — сломана система стимулов. Директору не нужен результат, ему нужно выполнение плана, а ведь это не одно и то же! Тому, кто рисует этот план, тоже не нужен результат, ему нужно отсутствие замечаний к плану! И так — везде, везде, старик!

Он усмехнулся, крутанул в пальцах карандаш, и тот выскользнул, покатился по столу. Лёва поймал его в последний момент, поднял, как трофей, и снова улыбнулся.

— Андропов дал команду найти новые формы. Мы в своём институте нарисовали разные модели, и все они красивые, как члены Политбюро на открытках. Но жизнь — она, старик, шире философии. Вот теперь взяли нас, молодых и перспективных, дали каждому по модели и разослали в поля проверять, как какая модель на жизнь ляжет.

— Мне не повезло, везучих в дом моделей отправили. Шутка. Но если серьезно, ваш «Ясень» — идеальный полигон для проверки наших идей. Оборонка, высокие технологии, смежники по всей стране. Если здесь не взлетит — значит, та модель, что досталась для проверки мне, нужно переделывать. А если взлетит… — он сделал паузу и подмигнул мне, — тогда, Арчи, мы с тобой войдём в историю. В сноску, конечно, и мелким шрифтом, но в толстенный такой том, на котором огромными золотыми буквами написано «История». Сечешь фишку, старик?

— «Лиру» жалко же? — внезапно сменил Лёва тему разговора.

Я напрягся.

— Бывает иногда, — сказал я осторожно.

— Зря осторожничаешь, — Лёва покачал головой, но улыбка не исчезла. — Я понимаю, что считается, что это рассадник диссидентов и фарцовщиков. На самом деле, старая «Лира», до того как её разогнали, была местом, где собирались те, кто думал иначе. Не против страны — а про страну. Понимаешь разницу?

Я молчал.

— И я верю, — продолжил он, не дождавшись ответа, — что рано или поздно «Лира» вернётся. Живые, инициативные, желающие сделать что-то своё и заработать на этом денег люди — нужны стране. И может быть, — он снова улыбнулся широко, по-мальчишески, — мы с тобой ещё там посидим. Выпьем пунша. Поговорим. Только ты платишь. У меня зарплата пока маленькая.

Он хлопнул меня по плечу и встал.

Вечером, когда Лёва ушёл, а Миша с Игорем отправились в курилку, я задержался у стеллажа с документацией. Наташа подошла неслышно, встала рядом, делая вид, что перебирает папки.

— Ну что, познакомился с нашим новым замом? — спросила она, не глядя на меня.

— Познакомился, — сказал я. — Слушай, а как его вообще сюда пустили? У него же шестая графа.

Наташа чуть заметно усмехнулась.

— У этого перчика, сержант, графа какая надо. И допуск в полном порядке. И крыша — наши коллеги из Пятого управления.

Она взяла с полки папку, открыла, полистала и поставила обратно.

— Так что ты с ним поласковее. Он на самом деле очень непрост. Хотя странноватый он, конечно. Вечно смеётся. Как ребёнок.

Она ушла, а я ещё долго стоял у стеллажа, глядя на корешки папок и думая о том, что сказал Лёва. Может быть, страна и вправду вот-вот начнёт ускоряться — и никто из нас не знает, куда её вынесет это ускорение. А Лёва, со своим вечным смехом и очками на кончике носа, кажется, что-то про это знал.

***

Новый 1984 год мы встречали у Павла, в высотке на Котельнической набережной.

Павел пригласил нас ещё в середине декабря, и Аня загорелась сразу.

— Поехали, — сказала она. — Я хочу наконец посмотреть на этого твоего начальника. И на его жену — она толкнула меня локтем в бок.

Мы приехали в одиннадцать. Парадная высотки встретила нас мрамором и запахом нафталина — вахтерша, древняя старуха в валенках, сидела у стойки и продолжала вязать, даже не подняв головы. На двенадцатом этаже дверь в квартиру Комовых была приоткрыта, и оттуда уже доносились голоса, звон посуды, чей-то раскатистый смех.

В прихожей было тесно. Пальто, шубы, дублёнки висели на вешалке в три ряда, обувь стояла на полу, перемешанная, и я едва нашёл место для своих ботинок. Алёна вышла к нам в длинном платье с бокалом в руке, поцеловала Аню в щёку.

— Проходите, проходите, сейчас уже садиться будем.

Гостиная была полна. За длинным столом, сдвинутым из двух поменьше, сидели человек десять. Еще двое мужчин в штатском, но с военной выправкой, сидели на кухне ближе к окну и курили, стряхивая пепел в банку из-под шпрот. Женщина в джинсовом костюме поправляла причёску у зеркала — причёска у неё была не наша, а заграничная, с начёсом и лаком, который блестел загадочным неземным светом.

Павел сидел во главе стола в светлом свитере с открытым, уже чуть хмельным лицом. Увидев нас, он махнул рукой.

— Архип! Аня! Садитесь, садитесь, сейчас уже будем старый год провожать.

Аня уже познакомилась с девушкой в джинсовом костюме — Жанной, женой Сергея, помощника военного атташе из Амстердама — и рассматривала её серьги: большие, золотые, явно заграничные. Жанна улыбалась, поправляла волосы, и я видел, как ей нравится внимание.

Наполнили рюмки и бокалы — женщинам шампанское, мужчинам андроповской водки с зелено-желтой этикеткой. Водка была ледяной, её только что принесли с балкона, и мне понравилась — чистая, мягкая, хотя и не с таким ярким вкусом, как «Столичная».

Без пятнадцати двенадцать включили телевизор. Все надеялись увидеть Андропова — до этого много лет страну лично поздравлял дорогой Леонид Ильич, и все мы к этому привыкли. Брежнев стал неотъемлемым атрибутом Нового года, как мандарины или салат оливье. Но увы — поздравление вот уже второй год подряд зачитывал диктор.

— Дорогие товарищи! Рабочие и работницы, колхозники, представители трудовой интеллигенции, воины Вооружённых Сил, ветераны партии и труда, советская молодёжь!

Наступает новый, 1984 год. По традиции мы провожаем год уходящий, сверяя сделанное с намеченными планами.

Партия и правительство твёрдо проводят курс на ускорение социально-экономического развития страны. Мы должны добиться решительного повышения производительности труда, укрепления дисциплины и порядка во всех звеньях народного хозяйства…

Камера медленно наехала на кремлёвскую звезду, и в этот миг где-то за кадром ударили куранты — первый удар нового, 1984 года.

Я поцеловал Аню, чувствуя, как её губы пахнут помадой и шампанским, которым она успела пригубить ещё до боя.

— С Новым годом, — сказала она.

— С Новым годом.

— С Новым счастьем, старик, — шепнул Денис, который всё это время был рядом, как будто чего-то ждал.

За столом зашумели. Сергей что-то кричал, размахивая вилкой с насаженным пельменем, подливая водки себе и соседу; женщины переговаривались, перекрывая общий гам. Аня взяла меня за руку, сжала пальцы.

После застолья наступила кульминация праздника — Сергей привёз с собой видеомагнитофон и кассету: третий эпизод «Звёздных войн». Вместо положенной советскому человеку «Иронии судьбы» мы в новогоднюю ночь смотрели «Возвращение джедая». Мы с Аней еще не успели его посмотреть, но первые две части эпопеи уже видели. Фильм был без перевода, на английском, и Сергей переводил, но с каждой рюмкой он путался всё больше и больше. Где-то на половине фильма его сменила Жанна, и всё стало опять хорошо.

— Она прирождённая актриса, — шепнула Аня мне на ухо.

Наконец фильм кончился, и мужчины вышли на кухню покурить. На кухне нас было пятеро. Павел хлопотал у плиты; Игорь — учёный-историк, одноклассник Павла — разливал пиво по стаканам; Сергей сидел, откинувшись на стуле, и держал в руке баночное пиво «Хайнекен» — он пил по-заграничному, прямо из банки. Упаковку пива он тоже привёз с собой вместе с видеомагнитофоном и кассетой.

— Это конечно мощно! — Игорь покачал головой, вспоминая фильм. — Вот этот момент в начале, какой размах! Планета, недостроенная «Звезда смерти», и над головой всё едет и едет этот гигантский линкор…

— «Экзекьютор». То есть «Палач», — веско, но не вполне чётко добавил Сергей.

— Женя! — Игорь повернулся к майору в форме с «мухами» связиста, который сидел в углу, молчал и только хмыкал. — А что, так оно, поди, и будет? Выскочат американцы из ниоткуда и разнесут Москву? Не зря ведь Рейган программу «Звёздных войн» объявил?

Майор многозначительно хмыкнул, но отвечать не стал. Сергей подключился, махнул рукой.

— Да чего там, отстаём мы по технике-то, сами видите. Вот в ноябре были с шефом на оборонной выставке в Вене, там ребята такое…

— Да брось ты, Серёг, — перебил Павел. — Наш народ голыми руками не возьмёшь. Вот например, наш инженер — и он кивнул в мою сторону — Архип Проскурин, с Алтая парень, от сохи буквально, а такую идею нагора выдал, что мы с самим академиком Хачатуряном рты пораскрывали.

Майор опять хмыкнул, на этот раз скептически.

— Паша! — Сергей повысил голос. — Ну я тебя умоляю!

— Послушай! Я тебе расскажу чего своими глазами видел. В Вену на выставку «Модерн секьюрити системс-83» американцы лазер припёрли, космический, с ядерной накачкой. Чёрный весь, матовый, и покрытие у него «стелс», никаким радаром не возьмёшь. Висит такая дура где-то над Москвой, а мы ни слуху ни духу. И команда — р-раз!

Он взял театральную паузу, и я подумал, что Аня на этом месте бы захлопала в ладоши.

— Макет пока, конечно, но деньги-то уже выделены!

Повисло молчание. Майор опять хмыкнул — видимо, представлял себе висящий над Москвой лазер. Рентгеновский. С ядерной накачкой.

— Нет, братцы, — Сергей отпил пива, поставил банку. — Говорю вам, это будет, будет. Космические флоты, битвы, крейсера и линкоры. С их стороны. А с нашей — и он хлопнул меня по плечу — краснознаменный звёздный крейсер «Архип Проскурин».

Он рассмеялся, и все подхватили — громко, раскатисто. Я промолчал, только усмехнулся. Денис внутри хмыкнул — одобрительно, как мне показалось.

Быть может, разговор бы и продолжился дальше, но тут в кухню вошла жена Сергея, Жанна.

— Та-ак, отцы! — хриплым голосом воскликнула она. — Эт-то что такое? А ну, брысь все отсюда, дам развлекать! Они совсем уж там расклеились, а вы тут мальчишник устроили! А ты, товарищ майор, — обратилась она к мужу, — дуй на балкон и принеси пельмени. И водочки тоже принеси! Соскучилась я в этих твоих заграницах по нормальным харчам!

Мужчины возбуждённо загудели:

— А Серёга-то, смотри, тоже майора получил! Когда успел! Теперь у нас, получается, два майора!

— Да, но один — генерального штаба!

— А я? Мы, дипломаты, тоже по Генштабу числимся!

— Ну, теперь кто первый в академию попадет, а там и полковничья папаха, а за ней и генеральские лампасы!

— Ну-у, есть за что выпить!

Жанна тоже вышла с ними. На какое-то время мы втроём — я, Игорь и Павел остались одни на пустой тёмной кухне.

— Видал, Серёга-то прёт? — заметил Игорь. — А ты, старик, закис что-то в своём институте. Твоя Алёнка моей Ленке жалуется, не хватает ей… — Игорь неопределённо повертел в воздухе рукой, изображая, чего именно ей не хватает.

Павел как-то нехорошо, одними уголками губ, усмехнулся.

— Ладно, ладно, старик, не моё дело! — пошёл на попятную Игорь. — А я ведь к тебе из города на Неве, колыбели трёх революций, с гостинцем! В архивах работал, да отец попросил ещё и в архив Петровской академии наук заглянуть для него.

— Так вот, в архиве академии — единственные сохранившиеся бумаги Якова Брюса, помнишь такого, сподвижник Петра Великого? Шотландец на русской службе, отец говорит, ещё и шотландский мастер…

В голове что-то щелкнуло — ночь, Крым, Глеб… те же слова — «Шотландский мастер»? Что это такое?

Игорь встал и через минуту вернулся со своим портфелем.

— На, — протянул он бумагу Павлу. — Переписал тебе среди черновиков артиллерийского наставления на отдельном листе лежало. Это же по вашей части, я не ошибся?

Я подошёл и заглянул ему через плечо; Игорь развернул лист так, чтобы смотреть было удобно нам обоим.

На листе почерком Игоря было аккуратно переписано:

НОЯ́БРЯ 23 ДНЯ, 1724 ГО́ДАВЪ 9 часо́въ по по́лдни, по часо́мъ сто́ловымъ ма́ятнымъ, Солнце во долготѣ́ 6h 45 m 02s. Наблюдено́ но́вое блудя́щее свѣти́ло въ созвѣ́здіи Водоле́я, близь звѣзды φ Водоле́я.

МѢ́СТО ЕГО̀ НА СИ́Й ЧАСЪ:

Долгота́ еклипти́ческая: 21h 18 m 22s (318°33′00″). Широта́ сѣ́верная: +5°07′45″ Блескъ: я́ко звѣзда́ 5-й величины, безъ ди́ска, не ме́рцаетъ.

ДВИЖЕ́НІЕ ИЗЪ МѢ́РЪ ЧИ́СТЫХЪ: По долготѣ́ за су́тки: +3′15″ (къ восто́ку). По широтѣ́ за су́тки: –0′12″ (умѣ́ренно къ ю́гу). Путь его̀ на сѝхъ тро́е су́докъ прямолине́енъ, не сходству́етъ съ коме́тнымъ.

ПОСЛѢ́ДУЮЩІЯ НАБЛЮДЕ́НІЯ ДЛЯ ВѢ́РОСТИ: Ноя́бря 25 дня: Долгота́ 21h 24 m 50s, Широта́ +5°06′10″. Ноя́бря 27 дня: Долгота́ 21h 31 m 18s, Широта́ +5°04′35″

ПРИМѢЧА́НІЕ ДОСТОПА́МЯТНОЕ: Свѣти́ло сіе́ въ зри́тельную трубу́ не яви́ло ни хвоста́, ни тума́нности. Видъ его̀ переме́нчивъ: то слабѣ́етъ вдво́е, то вновь крѣпча́етъ, я́ко бы ве́ртится. Сіе́ указующе е́сть на фигу́ру необы́чну, не сфери́чну. Движе́ніе его́ равномѣ́рное, не ускоря́ется я́ко въ периге́ліи, и не замедли́лось я́ко въ афе́ліи. По сей равномѣ́рности и ме́дленности пути заключаю: отстоя́ніе его̀ отъ Со́лнца бли́зко къ полуто́рнымъ разстоя́ніямъ Земли́, а обраще́ніе — около полу́сто на́шихъ годовъ. Путь его̀ не сходству́етъ съ плане́тнымъ кру́гомъ. Diurnal Parallax ни въ каку́ю мѣ́ру мою́ не вмѣсти́лся, что знамену́етъ отстоя́ніе за предѣ́лами орби́ты Луны́ твори́тельно.

СЧИСЛИ́ЛЪ И НАБЛЮДА́ЛЪ: Ѣ́КОВЪ БРЮСЪ.

— Держи, старик, — сказал Игорь Павлу. — Глядишь, и звезду откроешь, а нет — так нет! — с этими словами Игорь передал Павлу лист.

— Пошлите пить, мужики, чего мы тут сидим, как сычи?

И Игорь тоже вышел из кухни.

Павел внимательно посмотрел на меня и изумлённо сказал:

— Помнишь, Крым, Глеб, Брюсова звезда?

— Помню, — ответил я.

— Ладно, пойдем уже за стол. Пельмени стынут. После праздников разберёмся.

Мы встали, пошли в гостиную. Оттуда доносились голоса, смех, звон посуды. Аня сидела между Алёной и Игорем, что-то рассказывала, жестикулировала, и я увидел, как она улыбается — светло, беззаботно.

Я подвинул Игоря, сел рядом, взял бокал. Аня накрыла мою руку своей, сжала пальцы.

За окном снег валил густо, крупными хлопьями, прилипая к оконным стёклам.

Павел поднял бокал:

— За Новый год, — сказал он. — За то, чтобы у всех нас всё всегда получалось!

Глава 20. Тени

После Нового года Павел Комов вернулся в институт хмурым и сосредоточенным. Он вошел в лабораторию, снял пальто и повесил его на плечики в шкаф, не проронив ни слова. В помещении стоял привычный гул — грелись блоки питания, гудела вентиляция, кто-то спорил у центрального стенда.

Архип с Лёвой Гринбергом о чем-то горячо спорили. Павел прошел мимо них к столу Игоря Аршманова, который сидел за «Электроникой» и в задумчивости смотрел на распечатку с длинными колонками цифр.

— Игорь, — сказал Комов. — Отложи пока. Давай кое-что посчитаем.

Игорь поднял голову, взглянул на начальника и молча отодвинул распечатку. Павел достал из папки лист бумаги, исписанный аккуратным почерком историка, и положил его на стол. Рядом легла массивная книга в сером переплете — «Справочник по расчетам траекторий небесных тел», взятая с полки.

— Это еще что? — спросил Игорь, вглядываясь в текст с ятями и титлами.

— Наблюдения Брюса, — ответил Павел. — 1724 год.

Он раскрыл справочник на заложенной странице, провел пальцем по таблицам. Подвинув к себе лист, взял карандаш и начал переписывать цифры — долготу, широту, суточное движение. Через два часа Игорь довольно откинулся на спинку стула. Павел тоже выпрямился, потер переносицу. Из принтера «Электроники» выполз длинный лист бумаги с колонками вычислений. Павел оторвал его, сложил и сунул в папку.

— Спасибо, Игорь. Я к Хачатуряну.

Артак Владленович принял его сразу.

— Паша, проходи, дорогой, — сказал он, откладывая бумаги. — Я как раз хотел тебя вызывать. Смотри, что нам прислали друзья из управления «Т».

Он протянул Павлу несколько листов с грифом «Совершенно секретно». Тот взял, пробежал глазами. Справка о ходе работ по созданию американских спутников оптической разведки с технологией «стелс». Таблицы, графики, экспертные оценки. Кривая графика уходила вправо — запуск первого аппарата ожидался не ранее 1986 года.

— Видишь? — Хачатурян откинулся в кресле. — Время у нас есть. Но вопрос тут в другом, Паша. На каком объекте будем испытывать «Ясень»? Все наши спутники не зачернены, они слишком яркие. «Ясень» их, конечно, увидит, но это не показательно. А звезды заказчика не впечатлят — их координаты известны заранее, в любом школьном справочнике доступны.

Павел сел на стул, положил папку на колени.

— Я как раз по этому поводу и пришел, Артак Владленович.

Он достал лист с брюсовой записью, положил на стол перед Хачатуряном. Сверху легли сегодняшние расчеты — колонки цифр, график переменного блеска, траектория.

— Это мне мой одноклассник, историк-архивист, в Новый год передал. Случайно при работе по другой теме наткнулся. Копия архивной записи Якова Брюса из архивов Петровской академии наук. Я проверил расчетами по справочнику: такое небесное тело действительно может существовать. Если оно действительно существует, вот расчет орбиты в современном счислении.

Хачатурян взял лист, поднес ближе к глазам. Прочитал. Потом потянулся к стаканчику с карандашами, выбрал «Koh-i-Noor», достал из ящика стола лист чистой финской бумаги. Рука его двигалась быстро, без помарок — он чертил схему, выписывал формулы, что-то прикидывал в уме. Павел ждал.

Наконец Хачатурян отложил карандаш, снял очки, протер стекла платком.

— То, что нужно, Паша. Судя по траектории — новый класс небесных тел. И переменный блеск. Это мог бы быть идеальный объект для государственных испытаний. Но нужно предварительно проверить, есть ли оно там на самом деле.

Он надел очки, посмотрел на Павла.

— Бери изделие из опытной партии. Жидкий азот, Архипа, Мишу — и дуйте в Крым. Астрономов предупредим. Кстати, пусть твой новый зам, Лёва, с ними и договорится. Это по его части.

Павел кивнул, поднялся.

— Сделаем.

Он вышел. Дверь закрылась. Хачатурян остался один. Он снова пододвинул к себе лист с брюсовой записью, пробежал глазами по строчкам с ятями и титлами. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы чуть заметно постукивали по столу.

Он снял трубку телефона, набрал короткий номер.

— Соедините с товарищем Чебриковым, — сказал он в трубку. — Хачатурян, ИКИ.

***

«Маршал» стоял у окна, заложив руки за спину и глядя на Москву. Снег лежал на карнизах, на красных крышах Китай-города и на куполе церкви Троицы в Никитниках. В кабинете было жарко — батареи шпарили на полную, и на стеклах оседал конденсат.

Он перевел взгляд на портрет Андропова и задержался на этом лице дольше обычного. По аппарату ходили слухи — один тревожнее другого. Почки. Диализ. Рабочий день сокращен до двух-трех часов. Он с удовлетворением отметил про себя: недолго тебе осталось.

Он отвернулся от портрета и сел за стол. Крышка стола из зеленого сукна была чиста — только телефонный аппарат, лампа под зеленым абажуром да папка с донесениями. Он открыл ее. Верхний лист был исписан знакомым округлым почерком — быстрым, летящим, с характерным наклоном вправо. Сегодня в нем появилось что-то новое: две помарки. Зачеркнутое слово и клякса в углу.

«Маршал» нахмурился. Его агент никогда не делал помарок. Он пробежал текст глазами.

«Проскурин А. А. В разговоре упомянул, что в институте получены архивные материалы XVIII века. Некий Яков Брюс. Наблюдения за „блудящим светилом“. Хачатурян А. В. лично занимался расчетами. Принято решение о внеплановой командировке в Крым, поселок Симеиз. Состав: Комов П. Г., Проскурин А. А., Широков М. А. Цель не разглашается. Предположительно — испытания аппаратуры „Ясень“ по новому объекту».

«Маршал» отложил лист. Яков Брюс. Шотландец на русской службе. Масон. Сухарева башня. Он слышал эту легенду — в определенных кругах ее рассказывали шепотом, с оглядкой. Блудящее светило, которое видели только с одной точки. И вот теперь — Крым, Симеиз, внеплановая командировка.

Он усмехнулся. Старик Кейси оценит. У него, кажется, слабость к подобным историям — масонские тайны, архивы, русские шотландцы. Пусть порадуется.

Что там у нас дальше — ага, вот это действительно интересно, и об этом американским друзьям знать не обязательно. «Системщики» добрались до Института космических исследований. Лёв Гринберг. Надо же, и не смущает их шестая графа. Что они делают? Прав Анатолий Петрович, заканчивать нужно с этим андроповским ускорением. Творят черти что.

Он взял следующий лист, пробежал глазами. Рутина: перемещения, контакты, настроение объекта. Ничего существенного. Он закрыл папку и откинулся в кресле. За окном сгущались сумерки. На стене тикали часы — старый «Павел Буре», доставшийся от предшественника. «Маршал» снова посмотрел на портрет Андропова. Тот пока еще все так же строго глядел из-под очков.

***

Уильям Кейси открыл папку с надписью «Совершенно секретно», перебрал пальцами первые листы: перемещения войск, сводки погоды, аналитика по заседаниям советского Политбюро. На пятом листе — донесение от «Маршала». Взгляд директора ЦРУ зацепился за странные слова: «Блудящее светило». Записи XVIII века, фамилия «Брюс». Ерунда какая-то. Январь, в Москве небось морозы под тридцать, у русских, может, мозги вконец заледенели.

Дальше был стандартный бланк записи о телефонном звонке. Входящий звонок в приемную вчера, 16:47. Звонивший просил передать мистеру Кейси, что приглашает его на встречу завтра, в ресторан «Старый Эббитт», в половине одиннадцатого утра. Мужчина представился как Уильям Доннелли-младший. Подпись дежурного помощника, время, дата.

Кейси замер. Уильям Доннелли-младший. Человек, который взял его в Управление стратегических служб в сорок третьем. Сейчас он давно ушел на покой — член совета директоров Манхэттенского банка.

Кейси опустил взгляд на бланк телефонограммы, потом перевел его на отложенный лист с донесением. Сравнил время. «Блудящее светило». Брюс. И через минуту — звонок от У. Д. Совпадение? Кейси не верил в совпадения. Он закрыл папку, поднялся и взял с вешалки плащ. Пора было ехать.

«Старый Эббитт» стоял через дорогу от Белого дома. Интерьер дышал старым вашингтонским шиком: темное дерево панелей, латунные бра на стенах, кожаные диваны, потертые ровно настолько, чтобы казаться обжитыми. Кейси толкнул тяжелую дверь, и колокольчик над притолокой звякнул надтреснутым, словно бы простуженным звоном.

Доннелли сидел в углу, лицом ко входу. Сколько ему сейчас? Восемьдесят? Девяносто? Кейси мысленно прикинул: если в сорок третьем старику было за сорок, то сейчас — да, около восьмидесяти пяти. Но держался он прямо, не горбился, и руки, лежавшие на столе, не дрожали. Лицо изрезано морщинами, как старая карта военных действий, но глаза смотрели цепко и пронзительно. На нем был темно-синий костюм, явно сшитый на заказ — Кейси сразу предположил работу портного с Сэвил-роу, — и галстук в расцветках закрытого клуба, куда принимали в основном тех, чьи предки прибыли на «Мейфлауэре».

— Здравствуй, Билл, — сказал старик. Голос у него был сухой, но твердый, без старческого дребезга.

— Здравствуйте, сэр.

Доннелли чуть приподнял бровь.

— Тридцать лет прошло, а ты всё так же тянешься во фрунт, когда меня видишь. Расслабься. Я теперь просто пенсионер. Играю в гольф, читаю внукам Диккенса и сижу на заседаниях совета директоров, где все вопросы решаются еще до того, как я успеваю открыть рот.

Кейси позволил себе короткую усмешку. Подошла официантка — пожилая, с крашеными рыжими волосами и усталым лицом. Кейси заказал черный кофе и тост с джемом. Старик покачал головой, когда она вопросительно взглянула на его нетронутую чашку.

— Ты, наверное, думаешь, зачем я тебя позвал, — сказал он, когда официантка отошла.

— Мысль мелькала, сэр.

— Я расскажу тебе одну историю, Билл. Занятную. Ты выслушаешь. Не перебивай.

Кейси молча кивнул. Старик откинулся на спинку стула — дерево скрипнуло, приняв его вес, — и начал говорить. Голос его звучал ровно, будто он читал лекцию студентам, которые не задают вопросов.

— Шумеры называли их «Вратами Ану». Точка на небесной сфере, через которую, как они верили, боги спускались на землю. Жрецы записывали координаты в свои клинописные таблички и передавали из поколения в поколение. Египтяне пошли дальше. В «Книге Амдуат» описаны двенадцать врат, соответствующих двенадцати часам ночи. Но это не просто поэзия, Билл. Это техническое описание. Двенадцать этапов прохождения через то, что мы сейчас назвали бы кротовой норой. Каждые врата — изменение метрики пространства. Каждый страж — порог стабильности.

Он взял чашку, отпил холодного кофе и поставил обратно.

— Греки называли это «Вратами Олимпа». Римляне — «Ianua Caeli». Ты знаешь латынь, Билл, ты учил её в колледже. «Дверь Неба». Они верили, что где-то там, за пределами досягаемости, существует проход, соединяющий наш мир с миром богов.

Официантка принесла кофе и тост. Кейси не притронулся ни к тому, ни к другому. Он слушал.

— Масоны, — продолжал Доннелли-младший, — работали с этим знанием как с инженерной задачей. Они не молились на Врата, они их искали. Говорят, в их ритуалах, в их символах — везде Врата. «Пламенеющая звезда» в центре ложи — это не аллегория, Билл. Это напоминание о том, что нужно искать. Буква «G» в её центре — не God и не Geometry. Это Gates. Врата. А их знаменитые «три удара» — это последовательность импульсов, которую нужно послать, чтобы портал ответил.

Он замолчал. В зале звякнула чашка о блюдце, кто-то рассмеялся у стойки, колокольчик над дверью тренькнул, впуская нового посетителя.

— А теперь самое интересное, — сказал старик. — В начале восемнадцатого века жил человек по имени Джейкоб Брюс. Шотландец. Потомок королевского рода. Масон высокого посвящения. Его родители бежали в Россию, и царь Пётр — Пётр Великий, как его называют русские, — дал ему карт-бланш. Деньги, люди. И Брюс построил в Москве ту самую Звёздную башню из масонских трактатов. Сухареву башню, как называют ее русские. Первую в России государственную обсерваторию. Легенда говорит, что он нашёл Врата, Билл. Нашёл и наблюдал их. Он оставил записи — координаты, траектория, описание переменного блеска. Но записи эти были утрачены, а башня — разрушена, сейчас на ее месте площадь, не осталось даже фундамента.

Доннелли-младший взял чашку, допил остатки кофе и отодвинул её в сторону.

— Это легенда, — сказал он. — Всего лишь легенда. Но по твоим глазам, Билл, я вижу, что ты что-то знаешь об этом что-то ещё. Нет-нет, я не спрашиваю что. Ты теперь большой человек, мой мальчик, а я старик — память о славном прошлом и украшение стола в Чейз Манхэттен.

Он подался вперёд, положил узловатые руки на край стола.

— Поговори об этом с президентом. Он слушает тебя. И, если вдруг — вдруг, Билл — если вдруг та сказка, что я тебе рассказал, это не только бредни выжившего из ума старика, и запись Брюса внезапно отыщется в русских архивах — мы должны сделать всё, чтобы она оказалась у нас.

Кейси молчал. Старик откинулся на спинку, и лицо его вдруг смягчилось, потеряло ту жесткую собранность, с которой он говорил о шумерах и масонах.

— Как Дороти? — спросил он.

— Хорошо, — ответил Кейси. — Внуки растут. Младший в этом году в школу пойдет.

— А твоя дочь? Всё ещё в Чикаго?

— Да. Работает в газете. Пишет про заседания городского совета и пропавших собак. Говорит, это важнее, чем политика.

Старик усмехнулся.

— Может, она и права.

Они поговорили ещё несколько минут — о детях, о внуках, о похоронах коллег из УСС, о том, как быстро летит время. Потом Доннелли-младший подозвал официантку, расплатился и поднялся. Кейси встал следом. Они пошли к выходу.

У двери старик остановился, взялся за ручку, но не толкнул её. Обернулся. Свет из окна падал на его лицо, и в этом свете морщины казались ещё глубже, а глаза — ещё светлее.

— Пойми, Билл, — сказал он тихо. — Ничего более важного не случалось ни в моей жизни, ни в твоей. Ты ещё молод, хоть и считаешь себя стариком. У тебя есть шанс. Не упусти его, Билл, мальчик мой.

Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Старик вышел на залитую дождем Пенсильвания-авеню так, как будто он был выше таких условностей, как январский дождь. И действительно, ждавший у входа водитель тут же раскрыл над его головой зонт, проводил к машине и открыл заднюю дверь огромного Флитвуда семьдесят пять — машины, которая была легендой уже двадцать лет назад.

Кейси остался стоять у двери.

«Ничего более важного не случилось ни в моей жизни, ни в твоей».

Он поправил воротник плаща, сам раскрыл свой зонт и шагнул под дождь — к своей машине, водитель которой не ждал его с зонтом под дождем у выхода.

***

Тот пятничный день начинался спокойно, без суеты. Миша упаковывал один из образцов «Ясеня» в деревянный ящик, перекладывая модули поролоном. Лёва сидел на краю моего стола, свесив ногу, и крутил в пальцах карандаш.

— Смотри, старик, — говорил он, и улыбка его не исчезала, хотя очки снова сползли на кончик носа. — Раньше вы бы полгода с астрономами согласовывали визит вне графика. А теперь у нас особые права. Можем заключать договоры на выполнение внеплановых работ.

Я отложил схему блока управления и посмотрел на него.

— Я позвонил кому надо, договорился. Заключили с астрономами договорчик, загнали небольшую денежку — и тридцать процентов наших платежей они вправе использовать как свой премиальный фонд. Сечешь фишку, старик?

Он поправил очки и подмигнул.

— Теперь вас там ждут как дорогих гостей. Торжественная встреча, цыгане с бубнами: «К нам приехал, к нам приехал Архип Архипыч дорогой!»

Миша хмыкнул, закрывая очередной ящик.

Я посмотрел на часы. Скоро обед. Наташи с утра не было, и я спросил о ней у Комова, когда заходил визировать командировочные.

— Заболела, наверное, — пожал плечами Павел, не поднимая головы от бумаг. — Не звонила пока.

Миша включил радио, когда стрелка подошла к двум часам дня. Он всегда слушал последние известия в это время, и мы привыкли к голосу диктора, который врывался в лабораторный гул, сообщая о трудовых успехах и напряженной международной обстановке.

Сегодня он, как обычно, прибавил громкость.

Из динамиков полилась музыка. Тягучая, скорбная мелодия, и в лаборатории стало тихо. Игорь замер над клавиатурой. Лёва перестал крутить карандаш.

— Внимание, говорит Москва. Передаем сообщение Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР.

Миша поднял голову от ящика. Я смотрел на репродуктор на стене, на серую сетку динамика.

— 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут после продолжительной и тяжелой болезни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Юрий Владимирович Андропов.

Лёва спрыгнул со стола. Прошелся по лаборатории и остановился у окна, за которым лежал серый февральский день.

— Всё. Ускорились, — зло бросил он в тишину.

Никто не ответил. Миша смотрел на ящик с «Ясенем», на поролоновые прокладки, на модули, которые упаковал минуту назад.

Павел Комов, ссутулившись, вышел из своего кабинета. Подошел к телефону на стене, снял трубку и набрал номер.

Ждал он долго, переминаясь с ноги на ногу; слышно было длинные гудки.

— Артак Владленович, — сказал он наконец. — Да, слышал.

Он слушал несколько минут. Кивал, хотя собеседник не мог этого видеть. Потом коротко бросил:

— Понял.

Повесил трубку на рычаг и повернулся к нам — ко мне, к Мише, к Игорю, который так и не вышел из ступора.

— Всё в силе, — сказал Павел. Голос его был ровным, спокойным, только пальцы, лежавшие на крышке телефонного аппарата, чуть заметно дрожали. — Выезжаем в воскресенье.

Миша кивнул, наклонился над ящиком и защелкнул защелку.

Я смотрел на репродуктор, из которого снова полилась скорбная музыка.

«Скончался», — повторил я про себя, и слово это было тяжелым, чугунным, не вмещающимся в обычную жизнь.

***

В конце рабочего дня я сидел в закутке у Павла Комова. Стеклянная перегородка отделяла нас от остальной лаборатории, но не спасала от гула приборов. За стеклом Миша упаковывал последние ящики, двигался неторопливо и основательно. Я почему-то вспомнил про нож в голенище.

Павел стоял у стола, перебирал бумаги в портфеле.

— Программатор не забыл?

— Взял, — ответил я. — И две прошитых ПЗУ тоже. Если прошивка слетит, Миша перепаяет прямо на месте.

— Добро.

Он выдвинул ящик стола и достал бумажный лист. Я узнал его сразу — плотная бумага, исписанная убористым почерком Игоря, копия Брюсовой записи, которую тот привёз из Ленинграда. Павел вложил лист в коленкоровую папку, добавил распечатку с цифрами. Завязал тесёмки аккуратно, бантиком, и убрал в портфель. Следом отправился справочник — «Расчёт траекторий небесных тел», старый, с потрёпанным корешком и пометками на полях.

Я смотрел на его руки, на то, как он защёлкивает замки портфеля, и чувствовал — что-то не даёт мне покоя. Ну не даёт, и всё.

— Павел Григорьевич, а куда всё-таки делась Наташа?

Он поднял голову.

— Звонил ей домой. Никто не берёт трубку. Позвоню ещё раз вечером, когда муж вернётся с работы.

— Муж?

— Ну да. Она замужем. А ты что, не знал?

Я молчал. Пальцы сами собой сжались на подлокотнике стула. Замужем. Конечно. У неё же другая фамилия в удостоверении, другая жизнь, о которой я ничего не знал. Муж. Вечером вернётся с работы. Я представил незнакомого человека, который откроет дверь, снимет ботинки и пройдёт на кухню. Человека, которого она ждёт, помешивая на плите борщ. Рядом на тарелке уже ждут тонко нарезанное сало, лучок и — пистолет Макарова.

— Ладно, — сказал Павел. — Пошли.

Мы вышли из его закутка в лабораторию. Миша стоял у верстака, вытирал руки ветошью. Ящики — четыре штуки, фанерные, с трафаретными надписями «Осторожно, хрупкое» — выстроились у стены.

— Всё упаковал, — сказал Миша. — В воскресенье приеду с двумя разнорабочими. Погрузим в институтский ПАЗик, отвезу на вокзал, сдам в багаж.

Он обвёл взглядом ящики, потом нас с Павлом.

— Вроде ничего не забыли.

— Вроде всё так, — сказал я.

— А что-то всё-таки не так, Павел Григорьевич, — произнёс Миша.

«Очень, очень сильно что-то не так» — согласился с ним Денис в моей голове.

Я не ответил. Только смотрел на ящики, на Мишу, на пустой стол Наташи, где аккуратной стопкой лежали неподписанные бумаги.

— Пойдём, — сказал Павел. — Артак Владленович просил зайти перед отъездом.

В кабинете Хачатуряна вроде бы было всё на месте: книги на стеллажах, графин с водой на столике, портрет Циолковского у окна, но в воздухе, казалось, сгустилось напряжение. Артак Владленович с мрачным видом перебирал за столом какие-то бумаги, но, увидев нас, отложил их в сторону.

— Здарова, орлы! Всё готово?

— Так точно, — по-военному чётко ответил Павел, и я удивлённо уставился на него.

— Лист Брюсова не забыли? Распечатку?

— В портфеле.

Хачатурян кивнул. Я достал из принесённой с собой папки командировочные удостоверения и положил перед ним.

— Артак Владленович, подпишите, пожалуйста.

Он взял ручку и быстро, не глядя, поставил подписи. Потом, как будто что-то вспомнив, поднял голову:

— А почему сам принёс?

— Лаборантка у нас заболела, — сказал Павел. — В больнице наверное, трубку не берет и не перезванивает. Она обычно у нас бумагами занималась.

Хачатурян замер. Рука с ручкой зависла над столом.

— Какая лаборантка? Соболева?

— Ну да, Наташа. А вы что, с ней знакомы?

Лицо Артака Владленовича изменилось, под кожей заиграли желваки. Он медленно положил ручку на стол.

— Ладно, мужики. Удачи вам. Не подведите.

Мы вышли. Уже в дверях я обернулся — Хачатурян снял трубку телефона и набирал номер. Пальцы его двигались быстро, без колебаний.

Лаборатория встретила нас тишиной. Миша уже ушёл, только ящики стояли у стены, да гудели приборы, которые забыли выключить. Мы оделись молча. Павел натянул пальто, взял портфель и поправил шарф. Я надел куртку, застегнул молнию до самого горла.

У выхода я щёлкнул выключателем. Свет погас, и в наступившей темноте стал виден прямоугольник двери в техархив. Она была приоткрыта — чёрная щель шириной в ладонь.

Я стоял и смотрел на эту щель. Павел уже спускался по лестнице, шаги его гудели в бетонном пролёте.

— Архип!

Я закрыл дверь в лабораторию, повернул ключ и пошёл вниз.

На вахте сидел за кроссвордом пожилой мужчина в форменной тужурке. Я отдал ему ключи, он молча повесил их на доску и вернулся к газете. Я расписался в журнале, и мы с Павлом вышли на крыльцо.

Февральский вечер был тёмным и тихим. На крыльце у перил стояли двое. Одинаковые серые пальто, низко надвинутые зимние шляпы. Один курил в кулак, прикрывая огонёк ладонью.

У обочины стояла серая «Волга». Её двигатель работал — из выхлопной трубы шёл дым, — но фары были выключены. Стёкла затемнённые, за ними ничего не разглядеть.

Мы прошли несколько метров и остановились — здесь наши дороги расходились. Мне — к дому по Профсоюзной, Павлу — в другую сторону, к метро. Он стянул перчатку и протянул мне руку.

— Ну, до завтра.

— До завтра.

Я не успел пожать её.

Кто-то взял меня за руки сзади. Жёстко, под локти, заломив назад. Холод металла на запястьях. Щелчок. Ещё один.

«Волга» сзади нас включила фары. Снег вспыхнул белыми искрами. Машина тронулась с места — мягко, совсем бесшумно — и остановилась в метре от меня.

В свете фар, метрах в десяти у деревьев, стояла Ирма. Не двигалась. Только смотрела.

Рот и нос накрыло чем-то влажным и холодным. Марля, пропитанная жидкостью. Резкий сладкий запах ударил в ноздри, ворвался в горло, в лёгкие. Я дёрнулся, но меня держали крепко.

«Волга» распахнула заднюю дверь. Меня втолкнули на сиденье. Рядом свалился уже отключившийся Павел. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги — фонари, свет фар, лицо Ирмы, тающее в темноте. Последнее, что я увидел, — её глаза. Она не отвела взгляда.

Сознание погасло.

Глава 21. В парной

Подмосковная дача секретаря ЦК КПСС была старой барской усадьбой, обнесённой по периметру трёхметровым бетонным забором с козырьком из колючей проволоки. В февральской тьме, подсвеченной редкими фонарями на столбах, главный корпус казался приземистым и тяжёлым. Архитекторы конца семидесятых при реконструкции придали ему черты сталинского ампира, смягчённого хрущёвским функционализмом: дубовые рамы с тройным остеклением соседствовали с мансардной крышей, а массивный портик упирался в сугробы, аккуратно подрезанные по линейке. Внутри, у входа, за широкой остеклённой верандой, дежурил неприметный сотрудник в штатском, читавший газету «Правда» при свете настольной лампы под зелёным абажуром. Он поднял глаза, узнал прибывших и молча кивнул в сторону цокольного этажа.

Вниз вела лестница, выложенная плиткой кремового оттенка. Банный комплекс, устроенный в цокольном этаже, представлял собой не просто парную, а целое инженерное сооружение. Предбанник был обшит светлой липой, на полу лежал ворсистый ковёр, в углу стоял массивный дубовый стол, сервированный на пять персон. На столе поблёскивали хрустальные стаканы, вазочки с вареньем — брусничным и калиновым, на тарелке — нарезанный лимон, в графине — тёмный золотистый коньяк. Рядом, на отдельной тумбе, возвышался электрический самовар с пузатым заварным чайником. Вдоль стен тянулись кожаные диваны, на которых лежали аккуратно сложенные простыни.

В парной царил полумрак. Тусклым свет сочился сквозь щели в чугунной дверце каменки. Отборный малиновый кварцит излучал сухой, обжигающий жар. Парились сегодня по-фински: в сухом воздухе не было ни капли пара. На деревянных полках расположились пятеро. Тот, что сидел выше всех, на третьем полке, упираясь затылком в потолочную балку, был и самым старшим. Грузный, с оплывшими плечами и седым венчиком волос вокруг блестящей лысины, он вытер лицо простынёй и произнёс:

— Итак, все знают. Андропов умер.

Он немного помалчал, разглядывая собственные распаренные пальцы.

— Черненко тяжело болен. Горбачёв, которого Андропов прочил в преемники, пока не воспринимается партией как безусловный лидер, и в Кремле прямо сейчас идут тяжёлые переговоры. Шансов у андроповских не много, тяжеловесы — Тихонов, Устинов, Громыко, Горбачёву не доверяют. Что думаете?

С полки слева донеслось негромкое:

— Лучшего момента у нас не будет.

Фраза, казалось, повисла в сухом воздухе парной. Возражать никто не стал. Человек, сидевший на нижнем ярусе, медленно провёл ладонью по лицу, стирая пот, и кивнул. Двое других, расположившихся на среднем уровне, переглянулись, и один из них едва заметно дёрнул плечом — то ли соглашаясь, то ли сбрасывая напряжение. Старший подождал ещё несколько секунд, вслушиваясь в потрескивание горячих камней.

— Итак, — повторил он. — Я разошлю закрытые телеграммы по обкомам и в республики. Сергей, — тут его взгляд упёрся в человека, сидевшего на втором ярусе, — рассылает телеграммы по политотделам военных округов и флотов. Отдельную телеграмму, с просьбой политического сопровождения развертывания дивизии для охраны общественного порядка в столицах, я сам направлю в политотдел Саше. Саша поднимает дивизию, дальше действуем по плану.

Андропов сместил Щёлокова, но люди его пока остались у руля. МВД мешать нам не будет и даже, где надо, нас поддержит.

Человек, которого назвали Сергеем, развернулся, и на его лицо упал отблеск от каменки, высветив серебристые виски. «Маршал». Он кивнул, не произнося ни слова. Саша, ещё не старый, с короткой стрижкой и шеей борца, сидевший на нижнем полке, просто сжал пальцы кулаки.

— А что американцы? — спросил тот, что сидел на втором ярусе слева. Голос его прозвучал как-то странно глухо.

«Маршал» кашлянул в кулак — в горле пересохло.

— Американцы… Как раз накануне странная история приключилась. Кейси требует координаты блудящего светила.

По парной пронёсся едва уловимый шум — движение воздуха, вызванное одновременным поворотом голов.

— Чего? — недоуменно переспросил главный.

«Маршал» коротко, рублеными фразами, пересказал легенду о Якове Брюсе, о звёздной башне, о записях, найденных в архиве Петровской академии наук. — И вот утром я получаю шифровку из Вашингтона. — закончил он. — Кейси требует достать этот лист любой ценой и обещает за него что угодно.

Старший крякнул, поёрзал на полке, и доски под ним жалобно скрипнули.

— Хрен их, масонов, поймёт, — сказал он устало. — Давай так. Ты знаешь, как забрать этот лист?

— Знаю, — ответил Маршал.

— Я дам тебе троих моих прикреплённых. Они верны лично мне. Решай это дело, Серёжа, и мы поторгуемся с американцами. Позвони мне, как закончишь.

Маршал снова кивнул. Старший провёл ладонью по лысине, собирая капли пота.

— Тогда начинаем утром в субботу. Завтра, в пятницу, объявят о смерти Андропова. Мы все выходим на работу в субботу. Я наберу каждого, и — начинаем. Сергей, Саша, ваши начальники в субботу не появятся, мешать вам не будут.

На лице Маршала не дрогнул ни один мускул, ничего не изменилось во взгляде. А вот глаза Саши округлились, и он замер на секунду, как будто поняв что-то важное.

Старший тяжело поднялся, и полка под ним отозвалась протяжным скрипом. Один за другим стали спускаться и остальные. В предбаннике, где воздух казался ледяным после парной, они молча разобрали простыни, обтёрли лица и шеи.

Старший, грузно ступая босыми ногами по ворсистому ковру, первым подошёл к дубовому столу, взял гранёный стакан в серебряном подстаканнике, плеснул из графина золотистой жидкости и выпил залпом, не дожидаясь остальных. Поставил стакан с глухим стуком, закусил ломтиком лимона, сморщился от кислого сока, потёкшего по уголкам губ. Плеснув по второй, повернулся к Маршалу.

— Серёжа, погоди, — он выставил вперёд ладонь, и капли воды с мокрых пальцев упали на скатерть. — Это что, тот самый парень, который помешал нам в восемьдесят первом?

Маршал поднёс стакан к губам, сделал маленький глоток, не отводя взгляда.

— Да. Но теперь он работает на меня.

Старший покачал головой. Он снова взял графин, долил себе на палец, выпил, не закусывая, и, глядя в глаза висевшей на стене оленьей головы, произнёс негромко:

— Вон оно как поворачивается.

За окном, в февральской тьме, ветер гнал по расчищенной аллее сухую снежную крупку, и она шуршала по брусчатке, как песок.

Глава 22. Между сном и явью

Тьма пришла не сразу. Сначала я перестал чувствовать тело — руки, ноги, спину. Потом исчез звук — шум мотора, тихие голоса, переговаривающиеся короткими фразами. Потом исчез свет.

И тогда меня накрыло.

Всё было как тогда, в госпитале после ранения. Тьма без стен и углов. Линии — тонкие, светящиеся, пульсирующие — тянулись во все стороны, пронизывали меня, уходили в бесконечность. Волны. Потоки. Одновременно — везде и нигде.

— Здарова, брат.

Я не видел его. Только чувствовал присутствие — рядом, внутри, везде. Тьма сгущалась там, где он находился, но это была не пустота, а что-то живое, дышащее.

— Слушай, — вспомнил я давно беспокоивший меня вопрос, — а ты помнишь, каким ты был? Ну, как выглядел?

Тьма усмехнулась. Без звука, но я почувствовал эту усмешку — кривую, горькую.

И он показал мне.

Я увидел себя. Но в то же время это был совсем другой человек. Те же черты — но другие. Другая улыбка. Другой взгляд. Я стоял на перроне Казанского вокзала — только это был не я, а Денис. И чувствовал тепло, которое поднималось в груди, когда я смотрел, как отец улыбается, щурясь от солнца, а мать держит меня за руку.

— Как тогда на вокзале?

— Да. У меня нет своих воспоминаний. А ощущения — остались.

Я молчал. Тьма вокруг сгустилась, стала плотнее, тяжелее.

— Думаю, я теперь другой человек, — сказал Денис. — Не тот, каким был когда-то. Впрочем, я сейчас что угодно, только не человек.

Горечь пропитала тьму, как коньяк — бисквит пражского торта. Я чувствовал её языком, нёбом, каждой клеткой.

— А надолго это? — спросил я. — Ну, в смысле, мы вместе.

Он помолчал.

— Надолго, — сказал Денис наконец. И передал мне всё сразу.

Путешествия. Бесконечные путешествия в линиях и вне их. Свет, тьма, зной и пурга, города, которых нет на картах, и пустота, пустота, пустота. Годы. Десятилетия. Вечность, которую нельзя измерить ни часами, ни календарями.

Выхода отсюда не было. Я теперь знал это и сам.

Как знал и то, что если бы выход нашёлся, за ним было бы Небытие. Смерть. Та, настоящая, от которой Денис ушёл, когда фура вдавила его в асфальт.

— Хватит, — сказал Денис. — Времени мало. Ты скоро очнёшься.

Он показал мне линии. Я смотрел на них — и видел, как снизу, из глубины, поднимается новая, тонкая, почти незаметная. Она росла, ширилась, заслоняла собой остальные.

— Смотри, — сказал Денис. — Я должен тебе кое-что показать.

— Что там?

— Увидишь. Но сначала — тренировка. Сожмись в точку. Ни о чём не думай. Стань как можно меньше, иначе тебя размотает. Это будет не смертельно, но очень неприятно.

Я колебался. Тьма вокруг дрожала, линии пульсировали в такт моему дыханию. Я чувствовал Дениса — его нетерпение, его тоску, его надежду, которую он прятал за насмешкой.

«Я ему не верю, — подумал я. — Не до конца».

И он это понял. Тьма вокруг стала холоднее, отстранённее.

«Правильно делаешь, что не веришь», — ответил он. — «Вот поэтому я и должен тебе показать».

Я сжался. Представил себя точкой — маленькой, твёрдой, непроницаемой. Отключил мысли. Отключил страх. Постарался стать идеальным зеркалом, чистым восприятием.

Линии дёрнулись. Тьма рванулась навстречу, и мы полетели.

Скорость была такой, что я перестал чувствовать себя. Не было ни верха, ни низа, ни «я», ни «не-я». Только движение. Только линия, которая росла, приближалась, заслоняла собой всё.

«Сейчас», — сказал Денис.

Мы влетели внутрь.

***

В архиве пахло пылью и — едва уловимо — ее духами. Наташа закрыла дверь, щелкнул замок. В темноте я видел только блеск глаз и белизну халата.

— Отступать некуда, — сказала она.

Я прислонился спиной к стеллажу, папка впилась в лопатку острым углом.

— У меня жена.

— Знаю. — Она шагнула ближе. — Но она далеко. А я здесь, рядом.

Я чувствовал её дыхание — горячее, частое. Она расстегнула пуговицу на моей рубашке, потом вторую. Пальцы скользнули по ремню и потянули пряжку.

— Наташа…

— Тсс.

Она опустилась на колени. Я услышал, как шуршит её юбка по кафелю пола. Пальцы расстегнули ширинку.

Я закрыл глаза.

Тепло её рта оказалось влажным и неожиданно горячим. Я вцепился пальцами в край стеллажа.

Я растворялся в происходящем, меня начало затягивать…

Рывок, мгновенное ощущение стремительного полёта.

***

И вот мы опять во тьме.

— Сука! — закричал я, — ты что творишь, это же…

— Правильно, это твоя фантазия, — ржал Денис. — Но для тренировки — то что нужно. Успокойся. Смотри вон туда.

Я посмотрел туда, куда указывал Денис. Масштаб увеличился сам собой, как это всегда бывает во тьме. Там, впереди, линии искрились, рвались и соединялись вновь в другом порядке. Но большинство линий исчезало в этой точке — в нее вливался могучий поток, после чего текл лишь тонкий ручеек.

— Точка бифуркации, — сказал Денис. — Как тогда, в тайге. Выжить будет непросто. Сожмись опять в точку, я покажу.

***

Я очнулся в кресле. Я лежал в нём, откинув голову на спинку, и первое, что я увидел — потолок. Вагонка из светлого дерева, ровная, без единого сучка, покрытая матовым лаком. Люстра — кованая, с плафонами из молочного стекла в форме тюльпанов. Лампочки горели вполнакала.

Я опустил взгляд. Комната оказалась просторной, стены обиты деревом до середины — светлая лиственница, подогнанная доска к доске без зазоров. Выше — обои с едва заметным геометрическим рисунком, дорогие, явно импортные. В углу стояла кадка с фикусом — листья глянцевые, тёмно-зелёные, ухоженные. У стены — вешалка из лосиных рогов, на ней висело два махровых халата, белых, с вышитыми вензелями. На полу лежал ковёр — толстый, с высоким ворсом, тёмно-синий с бордовым орнаментом по краю. Он был чистым, без единого пятна или потёртости.

Дверь — массивная, с бронзовой ручкой — была закрыта. Рядом с ней, в глубине комнаты, виднелась ещё одна, тоже закрытая.

Окна отсутствовало.

Я попробовал пошевелиться. Руки были скованы спереди, наручники застёгнуты аккуратно — сталь холодила запястья, но не давила. Я покрутил кистями, пытаясь высвободиться. Металл скользнул по коже, оставил красные следы, но не выпустил. Ноги были связаны в щиколотках — верёвка, мягкая, плетёная, стянута тугим узлом.

В голове мутило. Глубокая, вязкая тяжесть, словно мозг обложили влажной тканью. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, горло саднило при каждом глотке. Хлороформ. Тот самый сладкий запах, который ударил в лицо на крыльце.

Слева раздался стон.

Я повернул голову. В соседнем кресле, таком же кожаном, с высокой спинкой и широкими подлокотниками, сидел Павел. Голова его свесилась на грудь, тёмные волосы упали на лоб. Руки скованы спереди, ноги связаны. Он дышал часто, поверхностно, и с каждым выдохом из горла вырывался хриплый звук.

— Павел Григорьевич, — позвал я.

Он не ответил. Я смотрел на его бледное лицо, на связанные руки, на то, как подрагивают веки, и ждал.

Он застонал снова. Громче, протяжнее. Дёрнул головой, пытаясь поднять её.

— Павел Григорьевич!

Он открыл глаза — медленно, с усилием, будто разлепляя веки после долгого сна. Посмотрел на меня — взгляд мутный, расфокусированный. Потом перевёл его на свои руки, на верёвки на ногах.

— Где мы? — голос у него был сиплый и надтреснутый.

— Не знаю. Похоже на баню. Чувствуете запах?

Он огляделся. Фикус, рога с халатами, ковёр, бронзовая ручка на дубовой двери.

— Как мы здесь оказались?

Я попытался восстановить последовательность. Крыльцо института. Двое в серых пальто. «Волга» с затемнёнными стёклами, работающий двигатель, выключенные фары. Павел снимает перчатку, протягивает руку…

— Нас взяли у института, — сказал я. — Сразу после того, как мы вышли. Двое сзади. Наручники. Потом хлороформ.

Павел молчал. Я видел, как он вспоминает — лицо его напряглось, между бровей пролегла складка.

— Ты кого-нибудь видел? — спросил он.

Я вспомнил: «Волга» тронулась, свет ударил в глаза — белый, слепящий. И за этим светом, метрах в двадцати, у бетонного забора — фигура в чёрном пальто. Лицо спокойное, отрешённое. Ирма.

Она стояла и смотрела. Просто смотрела, как меня вталкивают в машину…

— Нет, — ответил я. — Никого.

Павел откинулся на спинку кресла. Скованные руки лежали на коленях, пальцы чуть шевелились — он проверял, слушаются ли.

— Это не КГБ, — сказал он наконец. — И не милиция.

— Почему?

— Они действуют иначе. Ордер, понятые, протокол. Воронок у подъезда, а не «Волга» с частными номерами. И наручники застёгивают за спиной, а не спереди.

Он помолчал, потом добавил:

— Но скрутили нас профессионально — двое, сзади, одновременно. Машина ждала с работающим двигателем. Всё заняло секунд десять, не больше.

Я думал о другом. Ирма была там. Стояла и смотрела. Не убежала, не позвала на помощь, не бросилась к телефону-автомату. Стояла и смотрела, как меня увозят.

Наверное, она работала на них с самого начала. Рига, приглашение на Новый год, все эти разговоры в «Лире». Её вопросы о Зеленограде, о моей работе, о том, чем занимаются «красивые бородатые инженеры». Интерес, который я принимал за обычное женское любопытство.

Я смотрел на дверь и молчал.

За ней было тихо. Ни шагов, ни голосов, ни звука работающего телевизора. Только тишина — глубокая, плотная, полная.

***

Я почти уснул. Тяжесть в голове постепенно отступала, сменяясь глухой, вязкой усталостью. Веки наливались свинцом. Я смотрел на бронзовую ручку двери, и она расплывалась, двоилась, уходила в сторону.

Ключ провернулся в замке с сухим металлическим щелчком.

Я выпрямился. Павел рядом со мной дёрнулся и поднял голову.

Дверь открылась. Вошли трое.

Одинаковые серые костюмы, белые рубашки, галстуки — неброские, тёмные, без узоров. Лица — гладкие, без выражения, словно вылепленные из воска. У первого — короткая стрижка, широкие плечи, шея борца. У второго — рост под метр девяносто, длинные руки, спокойно висящие вдоль тела. У третьего — лицо поуже, скулы резче, но тот же пустой, ничего не выражающий взгляд. Все трое двигались одинаково — мягко, пружинисто, будто хищники.

Павел подался вперёд. Скованные руки дёрнулись на коленях.

— Что вы себе позволяете? В столице нашей Родины, средь бела дня похитить двух учёных!

Он говорил громко, чеканя каждое слово. Громилы молчали. Первый обошёл кресло Павла и встал за спиной. Второй остановился у двери, сложив руки на груди. Третий присел передо мной на корточки и осмотрел узлы на ногах. Лицо его оставалось неподвижным, словно слова Павла были для него шумом ветра или писком комара.

Я молчал. Смотрел, как третий достаёт нож — узкое лезвие, чёрная рукоять, — и одним движением перерезает верёвку на моих щиколотках. Потом на щиколотках Павла.

Меня взяли под локоть и поставили на ноги. Колени подогнулись, но удержали. Павла подняли так же — аккуратно, без рывков, придержали, пока он не переступил с ноги на ногу.

— Порядок, — сказал тот, что был повыше. Голос у него оказался неожиданно мягким.

Нас повели к двери. За ней открылась лестница. Ступени из светлого дерева были покрыты тёмно-зелёной ковровой дорожкой.

Мы поднимались. На стенах висели картины — пейзажи, написанные маслом в тяжёлых золочёных рамах. Берёзовая роща, река в сумерках, церквушка на холме. Между картинами — бра, бронзовые, с матовыми плафонами.

— Дача, — выдохнул Павел. — У отца такая же. Вот суки.

Тот, что шёл справа от него, положил руку ему на плечо и чуть сжал. Не больно — предупреждающе. Павел замолчал.

Лестница кончилась. Мы вышли в коридор — широкий, с высокими потолками, устланный той же ковровой дорожкой. Стены здесь были отделаны деревянными панелями — тёмный орех, полированный до зеркального блеска. В конце коридора — темная двустворчатая дверь с неброским золотым кантом по периметру.

Громила, шедший первым, стукнул костяшками пальцев, открыл её и посторонился.

Кабинет был просторным. Окно во всю стену выходило на заснеженный сосновый лес — стволы уходили вниз по склону, теряясь в синеватых утренних сумерках. У окна стоял массивный письменный стол — тёмное дерево, зелёное сукно, бронзовый чернильный прибор. Вдоль стен — книжные шкафы, заставленные томами в кожаных переплётах. В углу — старый глобус на резной подставке с потускневшей позолотой.

Нас усадили на стулья перед столом.

За столом сидел человек.

Он был немолод — лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Седые виски, зачёсанные назад волосы, открывающие высокий лоб. Лицо холёное, гладкое, с едва заметными морщинами у глаз. Костюм тёмно-синий, двубортный, в тонкую полоску. Галстук бордовый, с золотой заколкой. На запонках блеснули камни — красные, похожие на гранаты.

Я узнал его. Тот самый аппаратчик, который танцевал с Аней в «Праге». Прижимал руку к груди, извиняясь взглядом. Гранатовые запонки. Пустые глаза.

Он смотрел на нас спокойно, сложив руки на столе. Ладони лежали одна на другой — ухоженные, с чистыми ногтями, без единого кольца.

— Здравствуйте, товарищи.

***

— Меня зовут Верховцев Сергей Александрович, — сказал он. Голос был ровным, без нажима. — Я заместитель… — он сделал паузу, поочередно посмотрел нам в глаза, — нет, теперь уже начальник Военного отдела ЦК КПСС.

Павел дёрнулся. Скованные руки дрогнули на коленях, но он сдержался и не сказал ни слова. Верховцев заметил это движение, чуть приподнял бровь, но комментировать не стал.

— С Архипом, — он кивнул в мою сторону, — мы будем считать, что знакомы. Архип, Володя Николаев работает на меня.

Я молчал. Верховцев смотрел на меня, ждал реакции. Не дождался.

Павел медленно повернул голову ко мне, и взгляд его был тяжёлым. Он смотрел на меня так, будто видел в первый раз.

— Надо бы, наверное, извиниться за грубость приглашения, — продолжал Верховцев с едва заметной усмешкой. — Но времена сейчас такие, понимать надо. Да и институток среди нас вроде нет. Так, мужики?

— Товарищ Комов, — Верховцев повернулся к Павлу, и голос его стал жёстче, — то, что мне было от вас нужно, уже у меня. Оно было в вашем портфеле.

Павел побелел. Не побледнел — а именно побелел, как мел. Верховцев заметил это и усмехнулся как хищник, который наконец-то загнал добычу.

— И отец ваш, — он сделал ударение на «ваш», — я его, кстати, очень уважаю, — вам не поможет. Осознаёте всю серьёзность своего положения?

Павел молчал. Губы его сжались в тонкую линию, пальцы, скованные наручниками, сжались в кулаки. Я видел, как он борется с собой.

Я перевёл взгляд на стол. Зажигалка. Тяжёлая, металлическая, с гербом СССР на боку. Она лежала на зелёном сукне рядом с письменным прибором. Красная звезда, серп и молот.

— Вы ничего не понимаете, — сказал Павел, и голос его дрогнул, но не сломался. — Этот проект — государственной важности. Исчезновение двух ведущих специалистов…

— Не исчезновение, товарищ Комов, — перебил Верховцев. — Временная изоляция. Для выяснения обстоятельств. У нас есть основания подозревать…

— Какие основания? Подозревать что?! — Павел повысил голос, и в нём прорезалась та жёсткая нотка, которую я слышал на совещаниях, когда он спорил с заказчиками. — Вы похитили нас среди бела дня. У института. Свидетели. Это не изоляция, это преступление.

Верховцев слушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, только пальцы чуть заметно постукивали по столу.

— Вы думаете, мой отец… — начал Павел.

— Я ничего не думаю, — перебил Верховцев, и в голосе его прорезалась сталь. — Я знаю. Ваш отец — человек старой закалки. Он знает, что интересы партии и государства превыше всего.

Павел замолчал. Я смотрел на зажигалку, на герб, на отблески света на полированном металле.

Я поднял взгляд выше, посмотрел внимательней за спину Верховцева.

Винтовка. Старая, с длинным стволом и деревянным ложем приклада, потемневшим от времени. Она висела на двух бронзовых крюках, вмонтированных в стену между книжными шкафами. Затвор блестел маслом, но приклад хранил следы долгой жизни — царапины, потёртости.

Я узнал винтовку.

На днях, когда я ждал Аню с репетиции, поставил в видак кассету с историческим фильмом. «Ветер и лев». 1975 год. Шон Коннери, бой в пустыне, винтовка с длинным стволом, характерным коробчатым магазином и скобой для перезарядки. Винчестер. Модель 1895 года.

— Архип, — сказал Денис, и в голосе его прозвучало предупреждение. — Не надо.

Но я не слушал его. Ярость переполняла меня. Я смотрел на Верховцева.

— А правда, — начал я, и голос мой прозвучал спокойно и веско, — что эта винтовка была на первом эскизе ордена Красного Знамени?

Внутри Денис заорал. Он кричал в голове так, что зазвенело в ушах: «Что ты делаешь! Рано! Рано, сука!» — но я не слушал. Я смотрел в глаза Верховцева, и в них впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое.

Удивление.

Он замер. Пальцы его перестали стучать по столу. Он смотрел на меня, и я видел, как он перебирает в голове варианты, что-то просчитывает.

— Да, — сказал он наконец, и голос его стал тише, осторожнее. — Это Винчестер…

Он не договорил, замолчав на полуслове. Рот его приоткрылся, брови чуть приподнялись, и в этом жесте, почти незаметном, проступила на секунду растерянность.

Она длилась секунду. Может, две. Потом Верховцев откинулся на спинку стула, и дерево под ним скрипнуло. Улыбнулся.

— Шапошников! Успел таки разболтать!

Я смотрел на него, не отрываясь. Внутри Денис затих — не успокоился, нет, просто сжался, замер, затаился.

— Это ведь ты, сука, стрелял в меня, — сказал я. — И ты лез к моей жене.

Верховцев замер. На секунду, на короткую, неуловимую секунду, его лицо потеряло ту восковую гладкость, которую я видел в «Праге».

Он начал поднимать взгляд на охранника, который продолжал стоять у двери. Тот уже смотрел на него, чуть подняв брови — ждал команды. Рука его скользнула под пиджак — к кобуре.

Мои же руки были в наручниках.

Я чувствовал холод металла на запястьях, слышал, как Павел рядом дышит прерывисто, как скрипит кожаное кресло под тяжестью Верховцева, как тикают часы на стене.

«Сейчас», — сказал Денис.

И в этот момент снаружи ударили выстрелы.

Два выстрела, почти слившихся в один. Задребезжали стёкла в окнах и хрусталь на люстре зазвенел.

Все, кроме меня, инстинктивно обернулись к окну.

Я не обернулся.

Я резко распрямился, рванул вперёд и перехватил со стола зажигалку. Металл обжёг ладонь — холодный, тяжёлый, с острыми гранями. Пальцы сжались, не выпуская.

Потом грохот разорвал воздух.

Окно взорвалось — стёкла брызнули осколками, посыпались на пол, на стол, на ковёр. Свет люстры дрогнул, замигал, но не погас. В комнату ворвался холодный февральский воздух, смешанный с запахом пороха и сосновой смолы.

Я свалился на Павла, и мы вместе с его стулом полетели на пол. Над головой тонко свистнули пули.

Верховцев вставал из-за стола, разворачиваясь к висевшей на стене винтовке. Глаза его расширились, рот приоткрылся, но он не кричал.

Его охранники уже вели огонь куда-то в темноту, где за заснеженными соснами мелькали тени. Один стрелял, другой, с короткой стрижкой, опустил пистолет — менял магазин.

Третий, тот, что стоял к нам ближе всех, рванул к шефу, но не успел.

Пуля уже вошла тому в плечо. Я видел, как ткань пиджака разошлась, как брызнуло что-то тёмное, как Верховцева бросило на пол. Он ударился головой о стену и затих.

Охранник, который рванулся к нему, как будто замер на бегу. Потом из его головы вырос красный цветок. Медленно, будто в замедленной съёмке — сначала тонкая ниточка, потом струйка, потом фонтан, который хлынул во все стороны, забрызгал ковёр, стены, книжные шкафы.

Он упал.

Упал тяжело, как мешок с песком. Грохнулся на колени, потом свалился на бок, и глаза его, широко открытые, нашли мои. Он удивленно смотрел на меня. Чистое, детское удивление человека, который так и не понял, что же с ним случилось.

Потом глаза его остекленели.

Я лежал на полу, в ушах звенело — тонко, невыносимо.

Я сжимал в руке тяжёлую металлическую зажигалку с гербом СССР и смотрел в глаза человека, который лежал в луже собственной крови и тоже смотрел на меня — мёртвыми глазами.

Глава 23. Охота

Февральский ветер гнал по Профсоюзной колючую снежную крупку. Ирма стояла напротив серого здания Института космических исследований, засунув руки в карманы черного пальто, и смотрела на проходную. Под бетонным козырьком горел желтый фонарь, и в его свете снежинки казались ржавыми. Она переступила с ноги на ногу. Пальцы ног в правом сапоге онемели.

Аня говорила: «Архип обычно приходит в половине седьмого». Сейчас было без двадцати восемь. Время показывали электронные часы у проходной института.

Ирма ждала. Мимо прошла женщина с авоськой. Проехал троллейбус, сняв с проводов сноп фиолетовых искр. В окнах института горел ровный, мертвенный свет. Она смотрела на эти окна и думала о том, что Архип сидит где-то там, в тепле, и понятия не имеет, что она стоит здесь и мерзнет уже почти два часа. Может, зайти внутрь и попробовать позвонить по внутреннему телефону?

Дверь проходной наконец открылась.

Вышли двое. Архип — в застёгнутой куртке, но без шапки. Рядом с ним — мужчина в пальто с поднятым воротником, с портфелем в руке. Они остановились, обменялись парой фраз. Архип что-то сказал, мужчина кивнул и начал стягивать перчатку.

Ирма хотела окликнуть Архипа. Сделала шаг вперед.

И замерла.

Из сумрака у проходной вышли две фигуры в серых пальто. Они двигались быстро, но без суеты. Один зашел Архипу за спину и перехватил руки под локтями. Второй проделал то же самое с мужчиной в пальто. Щелкнули замки наручников.

Архип дернулся. Мужчина выронил портфель — тот упал в снег.

С парковки тронулась серая «Волга». Фары и противотуманки под ними вспыхнули, ударили Ирме в глаза. Она зажмурилась на секунду, а когда открыла — Архипа уже вталкивали на заднее сиденье следом за мужчиной в пальто. Один из похитителей подобрал портфель и захлопнул дверцу.

«Волга» рванула с места. Выхлопная труба выбросила облако сизого дыма, и машина ушла в темноту. Ирма заметила вмятину на заднем бампере.

Ноги приросли к обледенелому асфальту. В горле пересохло.

Шум мотора стихал — ниже, глуше, дальше. Еще несколько секунд, и его не стало слышно совсем. Только ветер свистел в голых ветвях тополей.

Она посмотрела на проходную. Вахтер за стеклом перевернул страницу газеты.

Ирма обернулась. У входа в институт под козырьком висел телефон-автомат. Вызов милиции — бесплатно. Набрать «02», сказать: похищение, двое, серая «Волга», номера она разглядела.

Она не двинулась с места.

Архип был как-то связан с КГБ. Собственно, поэтому она сегодня и пришла — ей нужна была помощь.

Теперь помочь ей было некому.

Ирма развернулась и побежала.

Каблуки застучали по обледенелому асфальту. Ветер ударил в лицо, выбил слезы, которые она не чувствовала. Улица была пуста — только желтые круги фонарей, темные окна хрущевок да бесконечная снежная крупка, летящая наискось.

Она бежала к дому Архипа. К Ане.

***

Аня стояла у плиты и смотрела, как на чугунной сковороде шипит картошка. Ломтики, нарезанные тонко и неровно, пузырились в подсолнечном масле, и края их уже начинали золотиться. Она перемешала картошку резной деревянной ложкой. Архип должен был принести кефир.

На столике лежал раскрытый сценарий. Страница тридцать четвертая. Монолог Настасьи Павловны. Она перечитывала его пятый раз за вечер и все еще не понимала. Женщина, которая бросает все — дом, положение, привычную жизнь — ради мужчины, которого видела дважды в жизни. Аня водила пальцем по строчкам, шевелила губами, пробовала интонации. Получалось плоско — как будто слова были из картона.

Она снова помешала картошку. Та уже покрылась румяной корочкой, и несколько ломтиков прилипли к чугуну. Аня поддела их лопаткой и перевернула. В форточку тянуло холодом, и пламя газовой горелки чуть колебалось.

В дверь позвонили. Настойчиво. Два коротких звонка, пауза, еще один.

Аня вытерла руки о фартук и пошла в прихожую, качая головой.

— Опять ключи забыл, балбес.

Она открыла дверь.

На пороге стояла Ирма. Пальто расстегнуто, волосы выбились из-под шапки, на ресницах таял снег. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Она дышала часто, будто бежала.

— Ирма?

— Аня! Архипа забрали.

Аня не двинулась.

— У института, — Ирма говорила быстро, глотая окончания. — Двое в серых пальто. Наручники. Серая «Волга». Я хотела подойти, но не успела. Они уехали.

Аня смотрела на нее. На снег, тающий на воротнике пальто. На красные от холода пальцы, сжимавшие край дверного косяка. На глаза, в которых была растерянность.

— Ты волнуешься, — сказала Аня тихо. — Ирма Дреймане волнуется.

Они стояли в дверях и смотрели друг на друга. В квартире было тихо, только шипело масло на сковороде и гудел холодильник.

Аня втянула воздух.

— Картошка.

Они бросились на кухню одновременно. Аня схватила сковороду и переставила на соседнюю конфорку. Ирма выключила газ. Ломтики картошки почернели только с одного края — тонкая угольная кайма на золотистой корочке.

Аня поставила сковороду на подставку и вытерла руки о фартук. Пальцы дрожали.

— Что делать?

— Он тебе ничего не говорил? Ну, что делать в таких случаях? Кому звонить?

Аня замерла. Потом развернулась и бросилась в комнату. Сумка лежала на диване рядом с разбросанными листами сценария. Она выхватила записную книжку — потрепанную, в клеенчатой обложке, с алфавитными вырубками по краю. Пальцы листали страницы, сминая углы. «А», «Б», «В», «Г», «Д».

Буква «Е».

На разлинованной странице, в самом низу, под чьим-то давно забытым телефоном, синей шариковой ручкой, размашисто, почерком Архипа: «Если что».

Ниже — «Абакумов, Михаил Андреевич». И два городских номера.

— Две копейки, монетка, — сказала Ирма.

Они бросились к кошелькам. Аня вытряхнула свой на диван — проездной, три рубля одной бумажкой. Мелочи не было. Ирма рылась в карманах пальто, выворачивала подкладку. В правом кармане звякнуло.

Одна монета. Две копейки. Медная, потертая, с гербом на одной стороне и цифрой «2» на другой.

Аня натянула сапоги, схватила с вешалки пальто. Ирма уже стояла на лестничной клетке, придерживая дверь. Они побежали вниз, перепрыгивая через ступеньки, и каблучки модных сапог гулко стучали по бетонным пролетам.

Телефон-автомат висел на углу дома под козырьком. Трубка была холодной, как лёд. Аня опустила монету в щель, набрала первый номер.

Гудки. Один. Второй. Третий. Она прижала трубку к уху, и пластик холодил щеку.

Щелчок.

— Слушаю, Абакумов.

Голос был низким, глубоким, уверенным. Без «алло», без «да». Только фамилия, произнесенная так, будто человек на том конце провода привык отвечать на звонки, которых не ждет.

***

Дача стояла в сосновом лесу, в двадцати километрах от Москвы по Будённовскому шоссе. Двухэтажный дом из потемневшего от времени бруса с высокой крышей и резными наличниками на окнах был построен еще до войны. Вокруг — глухой забор в три метра, поверху колючая проволока, у ворот — кирпичная будка охраны. Сейчас, в февральских сумерках, окна дачи горели желтым светом, и снег на еловых лапах казался синим.

В подвале, переоборудованном под мастерскую, гудел токарный станок.

Григорий Петрович Комов стоял у станка в старой меховой телогрейке и в очках с толстыми стеклами. Сухие жилистые руки держали резец, и тот с легким шипением вгрызался в деревянную заготовку. Из-под резца летела тонкая стружка, вилась спиралью и падала на бетонный пол, усыпанный опилками. На верстаке, рядом с тисками, стояли шахматные фигуры — уже готовые, отполированные, покрытые матовым лаком. Белый король с точеной короной. Черная ладья с крепостными зубцами. Конь с выгнутой шеей и раздутыми ноздрями.

Старик выключил станок. Снял очки, протер стекла. Взял заготовку, поднес к свету и прищурился. Ферзь. Основание ровное, бока плавно сужаются к воротнику, навершие — корона. Он провел по ней большим пальцем.

Дверь в мастерскую отворилась. На пороге стояла Галина — такая же старая, как и он сам, в ситцевом фартуке поверх шерстяного платья, с полотенцем в руках.

— Григорий Петрович, ужинать сейчас же! Щи стынут!

Он не обернулся. Бросил ворчливо:

— Успею. Дай закончить.

— У него опять «успею». Второй раз грею уже. И котлеты пересохнут!

Старик положил фигуру в карман брюк. Снял телогрейку, повесил на крюк, вбитый в стену.

Он уже почти поднялся на первый этаж, когда в доме зазвонил телефон.

Звонок был резкий, требовательный. Григорий Петрович замер. Галина, поднимавшаяся впереди, обернулась.

— Галина, это же не городской звонит?

Она прислушалась. Звонок повторился — отрывистый, настойчивый.

— Вертушка, Григорий Петрович.

Старик зашел в кабинет. Телефонный аппарат стоял на приставном столике — черный, тяжелый, с золотым гербом на наборном диске. Он снял трубку, и та легла в ладонь привычной тяжестью.

— Слушаю, Комов.

— Григорий Петрович, вечер добрый. Это Миша Абакумов.

Голос в трубке был знакомый — басовитый, с хрипотцой, выдававшей человека, который много курит и мало спит. Старик знал его лет тридцать, еще с тех пор, как Абакумов ходил в лейтенантах.

— Здарово, Михал Андреевич.

— Как здоровье, дядь Гриш, сердчишко больше не шалит?

Старик усмехнулся одними уголками губ.

— Миша, давай к делу уже. Не томи.

В трубке повисла пауза. Короткая, но тяжелая, как свинцовая гиря. Григорий Петрович услышал, как на том конце провода Абакумов выдохнул — длинно, с присвистом, будто собирался с силами перед прыжком в ледяную воду.

— Григорий Петрович. Павла похитили.

Старик слушал молча. Трубка в его руке не дрогнула. Он стоял, выпрямив спину, и смотрел в зеркало напротив. Оттуда на него глядел сухой жилистый старик в клетчатой рубашке с глубокими морщинами у глаз и седым ежиком волос. Плечи его, еще минуту назад опущенные, медленно развернулись. Подбородок приподнялся. Глаза, только что близоруко сощуренные, стали жесткими и ясными.

— Подробности, — сказал он. Голос изменился — стал сухим, отрывистым, как в те годы, когда он отдавал приказы.

Абакумов заговорил быстро, без пауз. Старик слушал. Пальцы его, сжимавшие трубку, побелели, но лицо оставалось спокойным. Только желваки на скулах обозначились резче, да на виске забилась тонкая синяя жилка.

Галина стояла в дверях кухни, прижав полотенце к груди, и молчала. Она видела, как ее хозяин — старый, больной, уставший — исчез за одну секунду. Вместо него у телефона стоял человек, которого она не видела уже много лет.

— Спасибо, Миша, — сказал наконец Григорий Петрович и положил трубку.

Он повернулся к Галине. Та молча смотрела на него.

— Пашку похитили. Похоже, свои.

Старик достал из кармана ферзя — серого, с неоформленной пока короной, не покрытого еще цветным лаком. Повертел в руках, о чем-то раздумывая. Потом что-то решил, вновь взял в руки трубку «вертушки» и набрал одну длинную цифру — выход на кремлевский коммутатор.

***

Кабинет Председателя Совета Министров СССР находился в Сенатском дворце Кремля на третьем этаже, окнами на Ивановскую площадь. Высокие потолки, лепнина по карнизам, дубовые панели до середины стены. На полу — ковер с густым ворсом, приглушавший шаги. У дальней стены — массивный письменный стол, за которым сидел он — Николай Александрович Тихонов.

Ему стукнуло семьдесят восемь. Сухой, с тяжелым лицом и глубокими залысинами, он носил очки в толстой роговой оправе и говорил медленно, взвешивая каждое слово. На лацкане пиджака — звезда Героя Социалистического Труда и депутатский значок. Перед ним лежала папка с документами, но он к ней не прикасался.

Напротив, за приставным столиком на стульях с высокими спинками, сидели двое. Николай Иванович Рыжков — пятьдесят пять, подтянутый, с умными внимательными глазами в темно-сером костюме. И Геннадий Васильевич Смирнов — чуть старше, с лицом человека, привыкшего работать с цифрами и не привыкшего к публичности. Оба были его заместителями.

Настольная лампа под зеленым абажуром освещала только центр стола. Остальная часть кабинета тонула в полумраке. За окном на Ивановской площади горели фонари, и снег лежал на брусчатке ровным белым полотном.

— По Норильску, — говорил Рыжков, — план первого квартала под угрозой. Нужно решать с поставками концентрата.

Тихонов слушал, положив руки на стол. Пальцы его, сухие и длинные, лежали неподвижно. Он не перебивал.

На телефонной панели, стоявшей справа от него, загорелась красная лампочка. Мягкий свет отразился в стеклах очков. Тихонов поднял руку, останавливая Рыжкова, и нажал кнопку.

В динамике раздался голос помощника — молодой, четкий:

— Николай Александрович, Комов Григорий Петрович на второй линии. Будете говорить?

Тихонов поправил очки.

— Спасибо, Толик. Я отвечу.

Он кивнул заместителям и снял трубку. Рыжков и Смирнов замолчали. В кабинете стало слышно, как за окном ветер шуршит снегом по карнизу.

— Слушаю тебя, Григорий.

Он слушал долго. Лицо его, и без того тяжелое, становилось мрачнее с каждой секундой. Брови сошлись к переносице, образовав глубокую вертикальную складку на лбу. Пальцы левой руки медленно постукивали по столу — единственное движение, которое он себе позволил.

— Повтори номер, — сказал он наконец.

Он потянулся к блокноту — маленькому, в кожаном переплете с золотым тиснением «Совет Министров СССР» на обложке. Открыл его, взял карандаш и записал буквы и цифры.

— Где, говоришь, девушка? Свидетель? В МАИ?

Пауза.

— Григорий, не переживай. Сейчас найдем Пашу. Я перезвоню.

Он положил трубку. Посмотрел на Рыжкова, потом на Смирнова. Взгляд его был тяжелым, но невидящим — он смотрел сквозь них.

В кабинете повисла тишина. Рыжков переглянулся со Смирновым, но ни один из них не произнес ни слова.

Тихонов протянул руку к телефонной панели и нажал кнопку интеркома.

— Соедини с Черненко и Чебриковым.

— С кем первым, Николай Александрович?

— Кто первый ответит, с тем и соединяй!

Он отпустил кнопку и снова посмотрел на заместителей. На этот раз взгляд его был осмысленным, цепким.

— На сегодня все, товарищи. Продолжим завтра.

Рыжков поднялся первым, поправил пиджак. Смирнов встал следом, собрал со стола свои бумаги. Они вышли, не задав ни одного вопроса.

За окном на Ивановской площади ветер гнал поземку, и снежная пыль оседала на черных «Чайках», выстроившихся у подъезда Сенатского дворца. Часы на Спасской башне показывали без четверти десять.

***

В двадцать два тридцать дежурный по ГУВД Мосгорисполкома на Шаболовке включил селектор. Голос у него был уставший, но собранный — он понимал, что гонит людей проверять след, который уже за три часа мог остыть.

— Внимание всем районным отделениям и постам ГАИ. Опросить дежурных, водителей Москогтранса, дворников. Розыск: ГАЗ-24 «Волга», цвет светло-серый. Госномер — сорок три, пятьдесят шесть, МОК. Стекла дверей затемнены. Особые приметы: противотуманные фары, вмятина на заднем бампере справа, трещина лобового стекла в нижнем левом углу. В салоне находилось пятеро, из них двое — похищенные. Машина проследовала по улице Профсоюзной ориентировочно в двадцать ноль-ноль. Задача: установить, где и при каких обстоятельствах ее видели, зафиксировать имена всех свидетелей. Данные — немедленно в дежурную часть.

Он отключил микрофон и откинулся на спинку стула.

В двадцать два тридцать восемь в дежурную часть на Шаболовке позвонил старший лейтенант Кравцов.

— Шаболовка, двадцать седьмой пост на связи. Докладываю по вашей ориентировке. Видел объект около двадцати ноль-ноль на Ленинском проспекте. Шел в сторону области, скорость под девяносто. Противотуманки горели. Сзади стекла черные. Вмятина на бампере — была, справа.

Дежурный капитан прижал трубку плечом к уху и потянулся за карандашом.

— Госномер рассмотрел?

— Не разглядел, но, кажется, тот, что был в ориентировке.

Через пять минут отозвался экипаж управления ГАИ на спецтрассе. Лейтенант Пантюхов докладывал по рации из патрульной машины, припаркованной у поста на Можайском шоссе:

— В двадцать двадцать двадцать «Волга» 43-56 МОК прошла мимо нас. Мы хотели тормознуть за превышение, но не успели. Водитель свернул на второстепенную у санатория «Сосны» и ушел на грунтовку. Преследовать не стали.

Дежурный отметил точку на карте.

Больше никто не отозвался.

В штабе сводной группы, развернутом в здании УВД на Шаболовке, над картой склонились трое. Полковник МВД провел карандашом по карте, соединяя точки. Майор КГБ в штатском, но с кобурой под пиджаком, молча следил за движением карандаша.

— Профсоюзная. Ленинский, двадцать ноль-ноль, — полковник поставил крестик. — Можайка, двадцать двадцать. Теперь — грунтовка у санатория.

Он продолжил линию, и она уперлась в зеленый квадрат дачного массива.

— Квадрат семнадцать.

Офицеры переглянулись. Майор КГБ снял трубку телефона.

***

Все силы МВД и КГБ были брошены в район дачного массива. Дачи были не простые: на грунтовке — пост милиции и шлагбаум.

С Шаболовки ушли три автобуса с оперативниками. С базы Группы «А» Седьмого управления КГБ — еще два. Машины и автобусы шли без сирен и мигалок, растянувшись цепочкой по перекрытому Можайскому шоссе. На развилке у санатория «Сосны» колонна свернула на грунтовку и растворилась в лесу.

Через час был установлен точный адрес. Дача за высоким бетонным забором в километре от Можайского шоссе. Ворота стальные, с электроприводом. У ворот — кирпичная будка охраны. Именно в эти ворота серая «Волга» въехала в двадцать сорок пять и больше не появлялась.

Майор КГБ запросил данные на владельца. Ответ пришел через семь минут: фамилия, имя, отчество. Должность — заместитель заведующего Оборонным отделом ЦК КПСС.

Работа оперативного штаба на этом была завершена. По личному распоряжению председателя КГБ дело было передано в ведение Второго главного и Седьмого управлений КГБ СССР.

***

Общее командование операцией принял на себя заместитель начальника Седьмого управления КГБ полковник Дронов. Его простой «уазик» с брезентовым верхом встал на лесной просеке в полукилометре от дачи — достаточно близко, чтобы держать связь, и достаточно далеко, чтобы не мозолить глаза местным обитателям. На капоте разложили карту — «пятисотку», придавив углы камнями. Дронов, высокий сутулый человек с лицом, изрезанным глубокими морщинами, стоял над картой, сжимая в зубах потухшую папиросу. В правой руке — микрофон радиостанции «Пальма», в левой — планшет с фотографиями объекта.

Рядом, нахохлившись, стоял подполковник Второго главного управления КГБ Комов. Именно он вёл дело Верховцева и именно ему предстояло его опознать.

Дронов передал в рацию:

— Приказ от Черненко. Лично. Статус владельца дачи значения не имеет. Брать всех. В случае сопротивления — применять оружие на поражение.

Высокий статус хозяина дачи на этот раз не помог ему. Приказ исходил напрямую от секретаря ЦК Константина Устиновича Черненко, курировавшего и партаппарат, включая аппарат самого ЦК, и Комитет государственной безопасности. В ночь после смерти Андропова тот, кто отдал этот приказ, знал: спорить с ним не станет никто.

В течение следующего часа подходы к даче были блокированы.

Три «уазика» с оперативниками встали на лесной дороге в трехстах метрах от ворот. Двигатели заглушены, фары погашены. Люди в бронежилетах рассредоточились вдоль забора, у каждого — автомат Калашникова с укороченным прикладом.

Еще два «уазика» перекрыли выезд на шоссе. Экипаж ГАИ выставил знаки объезда, стояли у машин, грея руки в карманах шинелей.

Группа «А» выдвинулась к воротам. Шестеро в белых комбинезонах, в легких бронежилетах и шлемах с забралами. У двоих — бесшумные пистолеты с глушителями. У остальных — укороченные автоматы. Старший группы поднял руку, и все шестеро замерли у стены, сливаясь с бетоном.

Капитан показал два пальца. Двое у ворот. Один в будке.

Бойцы кивнули.

Где-то в лесу ухнул филин. С Можайского шоссе доносился далекий гул редких машин.

***

Девятое управление КГБ всё никак не могло определиться с числом охранников на даче. По штатному расписанию заместителю начальника отдела ЦК полагалось двое прикрепленных. По оперативным данным, за последние сутки на объект прибыли еще трое.

Не смогли найти и командиров, которые были бы лично известны охранникам. Один оказался в госпитале с аппендицитом. Второй — в отпуске и без связи.

Связаться с дачей по телефону тоже не удалось. Номер молчал — ни гудков, ни коротких сбросов. Линия была физически отключена на щите в будке охраны.

Поставленный Черненко срок подходил к концу. Полковник Седьмого управления, командовавший операцией, посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать три часа двадцать три минуты. В его распоряжении оставалось тридцать семь минут.

В ста метрах от ворот дачи, в переулке, за сугробами и голыми кустами сирени, разместились два автобуса Группы «А» Седьмого управления КГБ. Двигатели работали на холостых оборотах, выхлопные трубы выбрасывали сизый дым, который ветер сразу относил в лес.

У карты, развернутой на капоте «уазика», собрались командиры. Майор с седыми висками — командир штурмовой группы — водил карандашом по секторам, проверял сектора обстрела для снайперов. Рядом стоял оперативный уполномоченный Второго главного управления КГБ подполковник Комов. Он не командовал операцией, ждал молча, когда дадут слово.

Майор «Альфы» закончил инструктаж и кивнул:

— Петр Григорьевич, теперь вы. Какая информация у вас есть по объекту?

— Объект «Маршал». Ветеран разведки, прошел войну. В доме коллекция винтовок, есть патроны. Он умеет стрелять и, если решится, будет стрелять метко.

Комов сделал паузу, обвел взглядом бойцов:

— Теперь главное. Слушайте все. В доме заложники — двое, сотрудники Института космических исследований. Он подробно описал внешность Павла и Архипа.

— Жизнь заложников — абсолютный приоритет. Если видите угрозу заложнику — работаете на поражение. Вопросы?

Полковник Дронов усмехнулся, но глаза оставались холодными:

— Ребята, вы слышали подполковника. У меня есть санкция Черненко — работать на поражение мы можем. Но помните: это свои. Пока свои. Если кто-то поднимет ствол на заложника — церемониться не будем, но пока попробуем образумить парней.

Комов благодарно кивнул полковнику и отошел к «уазику». Его дело сделано. Теперь ему оставалось только одно — ждать.

Бойцы группы «А» разошлись по назначенным позициям.

***

Ближе к полуночи из переулка вышел заместитель командира группы «А». Майор накинул штатское пальто поверх бронежилета. В левой руке — удостоверение. Правая — в кармане, на рукояти пистолета. Он шел по расчищенной дорожке к воротам спокойно, не ускоряя шага.

У ворот он остановился и нажал кнопку звонка.

Калитка в стальных воротах открылась через полминуты. В проеме показался охранник — рослый, в расстегнутом сером пальто, с расстегнутой кобурой на поясе. Он смотрел на гостя без интереса, но цепко.

Гость показал своё удостоверение оперативника без указания управления.

— Майор Селиванов. Девятое управление. Прислан усилить пост. В курсе событий? Доложите обстановку, где старший смены?

Охранник потянулся к оружию.

Майор оказался на долю секунды быстрее. Пистолет вышел из кармана плавным движением, без рывка. Выстрел — одиночный, сухой, как удар бича. Пуля вошла охраннику в правое плечо, развернула его и бросила спиной на кирпичную стену будки. Он сполз по ней, оставляя на побелке темный след, но всё же сумел выстрелить в ответ.

Из глубины двора ударила автоматная очередь. Пули защелкали по стальным воротам, выбили крошку из кирпичной кладки. Майор упал на снег, откатился за будку. К воротам уже бежали оперативники группы «А» — белые фигуры низко пригнувшись рассыпались цепью.

Со стороны дачи огонь усилился.

Снайпер на сосне первым заметил резкое движение в окне кабинета. В прицел ночного видения он видел фигуры внутри. Одна фигура дернулась и упала, повалив на пол вторую.

Снайпер нажал тангенту рации:

— Седьмой Первому. Движение в кабинете, возможно, стреляют в заложников. Работаю?

В наушнике щелкнул голос командира:

— Работай.

Две фигуры уже исчезли из поля зрения на полу. Человек за столом начал подниматься, но получил пулю в плечо. Стекло в окне кабинета брызнуло осколками. Охранники из кабинета открыли ответный огонь, раздумывать стало некогда. Последний, тот, что с пистолетом, — еще стоял, но через секунду выстрел сложил и его.

К этому моменту выстрелы грохотали уже непрерывно. Автоматные очереди, пистолетные хлопки, звон разбитого стекла.

Вокруг были дачи номенклатуры. За соседним забором — член коллегии Минвнешторга. Через дорогу — заместитель председателя Госплана. В конце переулка — вдова маршала авиации. Каждая пуля, ушедшая за периметр, могла стоить карьеры всем, кто командовал операцией.

Командующему операцией — полковнику Седьмого управления Дронову — не оставалось ничего, кроме как скомандовать штурм всем задействованным силам.

— Броня, вперед!

Из переулка вынырнул БТР-80. Бронированная машина шла на полном ходу, не снижая скорости, вздымая колесами снежную пыль. Стальные ворота вместе с кирпичными столбами рухнули внутрь двора, подминая под себя и будку охраны.

Башня БТРа развернулась. Крупнокалиберный КПВТ ударил по окнам второго этажа — четырнадцатимиллиметровые пули прошивали кирпичную кладку навылет, выбивая облака красной пыли. Огневая точка наверху захлебнулась мгновенно. Спаренный ПКТ поливал первый этаж, не давая защитникам, если они еще остались в живых, поднять головы.

Оперативники группы «А» ворвались во двор через пролом, прикрываясь корпусом БТРа. Белые фигуры бежали, пригибаясь, перепрыгивая через обломки кирпича.

Выстрелы гремели уже внутри дома — одиночные, короткие очереди, хлопки светошумовых гранат.

Через минуту все было кончено.

Во дворе в свете фар БТРа клубилась кирпичная пыль, смешанная со снегом. Из разбитых окон дачи тянуло пороховым дымом.

Седой майор группы «А» вышел на крыльцо. В правой руке он держал пистолет, ствол которого еще дымился. Левой придерживал бронежилет — пуля попала в пластину под ребрами, оставив вмятину.

— Заложники живы, — сказал он подбежавшему Комову. — Оба.

Комов выдохнул и бросился внутрь здания.

Глава 24. Место встречи изменить нельзя

Апрельская Москва дышала теплом. На Профсоюзной снег сошел почти везде, только в тени домов лежали серые, осевшие комья, напоминавшие о недавней зиме. Я вернулся ночным поездом из Крыма, где уже стояло лето. Прошлой ночью мы наконец поймали легендарную Брюсову звезду, и государственная комиссия подписала акты — на конструкторской документации нашего детища теперь стояла скромная, но очень дорогая для нас литера «О1».

Жаль, Лёва немного не успел — в начале месяца его отозвали обратно в Институт системных исследований, все андроповские эксперименты Черненко тихо, но быстро свернул. Вместо ускорения в стране началось замедление — шутил Лёва.

Я свернул от остановки, прибавил шагу. Нога слушалась уже неплохо, палку я оставил дома еще месяц назад.

В подъезде я открыл почтовый ящик. Железная дверца противно скрипнула. Я достал «Комсомольскую правду». На первой полосе, поверх передовицы о досрочном выполнении квартального плана, тянулся жирный заголовок: «На страже мира и социализма». Ниже, помельче: «Воинский долг: верность, честь, мужество».

Я перевернул газету, собираясь снова сложить её, и тут из сгиба выскользнул листок. Бумага упала на кафельный пол. Я наклонился, поднял. Четверть листа, сероватая, с красной полосой по диагонали. Герб с надписью «МВД СССР».

«Гр. Проскурину Архипу Архиповичу, проживающему по адресу: г. Москва, ул. Профсоюзная, предлагается явиться 12 апреля 1984 года к 10 часам 00 минутам по адресу: г. Москва, ул. Петровка, д. 38, каб. 417, к тов.»

Графа после «тов» осталась пустой. Подпись, печать.

— Чудеса, — сказал я вслух.

— Чудеса, — согласился Денис.

Я сунул повестку во внутренний карман куртки, запер ящик и пошел к лестнице.

Открыл дверь — Аня стояла у плиты в коротком халате, волосы собраны в пучок, на лбу блестит пот. Услышав шаги, обернулась.

— Пришёл? А я только встала.

— Вижу.

Она почувствовала мой взгляд, покраснела, запахнула халатик.

— Не смотри так. Иди мой руки, завтрак сейчас будет.

«Я пойду погуляю, старик», — сказал Денис.

Я прошел в ванную, открыл кран. Умылся, вытер лицо полотенцем.

Из кухни доносилось шипение сковороды.

— Яичницу будешь?

— Буду, но потом.

***

Петровка, 38. Где-то тут ходят Глеб Жеглов и Володя Шарапов. Я толкнул тяжелую дверь и вошел в вестибюль. Высокие потолки, желтоватые стены, у дальней стены — лестница, убегающая вверх. Справа, за решеткой из толстых прутьев, сидел сержант в милицейской форме.

Я подошел к окошку, достал повестку и просунул в щель. Сержант взял бумажку, повертел в пальцах, даже не подняв головы. Потом его взгляд упал на строчку с номером кабинета.

Он замер.

Медленно, очень медленно сержант поднял голову. Глаза его расширились. Он смотрел на меня так, будто перед ним стоял призрак. Потом перевел взгляд на бумажку и снова на меня.

— Вы… — голос его сел. — Одну секунду.

Он суетливо встал, вышел из-за стойки и открыл решетчатую дверь. Железо лязгнуло.

— Сюда, товарищ. Проходите.

Он вывел меня во внутренний двор — узкий, с голыми деревьями, прижавшимися к стенам. Показал на неприметную дверь напротив.

— Вот туда. Четвертый этаж, потом направо.

Я кивнул и вошел.

Лестница была крутой, ступени — стерты. Четвертый этаж. Стены отделаны деревом, на полу — паркет. Я пошел направо, глядя на таблички на солидных дубовых дверях: 412, 415, 417.

На двери висела табличка: «Приемная заместителя начальника Управления».

Я толкнул дверь.

Приемная оказалась небольшой, с высоким окном. У стены — стул для посетителей, на столе — телефон, графин с водой и стопка папок. За столом сидела девушка в милицейской форме с погонами старшины.

Она подняла голову и протянула руку.

Я молча положил повестку в раскрытую ладонь. Она бросила взгляд на бумажку и молча кивнула.

— Подождите минуту.

Встала, прошла к двойным дверям — высоким, обитым войлоком и кожей, с бронзовыми ручками. Открыла первую дверь и скрылась за ней. Через несколько секунд вернулась.

— Проходите.

Я шагнул в кабинет.

Кабинет был неожиданно просторным. Массивный письменный стол из темного дерева, на столе — телефонная панель с десятком кнопок, лампа под зеленым абажуром, в углу — сейф. Стены обшиты дубовыми панелями, на них — портреты Дзержинского и Черненко, чуть поодаль — карта Москвы.

У окна стоял мужчина. Спиной ко мне, руки за спиной. Китель полковничий, с погонами, но без фуражки.

Он обернулся.

Комов.

— Здравствуй, Архип.

Улыбнулся. Протянул руку.

Я шагнул вперед и пожал её.

— Садись, — Комов кивнул на стул. — Рассказывай, как живешь.

Я сел. Комов прошел за стол, нажал кнопку на интеркоме.

— Наташа, организуй нам кофейку. С коньячком.

Из динамика донеслось:

— Так точно, товарищ полковник.

Комов поморщился, но ничего не сказал. Отпустил клавишу и сел напротив меня за приставным столиком, откинувшись на спинку стула.

— Спасибо тебе, Архип, за Пашку.

— Не за что.

— Есть за что. Не знаю, как ты это сделал, но ты его спас. А он для меня — всё. С того момента, как его привезли из роддома и он ухватил меня за палец.

Комов замолчал. Надел очки и посмотрел на меня в упор.

— Я твой должник, Архип. До конца жизни.

Дверь открылась. Наташа внесла поднос: дымящиеся чашки, кофейник, рюмки, графин с золотистой жидкостью и тарелочка с нарезанным лимоном.

— Спасибо, — сказал Комов.

Она кивнула и вышла.

Комов разлил коньяк по рюмкам — на два пальца. Пододвинул одну мне.

— Ну, давай вздрогнем.

Чокнулись. Выпили. Я закусил лимоном, Комов просто поставил рюмку на стол.

— Спрашивай, — сказал он.

Я помолчал.

— Что с Наташей?

Комов не сразу понял, о ком речь, потом улыбнулся.

— А, Светка. Слава богу, жива. Сейчас с мужем в Крыму, в санатории восстанавливается после ранения. В нее стреляли. Тем утром позвонили в дверь квартиры и уложили прямо на пороге. Она уже в пальто была, под пальто — легкий бронежилет. Контрольного он не сделал — не профессионал, один из прикрепленных Верховцева. Как он этого уголовника в «девятку» протащил — ума не приложу. Впрочем, кто бы ему возразил.

Комов взял чашку кофе и отпил.

— Так что Светка считай легко отделалась — два сломанных ребра и затылком об косяк приложилась, когда падала.

— А Верховцев? — спросил я. — Как так получилось?

Комов поставил чашку и сложил руки на столе.

— Это история сложная, Архип. Ты правда хочешь услышать?

— Да.

— Он добровольцем на фронт ушел в сорок первом. Фотографию из учебника помнишь — «райком закрыт, все ушли на фронт»? Так это он и писал. Пять лет в разведке, десятки раз в тыл ходил. Две Звезды Героя. После войны пошел по партийной линии. Институт марксизма-ленинизма окончил, в парткоме Кировского завода работал. Потом его направили в Будапешт.

Комов замолчал и посмотрел в окно.

— В пятьдесят шестом он там и сломался. Потерял жену. Страшная история.

— А что было в пятьдесят шестом? — спросил я.

— Вооруженное восстание. Самосуды. Наших и венгерских коммунистов пытали, убивали, разрывали на клочки. Андропов был тогда послом в Будапеште. Его жена, которая всё это видела, сошла с ума.

Я в шоке смотрел на Комова.

— В общем, он сломался. Боевой офицер, разведчик, нервы стальные — а сломался. Тогда же его и завербовали. Он молчит, показаний не дает, под химией отвечает на прямые вопросы, но толку от этого немного. Впрочем, по косвенным данным восстановили картину — работал на ЦРУ, и там еще одна группа есть, но это тебе уже совершенно точно знать не надо. Я бы и сам предпочел забыть.

Комов взял рюмку, повертел в пальцах и поставил обратно.

— Как ты догадался схватить зажигалку? Ты знаешь, что там была ампула с ядом? Часовой механизм, но если бы он прокрутил колесико вправо с усилием, она бы раскололась немедленно. Он бы задержал дыхание, а вот все, кто бы не догадался и вдохнул…

Он покачал головой.

— Зажигалка будет решающей уликой на суде. Сделана в Штатах, и абсолютно такие же нашли тогда в Голицыно, когда умер Шапошников — думали сначала от инфаркта, — и в восемьдесят первом в Москве, где убили поляка.

— А Ирма? — спросил я. — Почему она предала?

Комов удивленно поднял бровь.

— Она не предавала тебя, Архип. Она как раз тебя спасла.

— Но она же всё время что-то скрывала! И как она оказалась тем вечером возле института?

— Начнем с того, что ее отец — националист. Ингвар Дреймане. Его взяли в первый раз еще студентом — изучение Библии. Потом — распространение запрещенной литературы. Ему пришлось уйти из семьи, чтобы жена могла продолжать играть в Русском театре в Риге, а дочь могла учиться. В прошлом году, весной, его взяли. За осенние события в восемьдесят втором. Он был одним из организаторов.

Комов отпил кофе.

— А она пришла к тебе — хотела поговорить наедине. Тут такая история… Словом, аморалка, Архип. Она состояла в связи с секретарем французского посольства. Понимаешь, юная дурочка из провинции. Галантный француз, духи «Шанель», розы. Кончилось всё прозаически. Он оказался разведчиком и начал шантажировать ее, требуя ложиться под нужных ему людей.

Я молчал.

— Вот с этим она к тебе и пришла. Смог бы ты ей помочь? Как сам думаешь?

— Ну, морду этому французу я набил бы точно. Будь он хоть сам Джеймс Бонд. А вот дальше…

— Вот именно.

Комов вздохнул.

— Следствие по Ирме завершено. У органов к ней претензий не осталось. Но аморалка. Словом, доучиваться ей придется в Риге.

— А предал тебя, кстати, Липский. У Верховцева в сейфе нашли кучу донесений. — Комов покачал головой. — Ты вроде бы парень молчаливый, Архип. Как и зачем ты ему столько разболтал?

— Да блин, он же по сути единственный друг у меня в Москве. Кроме него только девчонки — Аня и Ирма. Но с ним же ничего не обсудишь толком.

Комов продолжал качать головой.

— Сделай выводы на будущее, Архип. Липского мы установили не сразу, по почерку. Сейчас на Лубянке дает показания.

— Что с ним будет?

— Вот видишь, он тебя предал, а ты о нем волнуешься. Пока получается так, что он не знал, что работал на ЦРУ по факту. Если так и останется, случай будет сложным. Не знаю, что решит суд. Стучать же по партийно-комсомольской линии — сам понимаешь, это не преступление, а подвиг.

Комов усмехнулся.

— Впрочем, для конторы он свою биографию порядком загадил. Для нас он меченый. А мы, как ты понимаешь, — он обвел рукой кабинет, — везде.

— Да, кстати, — спросил я. — Вы тут надолго?

— Как контора прикажет. Нужно вычистить щелоковские кадры. Решили, что успешный контрразведчик — самое то для этой задачи.

Мы пили кофе, говорили о весне, о Черненко, о конце ускорения.

Наконец я поднялся.

— Мне пора.

Комов встал следом и протянул руку.

— Я твой должник до конца жизни, Архип. Помни.

Рукопожатие было крепким, долгим.

Я вышел в приемную. Наташа подняла голову и улыбнулась — простой, человеческой улыбкой.

— До свидания, Архип Архипович.

— До свидания.

Я спустился по лестнице и вышел на Петровку. Над Москвой сияло солнце, и я, щурясь, пошел к метро.

Глава 25. Овация

Апрельское солнце в Москве внезапно сменилось мокрым снегом. Я нёс розы — тринадцать штук, красных, с каплями воды на лепестках. Продавщица в киоске у метро долго заворачивала их в целлофан, перевязывала бечёвкой, а я стоял, переминаясь с ноги на ногу и боясь опоздать.

Учебный театр Щукинского училища на Большом Николопесковском прятался в глубине переулка, за чугунной оградой. Здание было невысоким, из светлого кирпича, с колоннами у входа и широкими ступенями, на которых уже толпились люди.

Зал был совсем небольшим, ряды кресел поднимались амфитеатром. Я сел в последнем ряду у прохода. Первые два ряда заняла комиссия. Я узнал Вишневского — он сидел в центре, перед ним на пюпитре лежала папка. Рядом с ним — пожилая женщина с усталым лицом, представитель Министерства культуры, и ещё несколько педагогов.

Свет погас, и занавес медленно пополз вверх.

На сцене была комната. Беспорядок, выбитые стёкла в окнах, на полу осколки, тёмные пятна копоти на стенах. Стол, покрытый скатертью с бахромой, — на нём самовар и чашки. У окна на диване сидела девушка.

Я узнал её не сразу.

Аня — Наташа — читала газету, поджав под себя ноги. Волосы растрёпаны, халат накинут на плечи, лицо бледное.

Действие пьесы затянуло меня, я смотрел, не отрываясь, до того самого момента, когда Аня взяла со стола газету, медленно свернула её трубочкой и вдруг — резко, с силой — швырнула в зал. Газета развернулась в полёте, листы зашелестели, и она упала на авансцену, на самую бровку.

Свет медленно гас.

В темноте слышался её голос: — Настоящее — оно, наверное, не здесь. Его искать надо. Долго искать…

Занавес закрылся. Зал молчал секунду, другую. Потом кто-то хлопнул — одиноко, неуверенно. Потом зааплодировали все.

Занавес раздвинулся снова. Актёры вышли на поклон — парами, по одному, кланялись, улыбались. Вишневский в первом ряду встал, захлопал.

Аня вышла последней. В том же халате, с растрёпанными волосами, босиком. Она смотрела в зал, и я понял, что она ищет глазами меня. Нашла. Улыбнулась — уже не Наташа, нет. Снова моя Аня. Растерянная, счастливая, чуть испуганная.

Я вышел к сцене, держа розы вверх тормашками, протянул букет. Она взяла, прижала к груди, и целлофан захрустел.

— Ты плачешь? — спросила она.

— Нет, — сказал я.

— Ты плачешь! Ты не такой уж и толстокожий!

Она рассмеялась, и смех её был звонким, быстрым, как тогда, в Енисейске, в кафе-мороженом. Наташа исчезла. Осталась только Аня — моя жена, моя девочка с веснушками, которая держала в руках красные розы и смотрела на меня так, будто я был единственным зрителем в этом зале.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце. Розы хрустели между нами, целлофан шуршал, лепестки осыпались на пол.

— Я не знаю, что сказать, — ответил я. — Я никогда не видел ничего подобного.

Она уткнулась лицом мне в плечо, и я почувствовал, как её ресницы щекочут шею.

***

Премия расколола лабораторию тихо, без скандалов, но тяжело. Игоря не было в списке лауреатов. Он подошёл к Хачатаряну, потом ко мне у стеллажа и сказал глухо: «Ты молодец, Архип. Заслужил». И отошёл, не глядя.

Павел потом рассказывал: Хачатарян его убеждал. «Игорек, у тебя нет решающего вклада. Премию тебе даст руководство института». Игорь начал спорить, что-то доказывать, но быстро сник. Понял, что решение уже принято и оно не в его пользу.

Жаль. Но что случилось, то случилось.

***

В метро по пути к Кремлю я всё это вспомнил. Вагон качался на стрелках, пассажиры прижимались друг к другу, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле — пиджак, белая рубашка, галстук, который душил. Накрахмаленный воротник давил на шею, и я то и дело тянул его пальцем, ослабляя узел.

— Не трогай, — повелительно произнесла Аня, сидевшая рядом. — Хорошо завязано. И руки у тебя грязные, следы на воротнике останутся!

— Душит.

— Привыкнешь.

Паспорта лежали в её сумочке вместе с двумя пропусками — моим и её, гостевым, на балкон.

На площади перед Кремлём уже собирались люди. Чёрные машины у Кутафьей башни, женщины в вечерних платьях под пальто, мужчины в строгих костюмах под черными плащами. Мы прошли через металлоискатель, предъявили пропуска. Аню отделили, показали на лестницу вверх.

— Встретимся после, — сказала она и поцеловала меня в щеку.

В зале было торжественно и многолюдно. Комов с Хачатуряном уже сидели в середине партера, я протиснулся к ним, занял свободное место. Сцена в алых знаменах, портрет Ленина над президиумом.

Премии вручал секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв.

Он вышел на трибуну стремительно. Говорил громко, энергично, жестикулировал. Вспомнил решения ноябрьского Пленума ЦК 1982 года — про ускорение научно-технического прогресса, про необходимость внедрения передовых разработок в народное хозяйство, про то, что страна ждёт от учёных результатов, а не отчётов.

Хачатурян наклонился к Павлу, шепнул тихо, одними губами:

— Смотрите, а ускорение-то ещё не до конца замедлилось.

Павел усмехнулся, но тут же сделал серьёзное лицо — на нас уже шикали.

Началось вручение. Называли фамилии, зачитывали формулировки. Я слушал краем уха — МиГ-31, лазерные системы, новые материалы.

Наконец объявили и нас.

— За разработку и практическую реализацию научно-технических принципов построения адаптивных оптико-электронных систем контроля космического пространства, обеспечивающих выделение полезного сигнала из шумов путём статистического накопления и пороговой обработки…

На сцену поднимались по очереди. Первым — Хачатурян, прямой, подтянутый, в тёмном костюме с бутоньеркой. За ним — мужики с волевыми лицами в кремлёвских пиджаках, директора и главные конструкторы смежников. Их фамилии остались в закрытой части постановления. Потом вызвали Павла, и последним — меня.

Горбачёв ждал у края сцены, держа в руках последнюю красную коробочку. Пожал мне руку — крепко, по-мужски.

— Вы самый молодой лауреат сегодня, товарищ Проскурин! — сказал он, и в голосе его прозвучало удивление и искренняя теплота.

— А вы, Михаил Сергеевич, — нашёлся я, — самый молодой секретарь ЦК КПСС!

Он рассмеялся — громко, открыто. Обернулся к почтенному старцу — президенту Академии наук, стоявшему рядом:

— Достойную смену воспитываете, Анатолий Петрович!

Александров вежливо улыбнулся, и я заметил, как он прищурился, разглядывая меня поверх очков.

***

Банкет шёл своим чередом; тосты сменяли друг друга: за партию, за науку, за космос и за мир во всём мире. Говорили долго, пафосно, с цитатами из классиков марксизма-ленинизма и решений съездов. Я слушал вполуха, пил минералку и смотрел на дверь в ожидании десерта.

Наконец подали шампанское и торт. Женщин пригласили с балкона. Аня появилась в дверях вместе с Алёной и ещё двумя дамами. Я поймал её взгляд; она улыбнулась и направилась к нашему столу. Среди веселой стайки лауреаток затесался и один лауреатский муж — полный, с седыми усами, в строгом костюме с орденской планкой.

В глазах жён, когда они смотрели на мужей, сияла гордость.

Ко мне подошёл президент Академии наук Александров. Держался прямо, говорил неторопливо.

— Молодец, — сказал он. — За словом в карман не лезешь. Михаил Сергеевич — второй человек в партии и в стране. Пока второй. Он таких, как ты, любит.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Куда премию потратите, решили? — Он перевёл взгляд на Аню, которая подошла ближе и встала рядом.

Аня взяла меня под руку.

— У нас новый жилищный кооператив на Дмитрия Ульянова открылся, — сказал он. — Подумайте.

Я кивнул, и Александров отошёл к соседнему столику.

***

Когда банкет подошел к концу, а жёны увлеклись разговором о театральных премьерах, мы с Павлом остались на несколько минут одни.

Капитаны науки и индустрии собрались вокруг Горбачева, который что-то с чувством рассказывал, вовлекая в беседу то одного, то другого. Видеть живое общение среди кумача и хрусталя под пристальным взглядом мраморного Ильича было непривычно, и я невольно вспомнил Брежнева, подбирающего разлетевшиеся листы Черненко.

— Ты понял, старик, весь курьёз момента? — вдруг спросил Павел.

— Какой? — я отвлекся от серьезных дум.

— Формулировку нашу долго обсуждали, несколько раз меняли. В итоге — результат компромисса. Там твой вклад; без него новизны не хватало, не проходила тема под критерии.

Я молчал.

— Ну и, конечно, Брюсово светило. Формально — новый класс небесных тел. Без него не было бы внедрения. Он дал необходимый выдающийся научный результат. Так то премию пробивали премии смежники: их положение, их связи.

Он помолчал, потом усмехнулся.

— Вот так мы с тобой и попали, старик, в лауреаты.

Он достал из кармана медаль в красной коробочке, открыл её и посмотрел на профиль Ленина.

— Но всё равно приятно, да, старик?

На нас с медали посмотрел Ильич — строгий, с хитринкой в прищуре, будто знал какой-то секрет, которого не знали мы.

— Пойдём коньячку бахнем, пока и отцы-командиры, и жёны заняты, — сказал Павел.

***

Распределение Ани на летнюю практику объявили через неделю после курсового экзамена.

Я сидел на подоконнике и смотрел, как внизу у доски объявлений толпятся щукари и щучки. Аня стояла в первом ряду, привстав на цыпочки, и я видел, как её плечи напряглись, когда она нашла свою фамилию.

Она растерянно обернулась. Лицо её побледнело, глаза широко раскрылись.

— Театр имени Моссовета, — ошарашенно сказала она, когда я подошёл.

Мы стояли посреди фойе, и Аня растерянно смотрела на меня.

— Что не так, любимая? Это же вроде, хороший театр? — с недоумением произнес я.

— Хороший, — она кивнула. — Очень хороший. Юрский там, Талызина. Я на такой даже и не надеялась.

— Тогда почему ты не радуешься?

Она помолчала. Потом взяла меня за руку и повела к выходу на улицу, где апрельское солнце золотило молодую листву на липах.

— Архип, — сказала она. — Ты понимаешь, что это значит? Репетиции каждый день. Спектакли по вечерам. Я буду пропадать в театре сутками! А я… Я хотела бы провести это лето только с тобой.

Я не знал что сказать — и промолчал.

— А ты? У тебя работа, институт, командировки в Крым и Зеленоград. Мы будем видеться раз в неделю, если повезёт.

Я молчал. Она смотрела на меня, и в глазах её стояли слёзы.

— Аня, — сказал я. — Ты теперь актриса. Я инженер. Обычная советская ячейка общества. Живут же как-то люди? Ты столько лет к этому шла!

— Просто страшно. — Она шагнула ко мне и прижалась щекой к моему плечу. — Вдруг мы отвыкнем друг от друга? Вдруг я изменюсь, или ты изменишься, или мы оба, и мы станем друг другу чужими?

Я обнял её. Пахло от неё духами — теми самыми, «Шанель», которые когда-то подарила ей Ирма и которые Аня очень берегла.

— Не станем, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил я упрямо.

Она рассмеялась сквозь слёзы и ударила меня кулаком в грудь.

— Толстокожий!

— Ладно. Пойдём праздновать.

— Куда?

— В «Лиру», конечно. Куда же ещё.

Мы пошли пешком — через Арбат, через переулки, мимо старых московских домов с чугунными воротами и резными наличниками. Аня держала меня под руку и говорила без остановки — про спектакль, про роли, которые ей могут дать, про то, что нужно будет много работать, но она справится.

***

Алёна Комова работала педиатром в Первой детской. Сейчас она стояла у окна в ординаторской и смотрела, как апрельская зима засыпает больничный садик пушистыми хлопьями. Снежинки кружились за стеклом, и казалось — они вальсируют и здесь, вокруг неё, садятся на волосы, на рукава халата. Дежурство в приёмном отделении должно было начаться через десять минут, но медсестра Танечка опаздывала.

«Вот уже и тридцать, — думала Алёна, — а в душе я всё та же девочка из Анапы. Или уже нет?» С Павликом в начале была большая любовь, непохожая на обычный курортный роман. Но та страсть незаметно угасла, растворилась в быту где-то в первые полгода совместной жизни. А сейчас жизнь шла своим чередом. Когда-то молодой и перспективный учёный Павел Комов стал вечным завсектором и вечным кандидатом наук. Это, конечно, немало, но… И ездит он в свой институт на метро. А заведующий отделением урологии Давлат Гаджиев, хоть и моложе, уже ездит на чёрной «Волге» — пусть не новой, но по сравнению с метро… Моложавый, коренастый, с пронзительным взглядом, Гаджиев оказывал Алёне всё более недвусмысленные знаки внимания. Алёна подумала: как это может быть — в постели с чужим мужчиной? — и внезапно, к собственному удивлению, ощутила давно забытую тёплую волну внизу живота…

— Алёна Сергеевна!

В комнату ворвалась, размахивая газетой, запыхавшаяся медсестра Танечка.

— Смотрите, смотрите скорее! — Она сунула Алёне в руки свежий номер «Известий». — Муж ваш! А я переодевалась и по радио услышала… Я сразу к вахтёру Петровичу, у него всегда «Известия» есть!

Взволнованный взгляд Алёны выхватил из текста знакомую фамилию. Строки плясали перед глазами: «Постановление… Ленинской премии… В области науки и техники: ХАЧАТУРЯН, Артак Владленович, заместитель директора ИКИ АН СССР, КОМОВ, Павел Григорьевич, заведующий лабораторией ИКИ АН СССР, ПРОСКУРИН, Архип Архипович, инженер лаборатории…»

Вслед за Танечкой в ту же дверь ворвалась пожилая строгая техничка в синем халате:

— Комова! К телефону!

Голос Павла в трубке был невероятно радостным и взволнованным:

— Алёнка, ты не поверишь! Ленинская премия!

— Знаю, — тихо перебила его Алёна. — В «Известиях» только что прочла.

Голос Павла внезапно стал серьёзным, даже смущённым:

— Надо же… Ты следишь. А я думал, тебе это не интересно…

Но тут Павла на том конце провода кто-то перебил весёлым криком, стало шумно и многоголосо, и уже радостно, перекрывая общий гам, он прокричал в трубку:

— Заказывай платье, Алёнка! Самое красивое! Двадцать второго вручение! Всё, до вечера, вечером всё расскажу!..

Связь внезапно прервалась, и в трубке зазвучали короткие гудки. Алёна замерла на минуту, глядя в заснеженное окно, не в силах пошевелиться.

Ленинская премия. Даже не государственная — Ленинская. Боже, откуда она у Павла?

Глава 26. Прощание

Апрельское солнце заливавало ярким светом высокие окна Рижского вокзала. Здесь всё было иначе, чем на Казанском — светлое дерево, голубые стены, чистота. Поезд «Москва—Рига», скорый фирменный, стоял у перрона, поблескивая свежей краской гэдээровских вагонов. Проводница в форменном платье протирала поручни.

Ирму мы узнали не сразу — она стояла у открытой двери вагона, и солнце падало на её короткие обесцвеченные волосы. Брови она красить не стала, оставила тёмными, и этот контраст делал ее лицо резче, взрослее. На ней был светлый плащ, перехваченный поясом.

— Ирма, — ошалело сказал я, остановившись в двух шагах. — Где твой хвост?!

Она чуть усмехнулась знакомой короткой усмешкой.

— У жизни под хвостом.

Аня бросилась к ней, обхватила за шею, прижалась щекой к плечу. Ирма стояла неподвижно, только рука её поднялась и легла Ане на спину — неуверенно, неловко.

— А я ведь тогда, в феврале, подумал, что ты меня предала, — сказал я.

Ирма подняла голову.

— Архип думал, думал, да в суп попал.

Аня отстранилась, вытерла глаза и посмотрела на Ирму.

— Ирма, что с тобой будет дальше?

— Ты знаешь, всё на удивление неплохо. Меня берут во вспомогательный состав Русского театра. Дядя Паулс обещал помочь с ролями на Рижской киностудии. — Она поправила воротник плаща. — Кто-то же должен играть молодых иностранных дурочек, жертв зияющего оскала мирового капитализма.

— Ты молодец, Ирма, — сказал я. — Не сломалась.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я давно сломалась, Архип. Давно. — Голос её стал ниже, тише. — Твой друг из КГБ рассказал же тебе про моего отца?

— Рассказал.

Аня перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло непонимание. Ирма заметила это и качнула головой.

— Архип расскажет тебе потом, Аня.

Мы помолчали. Солнце продолжало своё движение по небосводу, и теперь тень от вагона накрыла перрон, сделав воздух холоднее. Где-то вдалеке, у багажного отделения, перекрикивались грузчики.

— А вот Вася сломался, — сказал я.

Ирма смотрела куда-то поверх моего плеча — на вокзальные часы, на голубей, сидевших на карнизе.

— И он тоже был сломан давно. Но он злой. — Она перевела взгляд на меня. — Он не хочет жить, он хочет страдать. И мстить. Только ему решимости не хватает.

— Наверное, ты права. Я видел его на очной ставке в марте.

— Шестая графа, — сказала Ирма, и в голосе её прозвучало что-то похожее на сожаление. — Обида на жизнь, на систему, на меня.

Аня нахмурилась.

— При чём здесь ты?

Ирма усмехнулась краем губ.

— Он считал, что и тут шестая графа.

Громкоговоритель на перроне ожил:

— Поезд номер один Москва—Рига отправляется через пять минут. Провожающих просят покинуть вагоны.

Ирма выпрямилась. Посмотрела на меня, и впервые за весь разговор я увидел в её глазах что-то живое, тёплое.

— Спасибо тебе, Архип. — Тихо произнесла она. — Я только недавно поняла, почему меня к тебе так тянуло. Это из-за отца. Мне в жизни нужен был настоящий мужчина, сильный, который оставил и не предаст.

Она перевела взгляд на Аню, улыбнулась. — Береги его.

Потом развернулась и не оглядываясь вошла в вагон.

Аня стояла, прижав ладонь ко рту.

Поезд тронулся. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Окна поплыли мимо, одно за другим, в одном мелькнул знакомый силуэт со слезой на щеке.

Аня взяла меня за руку и сжала мою ладонь так сильно, что пальцам стало больно.

Мы продолжали стоять на перроне, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

***

Весеннее солнце заливало лабораторию. Я сидел за своим столом и мучительно выдавливал из себя скупые строки программной документации. Миша гремел деталями на верстаке, Павел тоже что-то писал в своем закутке — судя по злому лицу, тоже что-то из технической документации. Игорь, как обычно, застыл перед монитором «Электроники».

Всё было как прежде. Почти как прежде.

Дверь в лабораторию открылась, и вошла Наташа. В белом халате поверх светлого платья, с кожаной сумкой через плечо. Она остановилась у порога и оглядела лабораторию.

Следом за ней в дверь вошел муж. Крепкий, среднего роста, с коротким ежиком светлых волос. Простое лицо, спокойные глаза.

Я узнал его сразу. Тайга. Точка. Спецназовец. «Первый». Тот, от кого потом Пётр Комов передавал извинения в госпитале. Рогов.

— Здравия желаю, — сказал я.

Он улыбнулся и пожал мне руку.

Наташа — или уже Светлана — прошла к своему столу. Открыла ящик, достала косметичку и расческу.

— Заявление на увольнение по собственному, — сказала она, отдав лист вышедшему из своего закутка Павлу. — От имени Натальи Соболевой. Чтобы кадровики не сошли с ума.

— Поздравляю, кстати, с премией. Вы молодцы. Горжусь, что вам помогала. Выйду на пенсию, вернусь к вам работать — она усмехнулась — возьмете?

Игорь и Миша непонимающе смотрели на нее.

Я смотрел на нее. Фамилия! Рогова.

Вот что меня тогда зацепило. Я этого сразу не понял, но теперь, глядя на них— на Светлану и ее мужа, — я наконец сложил два и два в четыре.

Мой взгляд задержался на ее губах чуть дольше, чем следовало. Она заметила — я увидел, как дрогнули уголки.

Внутри Денис усмехнулся так едко, что меня передернуло. Я отвел глаза.

— Наташа! — сказал я. — То есть Светлана.

Она подняла голову.

— Я всю жизнь не буду спать спокойно, если не узнаю. Где ты носила Макарова?

Рогов посмотрел на жену, потом на меня и вдруг рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Смех у него неожиданно заразительный, простодушный, почти детский. Я никогда бы не подумал, что этот спокойный, флегматичный человек может так смеяться.

Светлана посмотрела на мужа с улыбкой, потом перевела взгляд на меня. Достала свою сумку — кожаную, средних размеров, скроенную мешком, без застежки сверху. Внутри лежал треугольный пакет с кефиром.

Она дернула кожаную петлю внутри, и рука ее мгновенно исчезла под двойным дном.

Я смотрел на сумку. На то, как она висит на плече. На то, как Светлана стоит — чуть боком, развернув корпус.

И тут до меня дошло.

Я уже на мушке.

Сумка висела так, что ствол смотрел мне в грудь. Треугольный пакет кефира по-прежнему лежал сверху. Одно движение — и она могла выстрелить, не вынимая оружия. Я вспомнил техархив — даже тогда сумка была при ней.

Рогов усмехнулся.

— Она так стабильно три из трех «в треугольник» кладет. Я так даже через прицел из Макарова не умею.

Светлана пихнула мужа в бок, смеясь: — Сначала стрелять нужно, потом целиться, балбес! Он покачнулся, но устоял.

— Зато в прицеле «канарейки» в феврале ты был очень красивым, старик, — Рогов хлопнул меня по плечу. Ладонь у него была тяжелая.

Я посмотрел на него.

— Так это ты тогда… того козла?

Он кивнул. Лицо его стало серьезным.

— Ладно, Архип. Что было, то было.

Он помолчал, потом добавил:

— Я бы с тобой сейчас тепло и навсегда простился. Но смотри, всё не разводит нас судьба.

Он не улыбался.

Светлана взяла его под руку. Они стояли рядом — крепкий светловолосый мужик и женщина с короткой стрижкой в белом халате поверх платья. Обычная пара. Только я знал, что у нее в сумке двойное дно, а он в феврале снял двоих через тепловизор с сосны.

— Прощай, Архип, — сказала Светлана.

Она улыбнулась — кроткой, почти незаметной улыбкой. Просто. По-человечески.

Они пошли к двери. Рогов открыл ее и пропустил жену вперед. Дверь закрылась.

Я остался стоять у стола. В лаборатории гудели приборы. Миша что-то паял. Игорь стучал по клавишам. Павел перелистывал бумаги.

Всё было как прежде.

Только в груди что-то сжалось и не отпускало.

***

Ленинскую премию решили обмывать на майские. Весна в тот год задержалась, настоящее тепло пришло только в последних числах апреля. Снег стаял за считанные сутки, и хотя в тени домов ещё лежали сизые осевшие сугробы, асфальт на улицах и тротуарах уже просох. По тёплому влажному ветру над улицами реяли красные полотнища и парадные портреты Владимира Ильича.

Высотку на набережной тоже украшали — матерящиеся и весёлые рабочие натягивали огромный транспарант «МИР ТРУД МАЙ». Павел с Алёной спустились на лифте и прошли через монументальный сталинский холл. У подъезда стояла их новенькая вишнёвая «Волга» с модными противотуманными фарами «Hella», привезёнными из Амстердама помощником военного атташе Сергеем. Алёна села на переднее сиденье с улыбкой совершенно счастливой женщины.

Павел неторопливо выехал на Устьинский мост и повёл машину по набережной, обгоняя поливалки — тоже праздничные, отмытые, с флажками и белыми кругами на колёсах. Спустя пару минут справа остались древние стены Кремля, украшенные праздничным кумачом первомайских знамён. Свернув направо, «Волга» выехала на Боровицкую площадь; молодой гаишник с рязанским лицом, поколебавшись, отдал честь. Павел и Алёна переглянулись и рассмеялись. Петр помог брату с регистрацией машины, и «Волгу» теперь украшали не только противотуманки, но и номера специальной серии.

Павел, дурачась, отдал честь задумчивому бронзовому Достоевскому у Ленинской библиотеки. Спустя пару минут слева остался ресторан «Прага», где вчера они отмечали годовщину свадьбы. Павел, конечно, не удержался и заказал солёных огурцов, изумлённо вытаращив глаза и приговаривая «однако!», как Киса Воробьянинов в легендарном советском фильме; Алёна только смеялась. Наконец «Волга» вырвалась на простор проспекта Калинина, и Комов нажал на газ.

«Хорошо быть лауреатом Ленинской премии в тридцать», — подумали они почти одновременно, проносясь по мосту над Москвой-рекой мимо гостиницы «Украина».

Комов понял, что любит жизнь, а Алёна — что любит Павла. Алёна вдруг вспомнила себя прежнюю — ведь месяца ещё не прошло, — вспомнила Давлата Гаджиева, и у неё заныли зубы от тихой, глубоко запрятанной злости на себя.

Возле станции «Кутузовская» их уже ждали Архип с Аней. Дальше ехали все вместе, смеясь — Архип рассказывал о первой роли Ани в театре Моссовета — молодой кухарке с единственной репликой «Кушать подано», и настаивал на том, что Аня вышла в окно вместо двери. Аня колотила его кулачками, утверждая, что это была дверь и он ничего не понимает в театральных условностях.

***

Дача Артака Владленовича досталась от отца и располагалась, как и полагалось даче литератора, в Переделкино. Место было хорошее: пригорок, сосны. Правда, рядом было кладбище — соседство на любителя, зато до электрички рукой подать. Из достопримечательностей — резиденция Патриарха с аж двумя действующими храмами, немыслимое для советской столицы количество на одном квадратном километре. В храмах звонили к службам, правда, деликатно: пусть время тогда и было беззубое, но победивший воинствующий атеизм на дворе всё же пока не отменили. Хотя, поговаривали, раньше, до самой смерти, и Сам частно заезжал к Патриарху — наверное, как и подобает генеральному секретарю самой прогрессивной партии мира, пытался перевоспитать замшелого церковника.

Гостей у ворот встретил сам хозяин, сияющий, как и медаль лауреата Ленинской премии на его блистающей белизне рубашки. Как и положено восточному мужчине, пожилой, но галантный донельзя, он рассыпался в цветастых комплиментах молодым женщинам, и обе тут же расстаяли.

Хозяин составил компанию на этот вечер почти с художественной точностью: все лауреаты этого года за «Принципы построения адаптивных систем», включая тех, кто был в закрытой части постановления, — из «Вектора», «Геофизики» и ЛОМО; несколько влиятельных академиков и представители армянского землячества. Кто-то пошутил, что и Азнавур обещал быть, но его задержали дела. Не обошлось и без «рояля в кустах»: академик Комаров, директор Института астрономии АН СССР и по совместительству председатель Астросовета, по секрету, хорошо поставленным баритоном на весь сад сообщил, что буквально позавчера Совет направил в президиум ВАК ходатайство о присвоении товарищу Комову учёного звания доктора физико-математических наук. Присутствующие разразились продолжительными овациями. Алёна неожиданно отметила про себя, что все женские взгляды сейчас устремлены на её Павлика.

Гастрономическая часть торжества тоже была бесподобна. Хачатурян собственноручно зажарил доставленный самолётом из Еревана шашлык; вино и коньяк прибыли тем же бортом. И хотя Артак Владленович родился в Москве и никогда не проводил в Армении больше недели, друзей и родственников на исторической родине, готовых броситься на помощь по первому зову, у него было больше, чем у любого уроженца Еревана.

Коньяк на столах был очень хорош, но тот, что хозяин наливал буквально на дно тяжёлых чехословацких бокалов «под сигары», был великолепен — сухой, густой, с ароматом старых дубовых бочек и тёплых осенних вечеров давно ушедших лет. Нужно сказать, что хорошие сигары в те благословенные времена можно было купить едва ли не в любом киоске «Союзпечати», если вас не смущало, что они были дико пересушены и вы знали, что с этим делать. Но Хачатурян получал посылки напрямую с Кубы — от товарища Бустаманте, курировавшего у Фиделя вопросы космоса, — с теми же сигарами, которые курил сам легендарный команданте, и при том — в герметичной упаковке.

Когда солнце поцеловало макушки сосен и золотые кресты на куполах церкви Преображения в патриаршей резиденции, Хачатурян, извинившись, попросил у девушек позволения «украсть» мужей на несколько минут.

В уединённой беседке на берегу ручья Артак Владленович предложил молодым людям сигару и наполнил бокалы тем самым, особенным коньяком. Помолчав, глядя на плавящийся закат над крестами и верхушками сосен, он обратился к Павлу:

— Паша, дорогой, сейчас тебе хорошо, и это правильно, я понимаю. Но ты должен отдать себе отчёт в чём-то очень важном, да? — Когда Хачатурян волновался, у него прорезался внезапный, отсутствующий в обычной речи армянский акцент. — Я хочу убедиться, что ты всё понимаешь в нашей с тобой теме. Как ты думаешь, как именно Брюс измерял координаты нашего «блудящего» светила?

— Интересный вопрос, брат — усмехнулся Денис в голове Архипа. — Я уже полгода ломаю над ним голову. Твою, между прочим, голову, брат, моя то давно уже сломана.

— Ну… — начал Павел, — взял в перекрестье искателя и считал на установке… — И замолчал. Надолго. Потом поднял глаза на своего коллегу и учителя, и в них мелькнуло озарение, почти ужас. — Секстантом? Не было же тогда таких установок! Это значит… шестая-седьмая величина?! Он наблюдал это невооружённым глазом?!

— Молодец! — усмехнулся Хачатурян.

— И ведь вы поняли это тогда же, ещё когда всё карандашом расписали… — ужаснулся Комов. В его голове с кристальной ясностью сложилась вся картина. Объект даже седьмой величины — а более тусклый объект никак не мог измерить секстантом Брюс, будь он хоть трижды шотландским мастером, — не мог до сих пор оставаться вне каталогов небесных тел. Измеренная их «Ясенем» двадцать шестая звёздная величина делала абсолютно невозможным наблюдение, а тем более фиксацию координат Брюсом. За двести пятьдесят лет светимость такого объекта по любым естественным причинам так упасть не могла. Но это значит…

— Я попросил Лёшу, начальника лаборатории радиоастрономии, посмотреть туда, где «Ясень» увидел наш ленинский объект, радиотелескопом, — тихо сказал Хачатурян. — И ты уже знаешь, что сказал мне Лёша, да?

— Знаю, уже догадался, — глухо произнёс потрясённый Павел, глядя в пустой бокал. — Там есть сигнал.

Хачатурян отпил из бокала, поставил его на лавку и пристально посмотрел — не на Павла, а на Архипа.

Эпилог. Сцены после титров

В конце февраля — начале марта в ближнем Подмосковье оттепели случаются на день-другой, а потом снова бьет мороз и снег вновь скрипит под ногами. Так было и в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом.

Гектаров пять отгороженной высоким глухим забором земли правительственных дач было отведено под липовую рощу и каскад прудов. Сегодня эта часть поселка была оцеплена. Доступ сюда даже местных жителей — далеко не последних в стране людей — был закрыт. На затянутой льдом глади верхнего пруда поставили большую армейскую брезентовую палатку.

Внутри топилась железная печка-буржуйка, раскаленная чуть ли не докрасна — от нее волнами расходился жар. На льду у двух лунок сидели пожилые мужчины. Один, грузный, с тяжелым подбородком и припухшими веками, был в толстом шерстяном свитере и ватных штанах, заправленных в унты. Второй, постройнее, с седой аккуратной прической и внимательным взглядом поверх очков, был одет в такой же свитер, но сидел прямее, будто бы даже на рыбалке не позволял себе расслабляться.

Тулупы они скинули, бросив на раскладные стулья у входа.

Маленький раскладной столик рядом с лунками был накрыт на двоих по-походному — грибочки, ломти буженины, бутерброды с черной икрой, тарелочка с тонко нарезанным луком, буханка черного хлеба. Водочка плескалась в графине, рядом с графином — два граненых стакана.

— Хорошо, что ты меня вытащил на рыбалку, Коля, — сказал стройный, отхлебнув из стакана и занюхав рукавом. — Рыбы-то не ловил с семьдесят девятого, когда нас с Ильичом Фидель на барракуду катал. И то такая себе рыбалка вышла. — Он усмехнулся, взглянув на поплавок, который едва заметно покачивался на темной воде лунки.

— Рыбалка, Андрюша, дело спокойное, вдумчивое, суеты не любит, — ответил полный. — А Фидель пока горяч, как наш Миша.

Андрюша медленно повернул голову. Взгляд у него был молодой, цепкий.

— Так и знал, что заведешь этот разговор, Николай, — сказал он. — Давай по одной еще.

Второй молча разлил. Они выпили, не чокаясь. Крякнули почти одновременно. Взяли по бутерброду с икрой, закусили. Соленой рыбы на столике не было.

— Ты же знаешь, я был с Юрой согласен, — продолжил тот, кого назвали Андреем, глядя в лунку. — Перемены стране нужны. И на ноябрьском пленуме, после смерти Ильича, я курс на ускорение поддержал.

— Горбачев — это не Андропов, Коля, — Николай взял удочку, пошевелил поплавок в лунке, вновь положил на подставку. — А в их андроповской группе в лидеры выдвинулся именно он. Если бы это был, например, Коля Рыжков — я бы, может, их бы и поддержал.

Он помолчал, глядя, как ветер гонит поземку по льду за пологом палатки.

— Но Горбачев — павлин. Не слушает никого, только говорит. Он так Юрино ускорение раскрутит, что страна разлетится к чертям в разные стороны.

Второй мужчина слушал, не перебивая. Сухие пальцы мяли хлебный мякиш. Наконец он вздохнул — шумно, с хрипотцой.

— Коля, вот на это и есть мы, старшие товарищи, — сказал он. — Ты — предсовмина. Мне, как ты знаешь, они предложили высший государственный пост — председателя Президиума Верховного Совета. Мы с тобой точно сможем Мишу удержать.

— Ох и ошибаешься ты, Андрюша, — покачал головой Тихонов. — Мы с тобой первые и вылетим от этого ускорения. И хорошо, если только на пенсию, а не как Костя… — Он не договорил. Мотнул головой, будто отгоняя непрошенную мысль.

Громыко снял очки, протер стекла. Лицо его оставалось спокойным, но после упоминания имени Черненко на его лбу появилась глубокая морщина.

Палатку качнуло ветром. Брезент захлопал, печка загудела от избытка воздуха.

Громыко надел очки, потянулся к графину. Разлил по стаканам — ровно по два пальца.

— Давай на посошок, Коля, — сказал он негромко. — А то ведь пурга начинается. Слышишь, как ветер то по скатам хлещет?

Тихонов взял стакан.

— А насчет пенсии, — Громыко усмехнулся, — может, оно и неплохо. Почаще вот так встречаться будем.

Мужчины чокнулись.

Выпили.

За пологом палатки, над льдом, набирал силу февральский ветер. Два усталых старика сидели у лунок, смотрели на неподвижные поплавки и молчали.

Рыба не клевала.

***

Май в Вашингтоне выдался теплым — Кейси сегодня приехал на работу в летнем пиджаке — и дождливым. Над городом часто гремел гром, эхом отдававшийся в конгрессе: вчера республиканцы в полном составе покинули палату представителей в знак протеста против политики Рейгана.

Сегодняшний день будет посвящен Советам. Все доступное время последних недель директору ЦРУ приходилось делить между Ближним Востоком и Южной Америкой, но на завтра президент назначил совещание, посвященное первым шагам нового Генерального секретаря. Нужно было пересмотреть политику по отношению к СССР в новых условиях.

— Кофе, сэр? — спросил помощник, заглядывая в дверь.

— Черный, — ответил Кейси, не оборачиваясь. — И принесите московские материалы.

Кейси сел за стол и взял в руки первую папку. Гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» на первой странице был отпечатан красным.

Он открыл папку. «Внешнеполитическая инициатива Горбачева. Оценка предложения о моратории на размещение ракет.»

Кейси углубился в чтение.

«Новый Генеральный секретарь Горбачев объявил об одностороннем моратории на размещение советских ракет средней дальности в европейской части СССР сроком до ноября 1985 года.»

Кейси усмехнулся. Хорошая игра! У Советов по евроракетам преимущество десять к одному, можно и мораторий объявить. Красивый жест и верная игра молодого генсека. У европейских союзников проблемы — в Париже и Бонне демонстрации, лозунги «Нет евроракетам», и тут — горбачевский мораторий.

Следующая папка была посвящена внутренней политике Советов.

«Управление советского анализа (SOVA), ЦРУ. Тема: ПЕРВЫЕ ШАГИ ГОРБАЧЕВА: „ЛЕДОКОЛ“ ПРОТИВ СИСТЕМЫ И ИЛЛЮЗИЯ „УСКОРЕНИЯ“. Подготовлено по запросу Директора от 20 апреля 1985.»

Кейси провел пальцем по дате. Двадцатое апреля. Две недели назад. Ровно столько времени потребовалось аналитикам, чтобы переварить информацию и оформить её в связный доклад. Он одобрительно хмыкнул — работали быстро.

Он начал читать.

«С момента избрания Генеральным секретарем ЦК КПСС в марте 1985 года Михаил Горбачев действует с беспрецедентной для советского аппарата скоростью и агрессивностью. Он дал понять, что не намерен быть слабым лидером („заложником“), как его предшественники».

Кейси отложил первую страницу и взял следующую. На полях кто-то из аналитиков сделал пометку от руки — «сравнить с темпами консолидации власти Сталиным в 20-х». Он усмехнулся. Сравнение было лестным для Горбачева — Сталин в те годы только начинал путь, а этот уже через месяц после избрания объявил о созыве съезда партии — на год раньше срока.

Он перечитал абзац еще раз.

«Горбачев быстро понял, что Политбюро, состоящее из „китов“ старой гвардии (Громыко, Тихонов), дало ему власть лишь для сохранения статус-кво, а не для его разрушения. Чтобы сломать сопротивление аппарата, он начал атаку не в лоб, а через расширение политической арены — метод, который можно назвать „ледоколом“: он раскалывает лед консерватизма изнутри, используя энергию низовых партийных масс».

Кейси откинулся на спинку кресла. «Ледокол». Хорошая метафора. Тяжелый, медленный, но неумолимый корабль, который дробит лёд не ударом, а давлением собственной массы.

Он вернулся к чтению.

«Тактика неожиданности: Вопреки традиции, согласно которой все ключевые решения принимаются за закрытыми дверями Политбюро, Горбачев объявил о созыве партийного съезда на год раньше срока. Это стало шоком для стариков в руководстве».

Кейси представил лица Громыко и Тихонова, когда Горбачев произнес эти слова. Он видел Громыко в Вене два года назад — тот выглядел так, будто сама история говорила его голосом. Теперь этот голос оказался не нужен.

«Вывод: Он намерен вынести внутриэлитные споры на публику и апеллировать напрямую к партийным низам. Это создает для оппонентов (Гришин, Романенко) неудобную дилемму: выступать против „гласности“ публично — значит признать себя врагом обновления».

Кейси усмехнулся. Умный ход. Он сам использовал нечто подобное в сорок пятом, когда нужно было обойти начальника, который не хотел рисковать агентурой. Апелляция напрямую к тем, кто внизу — это всегда риск. Но если риск оправдан, он окупается сторицей.

«XXVII Съезд (февраль 1986 г.) — „Троянский конь“: Горбачев использует подготовку к очередному Съезду партии не как формальность, а как инструмент чистки кадров. Мы отмечаем, что он настаивает на принципе альтернативных выборов (тайное голосование при выдвижении кандидатур). Это прямая угроза для старой партийной номенклатуры, привыкшей к ручному управлению голосами. Горбачев буквально заставляет бюрократию „голосовать“ за его курс под страхом потери собственных кресел».

Кейси поставил пометку на полях. Альтернативные выборы в Советском Союзе. Он покачал головой. Еще год назад это казалось фантастикой. Теперь — реальность, от которой у старых аппаратчиков, должно быть, сводило скулы.

*«Ставка на Громыко как временный „бронепоезд“: Аналитики отмечают циничную тактику Горбачева по нейтрализации „тяжеловесов“. Возведя 76-летнего Андрея Громыко в номинальные главы государства (Председатель Президиума ВС СССР), Горбачев фактически начал его изоляцию от реального управления политикой. Громыко быстро становится декоративным „мудрецом“, тогда как Горбачев сосредоточивает в своих руках реальную власть в Секретариате ЦК. Консерватор Тихонов, оставшийся на посту председателя Совмина, оттесняется от реальных рычагов молодыми заменителями, статус которых Горбачев быстро поднимает всеми доступными ему способами».

Кейси усмехнулся. «Бронепоезд». Тяжелый, неповоротливый, но отлично вооружённый. И Горбачев направил его по запасному пути, где он никому не угрожает.

Он перевернул страницу.

«Программа „Ускорение“ (Uskoreniye): Если в политике Горбачев действует как ледокол, то в экономике его программа „Ускорения“ выглядит как попытка разогнать заглохший двигатель при помощи лома и кувалды».

Кейси прочитал этот абзац дважды. Потом третий раз. Лом и кувалда. Он представил механика, который бьет по мотору, надеясь, что тот заведётся. Иногда это срабатывает. Но только если мотор работоспособен.

«Диагноз верный, лечение старое: В сентябре 1984 года мы подготовили доклад, в котором подтвердили: Горбачев прекрасно понимает причины кризиса — падение производительности труда, устаревший станочный парк, раздутая бюрократия. Его лозунг „ускорение социально-экономического развития“ призван модернизировать машиностроение (как локомотив всей экономики)».

Он вспомнил сентябрьский доклад. Сам заказывал его еще до избрания Горбачева, когда Черненко кашлял кровью в ЦКБ и никто не знал, кто придёт следующим. Тогда аналитики говорили: «Вероятный преемник понимает масштаб проблемы, но предлагает традиционные решения». Теперь они подтверждали свой прогноз.

«Методы Андропова 2.0: В краткосрочной перспективе он делает ставку на ужесточение дисциплины: антиалкогольная кампания, борьба с „нетрудовыми доходами“. Это дает краткосрочный рост дисциплины труда, но вызывает растущее раздражение населения и скрытый саботаж на местах».

«Приговор аналитиков (Ключевой вывод для Директора): Наша оценка однозначна: „Ускорение“ не сработает. Горбачев оставляет нетронутой централизованную систему планирования и ценообразования».

Он прочитал следующий абзац медленно, вдумываясь в каждое слово:

«Если Горбачев оставит основные черты экономической системы нетронутыми, мы прогнозируем обвал уже к концу десятилетия. „Ускорение“ без рыночных механизмов — это попытка заставить лошадь тянуть телегу быстрее, погоняя вожжами все сильнее, пока она не упадет».

Кейси закрыл папку. Посмотрел на Потомак, на деревья, на серую ленту шоссе, где машины двигались в обе стороны. Хорошая метафора. Лошадь, которую погоняют вожжами, пока она не упадёт.

Он снова открыл папку и дочитал последние страницы.

*«Директору следует понимать: перед нами не реформатор западного типа, а советский модернизатор, который готов разрушать бюрократию, но не готов отпускать власть. „Ледокол“ опасен для них самих: Горбачев запустил механизмы (гласность, альтернативные выборы), которые скоро могут выйти из-под его контроля. Партийная конференция станет точкой бифуркации. Экономический провал неизбежен: к 1987-88 гг. „Ускорение“ зайдет в тупик. Тогда Горбачев будет стоять перед выбором: либо отступление в неосталинизм (как боятся ястребы в Пентагоне), либо радикальный поворот к элементам рынка. Второе разрушит СССР быстрее, чем любое оружие».*

Кейси положил папку на стол. Взял ручку и обвел последнюю фразу: «Разрушит СССР быстрее, чем любое оружие».

Он подумал об афганских моджахедах, которых они вооружали через Пакистан. О санкциях, которые давили на советскую экономику. О цене на нефть, которую Саудовская Аравия держала низкой по их просьбе.

Всё это было оружием. Но Горбачев, похоже, собирался облегчить их работу.

Кейси встал и подошёл к окну, как делал всегда, когда начинала болеть голова. Потомак лежал внизу серой лентой, на мосту зажглись фонари, хотя солнце ещё не село. Где-то там, за океаном, в Москве человек в кремлёвском кабинете думал, что ведёт ледокол через замёрзшее море.

Кейси усмехнулся.

Ледокол, который утопит сам себя.

***

Кейси отложил папку с анализом Горбачева и потянулся к следующей. Гриф на обложке был тот же — красный, типографский, с предупреждением об уголовной ответственности за разглашение. Он открыл её и пробежал глазами первые строки.

«Объект „Сполох“. Состояние на апрель 1985 года».

Он читал, и лицо его, изрезанное глубокими морщинами, постепенно разглаживалось. Молодой человек закончил элитный авиационный университет. Осталась только защита диплома — формальность, которая в советской системе редко становилась препятствием для способных людей.

Научный руководитель — Артак Хачатурян, заместитель директора ИКИ, член-корреспондент Академии наук. Кейси знал эту фамилию. Хачатурян числился в списках «Управления Т» Первого главного управления КГБ — тех, кто занимался научно-технической разведкой. Не штатные работники, а эксперты.

Дальше по списку: лейтенант запаса, кавалер ордена Красной Звезды, делегат съезда комсомола, лауреат Ленинской премии. Кейси усмехнулся. В двадцать три года у большинства советских людей была только одна награда — значок «Готов к труду и обороне». У этого — внушительный набор будущего функционера.

Женат. Актриса театра Моссовета. Живут в двухкомнатной квартире на улице Дмитрия Ульянова — престижный академический район. Кейси представил себе эту квартиру: высокие потолки, толстые стены, которые не пропускают ни звуков соседей, ни шума с улицы. То, что в Москве называлось «улучшенной планировкой».

Он перевернул страницу.

«Предполагается, что объекту после защиты диплома придется сделать выбор: служба в Управлении „Т“ Первого главного управления КГБ СССР либо поступление в отряд космонавтов (объект проходит тестирование здоровья)».

Кейси откинулся на спинку кресла. КГБ или космос. Два пути, которые в Советском Союзе вели к одному — к власти, деньгам, неприкосновенности. Он подумал о досье, которое лежало в сейфе московской резидентуры. Отчет «Маршала» о вербовке. Подлинники документов, написанных рукой «Сполоха». Компромат тянулся от этого парня к ним, как леска с крючком к катушке спиннинга.

«Объект представляет безусловный интерес вне зависимости от выбора того или иного варианта карьеры».

Кейси закрыл папку. Хороший мальчик. Он не ошибся.

Кейси встал, подошел к окну и долго смотрел на серый Потомак. Лайнер «СССР» шел к айсбергу, воображая себя ледоколом, и это радовало. Но мысль о масонской звезде, за которой он охотился по совету Доннелли, не давала покоя. Он потер висок, чувствуя, как возвращается боль.

КОНЕЦ