Жизнь не домашних животных

Глава 1

Глава первая. Последний запах дома

Она долго бежала за машиной. Лапы стерты в кровь, язык высунут, дыхание свистело в горле, как рваная шина. Но она бежала. Потому что он был там — в этом черном автомобиле, который теперь уменьшался вдали, оставляя за собой только горький шлейф выхлопа.

Он сказал: «Сиди». И она села. Потом дверь захлопнулась, двигатель взревел, и мир сузился до двух красных огней, уплывающих в темноту. Она не понимала, почему нельзя бежать сразу. Ждала, как всегда ждала, когда он вернется. Но на этот раз он не вышел. Не свистнул. Не назвал ее по имени.

Дорога была холодной. Она села посреди нее, дрожа, и скулила — сначала тихо, потом громче, пока голос не сорвался в хрип. Никто не пришел.

Ночь накрыла ее, как мокрая тряпка. Она поджала хвост и побрела вдоль обочины, нюхая воздух. Где-то здесь должен быть дом. Где миска пахла мясом, где руки чесали за ухом, где он смеялся, когда она лизала ему пальцы. Но вокруг пахло только пылью, бензином и чем-то чужим.

Она свернула в кусты, легла на землю и закрыла глаза. Во сне он вернулся. Во сне он сказал: «Хорошая девочка».

Утром ее разбудил голод. Она встала, пошатываясь, и пошла дальше. Иногда мимо проносились машины. Она замирала, всматриваясь в окна — вдруг он? Но стекла оставались черными и пустыми.

К полудню она нашла консервную банку. Обнюхала, лизнула ржавый край — ничего. Потом услышала лай. Другие собаки. Они стояли вдалеке, смотрели на нее. Она виляла хвостом, но они не подошли. Одна из них зарычала.

Она поняла: здесь нет его. Здесь нет никого.

К вечеру пошел дождь. Она забилась под дерево, свернулась клубком и скулила. Шерсть промокла, лапы болели. Она все еще ждала. Может, он просто ошибся дорогой. Может, он ищет ее.

Но улица была пуста. А в груди, где раньше стучало что-то теплое и большое, теперь медленно вырастал холодный камень.

Глава вторая. Чужие

Дождь лил всю ночь. К утру она уже не дрожала — просто лежала под деревом, мокрая, тяжелая, будто тело больше не слушалось. Голод скрутил желудок в тугой узел. Нужно было встать. Нужно было искать еду.

Она поплелась вдоль дороги, низко опустив голову. Ветер принес запах — что-то тухлое, но съедобное. Она свернула в кусты, продираясь сквозь колючие ветки. Запах вел ее к мусорной куче на краю пустыря.

И тут она увидела их. Трое. Большие, с желтыми клыками и шерстью, слипшейся от грязи. Они рвали какой-то пакет, рыча друг на друга. Один поднял голову и замер, уставившись на нее. Потом медленно оскалился.

Она инстинктивно прижала уши и отступила. Но было поздно.

Рык. Шаг вперед. Она попыталась вильнуть хвостом — может, они поймут, что она не претендует на их добычу. Но рычание только усилилось. Самый крупный, с рваным ухом, сделал выпад.

Она рванула назад, чувствуя, как зубы царапают ей бок. Кусаться в ответ не стала — просто бежала, пока легкие не начали гореть. Задние лапы подкашивались, но страх гнал ее дальше.

Они преследовали недолго. Видимо, решили, что она не стоит усилий.

Она остановилась только тогда, когда вокруг не осталось ни звуков, ни запахов стаи. Села, дрожа, и облизнула рану на боку. Кровь была теплой и липкой.

Тут она услышала шорох.

Снова напряглась, готовая бежать. Но из-за ржавой бочки вышло... что-то маленькое. Кот. Грязный, худой, с вытертой шерстью на боку. Он посмотрел на нее, потом на рану, и странно мяукнул — не угрожающе, а скорее... устало.

Потом из-под груды досок выполз еще один. Маленькая собака, с перебитой лапой. Потом еще — старая, седая, с мутными глазами.

Они не нападали. Они просто смотрели.

И тут она поняла. Они такие же. Их тоже оставили.

Кот подошел ближе, осторожно понюхал воздух и сел рядом. Потом, будто нехотя, толкнул в ее сторону полусгнившую рыбью голову.

Еды не хватало. Но сегодня, впервые за долгое время, она была не одна.

Глава третья. Камни

Дни сливались в серую полосу. Они держались вместе — она, кот, хромая собачонка и старая сука с мутными глазами. Голод был их тенью, но теперь хотя бы можно было прижаться к чьему-то боку, когда ночь становилась слишком холодной.

Они шли вдоль реки, где иногда находили объедки. Кот нырял в мусорные баки, остальные караулили — если слышали шаги, разбегались. Люди никогда не несли ничего хорошего. Но она все еще смотрела на них. Особенно на детей.

Дети иногда бросали еду. Дети иногда улыбались. Она помнила это — маленькие руки, которые гладили так неловко, но так тепло. Поэтому, когда они вышли к школе, она замерла.

Шум. Смех. Крики. Дети бегали по двору на перемене. Кот сразу юркнул под забор. Старая сука зарычала и отошла в кусты. Но она стояла и смотрела.

Один мальчик заметил ее. Указал пальцем.

— Смотрите, бродячая!

Они подошли ближе. Она не убежала. Виляла хвостом, низко приседая — вот видите, я не опасна.

Первый камень ударил ее по ребрам.

Она взвизгнула, отпрянув. Смех стал громче.

— Попади в морду!

Второй камень — уже метко, в нос. Теплая кровь брызнула на землю. Она заскулила, пятясь назад.

— Да она тупая, даже не убегает!

Третий камень. Четвертый.

Она побежала. Сзади раздавались визгливые крики:

— Эй, вернись, мы же играем!

Кот встретил ее за углом, шипя на весь мир. Старая сука лизала ей рану на голове — шершавым, жестким языком. Хромая собачонка прижалась к ней, дрожа.

Она легла на землю, закрыв глаза. Больше она не виляла хвостом при виде людей. Теперь она знала: руки пахнут камнями.

Глава четвертая. Погоня

Рана на голове ныла. Каждое движение отзывалось тупой болью, но она терпела. Шерсть вокруг раны слиплась, и старая сука часто вылизывала это место — медленно, осторожно, будто пытаясь помочь. Они держались подальше от людных мест, шли вдоль железной дороги, где пахло маслом и пылью.

Утро началось с тревожного лома. Вдалеке, за холмом, завыли собаки — не рыча, а испуганно, почти по-щенячьи. Потом послышался знакомый звук — рёв мотора, скрип тормозов.

Она насторожилась.

Кот первым метнулся в сторону, исчезнув в высокой траве. Хромая собачонка заскулила и прижалась к ней. Старая сука не побежала — только подняла морду, нюхая воздух.

Где-то близко хлопнула дверь.

Она толкнула носом хромую, заставляя её двигаться. Та заковыляла за котом, оглядываясь.

Старуха осталась стоять.

Она вернулась, ткнулась мордой в её бок — "бежим!"

Но старуха лишь медленно повернула голову. В её мутных глазах не было страха. Только усталость. Сирена взвыла совсем рядом.

Она рванула вперёд, чувствуя, как сердце колотится в груди. Хромая собака бежала следом, дыхание её было хриплым, прерывистым.

Что-то просвистело над головой. Она не понимала, что это, но ноги сами понесли её быстрее. Они спрятались в дренажной трубе — тесной, пропахшей плесенью. Снаружи кричали люди, хлопали двери, где-то визжала собака. Не их старуха — чья-то ещё.

Хромая прижалась к ней, дрожа. Кот сидел у выхода, уши прижаты, глаза — две узкие щели.

Они просидели так до темноты. Когда выбрались, пустырь был пуст. Только ветер гнал по земле клочья шерсти и пустые пакеты.

Она обнюхала воздух — искала знакомый запах. Но пахло только порошком из ружья и чужим потом. Кот тронулся вперёд, хвост поджат. Хромая посмотрела на неё, глаза мокрые.

Она толкнула её носом — *пошли*.

И они пошли. Прочь от сирен, от выстрелов, от людей. Где-то в темноте выла чужая собака. Может, это была старуха. Может, просто ветер. Она не обернулась.

Глава пятая. Долгая дорога

Они шли всю ночь. Асфальт трассы ещё хранил дневное тепло, но уже к утру стал холодным под лапами. Она шла первой, припадая на больную лапу. Хромая собачонка плелась следом, часто останавливаясь, чтобы отдышаться. Кот двигался своим путём - то шёл рядом, то исчезал в придорожных кустах, появляясь снова через несколько сотен метров.

К рассвету они вышли к мосту. Под ним текла узкая речушка, и они спустились напиться. Вода была тёплой и пахла железом, но они пили жадно, зарывая морды в мутный поток.

Когда солнце поднялось выше, движение на трассе усилилось. Грузовики проносились мимо, оставляя за собой вихри горячего воздуха и запах горелой резины. Они держались подальше от края, идя по обочине, где росла жёсткая, колючая трава.

Кот, как всегда, не слушался. Он перебегал дорогу туда-обратно, то ли играя, то ли выслеживая что-то в пыли. Она несколько раз хватала его за загривок, оттаскивая назад, но он вырывался и снова убегал.

Это случилось внезапно. Один момент - он сидел, вылизывая лапу на середине полосы. В следующий - раздался визг тормозов. Она успела лишь поднять голову, когда белый фурган пронесся мимо, подбросив что-то лёгкое и тёмное в воздух.

Тишина. Потом звук открывающейся двери. Мужской голос:

- Чёрт, ещё одна кошка...

Она замерла, прижавшись к земле. Хромая собачонка забилась под куст, дрожа всем телом. Из-под фургана вытекала тёмная лужица, медленно растекаясь по асфальту.

- Да ладно, всё равно дворняга какая-то, - сказал другой голос. Дверь захлопнулась. Двигатель взревел. Когда машина исчезла за поворотом, она осторожно подползла к тому месту.

Кот лежал на боку, странно выгнувшись. Его глаза были открыты, но не видели солнца, которое отражалось в них. Изо рта вытекала тонкая струйка крови. Она тронула его носом - сначала осторожно, потом сильнее. Он не шевелился.

Она просидела рядом до вечера, пока мухи не начали кружиться над телом. Хромая собачонка тихо скулила неподалёку. Когда стало совсем темно, она встала, обнюхала воздух и медленно потащилась дальше по обочине. Хромая последовала за ней, часто оглядываясь.

В ту ночь они не останавливались. Шли и шли вперёд, оставляя за собой запах смерти и шум машин. Где-то перед рассветом она впервые за много дней подняла голову и завыла - тихо, жалобно, как делала это в щенячестве, когда оставалась одна. Но теперь никто не кричал ей замолчать.

Глава шестая. Деревня

Они шли три дня. Без кота дорога казалась длиннее. Хромая собачонка теперь ковыляла впереди, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Она шла следом, подталкивая её носом, когда та задерживалась слишком долго.

Деревня появилась неожиданно — несколько домов, разбросанных вдоль дороги, запах дыма и варёной картошки. Они остановились на окраине, нюхая воздух. Голод сводил желудки в узлы, но страх был сильнее.

Первая находка лежала у забора — кусок колбасы. Хромая бросилась к нему, не раздумывая. Она успела схватить её за шкирку, но та вырвалась, проглотив лакомый кусок.

Прошло несколько минут. Потом хромая вдруг остановилась, заскулила. Её тело напряглось, лапы начали подкашиваться. Она упала на бок, судорожно дергаясь, изо рта пошла пена.

Она завыла, толкая подругу носом, лизала ей морду, но та только слабела. Тогда она схватила её за загривок и потащила прочь от дороги, в кусты. Хромая собака тяжело дышала, глаза закатывались. Она не знала, что делать. Лизала её, скулила, тыкалась мордой в бока.

К утру хромая перестала дергаться. Дышала редко, но дышала. Они лежали в канаве, когда услышали шаги.

Топот сапог. Потом — выстрел. Где-то вдали взвизгнула собака. Она подняла голову. Мужчина. Грязная одежда, спутанная борода. В руках — ружьё. Он шёл медленно, осматривая дворы, заглядывая под заборы.

Она прижалась к земле, прикрывая собой хромую. Выстрел. Ещё один. Где-то рядом заскулил щенок. Потом раздался ещё один выстрел — и скулёж оборвался.

Бородач приближался. Она оскалилась, но не двинулась с места. Хромая лежала без сил, лишь дрожала. Мужчина остановился в десяти шагах, прицелился. В этот момент из-за угла выскочила дворняга и с лаем бросилась на него.

Выстрел оглушил воздух. Она не ждала. Вцепилась зубами в хромую и потащила её прочь, в поля, подальше от выстрелов, от запаха пороха, от этой деревни.

Хромая слабо шевелила лапами, помогая ей. Они бежали, пока не кончились силы. Потом упали в высокой траве и лежали, прижавшись друг к другу. Выстрелы в деревне стихли только к вечеру.

Глава седьмая. Последний след

Холодное утро застало их под старым дубом. Хромая лежала на боку, и её бока больше не поднимались. Она лизала её морду, толкала носом, но подруга не шевелилась. Глаза, ещё открытые, смотрели в пустоту. Шаги.

Она подняла голову. Сквозь кусты шла женщина — сгорбленная, в выцветшем платке. Увидев их, та замерла.

— Господи... — прошептала старуха, крестясь.

Она встала между мёртвой подругой и незнакомкой, но не зарычала. Просто смотрела.

Старушка медленно опустилась на корточки.

— Всё, детка... Всё... — протянула морщинистую руку.

Она отпрянула.

— Вижу, вижу... — кивнула женщина и, кряхтя, достала из корзинки тряпицу. Развернула — внутри лежал кусок сала.

Запах ударил в ноздри. Слюна наполнила пасть. Но она не двинулась. Старуха положила еду на землю, отошла к дереву.

— Бери...

Она подошла, схватила сало и — не глядя — рванула прочь. Остановилась в десяти шагах. Обернулась. Хромая так и лежала под дубом.

Старуха стояла неподвижно, руки сложены на животе. Она сделала шаг назад. Потом ещё один.

— Иди ко мне, — сказала женщина тихо. — Иди...

Она посмотрела на подругу в последний раз. Потом медленно подошла к старухе и ткнулась мордой в её валенок.

***

Первые дни в избе она спала у двери — всегда готовная бежать. Бабушка не запирала её.

— Вот твоя миска, — ставила на пол чугунок с похлёбкой.

— Вот твоё место, — стелила половик у печки.

Она ела, когда в доме никого не было. Спала, приоткрыв один глаз. Но однажды ночью, когда завыла вьюга, она подползла к кровати и легла у ног старухи. Та не проснулась, только вздохнула во сне и накрыла её краем одеяла.

***

Весной, когда приехали внуки, она впервые за долгие годы побежала.

— Лови, Шарик! — кричал мальчик, бросая палку.

Она мчалась по траве, чувствуя, как ветер свистит в ушах.

А вечером, когда дети уснули, подошла к старухе, сидевшей на лавке, и положила голову ей на колени.

— Ну что, побитая жизнь? — прошептала та, гладя её по холке. — Всё, теперь живи...

За окном темнело. Где-то далеко, за лесом, лежала дорога, по которой она больше никогда не побежит. Она закрыла глаза. Печка потрескивала. Рука на шерсти была тёплой. Дома пахло хлебом.