Записки на браслете

Больница строго режима

Мало кто в жизни не испытывал этого ощущения беспомощности и обречённости, когда колёса каталки гремят по коридору, а перед глазами проплывают светящиеся потолочные панели больничного коридора. Прикрытая простынёй нагота. Врачи, инструменты, мониторы, яркий свет и постепенное угасание сознания. Потом сознание возвращается — и приходит немощь, боль и все основные послеоперационные ощущения…

Всё это только меня ожидает. Я, внешне здоровый, лежу в просторной палате уже неделю и наблюдаю конвейер пациентов-бедолаг. Они занимают койки, их увозят на операцию, спустя два-три часа привозят жёлтых и обессиленных. Пару дней они приходят в себя, выписываются и освобождают место для следующих.

Отделение челюстно-лицевой хирургии — это вам не урология: тут почти у каждого своя история. Здесь на вопрос «как сюда попал?» всегда есть что рассказать.

Вот Саша с койки напротив, у окна, с зашитой десятком швов губой, обедает со мной за одним столом. Он пытается, шипя от боли, откусить жёсткий говяжий язык, не задев саднящие швы. Ножей нам не дали — видимо, не положено больным ножей. Рассказывает, прерываясь на мат и стоны, свою историю:

— Жена сбежала. Выгребла все деньги, какие были дома, и уехала во Владивосток к дочери. Нормально же жили — взяла ни с того ни с сего и уехала. Потом трёхдневное алкогольное забвение в опустевшей квартире, саморазрушение, падения, битва с мебелью, боль. Тут-то хорошо в палате, а в реанимации вообще ад. Надели кучу датчиков, монитор показывает пульс, напальчники, капельницы. Говорят: «Будешь снимать — привяжем». Бесит, снял нафиг — привязали. Говорю: отвяжите хоть одну, чтобы почесаться. Отвязали, говорят: вторую не отвязывай — опять привяжем. Ну, как одну отвязали, я вторую уже сам! Ад там, в реанимации, а тут хорошо.

Саша — молодой, лет 30–35. Пытаюсь додумать остальную его историю. Кто эта женщина, сбежавшая из дома с ним в Москву? Что заставило его оставить дочь за тысячи километров и что заставило вернуться?

Другой сосед — Андрей. Почти с порога показал мне свои болты и пластины в челюсти на телефоне. Постоянно смотрит в смартфон. Его добродушный баритон, трудноразбираемый из-за стягивающих челюсть пластин, звучит мягко, как мурчание кота. Так и не увидев обидчика за экраном, стоя у дверей бара, он получил два удара в челюсть. Ни за что. Тут, видимо, у нас палата таких, куда селят тех, кто «ни за что». Полицейский приходил на третий день. Показывал записи с камер — нашли боксёра сразу, в тот же день. Теперь обидчик получит по полной.

Вообще оказалось, что битва с мебелью — это распространённый вид увечий у вновь прибывших. Причём бьёт она людей в челюсть беспощадно — и поглощённых чёрной депрессией, и тех, кто на вайбе снимает мокрые шорты, вымоченные тёплым летним дождём. Не без участия алкоголя, разумеется. Подавляющее большинство других, к которым я и себя отношу, — жертвы уличного насилия. Как мы все говорим — «ни за что».

Режим строгий, но справедливый. На всех надеты браслеты с QR-кодом. Выход за территорию больницы строго запрещён, но разрешён. Если браслет спрятать под одежду, а фингалов и бинтов нет, то побег из местного филиала Шоушенка не составляет труда. Если же все признаки болезни налицо, надо сказать пароль «мне в аптеку» — и калитка на свободу открыта. Пускают тоже всех подряд: достаточно продемонстрировать паспорт или браслет. Вот старушка проходит, показав документ. На разрешительное «проходите» от охранника, мельком заглянувшего в паспорт, она возмущённо оборачивается и строгим учительским тоном говорит:

— А сумку что ли досматривать не будете? А вдруг у меня там пистолет или граната? Безобразие!

Переглядываемся с охранником и улыбаемся друг другу. Главная опасность старушки явно заключается в языке, но пронос этого оружия в больницу разрешён. Я покидаю территорию в предвкушении удовольствий грядущего дня, пряча браслет больного за длинными рукавами кофты. Операция ещё не скоро — послезавтра, а ничто так не побуждает ценить жизнь, как больничная койка. Солнечный свет пробивается сквозь листву, согревая утренним нежным теплом, дорожка, огибая дома, бежит к платформе. Так много всего надо успеть.