За молоком

Глава 1

Григорий вышел из дома за молоком. Путь его лежал через старый двор, в котором Григорий провел лучшие годы своего детства, поджигал там тополиный пух и пластмассовые формочки, которые потом капали чистым огнем на деревянные доски теремка, воровал сушащуюся на балконе воблу у дяди Коли с первого этажа, писал «Гриша+Маша=любовь», катался на коньках, строил крепости и дрался до первого разбитого носа. Теперь Григорий ходил через этот двор, когда ему нужно было купить хорошего белорусского молока. Дорога сначала шла вдоль гаражей, старых, еще советских, из того же детства Григория, что и воспоминания о вобле. Они были покрашены в рыжий, зеленый, коричневый, а у самого крайнего дверь была сварена из кусков «Запорожца». Это дядя Коля мастерил, тот, который с воблой. «Запор» у него развалился в начале 84-го, после того, как отстоял десять лет над ремонтной ямой, выезжая в начале и в конце сезона «на дачу». После такой нагрузки он ломался, и дядя Коля проводил летние и зимние вечера в гаражах, пока жена и теща костерили его, копая картошку, и все думали, на черта им понадобилась та машина за бешеные тыщи, раз все равно на своем горбу волочь. За гаражами ночными часовыми высились причудливо выглядящие в городе высоченные ели – выше пятиэтажек. Каждая стояла ровно за своим гаражом, словно охраняла и его, и владельца. Чем черт не шутит, может, и правда охраняла. Ведь дожили же эти гаражи - осколки старых московских дворов, где белье развешивали прямо на улице, а велосипеды хранили под лестницей, до нынешних времен. И только один сдался, перелинял в новомодную ракушку, которую и открывать проще, и продать можно. За ним больше не стояла высоченная ель – Григорий хотел сказать «корабельная», но из елей мачты не делают, вот будь она сосной, была бы корабельной. Никто не помнил, спилили ее до появления ракушки или после, а скорее где-то после пропажи старого гаража, в промежутке. Только ракушка тоже долго не прожила: постановления, согласования, архитектурный облик города, в семидневный срок освободите участок. Теперь там высились черные железные ворота и стоял запах мочи, а пробел в ряду гаражей выглядел как вырванный зуб. Григорий не любил проходить тут вечерами. Пока соседнюю школу не обнесли новым высоким забором, он всегда мог сигануть через низенький бетонный в школьный сад и там скрыться, если завидит какую опасность. Теперь же приходилось идти только прямо, к старому двору. Григорий привычно сокрушался, что раньше кусты под окнами были перемотаны колючей проволокой и двор был закрыт от случайных прохожих. Взрослые пьяницы или любители молока ходили вдоль подъездов, по дороге, не тревожа детей, которые играли среди полуразрушенных деревянных избушек. Теперь же никто не выпускает своих во двор. Опасно стало еще в девяностые, тогда двор и открылся, словно кто-то сломал печати на вратах. По узкой тропинке потянулись сначала местные, которые ленились обходить двор по дороге, потом пришлые, обрадованные возможностью сократить путь, а потом и вовсе чужаки. И с тех пор уже ни в стране, ни во дворе не было ощущения уюта и безопасности. Когда пришли нулевые, двор уже не перегораживали: может, причины экзистенциальные, а может, просто некому было. Разъехались старые жильцы, а новые не играли в этих краях в «казаки-разбойники», не чертили пятиголовых стрелок разноцветными мелками, не ценили укрытия в густых кустах. И даже дядя Коля умер. И Григорий живет теперь через два квартала. В этот раз по двору бестолково шатались врачи в хирургических синих пижамах и девочки лет десяти. Они невидящими глазами, походя на зомби, смотрели куда-то в пространство, нащупывали там взглядом точку, а потом начинали двигаться к ней. Достигнув точки, они разворачивались и искали новую. Вроде выглядело безобидно, но отчего-то по коже разбегались мурашки. Григорий старался ввинчиваться между девочками и хирургами, которые еще не отыскали свою цель, тогда они его не замечали и пройти не мешали. Один из них, впрочем, такой, в шапочке с пингвинами, нащупал Григория и целенаправленно двинулся к нему. Но Григорий ловко подхватил ближайшую девочку на руки и спросил у нее: - Что ты мне сегодня скажешь? - Избавиться от кота можно с помощью блинной муки, - ответила девочка. И Григорий почувствовал, что сегодняшняя миссия его выполнена. Он поставил девочку на траву, помахал хирургу с пингвинами и не стал переходить дорогу к белорусскому магазину, а зашел в универсам. В универсаме продавалось хорошее молоко, но не такое хорошее, как белорусское. Григорий мог бы и не ходить сюда через гаражи, а купить его где-нибудь поближе – в «Пятерочке» или в «Дикси», там оно было даже дешевле. Но после того, что сказала ему девочка, миссия его отметилась автоматически выполненной и переход на ту сторону оказался закрыт. Поэтому Григорий и завернул в универсам, чтобы хоть молока домой принести. Ну и немного истины. Кроме того, из подсобки универсама открывался альтернативный путь домой, чтобы не проходить мимо двора и гаражей, и Григорий надеялся им воспользоваться. Универсам уже давно не был похож на тот, что был в его детстве. Тогда вместо бледно-розовой пристройки салона-парикмахерской была фанерная будка с овощами, а рядом стояла круглая афишная тумба. Григорий и сам не верил своей памяти, больно уж это попахивало старыми черно-белыми фильмами – круглая тумба! Но мать, которой он позвонил однажды ночью, когда, отчаявшись заснуть, извертелся в кровати, воображая места своего детства, подтвердила, что была такая. В голове Григория, правда, на ней были наклеены афиши концерта Юрия Лозы и Максима Виторгана, а что было на реальной, он уже не помнил. А рядом стоял табачный киоск, там продавали жвачки с апельсиновым вкусом и не продавали спички по одной копейке, потому что детям нельзя. Внутри же универсама до сих пор, казалось, сохранились бесконечно длинные полки, на которых раньше стояли банки с березовым соком и выстраивались железные пирамиды из шайб консервов «Морская капуста». Только теперь там чередовались конфеты Guylian и марципановые фрукты в хрустящей обертке. Стоили и те, и другие, денег совершенно неприличных, поэтому их никто и не брал. Почти весь магазин был заставлен роскошными продуктами по безумным ценам и в малом ассортименте, и только у выхода на двух полках стояло молоко, пиво, кола и лежали творожные сырки, которые мог себе позволить любой нормальный житель района. Эти жители района небось про Guylian и не слышали, а марципан для них звучал красиво, как артистка в кудряшках Мерилин Монро, а вот какого он вкуса – кто ж знает? Григорий купил пакет молока и еще семечки, посмотрел на тортик, но решил, что не знает, куда его заведет выход через подсобку, и тортик может оказаться некстати. Тем более, что Григорий почувствовал легкое недомогание и вспомнил, что и хирурги, и девочки были раскрасневшимися, разгоряченными. Наверняка у них был грипп, и Григорий тоже заразился. Это было не вовремя, зато полностью снимало вопрос с возвращением через гаражи. К вечеру там уже все помрут от испанки, станут зомби, Григорию придется бежать и отстреливаться, а от температуры у него развивалась куриная слепота, поэтому в сумерках он не попал бы и в африканского слона. Пришлось бы ждать совсем ночи, надеясь на инфракрасный прицел, хотя хрен его знает, работает ли он на зомби. Но что там по ночам на грипп вылазит? Вдруг штуки пострашнее мертвяков? А ну как Григорий и сам помрет к тому времени? В общем, подсобка, и только она. В подсобке было темно и под ноги постоянно попадались какие-то швабры и ведра, но Григорий дошел до двери наружу и открыл ее в подсознание. Он недавно читал книгу про аллигаторов-людоедов, и хотя в ней существование таких животных отрицалось, Григорий не рискнул бы сейчас идти через последние культурные впечатления. Секса у него не было последние полгода, поэтому он даже смотреть не стал в эмоциональные реакции - он откровенно боялся этой части подсознания, особенно к вечеру и с температурой. Недавно ему снилось, как он выплывает на маленькой лодочке прямо на середину пруда в каком-то парке, забрасывает удочку, старую, из детства еще, палка да леска с крючком, на который нанизан хлебный мякиш, и вытаскивает толстый сдобный каравай с поджаристым боком. Он снимает его с крючка, осторожно кладет на полотенце, расстеленное поверх куртки, роется в кармане и находит карамельку в фантике. Кое-как привязывает на крючок, закидывает – и вытаскивает целый торт, политый сверху карамельным сиропом. В азарте он плюет на пальцы, смазывает слюной крючок и забрасывает в пруд, в нетерпении и любопытстве, тянет обратно, ожидая увидеть все, что угодно – от кукиша до зажаренного целиком своего клона с яблоком во рту. Леска натягивается, сопротивляется, удилище гнется, но тонкое и детское, быстро ломается и Григорий падает в воду, и не захлебывается, а попадает в огромный зал, уставленный столами. Все они накрыты скатертями, а на них серебряные блюда с разными яствами. Тут и торт карамельный, и каравай с бочком, и поросята с яблоками во рту, и рыбка белая жирная и красная соленая. Все есть, кроме что клона Григория, да и бог с ним. Такой сон – следствие некоторого ограничения в питании, которым Григорий увлекся последнюю неделю. За половину лета набрал он несколько лишних килограммов, и теперь старался есть поменьше мучного и жирного. Оттого и приобрели его грезы такой кулинарный оттенок. Это отменно пригодится ему сейчас, когда он пойдет через сны.

Где-то далеко позади хлопнула дверь подсобки, но Григорий уже не помнил, кто он.

Потому что был он черным котом и крался по пыльному подъезду в шестидесятом доме, он хорошо помнил этот дом, там жила Леночка, он караулил ее в подъезде, пугая старушек своей темной фигурой, но старушки в итоге его узнавали и больше не боялись, но вот как остальные женщины подъезда не подговорили мужей ему морду набить, вот это чудо, а когда Леночка приезжала заполночь, он делал вид, что заходил забрать почту, которую до сих пор присылали на этот адрес, а тут она, ах, как удивительно, повстречаться так случайно. Стоп, он был черным котом. Поэтому пыльный подъезд казался ему пещерой чудес, каждый запах вел к очередной груде сокровищ – конская колбаса и копченая рыба из Якутска на первом этаже у Надьки, оттуда ее любовник, значит, приехал недавно, интересно, муж знает, да все знают, все на рыбку к Надьке ходят, а Игорек наоборот радуется, подхватывает свои диски и сбегает к Яше, курить дурь и слушать старье, туда к ним приходят молоденькие студентки яшины, но они их не трогают, Надька-то тоже все знает, может завалиться в любой момент, а они что, они музыку слушают, а девочки разделись потому что им жарко. Черный кот крадется сквозь запах рыбы – успеется, вон там вариант получше, там новые жильцы и девочка лет десяти играет этюды на пианино «Владимир», оно старое, но хорошо держит настройку, поэтому Маришка сдает эту квартиру дороже среднего, для музыкантов. Стены там оклеены нотами – у Мариши нет денег на обои, стучит старый метроном в такт часам, на которых в окошках пляшет сама Маришка в десять лет на детском утреннике, а теперь девочка захочет оставить кота себе, ведь любовь дороже копченой рыбы, даже если его будут кормить паршивым «Вискасом». Хорошо быть котом, если не забываешь о том, что ты кот. А ты забыл. На пятом выносят гроб, твоя шерсть встает дыбом, а то внутри, что краем уха, краем глаза, краем реальности помнит, что это сон, взвивается и воет, воет, воет. Потому что помнит этот день, ах, кулинарные сны, тут тебе и рыбка, и колбаса, и «Вискас», а на поминках кормили сытно, вкусно, он все время отвлекался от мыслей о том, что тетьНины больше никогда не будет, потому что где ж еще попробуешь сациви, как дядя Вася готовит или ром кубинский, темный, вкусный даже на вид, сладкий, а Татьяна Ивановна принесла свой фирменный торт, ты еще подумал, хорошо, что тетьНина умерла летом, когда фрукты и ягоды всякие, торт этот лучше всего со свежими, а потом все равно согнулся и наблевал себе на летние туфли, даже в дырочки попало, все думали, что перепил, а он просто представил жизнь без тетьНины, зато с сациви и тортом и захотел вывернуться наизнанку, чтобы было наоборот, а наизнанку не вышло, вышло только блевать. Григорию больше не хотелось смотреть этот сон. Он напрягся, напружинил живот: то ли богатое пузо, то ли подтянутый черный шерстяной, но помогло, мочевой пузырь потребовал своего, и он проснулся. Не открывая глаз потопал до туалета, даже свет не стал включать, только нащупал крышку, а то спросонья можно сверху нассать, потом сполоснул руки и мазнул ими по полотенцу. И почти уже дошел обратно до кровати, как вспомнил, что шел домой. И глаза сдуру открыл. Ну и, конечно, сразу оказался в школе. В спортзале, где пахнет резиной и лаком, из матов вылазит старый поролон, а посередине стоит реанимационная кровать, на которой отец. - Ну что, закончился твой сон? – отец всегда такой, с подъебкой. - Да почти дошел. От школы мне три минуты до двери квартиры. - Теперь уж нет. Пока не умру, оставайся тут. - А от чего ты умираешь? - От гриппа. Сегодня все умирают от гриппа. - Пап, погоди, я вспомнил. Григорий порылся в карманах, потом залез в пакет и нашел там молоко и семечки. «Вот я балбесина, а!» - подумал он в досаде. – «Мог же блинную муку в универсаме взять». - Пап, подождешь, я до столовой сгоняю? - Да ты забудешь, пока добежишь, а вернешься, я уже умру. - Ты всегда так умираешь, а мне еще домой возвращаться. - Мог бы принести отцу лекарства в кои-то веки! - Пап, они тебе колют самые крутые препараты, я потом узнавал по своим каналам. У них ведь тогда план по мертвякам летел, нельзя было тебя терять. - Ладно уж, - смягчился отец. – Сейчас мать придет, пошарь у нее в сумке, будет тебе мука. - Утро наступит скоро. Все закончится. Кто выжил - останется жить. - Тогда бери свою муку, молоко, что там у тебя еще. - Семечки. - Семечки можешь мне оставить. - Забирай. - А ты блинов себе испеки как придешь, больше кот тебе сниться не будет. - Испеку. - И матери позвони. - Сразу, как дома буду. - Балбес, дома ты в пять утра будешь. - Она привыкла. Отец вздохнул, завозился в одеяле, сполз на подушку и укрылся. - Пап? - Ты иди. Рассвело уже.

Григорий спустился на первый этаж, вылез через покрашенное наполовину окно туалета и через три минуты был уже дома. С пакетом блинной муки и молоком. На часах пяти еще даже не было. Летние ночи коротки. Он набрал на домашнем самый знакомый в мире номер. - Мам? - Ты чего не спишь? - А ты? - Я зачиталась. - А я за молоком ходил. Мам, они там гаражи снесли, представь. - Батюшки! А елки-то оставили? - Елки пока стоят. - Ну и хорошо. Гаражи не жалко, я там всегда боялась ходить. - Не бойся теперь. - Теперь не буду. Схожу вот завтра за молоком в белорусский магазин, оно там вкусное.