За что?

Глава 1

— Осторожно, двери закрываются.

Нет, голос давно уехавшего за рубеж заслуженного артиста сказал, разумеется, «двэри зачыняються», как говорят уже тридцать лет и три года. Но и мой внутренний переводчик исправно работает столько же долгих лет. Влетело в ухо на мове, в мозг пошло на родном языке. Никак иначе, а то скатишься до суржика, как деревенщина или бухгалтерия.

Вот хотите, для интересу, продиктуйте мне украинский текст, запишу на чистом русском. Или с листа прочитаю его сразу в переводе, ну с небольшими задержками, если честно. Нас таких на работе двое было, я да замполит, потому и конспекты мои никто не ругал за недержавность.

Как-то, в разгар украинизации, когда уже привык, попал в метро московское, вот это был коллапс психики. Объявляют по-русски и переводить не надо, а привычка работает, на выходе получается шопопало, названия не воспринимаются. Наверное, я смешно вертел головой, как малежиковская провинциалка, соседи по вагону оборачивались. Потом настроился, дал переводчику выходной.

Ладно, поехали уже.

Наш вагон дёрнулся и пополз в темноту. В метро всегда так: сперва яркий свет платформы, рывок, а потом сразу чёрное стекло, в котором отражаются усталые лица. Хорошо теперь в метро, денег за проезд не берут. Только ходят электрички по одной минут в двадцать, потому в вагоны забиты не только в час пик.

Молодежь не толкается. Ездят одни старики да студентки, не считая камуфляжников любого возраста. Какие-то они на одно лицо, не как в новостях показывают квадратных богатырей с ухоженными в барбершопах бородами, а больше мелкие, чернявые, темноглазые и молчаливые. Эти тайно передислоцируются, чтоб спутник их не увидел. И курят. Им же можно, они защитники, могут и накостылять за замечание.

Старушка рядом долго устраивала сумки у ног, потом вдруг посмотрела на меня. Понравился, что ли, на она и спросила:

— Вы местный?

— Ага.

— А я вот беженка теперь, в общаге поселили от института культуры. Культурные убежали, много книжек бросили. Институтской библиотеке их не надо, они русское списывают, так мы и читаем...У вас сильно гремит?

Сказала всё без особой жалобы в голосе, как говорят о нынешней прохладной весне и вообще о погоде. Я ответил:

— Больше жужжит, но это не страшно. Страшно, когда сбить пытаются, кто его знает, куда упадёт. Но больше мажут. Район тихий, ничего особенного нет. У нас какой-то начальник живёт, спасибо ему, свет почти не выключают.

Помолчала бабушка и вдруг оживилась:

— Хотите свой дом покажу? Хороший был домик.

Достала телефон. На удивление, новенький, большой. На фотографии — аккуратный белый двухэтажный дом. Виноград по забору, грядки, розы на клумбе. Спутниковая тарелка, рядом пластиковый китайский аист. Даже гномик у дорожки, похожий на старого комсомольца в будённовке.

— Муж строил, царствие ему небесное. Всё сам. И второй этаж сам. Там у меня спальня была... А там веранда.

Она листала фотографии с какой-то бережностью, будто перебирала семейные иконы.

Потом остановилась.

На следующем снимке дома уже не было. Вернее, половина ещё стояла, а половины — нет. Крыша раскрыта, стены чёрные, балки наружу.

— Разбомбили, — сказала она тихо. — Это соседи утром прислали.

Я кивнул.

— Их вот не тронули, — добавила она. — Ни справа, ни слева. А ко мне прилетело. Прямо в крышу.

Она смотрела на фото и хмурилась, будто пыталась понять какую-то бытовую несправедливость.

— И хлопцев поубивало...

— Каких хлопцев?

— Та наших. Военные у меня стояли. На чердаке зенитку поставили.

Сказала совершенно просто. Даже с оттенком гордости.

— Хорошие такие хлопцы. Весёлые. Один мне воду носил. Другой крышу брезентом накрыл, когда дождь был, а заодно и свою зенитку. Газ в баллонах приносили, так им картошку жарила и борщ варила. Они по соседским подвалам прошвырнутся, в холодильники заглянут, самогонки наберут. Как раз мне покушать, а им закусить.

Она снова посмотрела на развалины.

— Жалко-то как... Пока меня принудительно не эвакуировали, они своей зениткой и не стреляли. А тут сразу как-то... Я уезжать не хотела... А теперь паёк дают, глядите, полные сумки набрала. Раньше раз в неделю давали, теперь раз в месяц.

Вагон гремел на стыках рельсов. Группа темноглазых, низкорослых хлопцев в камуфляже, разогнав с сиденья пассажиров и усевшись напротив, располагала под ногами длинный чехол, внутри которого позвякивало железо.

И тут она покачала головой:

— За что они так? За что именно в мой дом?

Я посмотрел на неё. Не притворяется. Не уходит от мысли. Не защищается. Просто в её голове это никак не соединялось: её дом, её клумбы, её борщ для весёлых солдат — и зенитка на чердаке. Действительно, зачем бомбить...

Соседей ведь не тронули. Только её.

Она всё листала фотографии — довоенные, мирные. Вот внук на качелях, он теперь в Англии. Вот банки с помидорами, наверно другие хлопцы закусят. Вот кот на ступеньках, соседи за домом закопали.

А потом снова развалины. От соседей. Они не уезжают.

— За что?.. — повторила она уже почти шёпотом. В голосе было столько настоящего недоумения.

Иногда человек способен понять войну. Но не способен понять, что война пришла именно к нему домой. И кто её привёл. А главное, кто и как её прекратит.