Величайшее горе.

Глава 1

Скорее, мизантроп, но лучше бы – поэт

Слёз не умею оценить я человечьих.

Болело и пройдёт, отгрохотало – нет…

Все темы, приобретшие вид вечных,

Исчерпаны. Но худшая тоска

Хоть редко потревожит стенки сердца,

Но глубоко и крепко прорастёт,

Раздавит под пятой окованного берца,

Спокойствия росток,

И воздуха глоток попросит рот,

Сухие округляя вздохом губы,

Заставив замереть на краткий миг,

Пока ладонью и шершавою, и грубой

Мне ветер волосы растреплет невзначай

Укутанным в туманы зимним утром,

Утопленным в февральскую печаль,

С морщиной туч угрюмою и мудрой.

Идёт народ от церкви Покрова,

Пестря воскресной праздничной одеждой

Под ликом слёзно-серой высоты,

Неся на всех единую надежду,

Но небо! Небо плачет наверху!

И слёзы льются по ресницам вербы -

По исхудавшим за зиму ветвям,

Ещё не видевшим своей пуховки первой…

Но небо плачет! И не даст никто

Ему так слепо приписанной силы

Спасать, вершить, творить – хоть и добро -

Беречь от преждевременной могилы.

Бессильное, по-детски распахнув

Свой чистый взор, прозрачный в солнца недрах,

Оно растерянно и брошено одно,

И только стонет вокализом ветра

О тяжести услышанных молитв,

О горечи усталости и боли

За всех: от человека до звезды,

Пронзительнейших детищ небосклона.