В деревне

Глава 1

Мне девять лет. Я иду по сельской дороге. Середина лета, ни облачка, ни ветерка, жарко. Тихо до звона. Не понятно даже то ли это стрекочут кузнечики и щебечут всяческие птички там, высоко в небе, или, скажем, в ближайшем перелеске, то ли от жары звенит сам воздух. Дорога деревенская, как и положено быть, то есть две колеи, окаймленные чахлой травкой. Но сейчас не видно ни травки, ни колеи – все покрыто толстым, по щиколотку, слоем пыли. Пыль тончайшего помола, мельче пудры. Если бросить камешек, то расходятся круги, как на воде. Иду я медленно, приволакивая ноги, и тому есть две причины: собственно пыль – мне нравится погружать босые ноги в эту теплую и мягкую субстанцию; и мне нравится жара (да, в детстве мне нравилась жара, теперь и самому не верится). Полы рубахи завязаны узлом на животе, а образовавшиеся пазухи заполнены гороховыми стручками – в этот год колхоз сподобился посадить горох не так далеко от нашей деревни, чем все окрестные пацаны, пользуются регулярно, без малейших зазрений совести. Я периодически достаю очередной стручок из-за пазухи, вскрываю его отработанным движением большого пальца, и губами вышелушиваю сладкое содержимое. Сами стручки выбрасываются далеко не все, они подвергаются исследованию и селекции, а наиболее симпатичные также поедаются, предварительно лишившись тонкой пленки, покрывающей их изнутри. Это, кстати, тоже требует определенной квалификации, то есть сначала надо аккуратно отломить уголок у половинки стручка, с таким расчетом, чтобы собственно уголок уже отломился, но пленка еще сохраняла свою целостность, а затем плавным движением потянуть и снять пленку до конца. Собственно это поедание гороха еще один повод не спешить, потому, как дома немедленно потребуют мыть руки и садиться есть «как следует».

Дорога спускается с невысокого, пологого холма в низинку, где протекает крайне симпатичный ручей, неглубокий, прозрачный, с едва слышным, деликатным журчанием. Через ручей мостик в четыре бревна, обильно заросших мхом. Если залезть под этот мостик, то получается эхо, отчего журчание звучит куда громче и, как бы, двоится. Таинственное, можно сказать мистическое место.

На холме церковь, белая, со стройной колокольней. Называется «у Николы». Так местные говорят – «пойдем к Николе» или «встретились у Николы». Я этого не понимал, как это – «у Николы»? Там же не то, что Никола, там вообще никто не живет – деревня дальше, метрах в двухстах, и называется вовсе «Гаврилково». Потом бабушка растолковала, оказывается давно жил человек, звали Никола. Человек был очень хороший, святой даже и «Божий угодник». Потому ставят церкви и называют в его честь. Вот так.

Я заходил в ту церковь. Ну как заходил, стоял в проломе, где когда-то были двери и смотрел. Там, внутри, что-то вроде машинной станции – множество агрегатов, запчастей, просто ржавых железяк заполняют пространство без всякого видимого порядка. Среди железяк бродят мрачные мужики, чем-то гремят и ругаются матом. Потолки высоченные, сводчатые, отчего все звуки усиливаются многократно. Со стен глядят чуть проступающие через наслоения грязи лики. Лики суровы, с громадными глазами, тонкими губами и впалыми щеками. Я стоял, глядел на лики, на похмельных, матерящихся мужиков и в душе возникало невнятное беспокойство – «не надо бы им так-то …».

Моя же деревня сразу за ручьем и исключительно замечательна. Во-первых, она маленькая, всего-то пять домов. Во-вторых, дома разбросаны широко, в живописном беспорядке, потому посредине образовалась как бы площадь. На площади растут три дерева от одного корня и пасутся овцы. И, наконец, в третьих, в маленьком доме, аккурат напротив нашего, живет Шоманиха и она, как утверждает общественное мнение, ведьма.

Еще дальше небольшое поле и начинается лес. Вот как раз там возник ноющий звук, чуть басовитее, чем от комара, а затем возникло и пыльное облако. Звук усиливался и быстро приближался вместе с облаком. Я схожу с дороги. Вот они уже у ручья, уже видно, что это грузовик с будкой в кузове. Автомобиль тормозит, облако нагоняет и поглощает его полностью. Однако, миновав ручей, он снова разгоняется, вырывается из облака и, завывая мотором, проносится мимо. Но будке написано «Почта». Я гляжу вслед, пока облако пыли не скрывается за холмом. Вот это жизнь! Скорость! Дальние странствия! Непременно буду шофером! … Хотя …

Этим летом я часто выхожу на дорогу, когда заслышу характерный рокочущий звук, разбавляемый лязгом и скрежетом. Это едет трактор! Гусеничный! Называется ДТ-54. И есть некоторая (не нулевая!) вероятность, что трактор остановится, а мне будет позволено забраться в кабину. И мы едем, например, скирдовать силосную яму. Это восхитительно! Все вокруг дребезжит и вибрирует, гусеницы лязгаю, мотор рычит. За рычагами сидит Сано (так его называет моя бабушка – «Сано, Лизаветы Митрохиной сын»). И он тоже восхитителен! На голове кепка, лихо заломленная на затылок, крепкие, волосатые руки периодически, небрежно и скупо, тянут то один, то другой рычаг, подправляя курс нашего сухопутного дредноута. И Сано и кепка, как собственно и сам трактор, источают умопомрачительно сложный аромат, где запах машинного масла смешивается с запахом перегара и еще полудюжиной нераспознаваемых моим неискушенным обонянием оттенков. Иногда Сано косит на меня веселым глазом и подмигивает. Иногда поет. Что поет за грохотом и скрежетом не разобрать. Я сижу в углу кабины и наслаждаюсь впечатлениями. Это праздник какой-то! Непременно буду трактористом!

Забегая вперед надо сказать, что лет примерно через пятнадцать мечта сбылась и я таки был трактористом в течении целого месяца. Вот тогда я, как и многие до меня, смог оценить насколько мечта разница с ее воплощением. Впрочем, это совсем другая история …

Ну а сейчас надо домой. Там пироги. Там бабушка и мама. Обе здоровы и веселы и у нас нет никаких проблем! Ну вот никаких! … Как бывает только в детстве …