Трусы, алкоголичка и великая держава

Глава 1

Артём Тарелкин умел тосковать красиво. Он делал это с таким упоением, что даже школьный психолог, заподозрив неладное, пытался выяснить, не умер ли у мальчика хомячок. Но хомячок был жив, здоров и толст, а тоска Артёма носила исключительно исторический характер.

— Эх, не те нынче времена, — вздыхал он на перемене, прислонившись к подоконнику и глядя вдаль затуманенным взором, который он репетировал перед зеркалом. — Раньше люди были душевнее, трава зеленее, а мороженое — по семь копеек.

— Ты-то откуда знаешь? — фыркала отличница Соня, не отрываясь от задачника. — Ты ж две тыщи десятого года рождения. Какие семь копеек? Ты инфляцию-то видел?

— Душа знает, — многозначительно отвечал Артём, поправляя значок с Лениным, купленный в переходе за триста рублей. — Это память предков. Генетическая ностальгия. Мне дед рассказывал...

Дед рассказывал мало, потому что в основном молча смотрел футбол и чинил старенький «Запорожец» в гараже, но пара его фраз про настоящую колбасу и великую державу стали фундаментом для грандиозного мифологического полотна в голове Артёма. В этом полотне СССР был страной всеобщего братства, песенной романтики и удивительно вкусного пломбира, где каждый вечер пели под гитару Высоцкого, а по утрам бодрые пионеры, такие же, как он, шли строем навстречу светлому будущему. О том, что дедов «Запорожец» вечно ломался, а колбасу давали по талонам, Артём благополучно забывал, вырезая эту куцую реальность из своего прекрасного ретро-сна.

Однажды, вдохновленный очередным видео на Rutube про «великую эпоху», он забрел в старый книжный магазин. В пыльном углу, пахнущем сыростью и временем, он нашел сборник «Песни советских композиторов». Обложка была затертая, страницы пожелтевшие, а от книги исходил тот самый «запах истории», который Артём так ценил. Он открыл ее наобум, глубоко вдохнул и прошептал, закатив глаза: «Хочу туда. Хочу в страну, где сбываются мечты...».

В этот момент книжная пыль, вероятно, вступила в реакцию с его чрезмерным пафосом, и мир перевернулся. Пол ушел из-под ног, в ушах засвистел ветер, а перед глазами замелькали кадры кинохроники: парады, колосящиеся поля, космические ракеты.

Артём очнулся на жесткой кровати. Пахло хлоркой и чем-то казенным. Стены были выкрашены унылой зеленой краской до середины. Он сел и обнаружил себя в трусах, которые его бабушка назвала бы «семейными», и в майке-алкоголичке, которую он никогда в жизни не надел бы добровольно.

— Эге-гей, новенький! — гаркнул кто-то басом.

Перед ним стоял краснощекий парень с короткой стрижкой. Одет он был в синий спортивный костюм с белыми лампасами и растянутые треники.

— Ты чего разлегся, как граф? Трудовое воспитание само себя не проведет! Пошли картошку чистить.

— Куда? — только и смог вымолвить Артём, ошарашенно оглядывая пионерскую комнату, полную казенных кроватей и плакатов с призывами мыть руки.

— Как куда? В столовую, на дежурство. Давай, Тарелкин, просыпайся, Советский Союз не ждет!

Сердце Артёма екнуло. Случилось! Он попал! Сейчас начнется... Сейчас пойдут песни у костра, дружба, душевные разговоры...

Песни начались. Но не те.

После двух часов чистки ведра грязной, липкой картошки, которую он возненавидел лютой ненавистью, их вывели на линейку. Старшая пионервожатая с прической «хала» и голосом, способным дробить бетон, скомандовала: «Запевай!». И под аккомпанемент расстроенного баяна тридцать глоток заорали: «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы — пионеры, дети рабочих!».

Артём, который представлял, как он проникновенно споет под гитару «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», попытался попасть в ритм, но его тут же одернули: «Тарелкин, ты чего мычишь, как неродной? Открывай рот шире!».

Дальше — хуже. На обед дали то самое легендарное советское мороженое. Артём, предвкушая неземной вкус, зажмурился и отправил ложку в рот. На языке растаяла безвкусная ледяная крошка, отдаленно напоминающая сухое молоко. Идеализированный пломбир оказался обычным дешевым молочным льдом, который в его времени не стал бы есть даже бродячий кот.

— И это... за семь копеек? — упавшим голосом спросил он у соседа.

— За семь? — тот аж поперхнулся. — Ты, малый, с луны свалился? Оно девять стоит. В магазине «Лакомка» — одиннадцать. Отстоять еще за ним надо. Ешь давай, пока не растаяло в столовском тепле!

Вечером, когда он, уставший и дезориентированный, попытался завести душевный разговор о смысле жизни, его новые товарищи посмотрели на него, как на идиота. Вместо Высоцкого под гитару они включили радиолу, и из динамиков понеслись бодрые марши. Единственным доступным чтивом оказалась подшивка журнала «Крокодил» за 1979 год, юмор которого был настолько специфическим, что Артём не понял ни одной карикатуры.

Ночью, лежа под колючим одеялом и слушая дружный храп пятнадцати своих современников по эпохе, которой он так жаждал, Артём чувствовал, как его прекрасный миф трещит по швам. Никто не говорил о космосе и поэзии. Все обсуждали, как бы сбегать завтра в самоволку за газировкой из автомата, которая, кстати, на вкус оказалась просто водой с сиропом, оставляющей липкий след на граненом стакане.

Апофеозом стало утро следуюго дня. Захотев в туалет, он долго искал кабинку. Обнаружив наконец заветную дверь, он вошел и остолбенел. Унитаза не было. В полу зияла дыра, обрамленная кафелем, а по бокам от нее красовались два ребристых возвышения для ног.

— Это что? — в ужасе прошептал Артём, глядя на это инженерное сооружение, которое его романтический мозг отказывался классифицировать.

— Ты чего там, Тарелкин? — постучали в дверь. — Заснул? Это ж «очко», как в поезде, привыкай! Ты что, сортир никогда в жизни не видел?

И тут Артём понял всю глубину своего падения. Он, тосковавший по «великой эпохе», оказался совершенно не готов к ее суровой, хлорно-картофельной действительности. Он мечтал о былинном времени, а попал в мир, где туалетная бумага была жесткой, как наждачка, а мечтой была жвачка из Польши.

В отчаянии он закрыл глаза и зашептал, как мантру: «Хочу обратно. Хочу в свой либеральный ад с вай-фаем, душем и нормальной пиццей. Хочу домой!».

Снова свист ветра, мелькание лиц, транспарантов и... он очнулся сидящим на полу в книжном магазине, сжимающим в руках сборник «Песни советских композиторов». Рядом стояла продавщица и подозрительно смотрела на него.

— Молодой человек, вам плохо? — спросила она.

Артём судорожно вдохнул воздух свободы, пахнущий новой типографской краской и капучино из кофейни напротив. Он вскочил, бережно поставил книгу на полку и, пятясь, вышел из магазина.

На следующий день в школе на него смотрели с удивлением. Он снял значок с Лениным. На перемене он не вздыхал о прошлом, а, поймав вай-фай, качал себе на телефон игру. Когда к нему подошел одноклассник и завел старую песню о том, что «в СССР была настоящая элита, не то что эти ваши блогеры», Артём нервно дернул глазом.

— Знаешь, Серега, — сказал он звенящим голосом, — элита, может, и была. Но туалетная бумага там была... с душой. С суровой такой, наждачной душой. Я пас.

И он уткнулся в смартфон, наслаждаясь плавным скроллингом ленты, где никто не заставлял его чистить картошку и петь строем про картошку. Его псевдоностальгия, столкнувшись с одним днем реальной жизни, скончалась в страшных муках, оставив после себя лишь здоровый прагматизм и непреодолимую тягу к одноразовым влажным салфеткам.