Разрушьте ещё что-нибудь, ну пожалуйста

Глава 1

Мне всегда нравились запреты на вывоз продуктов. Не всех, конечно. Запретить вывоз картофельных очисток в зоопарки для кормления колорадского жука — это как-то мелко.

А вот сыр — совсем другое дело.

Сыр должен созревать. Это его священное право, признанное всеми сыроделами мира и категорически не признаваемое некоторыми экспортными ведомствами.

В былые времена у нас случался запрет на вывоз сыра. Производители сначала расстроились, потом возмутились, затем провели несколько совещаний, на которых окончательно убедились в бесперспективности возмущения, и стали ждать.

Сыр тем временем лежал на складах.

Он лежал там день, неделю, месяц. Потом ещё месяц. Ведомства переписывались, согласовывали, уточняли, запрашивали дополнительные сведения и создавали рабочие группы по изучению перспектив возобновления экспорта сырной продукции.

Сыр в рабочих группах не участвовал. Он вообще был не в курсе, что экспорт запрещён. Он просто зрело смотрел на мир. Значительная часть продукции приобрела характер, цвет и аромат, несовместимые с представлениями иностранных покупателей о молодом сыре.

Тогда её отправили в местные магазины.

И вот тут началось настоящее чудо.

На прилавках появился сыр — жёлтый, плотный, с настоящим сырным запахом. Его можно было резать ножом, а не отламывать от него кусочки с помощью инженерного инструмента. Он не напоминал стирательную резинку, случайно упавшую в чан с молоком. Он был похож на тот самый сыр, который помнили старики и о котором молодые слышали из их бесконечных рассказов о советском прошлом.

Покупатели брали его с подозрением.

— Почему такой хороший?

— На экспорт не пошёл, — объясняла продавщица.

— А-а-а! — понимающе кивали покупатели.

И покупали ещё.

С тех пор я усвоил важную экономическую истину: иногда для повышения качества продукции достаточно своевременно запретить её вывоз. Главное — не мешать ей дозревать.

С интернетом получилось ещё интереснее.

Раньше у нас всё было организовано как положено. Существовали разрешённые сайты, запрещённые сайты и сайты, которые пока не знали, к какой категории относятся, но нафиг никому не нужные. Последние жили особенно нервно.

Государственные специалисты объясняли населению, что ограничения необходимы для его же блага. Население не спорило. Оно вообще редко спорит с тем, что не может изменить, зато обладает удивительной способностью искать запасной выход там, где проектировщики предусмотрели только вход с турникетом.

Но однажды что-то произошло со столичными серверами.

Что именно, никто толком не знал. Одни говорили, что случилась авария, другие — что перегрузка, третьи — что это последствия масштабной модернизации при помощи беспилотной авиации. Последнее особенно нравилось начальству: модернизация звучала так, словно кто-то заранее всё предусмотрел, и сулила удостоверения участника боевых действий.

В результате привычные каналы связи начали работать через раз, а некоторые не работали совсем.

Зато местные специалисты внезапно обнаружили, что мир не заканчивается на столичных стойках с мигающими лампочками, а удостоверения им, как обычно, не светят.

— А если попробовать вот через этот узел? — спросил один.

— Он же не предусмотрен схемой.

— Именно поэтому и предлагаю.

Попробовали.

Затем нашли ещё один узел. Потом вспомнили про старые каналы, которые считались бесперспективными, про оборудование, которое собирались списать, и про специалистов, которых годами держали на должностях исключительно ради того, чтобы они не мешались под ногами.

К концу недели выяснилось, что интернет умеет добираться до людей самыми разнообразными путями. Некоторые из них были настолько простыми, что их существование вызывало у ответственных лиц почти физическую боль.

А заодно выяснилось, что часть запретов теперь технически трудно исполнять. Трудно — не значит невозможно. Но чиновники, как известно, предпочитают невозможному трудное, а трудному — то, что можно оформить в виде отдельной программы с финансированием из бюджета.

Пока они оформляли, я сидел дома и посещал запрещённые сайты без всякого ВПН, как в добрые старые времена. Я чувствовал себя человеком, который случайно обнаружил потайную дверь в собственную квартиру.

— Ты где был? — спросила жена, заглянув мне через плечо.

— В интернете.

— А раньше ты где был?

— В разрешённой его части.

Она посмотрела на меня с уважением.

— И что, там правда есть что-то интересное?

— Представь себе.

— А почему раньше не ходил?

Я задумался.

— Не знаю. Наверное, ждал разрешения.

Жена кивнула. В этом ответе её устроило всё, кроме того, что я не мог объяснить, почему разрешение мне вообще требовалось.

На следующий день я решил проверить, насколько далеко простираются новые возможности.

Я зашёл на сайт, который давно хотел посмотреть, но не мог. Потом на другой. Потом нашёл старую коллекцию фотографий, которую когда-то видел только в чужих пересказах.

Никаких фанфар не было. Никто не выдал мне удостоверение свободного человека. На экране не появилась торжественная надпись: «Поздравляем! Вы успешно преодолели административно-техническое препятствие».

Просто открылась страница.

И это было прекрасно.

Впрочем, довольно скоро я заметил одну странность. Я почти не смотрел на сами сайты. Я смотрел на адресную строку и наслаждался тем, что она работает.

Мне было приятно не столько содержание, сколько обстоятельство. Я не просто читал статью. Я читал запрещённую статью. Я не просто смотрел картинку. Я смотрел картинку, которую кто-то счёл нежелательной. Жаль, девичьи тела в них не помолодели, а так...

Я даже подумал, что если бы на одном из этих сайтов висела фотография кирпичной стены, я бы разглядывал её с большим интересом, чем лучшие произведения мирового искусства.

Возможно, стена была бы прекрасна. Но дело было не в ней. Дело было в том, что мне позволили увидеть кирпичи вопреки чьей-то воле.

И тут я вспомнил сыр.

Ведь с ним происходило ровно то же самое. Когда он лежал на прилавке свободно, никто не собирался устраивать вокруг него культ. Но стоило объявить его экспортным достоянием, стратегическим резервом или объектом временного ограничения, как он приобретал совершенно особые свойства.

Люди начинали покупать его не только потому, что он вкусный. Они покупали его потому, что он мог исчезнуть. Запрет придавал вещи дополнительный вкус.

В случае сыра — буквально.

На работе я поделился наблюдением с коллегой.

— Слушай, — сказал я, — а нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы сыр всегда был таким, как после запрета на вывоз?

— Каким?

— Жёлтым. Зрелым. Настоящим.

Коллега снял очки. Нервно облизнулся.

— Ты предлагаешь запретить вывоз всего сыра навсегда?

— Нет. Тогда он будет лежать на складах до тех пор, пока не превратится в геологическое образование. Я предлагаю что-нибудь другое.

— Например?

Я подумал.

— Запретить вывоз плохого сыра.

— А хороший?

— Хороший пусть вывозят.

— Тогда весь хороший вывезут, а плохой останется.

— Чёрт, — сказал я. — Точно.

Коллега надел очки обратно.

— В этом и заключается преимущество государственного планирования. Оно позволяет нам многократно открывать одни и те же закономерности, не приобретая от этого практических навыков.

Я записал его фразу. Она показалась мне полезной.

Потом я решил, что было бы неплохо запретить вывоз плохих идей. Но тут возникла проблема: как отличить плохую идею от хорошей до того, как она будет реализована?

Мы с коллегой долго обсуждали этот вопрос и в итоге пришли к выводу, что нужен специальный орган.

— Только не ещё один комитет! — взмолился я.

— Тогда комиссия.

— Комиссия — это орган, который ещё не успел получить постоянное помещение.

— Хорошо. Временная комиссия.

— А потом?

— Потом создадим управление по обеспечению непрерывности деятельности временной комиссии.

Я посмотрел на него.

— Знаешь, что меня пугает?

— Что?

— Я начинаю понимать, как это работает.

Вечером я решил обратиться к нейросети. Мне хотелось нарисовать забавную картинку: довольный человек сидит перед монитором, а за его спиной рушится огромная цифровая башня. Из обломков торчат провода, падают серверные стойки, сыплются искры, а человек спокойно листает запрещённый сайт и ест бутерброд с сыром.

Я ввёл запрос.

Нейросеть задумалась. Потом выдала сообщение, что сервис временно недоступен.

Я обновил страницу.

Сообщение повторилось.

Я попробовал ещё раз. Теперь сервис сообщил, что ведутся технические работы.

— Прекрасно, — сказал я. — Просто прекрасно.

Я уже собирался закрыть вкладку, когда мне пришла в голову мысль. А ведь нейросеть тоже можно было бы улучшить с помощью запрета. Например, запретить ей рисовать посредственные картинки. Пусть все неудачные изображения остаются внутри сервера, дозревают, приобретают художественную ценность и только после этого поступают к потребителю.

Правда, если запретить ей рисовать плохие картинки, она может перестать рисовать вообще.

Если запретить ей рисовать хорошие, она тоже перестанет рисовать.

А если запретить ей рисовать картинки, которые не понравились комиссии, придётся создавать комиссию по определению того, какие картинки понравились комиссии.

Я представил себе заседание.

— Товарищи специалисты, перед нами изображение кота. Можно ли его показывать населению?

— У кота слишком свободный взгляд.

— Что вы предлагаете?

— Ограничить распространение.

— А если кот не будет распространяться...

— Тогда он не будет оказывать нежелательного влияния.

— Но он же нарисован!

— Вот именно. Изображение уже существует, а значит, вопрос требует отдельного рассмотрения.

Я расхохотался.

Потом перестал смеяться, потому что вспомнил: нейросеть по-прежнему не работала.

— Ну что ж, — сказал я монитору. — Не получилось порисовать картинки в разгромленной нейросетке.

Монитор ничего не ответил. Он вообще был хорошо воспитан и никогда не вмешивался в разговоры, пока его не включали.

На следующее утро я обнаружил, что сайт с запрещёнными картинками снова не открывается.

Я не расстроился. За ночь я успел немного привыкнуть к свободе, а это опасное состояние: человек начинает воспринимать её как норму.

Вместо сайта я открыл новостную ленту. Там сообщалось, что ответственные специалисты разработали план восстановления цифровой инфраструктуры, который позволит обеспечить надёжную работу всех необходимых ресурсов и усилить контроль над информационными потоками.

Я перечитал сообщение.

В нём не было ни слова о том, что люди уже нашли обходные пути. Не было ни слова о том, что старые каналы внезапно стали полезными. Не было ни слова о том, что некоторые ограничения теперь потеряли прежний смысл.

Зато был план.

План выглядел надёжно. Он состоял из нескольких этапов, включал систему показателей и предусматривал создание координационного центра.

Я даже почувствовал некоторое облегчение. Ведь если существует координационный центр, значит, кто-то знает, что делать. А если никто не знает, то хотя бы есть место, куда можно отправить запрос.

Я закрыл новость и снова попробовал открыть сайт.

Он заработал.

— Вот! — сказал я вслух. — Вот так бы сразу!

И тут я понял, что радуюсь не картинкам, не статьям и даже не тому, что могу сам выбирать, куда идти. Я радовался тому, что между мной и обычной человеческой потребностью больше не стоял человек с печатью.

Пусть даже всего на несколько минут.

После этого я составил список предложений по дальнейшему совершенствованию общественной жизни. Первым пунктом шло предложение о запрете на создание бесполезных запретов. Я долго смотрел на эту формулировку, потом вычеркнул её.

Если запретить бесполезные запреты, кто-нибудь обязательно запретит полезные. Если же создать орган, который будет различать полезные и бесполезные запреты, он рано или поздно начнёт запрещать всё, что мешает ему работать.

Вторым пунктом шло предложение о запрете на размножение чиновничьих функций.

Его я тоже вычеркнул. Вдруг функции начнут размножаться делением, как амёбы, а мы даже не успеем подготовить нормативную базу.

Третьим пунктом было предложение о запрете на запрет хорошего сыра.

Я задержал над ним ручку.

Это была серьёзная заявка. Хороший сыр должен быть доступен каждому. Но если он будет доступен каждому, люди перестанут замечать, что он хороший. А если они перестанут это замечать, кто-нибудь решит, что качество можно снизить без ущерба для потребительского спроса.

Нет, и здесь требовалась осторожность. Я отложил ручку и подумал, что, возможно, дело вовсе не в запретах. Возможно, проблема заключалась в том, что у нас слишком многое начинало работать только после того, как ломалось что-то другое.

Сыр становился вкуснее, когда его не удавалось вывезти.

Интернет становился свободнее, когда переставала работать система контроля.

Люди вспоминали о запасных дорогах, когда главная оказывалась перекрыта.

Специалисты находили решения, когда исчезала возможность согласовать отсутствие решения.

Получалось, что для нормальной жизни иногда требовалось предварительно нарушить нормальную работу чего-нибудь ещё.

Я решил проверить эту гипотезу на практике. Подошёл к холодильнику, достал кусок сыра и отрезал ломтик. Сыр был бледным, молодым и совершенно обычным.

Я долго рассматривал его.

— Ну что, — спросил я, — может, тебя тоже куда-нибудь запретить?

Сыр молчал.

— На вывоз нельзя, на ввоз нельзя, на продажу нельзя. Пусть ты... лежишь, дозреваешь, приобретаешь характер.

Я откусил кусок.

Сыр оказался вполне приличным. Не шедевр, но и не резинка. Я прожевал, подумал и убрал остаток обратно в холодильник.

Нет, запретами тут ничего не исправить. Нужно было что-то другое.

В тот же день я написал письмо в соответствующее ведомство.

«Уважаемые господа и товарищи!

В связи с многочисленными случаями успешного восстановления работоспособности различных систем после возникновения аварийных ситуаций прошу рассмотреть возможность проведения эксперимента.

Суть эксперимента заключается в следующем: на определённый период времени прекратить мешать гражданам пользоваться тем, что и без того должно работать.

Предлагаю начать с малого. Не вводить новых запретов. Не создавать новых комиссий. Не назначать ответственных за отсутствие необходимости в дополнительных согласованиях.

Если эксперимент окажется успешным, прошу рассмотреть возможность его продления.

Если не окажется — ничего страшного. Мы, как обычно, найдём обходной путь».

Я перечитал письмо.

В последнем абзаце мне не понравилось слово «обходной». Оно предполагало, что существует правильный путь, а все остальные — отклонения от нормы.

Я заменил его на «другой».

Теперь письмо заканчивалось так:

«Если эксперимент окажется неуспешным, мы, как обычно, найдём другой путь».

Я нажал кнопку отправки. Система попросила выбрать категорию обращения. Я выбрал «Предложения по улучшению». Система сообщила, что для подачи предложения необходимо предварительно получить разрешение на внесение предложений по улучшению.

Я открыл форму запроса разрешения. Форма не загружалась.

Я улыбнулся. Неужели опять?

Но нет. Через минуту всё заработало. На экране появилась надпись: «Ваше обращение зарегистрировано».

Я почувствовал некоторое разочарование. Всё-таки хотелось, чтобы что-нибудь ещё сломалось. Не слишком серьёзно, без пострадавших и больших неприятностей. Просто так, чтобы люди снова вспомнили: жизнь не обязана ждать, пока её разрешат.

Я выключил компьютер, подошёл к окну и посмотрел на город, который мог находиться где угодно.

На улице ехали автобусы, люди шли на работу, в магазине открывали ставни. Где-то в глубине холодильника дозревал мой сыр. Где-то на сервере обрабатывался мой запрос. Где-то в кабинете человек собирался провести совещание о повышении эффективности совещаний.

Всё работало.

И это было подозрительно.

Я вздохнул, вернулся к компьютеру и открыл чистый документ.

В заголовке написал:

«Разрушьте ещё что-нибудь, ну пожалуйста».

Потом добавил подзаголовок:

«Практическое руководство по повышению качества жизни посредством временного нарушения того, что мешает ей происходить».

Я задумался. Звучало неплохо, но слишком официально.

Тогда я написал проще:

«Пусть хоть что-нибудь сломается. А то мы так никогда и не узнаем, что у нас на самом деле работает».

И впервые за долгое время мне показалось, что это вполне достаточная программа действий.

Оставалось только одно.

Не отправлять её ни в какое ведомство.

Мало ли...