Пустота требует ста долларов

Глава 1

В 1976 году Бену Райнеру было сорок два, и у него были руки цвета старой портовой баржи. Он держал мастерскую неоновой рекламы на Ист-Дэвисон в Детройте. Место было паршивое: через дорогу грохотала круглосуточная мойка, а из окна его конторы всегда воняло горелой резиной и мокрой псиной.

Бен был хорошим мастером. Не гениальным, как те итальянские парни из Чикаго, которые могли выдувать из стекла настоящих ангелов, но чертовски надежным. Он знал физику газа лучше, чем названия книг. Когда он нагревал стеклянную трубку над ревущей горелкой, стекло становилось мягким, как сливочное масло в июле. Бен дул в мундштук, и внутри рождалась буква — красная «S» для закусочной или желтая «O» для отеля. Это была честная работа.

В ту среду, когда по радио передавали что-то заунывное, к нему спустился парень по имени Марти. У Марти были глаза человека, который нюхает слишком много клея, ну или просто нюхает. Он арендовал подвал старого склада на Касс-авеню под джаз-клуб. Никаких тебе биг-бэндов, сказал Марти, только свободный джаз, саксофоны, воющие как пожарные машины, и поэзия. Клуб должен был называться «VOID». Пустота.

— Мне нужна вывеска, Бен, — сказал Марти, раскачиваясь на ножках стула. — Но чтобы это был чистый Дзен, понимаешь? Чтобы человек смотрел на нее и чувствовал, как у него вытекают мозги. Сделай слово VOID. Цвет… ну, знаешь, такой синий, которого не бывает в природе. Как лед на Северном полюсе. И пусть оно дышит. Медленно-медленно. Разгорается секунд десять, тухнет секунд двадцать. Как будто там внутри кто-то умирает от старости.

Бен посмотрел на него тяжелым взглядом человека, которому нужно собирать налоги. — Дыхание будет стоить вдвое. Реле старые, телефонные. Они щелкают так громко, что твой свободный джаз никто не услышит. — Плевать, — отмахнулся Марти. — Деньги есть. Главное, чтобы свет пробирал до костей.

Следующие три недели Бен почти не спал. Дело было даже не в реле — со схемой он управился за пару вечеров. Вся дьявольщина крылась в стекле и газе. Для этого синего цвета обычный неон не годился. Пришлось использовать криптон, да еще и смешать его с какой-то фосфоресцирующей дрянью, которую он стащил у одного парня с завода осветительных приборов.

Трубки ломались одна за другой. Стекло лопалось при остывании с сухим звуком пистолетного выстрела. От паров фосфора у Бена так болела голова, что ему казалось, будто череп стянули стальной проволокой. Его пальцы, привыкшие к грубому жару, покрылись мелкими ожогами.

В четверг вечером он закончил.

Слово «VOID» лежало на верстаке. Шесть футов мертвого стекла. Бен выключил верхний свет мастерской. В воздухе пахло озоном и усталостью. Он щелкнул рубильником.

Сначала ничего не произошло. Потом где-то глубоко в трансформаторе загудело, и концы букв начали синеть. Это не был веселый цвет рекламной вывески. Это был мертвый, больничный, радиоактивный свет. Он медленно полз по трубкам, заполняя их густым ультрамарином. Через десять секунд все слово засияло ровно и холодно. Оно висело в темноте маленькой пыльной комнаты, и Бену вдруг стало зябко, хотя пот лился по его спине ручьями.

Затем сработало реле. Звук был сухой, деревянный — клак. Свет начал уходить. Сначала погасли хвосты буквы «D», потом середина «O». Синий цвет сворачивался внутрь себя, превращаясь в тусклую фиолетовую нить, а затем исчез совсем. Комната погрузилась в такую абсолютную черноту, что Бена слегка замутило. Прошло долгих двадцать секунд тишины, прерываемой только гулом проводов за стеной. А потом снова — клак. И этот невозможный северный свет опять начал заполнять стекло.

Бен сидел на перевернутом ведре и курил дешевую сигарету без фильтра, глядя на вывеску. Он сделал ее. Она была идеальной. Ни одной кривой линии, ни одного пузырька в стекле. Газ пульсировал именно с той скоростью, о которой просил Марти. Если бы эту штуку увидел настоящий буддийский монах, он бы прослезился от чистоты концепции. Форма пустоты, которая сама себя уничтожает и возрождает каждые полминуты. Идеальный круг сансары, запаянный в стекло.

Марти пришел в субботу днем. На нем был пиджак из серебряной парчи, а от него пахло пачули и джином. Он привел с собой девчонку в высоких сапогах и какого-то бородатого хиппи с губной гармошкой.

Марти осмотрел вывеску, пока она была включена. Поцокал языком. — Охренительно, Бенни. Просто охренительно. Похоже на приборную доску летающей тарелки.

Потом он щелкнул пальцами своему помощнику: — Вырубай.

Свет погас. Марти подошел ближе к темному стеклу, наклонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, а потом выпрямился. — Нет, — сказал он мягко, но твердо. — Мы не будем ее вешать.

У Бена внутри что-то оборвалось и упало куда-то в район желудка. Холодным камнем. — Что значит «не будете»? — Значит, концепция изменилась, старик, — Марти улыбнулся той широкой американской улыбкой, после которой обычно хочется дать человеку в зубы. — Сейчас другое время. Психоделика. Сан-Франциско. Лето любви. Людям нужен цвет, понимаешь? Радость. Лампочки Эдисона, торчащие во все стороны, провода, хаос. Твой знак… он слишком стерильный. От него несет смертью. Мои клиенты придут туда расширять сознание, а твоя штука просто напомнит им, что мы все умрем в одиночестве. Это убивает кайф.

Он положил на верстак две новенькие пятидесятидолларовые купюры.

— Тут сто. За труды. Извини, что идея выгорела. Ты классный техник, Бенни. Просто ты делаешь вещи для моргов, а нам нужно для танцев.

Они ушли, оставив дверь открытой. Сквозняк поднял с пола клубы металлической пыли. Бен стоял посреди своей тихой мастерской. Пятьдесят долларов лежали рядом с величайшей работой его жизни. Он не мог бы купить на них даже новый компрессор или закрыть долги перед поставщиком стекла.

Ему хотелось разбить эту вывеску. Взять молоток для работы с неоном, тяжелый, с резиновым бойком, и превратить этот идеальный холодный свет в гору битого мусора. Потому что совершенство, которое никому не нужно — это самое обидное свинство, которое может подкинуть жизнь. Он потратил кусок своей единственной жизни, свои сожженные легкие и больные глаза, чтобы поймать дыхание смерти, а этому парню с губной гармошкой нужны просто мигающие лампочки для вечеринки.

Бен взял сигарету, но понял, что забыл, как прикуривать. Руки мелко дрожали. Он подошел к окну, выходящему на грязный задний двор. Там, в узком проеме между кирпичной стеной и забором автомойки, рос единственный чахлый куст сирени. Кто-то давно обломал с него все ветки, остался только серый узловатый ствол и два бледных листа.

И тут Бен заметил кое-что странное в своей мастерской. Вывеска лежала на верстаке стеклом вверх. Сейчас был день, сквозь грязные жалюзи бил пыльный солнечный луч. Слово «VOID» было мертвым, просто куском черного железа и стекла. Но прямо по центру буквы «О», там, где сходились швы пайки, солнце поймало микроскопическую каплю застывшего флюса. И эта крошечная прозрачная капля сияла так ярко, что больно было смотреть. Она горела собственным огнем, отражая дневной свет с силой прожектора.

А потом Бен перевел взгляд ниже, на саму поверхность матового черного стекла. Пока они разговаривали с Марти, утреннее солнце заливало мастерскую около часа. И теперь, в тени, само стекло начало слабо светиться изнутри. Едва заметно. Тот самый фосфор, который ночью требовал высокого напряжения, сейчас тихо отдавал накопленный дневной свет. Буквы не горели электричеством, они сочились призрачным, болезненным зеленым свечением.

Бен доковылял до верстака и сел на ящик из-под бутылок. Он больше не хотел ничего разбивать. Какой смысл? Эта штука жила своей жизнью, отдельно от розеток и денег Марти. Днем она притворялась обычным мусором, ловя случайный блик солнца. Ночью она честно показывала людям чертеж того, как уходит жизнь.

Он затушил сигарету прямо о подошву ботинка. Поднял с пола пятидесятидолларовые бумажки, аккуратно сложил их пополам и сунул в нагрудный карман комбинезона. Одну себе, одну жене на новое пальто — старая Берта уже третью зиму ходила в куртке, продуваемой всеми ветрами.

Бен надел свою кепку, снял с крючка связку ключей и вышел из мастерской, плотно закрыв за собой железную дверь. Он пошел пешком в сторону центральной улицы. Ему нужно было зайти в скобяную лавку за новым разводным ключом, а потом выпить настоящего горячего кофе. Впервые за очень долгое время шаги по асфальту казались ему удивительно легкими, потому что он впервые за эти три недели перестал думать о том, как правильно дышать газом. Вывеска осталась лежать на верстаке. Днем она выглядела как забытый кем-то старый багаж, а глубокой ночью, если присмотреться, продолжала излучать свой собственный, абсолютно бесполезный и прекрасный холод.