Профан

Иосиф

Гость пришел неспешно… Нет, не так. Не пришел — спустился, хотя слово — это тоже враньё. С небес упал агнец господень… Боже, прости меня, грешника.

Чернила подсыхают на пере, которое услужливо мне выдали вместо ручки, и рука дрожит, а всё оттого, что пишу я это скорее для себя, в надежде разложить по полкам случившееся, нежели для чужого глаза. Я сомневаюсь, что кто-то это прочитает. Все летописи, которые я передавал брату Евдокиму, были сложены в стопку на высокой полке, куда старый монах, при его-то скрюченном ревматизмом позвоночнике, очевидно, не дотянется.

Меня зовут: Егор, с монашества нарекли Иосиф. Я когда-то был хирургом, даже, говорят, подающим надежды: диплом с отличием, ординатура в столице, руки твердые, не пили до тридцати пяти. А теперь… Как бы это написать, чтобы не соврать и не разрыдаться? В общем, нечто, упакованное в кожу, перестало воздавать сердечные ритмы. А произошло это именно тогда, когда я доставал из него окровавленный арматурный прут, который загнали под ребра, целясь то ли в печень, то ли в почки. Впрочем, это всё не важно. Папа у этого кожаного мешочка оказался очень богатый. Из тех, кто носил малиновые пиджаки не ради смеха, а ради устрашения, и чья власть измеряется не деньгами, а количеством людей, готовых копать для него землю в полночь. Сначала я пытался сбежать к маме в Красноярск, но как представил, что для мамы эти головорезы не поскупятся, понял, что план надо менять. Бежать нужно было не к людям, а от людей.

И тут, словно в насмешку над всеми законами вероятности, на чудо мне подвернулся старец-беспоповец прямо в аэропорту, среди шума багажных лент и запаха завернутых в полиэтилен бутербродов. Оный летал в чудесную, теплую Бразилию, чтобы навестить правнуков. Тот мне сразу приглянулся, так как был похож на очень доброго пенсионера из рекламы лекарства от простатита — серебряная борода лопатой, румянец во всю щеку и глаза с хитринкой. Он был очень рад моему желанию с ним поговорить, но исповеди мои слушать не стал, махнул сухонькой ладошкой, дескать, тяжелое всё это, и без чина нельзя, а вместо этого пригласил сюда… В этот богом забытый скит.

«Спрячем тебя, раб Божий, у Христа за пазухой», — сказал он тогда, и я, атеист до мозга костей, впервые за долгое время выдохнул. Стоит признаться сразу: пускай шляпки красного мухомора, как некоторые тут, я и не ем, но местный «таёжный взвар», который делают монахи, действует на меня весьма неоднозначно. Разум плывет, но не отключается. Скорее, он начинает видеть мир без привычных оков логики, и от этого становится нестерпимо страшно и одновременно смешно.

За сим за все свои слова ответственности не несу.

Монахи, я вам скажу, как зеркальная комната. Один из них квакнет, остальные подхватывают влёт. Так меня одну неделю звали мясником, иную — чудо-доктор, знахарь, лепила, эскулап и еще целый ряд каких-то слов, которые ушли из обихода еще когда моя бабка в пеленки ходила. Разумеется, моим делом было врачевать братию, но по большей части я пинал балду. Скит — место поразительно здоровое, если не считать душ. Зубы не болят, раны не гноятся, сердце не шалит, а единственный, кто меня вообще однажды попросил что-то сделать, был брат Фотий. Тот засомневался, жив ли брат Трифон или того уже «к господу пошел жаловаться». Сердце старика и правда билось едва уловимо, но пульс был вполне нормальный, просто замедленный до сомнамбулического ритма, а на следующее утро оказалось, что тот просто «перетрудился».

Так, о чем я? Скит. Ах, да.

За неделю до явления Гостя скит словно затих. Не было привычного гама, какой бывает, когда десяток мужиков, обреченных на безбрачие, пытаются выплеснуть нерастраченную энергию в рубке дров или перекрикивании друг друга за трапезой. Не было шумных посиделок вечерами во дворе, а по устам побежал шепоток, мол, второе пришествие грядет. Мне тоже так казалось. Даже злющие комары обленились и по ночам совсем стихли, а ведь раньше их гудение было даже успокаивающим. Только представьте, выходишь ты в уборную, что из себя представляла два бревна над ямой, кедровая шишка непременно бьет тебя по макушке, угрожая скинуть в зловонную бездну. И тут жужжание тихое, убаюкивающее, а со временем, ставшее уже каким-то привычным, почти родным.

Но с каждым днем небеса казались всё ближе, и я сам волей-неволей полностью проникся настроением монахов. Мрачное, сосредоточенное ожидание, как у пассажиров, в самые моменты, когда самолет чуть качнется в воздухе, и ты вдруг вспоминаешь слова молитв. Волна радио «Радонеж» не могла заглушить своей передачей того, что сами облака, казалось, гудели, как лампы в операционной.

В одно прекрасное утро, — вот правда, утро было что ни на есть чудесным, росистым, с легкой дымкой над болотом, — один из монахов зашел в трапезную и тихо, почти буднично, сказал:

— Гость вышел.

Ложки перестали стучать о миски.

Я слышал ропотливые голоса некоторых старых монахов, которые сокрушались, что пропустят службу, но уж если сам бог велел, то надо идти. Никто не бежал, все двигались неспешно, как и положено монахам, только глаза горели не молитвенным, а самым что ни на есть человеческим любопытством.

На большой площадке монастыря, утонув на пару метров в землю, с большой вмятиной в боку, чуть паря и потрескивая остывающим металлом, стояла вполне себе типичная летающая тарелка, прямо как с детского рисунка. Странно, что падения я не слышал, но выглядело так, будто она рухнула прямиком с неба. Или ее бережно, но неловко поставили сюда невидимые руки.

Гость выглядел нормально, насколько это вообще можно вообразить. То есть, ну… Встреть ты его на улице, не сразу понял бы, что именно увидел, но нисколько бы не удивился. Средний рост, среднее телосложение, волосы имеются, лицо без возраста и особых примет нет, словно его лепили из энциклопедии. Он с интересом разглядывал одну из многочисленных травинок, долго и упорно игнорируя толпу монахов, что собралась поглазеть. Те словно не испытывали страха перед неизвестным, ну тарелка и тарелка, ну Гость и Гость. Разум монахов был как сталь, они так ждали Конца Света, что легко приняли более мягкий исход. Я бы так и стоял в оторопи, если бы не ткнувший меня в бок брат Фотий.

— Давай, иди посмотри, не заразный он? Помирать больно не хочется от болячки какой.

Болячки? За год тут я, дай бог, увидел сопли, и то у тех, кто перестыл на морозе. Но врачебный интерес пересилил, и я всё-таки подошел к Гостю — как-никак первый анамнез внеземного существа. Или вне-какого? Черт его знает.

«Вы не самая многочисленная форма жизни», — сказал он, не поднимая головы от травинки. Голос был ровный будто читает диктор.

— Но самая разумная, — ляпнул я, и тут же мысленно выругал себя за эту антропоцентрическую банальщину. Рука гостя была немножко шершавой на ощупь. — Температура тела — как температура окружающей среды. Эпидермис… Без видимых поражений. Зрачки круглые, на свет реагируют. Слизистая… Чистая.

«Сильно сомневаюсь, что самая разумная, иначе вы были бы и самой многочисленной группой. Но утверждение стоит проверить».

— Пульс, — я отсчитывал пятнадцать секунд, чувствуя, как под моими пальцами бьется ровно шестьдесят ударов в минуту, словно метроном, — Имеется.

«Сделан для удобства наблюдателя».

— Присядьте.

Гость как ни в чем не бывало сел на парапет, и с интересом наблюдал за мной, совсем не сопротивляясь. Я стукнул пару раз по колену.

— Рефлексы отсутствуют. Господа монахи, я думаю, что он здоров. — честно говоря этот весь абсурд стоило закончить, монахам было явно скучно.

Здоров. Да я был здоровее его, если мерять человеческими мерками, но к чему человеческие мерки сейчас? Люди в черных рясах довольно роптали, и начали расходиться, а тот же монах, что и привез меня сюда, брат Николай, выдал Гостю рясу, священное писание и крест, нарекая:

— Гостя поручаю тебе, брат Иосиф, уж будь добр, по-людски с ним обойдись. Ты ему покажи, что к чему. Завтра на службу. Трудником будет.

— Постойте, а тарелка?

— Какая тарелка?

Я обернулся. Площадка была девственно чиста.

Никакой тарелки. Может, почудилось? Но Гость-то остался. Сидел на парапете, вертел головой и щурился на солнце, как кот, впервые увидевший лампу накаливания. Я перекрестился, братия загудела и разошлась по кельям — служба сама себя не отстоит, — а мы остались вдвоем. Он смотрел на меня, я на него. Медицинский анамнез закончен, начинался анамнез бытовой.

«Ты мой проводник?» — спросил он, а я вздрогнул. Монахи сбежали, и выходило, что на правах хозяина был я.

Ряса Гостю досталась от покойного брата Анемподиста, царствие ему небесное, и висела мешком. Тот был в два раза шире гостя, так что подол собирал всю грязь двора. В первый же день он спросил, указывая на крест на моей груди, который я выдал и ему:

«Это инструмент или украшение?»

Я объяснил, что символ.

«Символ чего?» — не унимался Гость.

— Спасения.

Он на минуту задумался, вращая кедровый крестик в пальцах, как какой-нибудь болтик, а потом выдал:

«Кого от чего?»

Хороший вопрос, особенно для человека, который год назад вытаскивал из подростка металлический штырь, потому что папа мальчика решил, что так «бесов выгонять сподручнее». Я не нашелся что ответить и сунул ему в руки лопату — чистить нужник.

Трудником он стал, как ни странно, образцовым. Дрова колол, не чувствуя усталости и не сбивая дыхания, воду таскал, картошку чистил — всё молча, с одинаковым выражением лица, которое я про себя называл «вежливое недоумение». Гость не жаловался, не уставал, не спал, ему было совсем не тяжело исполнять нарастающие обязанности, и постепенно вопросы, адресованные мне, а потом и другим монахам, пропали совсем. Он накапливал информацию.

Иногда он замирал минут на сорок, глядя, как муравей тащит хвоинку. Или как смола стекает по сосне. Однажды он простоял так всю вечерню, пока брат Фотий не укрыл его тулупом, решив, что тот заснул стоя, как лошадь. Брат Фотий шептал, что Гость «блаженный». Брат Николай был не согласен, говорил, что Гость послан братии самим Господом, чтобы приготовиться к второму пришествию. Брат Трифон, очнувшись от очередного «трудового» забытья, предложил немедленно его окрестить, пока тот не передумал. Беспоповцы печально покачали головой, они не имели права совершить такое таинство, но Гость на это ответил:

«Вода не поменяет мою структуру, только смоет грязь».

Монахи страшно обиделись — всё-таки таинство Крещения был краеугольным камнем веры, а тут им заявили, что это просто баня, — но крещение отложили, на неопределенный срок.

Я учил его человеческому. Он учил меня… я даже не знаю чему. Наверное, смотреть на привычное без привычки. Однажды спросил, почему мы едим три раза в день. Я сказал — традиция.

Он сказал:

«Вы преобразуете внешнюю энергию с поразительной неэффективностью. Зачем вы жуете, если можно принимать готовые нутриенты? Вам нужно потратить такое количество сил, чтобы переработать эту жесткую пищу, что тратите едва ли не столько же, сколько получили».

Я ответил, что жуем мы не только для калорий, но и для души, потому что вкусно. Хотя, по правде сказать, вкусно не было. Перловка с постным маслом и комковатая каша, которой давились молча, макая в нее хлеб, приедалась до тошноты. Гость записал что-то в воздухе пальцем — у него не было ни блокнота, ни карандаша, но он всегда так делал после особо любопытных, по его мнению, реплик. Я же до сих пор гадал, зачем ему этот театр теней. Может, он просто жалел мою нервную систему, создавая вид, что я сказал что-то значимое?

Прошло месяца три, когда я впервые понял, что за стены скита Гость так ни разу и не вышел. Да и я сам не узнавал ничего нового с тех пор, как в последний раз приезжал Иваныч. Нет, новости до нас долетали — брат Евдоким иногда включал приемник, ловил обрывки «Радонежа», где что-то бубнили про «укрепление вертикали» и «духовные скрепы», очень был недоволен патриархией, что была у нас главной, ругался шёпотом и плевал в угол. И в тот день по невероятному стечению обстоятельств, в скит заехал путешественник. В яркой цветастой куртке, на огромном вездеходе, который дымил и кашлял у стен, он смотрел на нас так, будто мы выставка музея. Гостю он совершенно не удивился, но, когда узнал, что у нас не ловит ни интернет, ни телефон, ушел, даже не оставшись на ужин. Видимо, для него это были совсем дикие места,

«Видовая деградация и среди вас», — задумчиво произнес Гость.

— Какая деградация? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Мы не деграданты, мы просто живем.

«Функциональная. Ваш вид перестает поддерживать гомеостаз среды. Вы слишком увлечены тем, чего на самом деле нет, не обращая внимания на то, что есть. Для него это было первое посещение вашего скита, но он не задержался и лишней минуты из-за того, что обстоятельство места его не удовлетворила. Никакого любопытства.»

Я хлебнул взвара. В тот вечер он был особенно терпким. Брат Фотий не пожадничал и кинул в котелок слишком много трав.

— Ты про что? — тупо переспросил я.

Гость посмотрел на меня своими светлыми, чуть стеклянными глазами и ответил:

«Я про то, что скит — вполне функциональный остров жизни, где тут алгоритмы работают в предсказуемом режиме, удовлетворяя видовую потребность. Вы проснулись, поели, помолились, поели, поработали, поели. Снаружи — каскадный сбой, поэтому для ассимиляции я предпочел остаться тут.».

— Сбой?

«Не переживай, это даже хорошо.»

В тот момент я подумал, что он бредит или просто переучил наши писания, но в груди неприятно ёкнуло. Я ведь сам бежал от этого «каскадного сбоя», бежал не от уголовного дела, а от мира, где отец может заживо засунуть в сына арматуру, чтобы «выгнать бесов». Мир правда катился по наклонной, словно бы это неудачная антиутопия, где бесконечное количество продолжений.

Один раз мы с братом Фотием пошли за грибами к Старому кордону, и на обратном пути увидели в небе свинцовые, сине-зеленоватые тучи, что принесло со стороны Спинска, ближайшего к скиту города. Это были не облака — скорее, слоеный пирог из дыма и химии.

Фотий упал на колени и начал причитать что начался Апокалипсис. Я просто стоял, задрав голову, пока шея не затекла. Гость потом сказал:

«Оптическая иллюзия? Нет. Вероятно, рефракция в слоях с измененным химическим составом. Но ваша интерпретация, конец света — мне кажется более занимательной. Все-таки апокалипсис важное событие, но увы.»

—А твоя интерпретация? — спросил я с вызовом

«Я не интерпретирую. Конец света — это всего лишь смена доминантного алгоритма, даже такой исход был бы для меня любопытным. Жаль застать это событие случается на часто.»

Прошел год, ровно год, как он упал с неба и жил в ските вместе с нами. Гость стал как родной, уже никто не обращал на него внимания. Более того, если бы он исчез, это заметили бы не сразу. Гость был тихим, от всех остальных ни рясой, ни поведением не отличался, ему этого было не нужно.

А скит жил так же, как и всегда, привычной жизнью: монахи делали свои монашеские дела, квасили капусту, варили пиво, читали книги, спорили о числе «аминь» в конце службы. Гость каждый день находил себе кого-то нового, все братья успели в разной мере познакомиться с ним. Гость знал, кто когда спит, кто ворует сахар, кто тайком прячет под рясой лишний обед (если честно, я). Он научился кивать в нужных местах и даже однажды подпел «Агни Парфене», правда, без слов, просто издавал звук, похожий на гудение толстого шмеля. Это было жуткое, потустороннее пение, от которого мурашки шли по коже, но старцы лишь умилялись: «Вот, и тварь эта Господа славит».

А внешний мир тем временем… да что о нем говорить. Когда мы последний раз пытались дойти до деревни, то погрязли в болоте по пояс. Дорогу до скита знал только Иваныч, но тот приезжал не часто. Я повернул обратно.

В одну из ночей я проснулся от холода, хотя печь еще дышала жаром. Вышел во двор, сейчас для меня главной задачей было не упасть в нужник, в кромешной тьме ночи. Гость стоял на парапете и смотрел в небо. Я хотел спросить его, что он там видит, но промолчал. Он бы все равно не ответил так, как мне хотелось.

И вот, ночью, накануне годовщины его прибытия, мы сидели на том же парапете. Звезды в тот вечер висели низко и двигались, что для меня уже было привычным, — спутники летали и в такой глуши, от них нельзя было скрыться, они там, за небесами, как надзиратели. Он повернул ко мне голову — жест у него всегда был резковатый, словно шарниры смазаны недостаточно, — и спросил:

«Иосиф, я прожил с вами цикл из трехсот шестидесяти пяти вращений планеты. Думаю, что для вашего вида это достаточный срок. Я изучил ваши ритуалы. Вы называете одних людей святыми, других — грешниками. Вы целуете кости первых и боитесь проклятий вторых. Теперь я хочу задать вопросы. Что такое святость?»

Я открыл рот. Закрыл. Почмокал губами, пытаясь подобрать слова.

— Ну… — начал я, — это когда человек угоден Богу. Когда он чист сердцем, не имеет страстей, молится за всех, чудеса творит…

«Я наблюдал брата Трифона. Он не имеет ни одной мысли, кроме как о еде и сне, и почти не разговаривает. А еще он каждый вечер съедает по шляпке мухомора красного. Он святой?»

— Да нет, он просто старый и выжил из ума. Мухоморы, кстати, жрет, чтобы суставы не ныли, и никаких видений у него нет, только сон крепкий.

«Тогда святость — это функция интеллекта? Или функция действия? Если я сейчас подниму руку и сделаю всех счастливыми — я стану святым?»

— Ну… возможно. Если люди увидят чудо и прославят Бога через тебя.

Гость опять что-то записал. В разговорах со мной он частенько так делал. Вероятно, я был самым большим грешником на весь этот священный староверский скит, оттого Гость очень часто выводил меня на такие разговоры, правда спрашивал в основном я.

Потом спросил, и голос у него был ровный, спокойный, такой, какой был всегда, — для него эти вопросы были закономерными:

«А каким образом у вас измеряется святость? Я знаю, что вы придумали меру для длины — метр, для массы — килограмм, для времени — секунда. Мне очень любопытно, Иосиф, а какова единица для святости? Как вы определяете, кто святой, а кто просто хороший человек? Или, наоборот, грешник. Где порог? Есть прибор, ее измеряющий?»

Я молчал. Святость в метрах? В джоулях? В количестве спасенных душ? Я вспомнил операционную, вспомнил того парня на столе, который явно был не жилец. Вспомнил его отца, мешок с деньгами, который он бросил мне на стол, «чтобы я сделал всё как надо», и свой позорный побег. Свят ли я? В чем мерить то, что я потерял? В чем мерить то, что обрели эти монахи, которые просто молятся и едят кашу? Ответа не было.

«А еще у вас есть святая вода. Как измерить её качество святости? А если её испарить, станет ли вода святым паром? А если поджечь внутри неё кислород, станет ли она святым пламенем?»

Его вопросы казались логичными, но ответа на них никто из скита слёту не дал бы. Это был бы многочасовой спор, переходящий в ругань и цитирование евангелие.

— Знаешь, в Священном Писании написано: «Святы будьте, ибо свят и Я», — сказал я наконец, сам удивляясь, что вспомнил эту строку из Левита, — на иконах святость — это нимб. Сияющий, круглый, над головой. Но сияние — это не единица измерения. Это эффект для наблюдателя.

«Эффект», — повторил Гость. — «Я правильно понимаю, вы фиксируете не саму величину, а её внешнее проявление. Это нелогично. Если эталонной величиной святости является абсолют, то выходит, что, достигая среднего значения, вы всё равно остаетесь грешниками».

— Мы вообще не про математику, — буркнул я. — Мы про веру.

«Вера — это принятие утверждения без достаточных доказательств. Но даже для таких утверждений у вас должны быть критерии. Иначе как вы отличаете святого от сумасшедшего? Монахи пустили меня в свой приют без единого слова, но по всем пунктам вашей морали, меня нельзя назвать святым даже близко. Может, это молчаливое принятие направлено на то, чтобы я, по их логике, сам уяснил свой грех, но осознание деяния не снимает за него ответственности. Так как понять, кто святее всех?».

И вот тут, в этой кромешной тьме, меня прорвало. Не знаю, был ли это взвар или стресс, но я ответил. Не как врач, не как монах, а как человек.

— Нет у нас прибора, Гость, и единицы измерения тоже нет. Вот так вот, представляешь? В этом, наверное, какая-то трагедия, но мы можем измерить все что угодно, расстояние до луны, даже узнать, какая завтра будет погода, а вот святость… Тут остается только смириться. Может, грешность можно измерить, но этим занимаются другие люди, это не моего ума дела. Я здесь, в глуши, среди этих стариков не потому, за мной мотаются грехи. Нет, я так не считаю. Я в жизни больше ничего не умею, кроме своей работы, а теперь моя работа жить здесь. Может, это и есть моя святость? В отсутствии альтернативы? Либо ты просто живешь, либо уходишь в монастырь. Вот ты можешь ответить, зачем ты здесь?

«Я могу показать».

Я замолчал и перевел дыхание. Гость не ничего записывал, он просто ждал, когда я наговорюсь. Но я не ответил на его главный вопрос. Впервые за год мне показалось, что он начинает понимать нас лучше, чем мы сами. Не знаю, откуда был его вид и что ему пришлось пережить до встречи с нами, но он был одновременно чужим и в то же время был словно своим. Своим не по-доброму, по страшному. Зеркалом, отражающим через которое я глянул в собственную бездну. От этого становилось жутко — но после всех его вопросов, где-то глубоко, под сердцем, затеплилась надежда, что святость всё-таки можно будет измерить. Когда-нибудь. Может быть.

— Покажешь.

Гость смотрел на меня, не мигая, и тихо, задал еще вопрос — в пустоту, в ночь. Я отвечать не стал, молча собрал пожитки и ушел в свою келью. Спать не хотелось. Я сел за стол, достал эту тетрадь и начал писать, пока спину не свело от неудобных стульев. А наутро Гость уехал. Я услышал только треск ЗИЛа Ивановича, который вчера заехал в монастырь на побывку. Гость меня покинул, но не я его.

Иван Иваныч

Сложно было назвать путь к скиту дорогой. ЗИЛ, который катил Гостя, тоже было сложно назвать машиной. Ехал он на упорстве владельца и его молитвах. И если неглубокие болота машина рассекала влёт, то в горку ехать было весьма затруднительно. Спустя какие-то пару часов ещё и пошёл дождь, и они совсем увязли.

— Ну-ка выйди! Подтолкни! — Иваныч сбросил обороты.

— Ещё пару раз надавлю на педаль — и точно увязнем. Давай-давай, что ты сидишь!

Гость послушно вытолкал машину из ямы. На самом деле для него не было необходимости ехать с Иванычем, но монахи ранним утром снарядили Гостю котомку и наказали отправляться в путь с мужчиной, приговаривая, что он засиделся в трудниках.

— Эвона как! А ты, оказывается, крепкий малый! — Иваныч поправил кепку, дёрнул ручку, и ЗИЛ, гудя, как огромный кот, помчался дальше. — А я думал, ты-то чё, гусь залётный, а ты наш, оказывается! Ох, прохиндей. Мне-то батюшка Николай рассказал, что ты пришлый.

«Батюшка?» — Гость удивился, но не настолько, чтобы это стало заметно Иванычу. Так себя монахи не называли.

— Батюшка, не батюшка-то! Да мне почём знать, как они себя там кличут, ну, — Иваныч цокал, когда говорил, примерно, как монахи, но не как Иосиф, этот момент, — Они там мужики нормальные, как приеду, словно душа щеткой чистится, но немного странные все, особенно самый молодой который.

Гость отметил в своём журнале.

— Это ты чё щас сделал?

«Работу», — Гость пожал плечами.

— Так этого, ты откуда-то к нам пригалякал? — Четвёртую передачу ЗИЛ воткнуть было особо туго, но терпеть ревущий мотор, когда им до Спинска рукой подать, Иваныч не стал. — Говорят, того!

Он многозначительно показал рукой в небо.

«Издалека. Хочешь, отвезу тебя? Там всё по-другому».

— Из Москвы, что ль? Ну, с делами разобраться — и можно, а отчего нет-то? — Иваныч выудил из бардачка возле Гостя пачку папирос и зажал одну зубами. — Этого, можешь прикурить?

Дорогу особенно трясло, и мужчина обеими руками вцепился в руль. Сигарета затлела, и Иваныч выпустил плотный клуб дыма.

— А ты очумелый фокусник! Признавайся, пошаманил как-то, пока я по-маленькому бегал? — Гость молчал. — Ай ладно, говорят, фокусники не раскрывают свои секреты. Я вот маленький был, тоже фокусником стать хотел.

«А почему не стал?» — Гость вертел в руках смешные курительные палочки и даже попробовал повторить за Иванычем, но ничего так и не понял.

— Так этого, кому в Спинске фокусники-то нахер упали, прости меня господи, да и ты меня видишь, во всё беремя, жена уже говорит, скоро на бегемота штаны брать будет!

Иваныч усмехнулся, в процессе повествования он махал руками во все стороны, иногда даже забывая держать руль.

— Но я решил: жрать до талого буду, пока пузо на руль не ляжет. Это сегодня-то у меня воздержание, как-никак в божьем месте ночевал.

«А зачем?»

— Да жена... Всё одно, знаешь, счастье — в бабах, но грызёт, собака. — ЗИЛ прибавил ходу, и затрещало так, словно что-то отвалилось, но Иваныч передёрнул ручку печки, и звук затих. — Внуки приехали из города, говорят, у вас в Спинске воздух чище. Чище, а как же! Расплодилась дочка, третьего мужа меняет, всё ей неугодны. Вот внуков и сдала. Бабы пошли неверные, что-то, я тебе говорю, в мире поехало!

«Поехало? А до этого стояло на месте?» — Гостю было сложно понимать Иваныча, говорил в основном он, и далеко не так ясно и недвусмысленно, как монахи.

— Стояло, не стояло. Уже щас у всех не стоит! — Иваныч громко рассмеялся, а Гость впервые увидел у человека настолько мало целых зубов. — Знаешь, как в анекдоте: не главное, чтоб стоял, главное, чтобы блястел! Я вот в армии два года родине отдал, моя Манька-то и дождалась, и на побывке дитяку мы с ней сделали, Ларису-доченьку. А щас все нетерпеливые стали. Манька мне звонит, мол, забери с речки внуков, я всего на полчаса-то задержался, а те уже на такси укатили! Вот я и смотался, думаю, моя все мозги съест, поеду-ка в монастырь. Прихватил десяток мешков с крупами на базе, да поехал! Мне вон, того, монахи пива дали, целую бочку, настоящего, в Спинске такого не водится.

«А что водится?» — Гостя подкинуло на кочке, и его голова оставила в крыше ЗИЛа небольшую вмятину.

— Да дерьмо водится! Мэра нового поставили, я его так и окрестил — Воровалов. Вроде молодой, а на уме всё одно как бы себе подстелить помягче. Вот было как раньше! Васька Кузнецов, помню, женился, ещё в нулевые дело было. Мы полгорода на речку стащили, все делились, кому-то морду набили — ни одна собака не пожаловалась! — ЗИЛ залетел в резкий поворот на безумной для такой машины скорости, и он, казалось бы, сейчас перевернётся, но выстоял. — А щас чё? Серёга машину пропил, а ему говорят: вы с учёта не сняли, значит, штрафы на вас. И кому жаловаться, спрашивается?

«А зачем жаловаться?»

— Может, чтобы легче стало? Справедливости хочется, только где она, эта справедливость? Ваши-то думают, приедешь к нам в тайгу, тут, мол, правил нет, всё, по справедливости. А поживут-то... — Иваныч словно задумался. — Вот переехала в Спинск к нам пара молодая. У нас, знаешь, в городе лиц новых-то редко встретишь, а тут прямо в соседний дом заехали. Думали, щас детишки пойдут, видно, ребята при деньгах, но год, два, три — а ребята живут себе и живут. Парнишка и со старой работы уволился, где-то у нас в Спинске пристроился, какие-то там железки ковыряет. Я, знаешь, в технике ни бум-бум, а тут поломался у дочки этот... Ийпад! Вот я понёс ему. Так он говорит: «Дядя, я вообще про другое, программы пишу, мол... И так сделали из меня не пойми чё...»

«Что с ним сделали?»

— Что-что! В глушь заезжаешь — будь готов. Деревня, она такая: ночью обгадишься — наутро уже все знают. А тут назвался груздем — полезай в кузов. Разница ему — одна железка или другая, всё одно. Я вот считаю, человек, он вообще скотина такая, всё уметь должен! У нас, помню, в роте был товарищ такой, мы его Самоделкиным кликали. Я-то на границе служил, с ляхами, а он из говна и палок нам какой-то приёмник собрал, так мы их волну ловили! Самоделкина тогда чуть на «губу» не посадили! Да чё я всё о себе и о себе. А ты скажи, вот у тебя братья, сёстры есть?

«Были».

Иваныч свёл брови на секунду, помолчал, но потом, как ни в чём небывало, начал говорить снова:

— Ты этого, не обижайся! Я контуженый. Там дело не в армии было, помню, миллениум праздновали, ой... Все думали, конец света будет, самогона, водки было — реки! Вот такая бутылка, и это только от бабки моей! — Иваныч развёл руками на весь салон. — Так меня салютом и того. Я потом, когда в двенадцатом году тоже все конца света ждали, пить наотрез отказался. А вот Манька такого лиха дала, что куму тяпкой по башке заехала. Зашивали потом, на лбу здоровенный шрам! И ничего, не жаловался. О! Смотри, наша Спинская достопримечательность — «Тигровый пуп»! Значит, уже подъезжаем.

Иваныч махнул рукой. Там был обнесённый забором камень, просто полосатый камень. А рядом стояла табличка с гордой надписью «Тигровый пуп» и краткой историей, которую никто читать бы не стал.

«А почему пуп?» — неожиданно спросил Гость.

— А что, должна быть задница? — Иваныч погоготал над собственной шуткой. — Пуп и пуп! Это вообще гордо звучит. Вот только мне всегда было интересно: почему у некоторых пуп впалый, а у иных выпуклый? Ты вот, вижу, образованный к нам гость приехал, может, просветишь?

«У млекопитающих такая особенность встречается только у прямоходящих. Факторов много, но главный всё-таки мышцы живота. Полагаю, структура рубцевания — слишком индивидуальный показатель, чтобы доподлинно определить причину».

Это был самый длинный ответ Иванычу за всё время пути — чтобы тот не перебил Гостя. ЗИЛ, подъезжая к заправке, кряхтел: ему явно не хотелось останавливаться, но прожорливый мотор требовал топлива. На заправке Гость по непонятной причине привлёк внимание всех. Первой злиться на него стала женщина в полосатом костюме. Она явно была раздражена ещё до него, но Гость просто попался под горячую руку. Он случайно задел её плечо, и она разразилась целой вереницей ругательств:

— Вам что, больше всех надо? Вы почему без очереди лезете? Вы не местный, сразу видно! Вот и стойте в очереди, как всем положено!

Кассир двигался невероятно неторопливо, пробивая, кажется, по человеку раз в пять минут. Гость отступил на шаг и встал за женщиной — молча, без возражений. Та, кажется, даже разочаровалась, что ей не ответили: выдохнула и хмыкнула, как умеют только очень гордые женщины, поправила бейджик на блузке: «Вера Пяткина. Администратор», но спину держала прямую, как на плацу.

— Стоишь тут, стоишь, — буркнула она уже тише. — Полчаса ради пяти минут дела. Прямо как с бывшим мужем... А вы, молодой человек, заняты?

Гость не ответил, он не понимал, что пыталась сделать эта женщина: повеселиться или соблазнить его. Из туалета вышел человек в расстёгнутой ветровке поверх клетчатой рубашки. Он потряс тушей барсука и, не глядя на очередь, бросил кассиру:

— Сань, скажи мне, вот ты умный человек, скажи, как мне из этой тушки чучело делать? Ты на кой ляд меня вызванивал?

— Никак, Валера, — отозвался кассир, не поднимая головы. — Мне самому ее в эту ночную смену притащили. Вот я и позвонил тебе: говоришь, экспонаты нужны. А тут туша целая.

— Вот я думаю — никак. Дали бы денег, хотя бы маленький грант, я бы уже тебе весь музей набил, а теперь что скажу комиссии? Барсука жалко, денег жалко, себя жалко. — Валера вздохнул и наконец заметил Гостя. — О, новенький. Вы к нам? В Спинск-то?

«Я уже у вас».

Кассир — Саня, как его назвал Валера — наконец оторвал взгляд от сканворда и уставился на Гостя. Поначалу на его лице читалось удивление, но оно очень быстро пропало.

— Вам чего? — спросил он без интонации.

«Спросите у него», — Гость кивнул на Иваныча, который неловко и нехотя протягивая купюру в щель для оплаты. Больше в его кошельке не было.

— Полный бак, Саня, давай, только не обмани, — Иваныч подмигнул, но в голосе была тяжесть, как бывает, когда люди делают вид, что шутят, но сами уверены, что их сейчас обсчитают.

Гость остановил руку Иваныча, достав из кармана точно такую же помятую купюру, как у него. Иваныч явно не хотел расставаться со своей.

— Эм... Спасибо! Я отдам! Внуки приехали, сам понимаешь, получка только пятого... Да и рейсы не очень удачные в последнее время.

«Это не важно. Тебе требуется топливо, которое ты потратил на меня».

Иваныч хмыкнул. Гость наблюдал за остальными обитателями заправки. Саня пробил чек, не глядя, и протянул сдачу, Иваныч кинул украдкой неловкий взгляд на Гостя, сунул мелочь в карман и пошёл к колонке, оставляя его стоять у входа в магазинчик. Внутри, за стеклом, копошились люди. Гость не знал, что такое ждать, для него время мерилось совсем иначе. Он просто стоял и наблюдал.

Вот Валера, уже запихавший мёртвую барсучью тушу в пакет, смотрит в окно на пустую улицу и бормочет под нос:

— ...Интересно, а если бы я не испугался, открыл рот и сказал правду на комиссии, мне бы дали денег? А если бы вообще все говорили правду? Тогда просто закрыли бы музей нахрен, и я бы сидел дома, и нашёл бы нормальную работу. В Екатеринбурге, например... И Дуня бы наконец-то перестала на меня смотреть как на идиота... Думаю, что если бы кот говорил, то точно подсказал бы в тем секрет счастья. Нет, молчит, как рыба, а у него ведь не жизнь, а малина.

Гость зафиксировал.

Женщина в полосатом костюме — Вера Пяткина — уже отошла от кассы, но не ушла. Она стояла у двери с мобильным телефоном в руках и кричала в трубку, совершенно не смущаясь окружающих. Интонация была такой, какая бывает только у тех, кто устал просить:

— ...Я не знаю, Серёжа. Ты обещал деньги к пятнице. У меня дети, это не мои — твои, Серёжа! Что значит «не могу»? Ты и раньше не мог, а потом находил же! Ваське надо за репетитора заплатить, он, как и ты такой же раздолбай, — Вера пнула ногой полку с какими-то автомобильными журналами, — Я тебя умоляю — ну найди, ну соберись, ну сделай что-нибудь, ты же мужчина! Или ты свою мошонку в рваных портках потерял? Хотя бы раз в жизни сделай так, чтобы мне не было стыдно! Серёжа, твою мать, приведи себя в порядок! У меня так все болит, а я еще и твой гундеж слушать должна!

Она нажала отбой и уставилась в экран, сжав челюсти так, что на скулах выступили желваки.

Гость зафиксировал.

К заправке снаружи подъехал на мопеде молодой парень, на вид не больше двадцати пяти. Сам мопед, как и шлем, и куртка, отдавали новизной, но вместе с тем были какими-то слегка потрёпанными. Видимо он был просто аккуратным. Он спрыгнул с мопеда и на всю заправку закричал, окликая Валеру, который пытался затолкнуть тушу в мусорный бак.

— Лерыч! Займи! У меня на карте шаром покати! Завтра обещали по темке переводик сделать, но щас совсем на мели! Выручай!

— Макс, ты заколебал. У самого, не сказал бы, что много. Три пачки с тебя, процентом! «Парламента»! — Валера достал кошелёк и отсчитал пару купюр для товарища. — Вечно у тебя денег в кошельке не хватает. Долго будешь, бакланить?

— Да, хотелось бы, чтобы хватало на всё! Да ты не переживай, Лерыч, ты лучший! Просто еще не понял, чем мне заниматься, было бы так легко, знай я это с рождения. Я те завтра кину, честно-тесто, мы там такой план забабахали! Я тебе тогда не три, нет! Тридцать три пачки куплю! — Максим говорил быстро, разбрызгивая слюну, как душ. — Просто я, понимаешь, в такой сейчас позиции нахожусь: ты либо вперёд, либо назад, в говно. Я рождён был просто не в ту эпоху, а этот мир — он для идиотов с во-о-от такенными яйцами, а у меня ещё не доросли.

Гость зафиксировал.

Иваныч в это время уже заливал бензин, держа пистолет одной рукой, второй зажигая сигарету. Пламя дрожало, как лист, ветер мешал, и он выругался сквозь зубы:

— ...вот же, и тут не слава богу, проклятое ведро с гайками. Хоть бы раз всё само сделалось, а? Что ж ты будешь делать... — Пистолет заклинило в баке. — Ай, всем по заслугам надо дать, даже этим уродам! Всем по заслугам!

Пистолет с щелчком выскочил, и Иваныч чуть не рухнул на землю. Он поймал взгляд Гостя и усмехнулся:

— Ты это, не думай, я так, языком чешу. Привычка.

Гость не слушал, Иваныча он наслушался в дороге вдоволь. Гость неподвижно глядел на колонку, из которой с хлюпающим усердием лился бензин, и в его сознании — которое не было сознанием в человеческом смысле — сложились три узелка, которые он завязал самолично.

Он поднял руку и провёл пальцем по воздуху, словно нажимая какие-то кнопки.

И в этот момент как будто бы ничего не изменилось. Иваныч многозначительно посмотрел на Гостя, но так ничего и не понял.

Вера неожиданно ощутила, как в ее голове резко перестало звенеть, в первый раз за три года как она выгнала Серёжу. Тишина была такой непривычной, что она даже испугалась. В сердце как-то ёкнуло, и она достала телефон и набрала его номер снова, и трубку взяли. На том конце голос, который только что был пьян, теперь стал серьёзным:

«Приеду, Вера, через два часа и всё привезу. Ты, подожди чуть-чуть, заработать надо.»

Иваныч закрутил пробку и крякнул:

— Ну, вроде поехали. Гость, ты чего замер? Садись, пока я не уехал.

Гость уселся в ЗИЛ, а тот удивительно легко, завёлся с пол-оборота — впервые за последние бог знает сколько лет. Иваныч даже бровь поднял, но ничего не сказал, только воткнул первую передачу. Они выехали с заправки, а в зеркале заднего вида Гость видел, как Валера, с удивленным и печальным лицом, читает в телефоне какое-то письмо, а потом судорожно пальцами начал писать ответ.

Гость не стал оборачиваться, ни к чему. Иваныч нажал на газ, выруливая на дорогу и снова начал говорить, ведь ему редко в таких поездках попадался попутчик:

— Ну и странный ты малый, однако. Молчишь, а когда отвечаешь, кажется, лучше бы и не отвечал. Как тот мальчик из анекдота... — Иваныч задумался, но анекдот рассказывать не стал, не вспомнил. — У тебя это профессиональное, что ли? Ты вообще кто по профессии?

Гость посмотрел на дорогу, Спинск приближался. Он не ответил, но Иваныч не обиделся.

— Ладно, — сказал он, неожиданно легко воткнув четвертую передачу, — потом расскажешь. Как бабка моя говорила, всему своё время.

Они ехали дальше, ведь протокол был запущен, Гостю оставалось лишь наблюдать.

Вера

Назвать Веру женщиной в возрасте, однозначно было нельзя. С одной стороны, родила она только к тридцати: спортивная карьера, до травмы, шла в гору и играть она могла бы и последнего. Но, с другой стороны, после того как ты была окружена чемпионатами если не мира, то как минимум страны, а потом возвращаешься в Спинск, обычно такие люди быстро чахли. Глубинка она не дает им питания, но троица непоседливых засранцев, которые были ее детьми, не давали ей расслабиться. Что детей будет трое, она решила сама, очень уж хотела девочку, но решила остановиться, организм был уже не тот. Но, тем не менее, жить как-то надо, а ее призовых за годы турниров и чемпионатов, хватило лишь для того, чтобы купить в городе жилье и новую иномарку, на ремонт денег уже почти не осталось, но все-то были дела давно минувших дней. Сейчас она работала администратором в самом большом магазине Спинска, и это в общем-то ее устраивало. Быть директором она не собиралась, зарплаты совсем на немного больше, а возни в три раза сверху накинут.

— Алло, да. Поняла, сейчас буду, — Вера положила трубку и фыркнула как старая усталая кобыла.

Сегодня она проснулась на удивление легко, не было пробуждения в пять утра с мыслями: «так, во мне что-то сломалось или нет?». Даже утренний душ снова бил по спине массажными струями, а не полутеплой жижицей, чтобы начать проклятый день. Вера достала из сумочки помаду. В молодости она любила такую, но сейчас она ей казалась «слишком вульгарной» для нее, матери троих детей. Лет десять назад на нее оборачивалась половина мужчин, сейчас же ее голубые глаза словно выцветали, кожа сохла, а роскошные блондинистые волосы редели. Так было уже давно, но только не сегодня, в зеркале утром она увидела женщину, которая явно не переживала всех тех лишений, что она.

Каблуки зацокали, и Вера мигом очутилась на складе, там ее ждал бестолковый продавец Юрий. Его мама, классная руководительница старшего сына, умоляла взять на работу, а у женщины не нашлось слов, чтобы отказать.

— Что Юра, не можешь по таблице сравнить, хлеб, сгущенка, вот тут кабачковая икра, что сложного?

— Ну так, Вера Степановна, икра-то баклажановая… — она глянула в накладную и на коробки, и правда паренек все сделал правильно, звать нужно было ее, — Вот я и позвал вас.

Женщина украдкой подняла взгляд на молодого грузчика, тот немного вспотел, футболка облепила его рельефную грудь, а сильные волосатые руки были сложены в замок. Вера неожиданно почувствовала что-то странное внизу живота. Он был не очень красив, но запах от него шел как от настоящего мужчины. Либидо? Да она много лет, как про него забыла! Этот удивительный случай сбил ее с толку, она достала из сумочки пятьсот рублей и вложила ее в руку грузчика. Тот опешил от такого поведения, обычно Вера могла разве что наорать на него.

— За задержку, — ей неожиданно стало жарко, — Идем, оболтус.

Юра засеменил за начальницей, он сначала молчал, но потом все-таки любопытство разорвало мальчишку, и он спросил:

— А почему вы ему пятихатку дали, Вер Степанна? — в глубине души Юра хотел, чтобы эти деньги достались ему, ведь тому-то только палеты достать из машины, а он потом весь день по торговому залу будет это все раскладывать, — Коробки-то правда перепутали.

— Дурак ты, Юра, баклажановая стоит в полтора раза дороже, вот я ему и разницу отдала.

Юра понимающе хныкнул носом.

В тот вечер, когда она пришла домой, первая мысль, когда она переступила порог, была: «Господи, как тихо!». Живя с тремя мальчишками, ни один из которых еще не шагнул за порог совершеннолетия, шум становится, зачастую, признаком того, что все хорошо. А вот тишина могла по-настоящему напугать. Может, дома никого? Хотя было слишком поздно.

— Ва-а-ась! — Вера окликнула старшего сына, — Вась, ты дома!

— Дома, мам! — из комнаты послышался голос, и от сердца отпустило. Если старший дома, то остальные точно тут. Он бы не зашел домой, пока не загнал бы двух его младших, которые порой могли разбежаться по всему Спинску.

Вера как обычно разложила продукты и принялась готовить, даже справилась на полчаса быстрее, чем обычно. Самым удивительным для нее было то, как за все время никто из мальчишек не подскочил и не украл со стола кусок. Все спокойно поели, мальчики не ссорились, средний, Димка, похвастался пятерками из школы. Вера даже не сразу поверила, потребовала дневник, а там и математика, и литература. За пятерки она протянула ему скромную купюру в сто рублей, но Дима отказался, сказав:

— Мам, я же знаю, что денег нет, ты много раз это говорила.

— Ну уж сто рублей я себе позволить могу, — он снова мягко оттолкнул руку Веры.

— Купи Лешке мороженое, он сегодня днем весь изнылся.

— Ну так, дал бы ему в лоб, чтоб не ныл.

— Нет, мам, ты говорила, помнишь? Младших обижать нельзя. Мы ему с Васькой сахара в ложке наплавили, он и замолк.

Вере не нашлось, что ответить, она довольно потрепала сына по голове, а тот ушел к себе. Женщина допила чай, а проходя мимо комнаты младшего, то заметила, что он наконец-то начал собирать набор конструктора, который Вера ему подарила. Она задержалась в дверях, разглядывая, как маленькие пальцы ловко подцепляют детальки, и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просто стояла и смотрела на своих детей без надрыва и спешки, без внутреннего крика, что они какие-то «не такие». Лешка поднял глаза, улыбнулся беззубым ртом и снова уткнулся в конструктор — и всё, этого хватило, чтобы у Веры защипало в носу.

Спустя неделю, к следующим выходным, к Вере приехал бывший муж. Сережа приехал с цветами, трезвый. Сказать по правде, Вера не ждала его.

Впервые за последние семнадцать лет, с рождения старшего, она открыла старый комплект дротиков, что пылился в шкафу, размяла кисть и с удивлением заметила, будто суставы снова как в двадцать пять. Ей хотелось попробовать себя в деле. Словно и не было тяжелых родов, особенно с большеголовым Лешкой.

Но бывший муж был самой тактичностью, он долго играл с младшим в приставку, помог Димке сделать какую-то мальчишескую фигнюшку из деревяшки, которую тот предварительно очень педантично отмыл и просушил. И это-то её неряшливый Димка! С Васькой они заперлись в комнате и о чем-то очень долго беседовали. В итоге Сережа со старшим сыном Веры вышли из комнаты, словно были закадычные друзья.

Такого на памяти женщины не было никогда, еще с самого рождения Сережа придирался к первенцу, был строг и не позволял тому того, что с легкостью давал младшему. Может, было это потому, что, отец видел в нем свое отражение, ведь похожи они были и правда, как две капли воды. В отличие от среднего и младшего, что пошли в мать.

Вера чувствовала, будто она находится в приятном сне, и просыпаться совсем не хотелось. В тот вечер, после того как Сережа исполнил свой давно забытый супружеский долг (муж, хоть и бывший, но все равно муж!) и ушел в душ, женщина совершенно беспардонно порылась в его вещах. И каково же было ее удивление, что никаких долгов, никаких чеков по кредитам. Вещи были сложены так, как она всегда ему говорила, — аккуратно по кармашкам, а не свалены в кучу в самом большом отделе.

Ей показалось, что это все слишком правильно, но долго эта мысль не продержалась, она решила просто жить! Вместо привычного запаха перегара и дешевого табака от его рубашки пахло стиральным порошком и чем-то еще — тем самым, что она покупала когда-то в их первую совместную зиму. Вера вдохнула этот запах глубоко, почти жадно, и сама себе удивилась. Все было как в сказке, словно бы она снова главный герой, как это казалось в молодости.

Через неделю у Васьки прошли экзамены. Вера волновалась за него намного больше, чем когда-то за себя. Васька всегда был ленивым и глуповатым, а когда дело касалось не того, чтобы быть для всех добрым медвежонком, он лажал по полной. Но в этот раз, когда Вера вернулась со смены, он сделал ужин для всех, несмотря на то что с утра у него был экзамен. Парень суетливо положил матери жареную курицу, нехитро сваренную гречку с маслом, пускай та в некоторых местах подгорела, скорее по неумелости, чем от того, что он недосмотрел. Было вкусно.

— Как экзамены, Вась?

— Хорошо. Мне казалось, что я мог бы и получше, но баллов на шестьдесят точно выйдет. Не переживай, мам, я писал пробник позавчера, учитель была в шоке.

— А с чего перемены такие? Ты неожиданно в армию расхотел? Говорил же — не допишу, послужу, не растаю.

Васька поворошил вилкой в тарелке и долго думал, говорить он начал очень поздно, поэтому мать к этому привыкла. Он потянулся и налил себе воды, а не газировки, как обычно.

— Ты мне всегда говорила, Вась, читай учебник, там все написано. Ну, я почитал, сначала у мелкого взял… Лешка, ты бы знала, как воевал за свои книжки дурацкие, говорит: «мне ты увалень порвешь, а я ученым стать хочу, вылечить вас от дебелизма!». — Вера хихикнула, но Ваське это смешным не казалось, — Потом Дима дал, его тоже прочитал. С малого решил начать, а вот когда свои учебники взял, голова поплыла! Но я вспомнил, ты как-то сказала, что в школьной библиотеке точно дадут, если я что-то буду искать. Ну сходил, дали, за прошлые года, математика, там русский язык.

— И что, ты прямо вчера все прочитал? — голос Веры выражал сомнение, отчего Вася даже немного обиделся.

— Почему? За две недели все прочитал! У нас же перед экзаменами куча каникул было, мам, я тебе говорил… Ты что, забыла? — Васька недовольно фыркнул.

Вера смутилась от неожиданной нападки сына. Кто помнит все, что ему говорят? Это же не божьи заветы, чтобы наизусть их знать.

— И что ты хочешь сказать, что за все это время компьютер не включил, чтобы поиграть?

— Почему, включил и поиграл. Часик в день было достаточно, знаешь, мам, я понял, как ты говорила…

Вера лишь молча кивнула, а доев свой ужин, ушла в спальню. Их трешка в Спинске когда-то стоила три копейки, а сейчас стоит, наверное, целых четыре. Вера усмехнулась про себя. Помрет, детям хватит. В мыслях ей было тревожно, что с ее окружением что-то страшное случилось, даже мама, которая постоянно присылала ей нелепые открытки, перестала это делать, ограничиваясь звонком раз в пару дней.

Неделю спустя Вера решила устроить проверку. Она, проснувшись пробежала три километра, а потом даже смогла сделать тренировку, будто готовилась к соревнованиям. Раньше она упала бы без сил, и ни о какой работе не пошло бы и речи. К вечеру на ее подушке лежали всякие разные мази от боли, пару протеиновых батончиков из продуктового, и записка. На ней коряво, укатываясь по диагонали, словно пытались написать куда-то вправо вверх, почерком среднего сына была написана записка: «Не болей, мам. Люблю.»

Вечером того же дня пришел бывший муж, пришел поздно, когда дети уснули. Лицо в саже, а руки в мозолях. Вера помогла ему раздеться, Сережа брыкался, говорил, что сделает все сам, но она настояла. В душе он задержался надолго, выйдя бритый и сверкающий чистотой. Они сидели на кухне, Вера накормила его, и он блаженно растянулся на табуретке, опершись на подоконник.

— Сереж, а водочки будешь? — Вера знала, что муж любил махнуть после тяжелого рабочего дня, так было до тех пор, пока он не начал пить перед работой, чтобы день прошел «легче». — Из морозилки, как ты любишь.

Лицо мужчины говорило само за себя, он сморщился, словно она предложила ему хлебнуть касторки:

— Не… мне завтра на смену рано, на вахту еду, — Сережа махом закинул остатки еды из тарелки в рот. — Ты мне лучше чайку налей, а сладенькое есть что?

Вера достала с верхней полки баранки с вареньем и упоенно смотрела на бывшего мужа.

— Сереж, а что случилось?

Мужчина поперхнулся хлебным колечком, затем торопливо отпил чаю и сиповатым голоском ответил:

— Ты о чем? Ну, поехал на вахту, там три недели всего, а денег почти пятьдесят тысяч! Где ты в Спинске столько заработаешь, если не барыжить?

— Сережа!

— Что? Ты сама сказала, возьмись за ум! Вера, давай не будем ссориться, — он положил ладонь на ее руку. — Хочешь, я к себе поеду?

— Оставайся.

Утром Вера проснулась от того, что Сережа тихо, почти на цыпочках, ходил по кухне. Она притворилась спящей, но сквозь ресницы видела, как он аккуратно заваривает чай, как ставит на стол вторую кружку — для нее. Потом он достал из кармана сложенный вчетверо листок и долго перечитывал, шевеля губами, словно молитву. Вера не окликнула его, и он ушел, тихо прикрыв за собой дверь. На столе осталась кружка с еще горячим чаем и записка: «Вернусь через три недели. С.»

В тот же день, как уехал Сережа на работе приключился ЧП, она зашла в подсобку и увидела рыдающего Юру. Парень сидел на корточках и ревел, пуская слюни по полу, и размазывая сопли по щекам. Оказывается, он зазевался, или замечтался, или сам бог возьми что, взял, да подписал накладную. Но поставка была совсем не для Спинского магазина, скоропортящиеся продукты на тридцать тысяч рублей. Ущерб бы очевидно повесили на него, уволили, и его мама бы сто процентов причитала бы: «Я же говорила»

Раньше Вера бы наорала на него, взяла бы щуплого парнягу за грудки, начала бы бить себя в грудь, выкрикивая: «Соберись! Ты же мужик! Что ты рыдаешь как тряпка?»

Но она села рядом с зарыданным Юрой, похлопала его по плечу и как-то спокойно для самой себя сказала:

— Вставай, Юр, что-нибудь придумаем.

Вера обзвонила поставщика, устроила целый скандал, подняв на уши всех, кое-как договорилась о возврате. Вызвонила директора из отпуска, за уши затащила того к бухгалтеру, заставила списать часть суммы как просрочку, а остаток, пять тысяч, молча заплатила из своего кармана.

— Спасибо, вам, — Юра, которого она таскала за собой всюду, чтобы видел деяние рук своих, впервые шепотком отчаялся заговорить.

— Отдашь с зарплаты. — Вера словно и не приняла к сердцу то, как она поступила с ним, — За что спасибо-то? На меня бы тоже эта тридцатка упала.

— За милосердие…

Вечером тридцатого дня, как у Веры перестала болеть голова, шуметь в ушах, зажимать ребра и ныть кисть, она сидела на кухне. Васька написал экзамены отлично, он мог бы даже поступить в вуз в большом городе, но выбрал остаться в поварском техникуме Спинска, даже сам пошел подавать документы. В комнате совершенно одна, как давно уже не было, Лешка сам с собой тихо игрался в другой комнате. Совсем недавно она не могла представить себе картины, где ее младший сын способен хоть час усидеть на месте, и не прибежать к ней, одолевая женщину после работы.

Странная мысль пришла Вере в голову, она достала свои старые дротики, нарисовала на листке бумаги мишень, сделав яблочком маленькую точку, и, словно безумная, хихикая, шепнула дротику:

— Лучше бы тебе попадать только в яблочко, — она зажмурила глаза, и пускай Вера и была мастером спорта, она кинула дротик, просто вильнув рукой, словно сеяла семя пшеницы.

Дротик угодил точно в середину, а Вера, увидев это, тихо всхлипнула, но не заплакала. Теперь ей было ясно, что что-то не так. Она сидела на кухне еще долго, минут двадцать, а может, и час, глядя на торчащий из двери ее комнаты дротик. В голове крутилось: если это не сон, не совпадение, не чудо, то что? И главное — почему? Она вспомнила разговоры в магазине, обрывки фраз про странного приезжего, который теперь работает в Спинской библиотеке. Раньше Вера отмахивалась, считала сплетнями, но теперь... Она резко встала, опрокинув табуретку. Она собрала вещи и в ночи вышла из дома. Ноги вели ее сами, слишком много Вера слышала — что от детей, что от соседей, про этого странного гостя.

О том, что старая библиотека закрывается в шесть вечера, она знала прекрасно, поэтому для нее спасением стала рюмочная «Север». К ее удивлению, там сидели новый директор музея естествознания, тот гордо топил какое-то свое неведомое горе на пару со своим более юным другом. Вера заказала два коктейля пина-колада и осушила их залпом, в голову дало так, словно бы она снова была юной студенткой.

В рюмочной было накурено и шумно, но Веру это не раздражало — наоборот, привычный гомон действовал успокаивающе, как белый шум. Дома было слишком тихо. Директор музея, Валера, громко доказывал своему молодому приятелю, что истинна это — фикция, а не «то, что нужно человечеству для счастья», и Вера невольно улыбнулась. Она заказала третий коктейль, но пить не стала, просто вертела бокал в пальцах и ждала. Она сама не знала, чего именно ждет, пока рядом не скрипнул стул.

За стол к ней подсел человек средних лет, таких мужчин Вера уважала больше всего: ухоженная борода, смугловатая кожа. Он напоминал ей учителя математики и одновременно одного профессора из ее вуза, Вера даже как-то внутренне сжалась, но ее беспокойство было ни к чему.

«Полагаю, что вы искали меня», — мужчина пил какой-то странный молочный напиток, из которого торчали кусочки помидора.

— Вы не местный, тот самый приезжий, о котором все говорят?

«Говорят не все, но вы правы, скорее всего это я», — мужчина улыбнулся. — «Вас что-то не устраивает?»

— В каком смысле? — Вера немного опешила от вопроса и совсем не поняла, к чему он. — В общем-то все устраивает…

Она задумалась о своих детях, которые вели себя странно.

«Может, у вас какой-то вопрос ко мне, не зря же вы меня искали», — он отпил небольшой глоток и поморщился.

— А знаете, чего терять. Кстати, а мы с вами не встречались?

«Встречались, сомневаюсь, что вы запомнили нашу встречу, но она непременно была».

Вера смутилась от реплики мужчины. Как это так, она помнит, а он нет? Он что, ее тайный воздыхатель?

— Тогда кто вы? — Вере очень хотелось погрызть ногти, как она делала в детстве, чтобы избавиться от стресса, но выдержка взрослой женщины ее удержала.

«Не переживайте, я гость и скоро вас покину. Возвращаюсь к своему предложению, любезная Вера, вас не одолевает никакой вопрос, раз вы пришли ко мне?»

Вера долго молчала, решаясь, что сказать, ведь чем дольше она смотрела на Гостя, тем страшнее ей становилось. Его лицо было совершенно спокойным, но в этом спокойствии не было ни капли человеческого — так смотрит вода в глубоком колодце, отражая небо, но ничего не обещая. Если в него плюнешь, он зарябит. Бросишь ведро — даст воды. А если про него забыть, то зарастет.

— Что-то в последнее время столько навалилось, я совсем ничего не понимаю, — Вера махнула официанту, чтобы он обновил бокалы. — Словно попала в какой-то фильм, где главным героем являюсь я.

«А что вас не устраивает? Разве вы никогда не хотели, чтобы все к вам стали относиться чуточку лучше, даже сама мать природа, над вами сжалилась.»

— Даже не знаю…

Внезапно Веру перебил один из двух мужчин.

— Мать! Ты скажи ему прямо, хреново все, вернуть как было и ничего тебе не надо, иначе он так и будет дальше тебе голову мотать! — она посмотрела на нового директора музея естествознания, тот был уже очень «теплый». — Ты долго что-то соображала, а наш гость уже вторую неделю тебя ждет, он мне заявил, что твоя доля наиболее приятная. Завидую!

— Меня ждете? — Вера весьма удивилась, и опять она была главной героиней. — А зачем?

«Любезная, не смущайтесь. Уважаемый Валерий просто немного перепил. Две недели — это крайне короткий срок, если бы пришлось, я бы прождал и годы. Я ждал результат».

— Результата чего?

«Результата протокола, любезная».

Вера замерла с бокалом в руке. Протокол? Слово было холодное, казенное, словно из каких-то ведомств. Совершенно не вязавшееся ни с рюмочной, ни с внешним видом гостя, ни с тем странным покоем, смешанным с тревогой, которые ее одолевали последний месяц, как заноза. Она хотела спросить — какой еще протокол? Кто вы такой? И что вам от меня нужно?

Но вместо этого молча смотрела в глаза Гостя и чувствовала: ответ ей не понравится. Но она все равно его задаст. Потому что отступать было поздно, да и некуда.

Максим

Приятная вибрация разбудила Макса после тяжкой дневной дремы, утром он встал слишком рано. Это был не очередной звонок от мошенников, а греющее душу уведомление, что на счёт упала копеечка. На примятом подушкой лице расцвела улыбка, правда сразу же после этого расцвела паника. Откуда пришёл перевод, было неясно, но помечено как «заработная плата», всё было до боли официально. Это было удивительно, ведь Максим ни дня в своей жизни честно не работал, а трудовая книжка у него осталась в школьном трудовом лагере, который был единственным его официальным заработком (оттуда он сбежал на третий день).

Максим неторопливо собрался, умываться не стал, побаиваясь смыть удачу. Его мопед протарахтел, и он поехал в единственную на весь город Пятёрочку. В Спинске были и другие магазины, но именно этот серо-красный гигант умудрился закрепиться в городе основательно. Удивительно, как контрастировало огромное монструозное здание на фоне Спинска, большую часть которого представляли одноэтажные дома и редкие четырёх-пятиэтажные хрущёвки.

Макс собрал всё, что любил: колбасу копчёную, варёную, газировку, разное сырое мясо, пару пачек макарон и даже зачем-то купил себе ведро майонеза. На всякий случай. Перед кассой он судорожно проверил баланс, и — о чудо — сумма по-прежнему лежала на счету, и их не арестовали. Он смог рассчитаться на кассе, и денег всё ещё хватало. И не сказать бы, что было много, но так, чтобы тихо отпраздновать неожиданную удачу, ему хватит. Максим даже заехал на рынок, где раскошелился и перевёл целые две тысячи, чтобы наконец-то обновить свой гардероб, ведь брать одежду с ящика покойного отца ему уже надоело. Он долго мял в руках новую футболку прямо на рынке — ткань пахла фабрикой, а не отцом, и от этого простого факта на сердце становилось легче.

Он заехал к матери, завёз часть продуктов. Самому ему столько ни к чему, да и объедать матушку, которая сама работала на, дай бог, доживающем последние годы Спинском мясокомбинате, получала не то, чтобы роскошно. Матушка тепло обняла Максима на прощанье и зачем-то всучила тому его альбом с детскими фотографиями. Макс хотел отмахнуться — ну зачем ему сейчас детский альбом? — но мать прижала картонный переплёт к его груди и сказала странное: «Ты там на себя посмотри, каким был. Может, пригодится». Он не понял, но взял.

Мопед гадко прокашлялся, Макс в последний раз проверил за день банк и горько улыбнулся. Денег хватало, чтобы отдать долг Валере, ну в общем-то и почти всё. Завтра он опять проснётся с пустыми карманами. Валеру он застал как обычно, на его рабочем месте, в музее Естествознания. В нём оставалось едва ли пару чучел сов, чудом уцелевших при пожаре год назад, какие-то камни и прочая безделица, в которой Макс не разбирался. Валерка лежал на столе прямо при входе, крайне удручённый.

— Привет хранителям мертвецов! — Макс достал из сумки на поясе три пачки «Парламента» и поставил на стол вместе с купюрой. Валера, не поднимая головы, открыл одну и, повернувшись боком, закурил. — А что уныли?

Валера словно с огромным трудом опёрся на руку и посмотрел в глаза Максиму.

— Скажи, Макс, ты у меня деньги занимаешь, потому что я дам всегда, или потому что ты мой друг?

У Максима словно ком в горле встал, он хотел отшутиться, но почему-то сказал правду:

— У меня батя очень твоего отца уважал, говорил, что ты, мол, мне как старший брат. А как батя помер, у меня, выходит, роднее тебя мужиков и не осталось.

Валера даже не взглянул на деньги.

— Ладно, иди, братишка, — в голосе Валеры читалась печаль.

— А ты?

Валера потушил сигарету об стол и махнул рукой.

— А я теперь здесь живу. Месяц у меня есть, чтобы попытаться всё в порядок привести, а потом уволят нахрен из этой богадельни. С волчьим билетом.

— Это с чего вдруг?

— А главный теперь я, Максимка. Вот так.

На следующее утро Макс был особенно опухшим, после того как он отдал долг, денег у него осталось либо на пиво, либо на пакет молока. В магазине оказалось, что полтора литра пива стоили дешевле литра молока, поэтому выбор был очевидный. Он счистил с языка гадкий налёт и долго проторчал перед раковиной. Наверное, не стоило ему пить на ночь, но хотелось как-то заглушить скуку.

Телефон приветливо завибрировал, Макс сперва подумал, может, Катюха написала, авось родители её уехали, девочка сможет сбежать к нему на целые выходные, а не на пару часов между занятиями в техникуме и слежкой за младшим братом. Но уведомление было от банка. Внутри сначала слегка ёкнуло: если сейчас окажется, что на балансе минус, ему придётся опять где-то занимать деньги.

+6312 руб. 53 коп. «Заработная плата».

Вопрос, за что ему пришли деньги, вызвал у него неожиданный интерес. Сперва он обзвонил «кентов», которые так же, как и он, промышляли всякими сомнительными «темками»: продай там, купи здесь, помоги аптеке перепродать промаркированные препараты, сигани под колёса той машине, съезди в тайгу и отволоки огромную железную трубу в Спинск, оставь её там-то. Но те говорили, что никаких переводов ему никто не делал, даже за последнюю работёнку, видимо, его кинули. Ну и ладно! Деньги-то были.

Ничего незаконного Максиму не хватало смелости делать, ведь оставить мать ему не позволила бы совесть, но дела всегда были в интересах «серой» сферы. Макс развалился на диване и принялся листать альбом, который ему дала мать. Она часто брала его с собой на работу, и, если не считать фотографий голышом, у него было очень много фотографий с розовощёкими свиньями: на комбинат они поступали ещё живыми с загородной свинарни, и он частенько с ними играл. «Максик катается на свинье», — подписано аккуратным почерком матери, «Максик — ловец хряков!», «Максик обнимает свинью-чемпионку» и ещё десяток похожих фото.

Об этом он совершенно забыл, скидывая на детский инфантилизм, но сейчас словно бы старинные воспоминания снова нахлынули новой волной. Он вспомнил мягкие животы свинок, как они мило хрюкали — и выкинул это наваждение из головы. Не хватало ещё о свинарне думать. Но альбом не закрыл, перелистнул ещё раз, потом ещё. На одном снимке он, пятилетний, спал прямо на соломе, привалившись к боку огромной свиньи, которая вечером уйдет на убой, и лицо у него было такое, какое сейчас бывает только после второго пива, — абсолютно счастливое.

Макс выскочил из дома, а перед выходом заглянул в почтовый ящик. Там лежало неприятное письмо от управляющей компании, так называемое «письмо счастья». Штраф на 5112 рублей 53 копейки за то, что он своим мопедом повредил ограждение у палисадника. Макс глянул на мопед и на ограждение.

— Ну поцарапал чуть краску, может, слегка помял, но не больше! Какие пять тысяч?!

Но разбираться не пошёл, квартира была в съём, дешевле во всём Спинске не найти. Хозяйка норовила его выгнать из квартиры уже трижды, уберегал лишь портрет президента на стене, который, словно икона, изгонял из старушки бесов, и она сменяла гнев на милость. Максим оплатил, не заводя мопеда, и ему прилетело очередное сообщение — вибрация удивила, на его памяти такое было впервые. Валерка попросил занять косарь, и Макс кинул сразу же, даже не отвечая на сообщение. Итого от сегодняшней «зарплаты» осталось ровно две сотни. Максим не расстроился, ему хватит. Еда у него есть, бензина достаточно, а вот откуда деньги — ему очень хотелось выяснить.

Отделение банка оказалось закрыто, он постоял часок, потупил, надеясь, что те закрыты на обед, но вскоре его окликнул дед из окна.

— Чё стоишь, херней своей тарахтишь, ты езжай либо глуши, а то пятый раз уже зажигание дёргаешь, всё никак не уедешь! — говоривший был в растянутой майке и курил с окна первого этажа какие-то крепкие сигареты для стариков, запах которых добивал аж до Макса.

— А банк, скажи, отец, когда откроется?

Дед звонко прокашлялся и сплюнул на растущие под окнами цветы.

— Да не откроется он! Уволились все! Наберут новых идиотов, глядишь, заработает.

— Как уволились? Дед, ты мне в уши-то не заливай, это ж банк, кто-то должен работать-то, а пенсию как получать?

— Дебил, чё ли? — мужик щелчком отправил бычок ему под ноги. — Пенсию на почте получают, дерёвня!

Он захлопнул окно, а Макс ничего не успел ответить. Ну нет, так нет, значит позвоню. Звонок оказался платным, и последние две сотни улетели на счёт телефона. Максим долго слушал музыку на обратной стороне трубки, он думал, что уснёт, и едва послышалось заветное: «Урселькоз банк, слушаю», — на счету кончились деньги.

Макс плюнул на всё, погулял до вечера, заехал к Катьке, посидел с ней у подъезда, едва стемнело — пошёл домой и до глубокой ночи искал вакансии в Спинске. Хоть какую-то честную работу было бы иметь хорошо, тогда можно было бы и не волноваться, откуда берутся деньги... Экран телефона, светил в темноте, и в этом свете лицо Макса казалось почти взрослым, почти серьёзным, почти решившимся. Но он так и не позвонил еще раз.

В ту ночь он спал ужасно, ему постоянно чудился запах навоза и визг поросят. Трижды за ночь он просыпался, чтобы попить студёной воды и умыться, но едва опять погружался в сладкую негу — его одолевали свиньи: то они жили у него дома, то он жил у них. Проснулся он разбитый, как старая фарфоровая чашка, лицо, помятое подушкой настолько, что он был похож на мопса.

Сначала Максим попытался забить голову сериалами, включил какую-то старую комедию, но вместо закадрового смеха ему чудилось хрюканье свиней. Когда он слушал музыку: каждый бас — это хрюк. Даже Катька, которая забежала к нему после занятий, поморщилась и сказала:

— Макс, у тебя тут навозом воняет, давай на улице полчасика посидим, да я пойду.

Чтобы прекратить эту свиную лихорадку, Макс решил поехать на свинарню. Эта мысль возникла сама собой. Он даже не открывал банк, чтобы проверить, сколько ему пришло денег, — внутренняя уверенность подсказывала, что ему точно хватит на заправку. Саня просунул ему шоколадку совершенно бесплатно. Скупого продавца единственной Спинской заправки знали все, и Макс с большим удивлением принял её. Шоколадка была самой дешёвой, с белым налётом, но он сожрал её в два укуса, не отъезжая от колонки.

На свинарне на него с его мопедом посмотрели сначала как на сумасшедшего, но потом почему-то приняли. Выдали рабочую форму, бейджик, и Олег-зоотехник решил провести ему небольшую инструкцию.

— Работать, значит? — Олег подозрительно прищурился.

— А ты вообще знаешь, чем мы тут занимаемся?

— Знаю, — Макс, не стесняясь, соврал.

— Ладно, идём, юный свинопас, если час протянешь, не сбежишь — значит, и дальше работать можно. Так, запоминай, порядок простой. Бахилы, роба, сапоги, коврик, журнал инструктажа.

Олег облачился, прошёл через санитайзер и расписался в журнале, что был подвешен после. Макс всё повторил, а затем робко спросил:

— А инструктаж?

— К свиньям сзади не подходить, штаны ниже колена не спускать, — Олег погыгыкал, это не сильно было похоже на смех, скорее на усмешку. — В твои обязанности будет входить давать им жрать, так что их жопу ты и не увидишь. За рыло свиней не мотай, они и так шевелятся не сильно много, а дёрнешь — так вообще охренеют, голова закружится, блеванёт ещё.

— Ясно, — Макса не очень тянуло мотать свиней, ему было удивительно, откуда возникла такая техника безопасности.

Они шли дальше, там было огромное хранилище с разными мешками. Ужасно воняло патокой, словно лизнёшь воздух — и язык будет сладкий.

— Это твоя обитель, Кормоцех, — Олег хлопнул по мешку с зерном. — Корм — это главное. Накормил хреново — свинья не набрала вес, свинья дешёвая, ты получаешь по шапке. Набрала — тебя гладят и носят на руках, уяснил?

Макс кивнул. Он и не думал, что это настолько поставленный на поток процесс.

— Дём дальше, — сказал себе в нос Олег и распахнул следующую дверь. — Так, это у нас маточник, как их кормить — посмотришь в таблице, она у нас в прошлом цехе. На каждой свинье нарисован месяц краской, сравниваешь по таблице, даёшь сколько нужно. Там всё ясно.

— А если перекормить? — Макс глянул на свиней с распухшими пузами.

— Свиноматку не перекормишь, а вот поросята могут сдохнуть, прямо в утробе. Дальше, — Олег провёл его через узкий проход между свиньями куда-то вбок, и оглушительный визг поросят оглушил Максима. — Родильное. Главное место, тут решается, сколько будет денег через полгода или сколько потеряем, если поросёнок сдох. Держал когда-нибудь поросёнка?

Макс отрицательно помотал головой, а Олег оторвал от соска самого жирного и протянул его молодому человеку. Он попытался его как-то удержать, но поза была достаточно неудобной, он касался задницы поросёнка и уделал перчатку в свежем дерьме.

— Молодец, талантище, сразу правильно взял, — Олег отобрал поросёнка, и тот в страхе убежал. — Так, дальше у нас ясли, там самые кайфовые свиньи, они ещё не воняют, но через месяц они начинают вонять, как жиреют.

— Кайфовые? — Макс не понял, как свинья может быть кайфовой, свиньи и свиньи.

— Не бери в голову. Дальше место, где ты будешь бегать большую часть времени. Это откормник, хряков тут не трогай, куснут — без пальца будешь.

— Так пришить же можно, — Макс слышал такие истории, как пришивали отрубленные пальцы.

— Ну как он из задницы выйдет, можешь попытаться. Но в общем-то это всё. Дальше курилка, вопросы есть?

Макс, никогда не курящий до этого, окинул в очередной раз хозяйство и посмотрел на зоотехника.

— А сигаретка найдётся? — ему ужасно захотелось перебить запах дерьма в носу, но не уйти.

— Обижаешь. Ну, а если надумаешь, к нам на службу, на постоянку, ты мне маякни. А так расчет посуточный, заберешь у бухгалтера, налом.

Три следующие дня Макс работал на свинарне. Неведомые «зарплатные» деньги перестали приходить, а на свинарне, пусть это и были копейки, давали достаточно, чтобы он приехал, когда это было нужно, к Катюхе с цветами и целую ночь провёл в квартире её родителей, где было не в пример чище и уютнее, чем у него.

На свинарне ему было по-настоящему КАЙФОВО, он даже сам не понимал отчего. В шесть утра он просыпался счастливым и ехал на мопеде, тряся мягкое место по разбитой дороге, и даже иногда задерживался на полчаса-час просто так, чтобы погулять. Среди свиней.

На четвёртый день Макс сорвался. Он позвонил Олегу и сказал, что не выйдет, на резонные слова — «Почему? Мы на тебя очень рассчитывали, трудно будет найти замену», — Максим ответил, что ему нужно подумать. День он просто скитался по городу, доедал еду, которую закупил в начале недели, запасы кончились, и Макс решил, что на следующий день попробует заработать «честно». Он взял дорогущую зеркалку у Валеры в музее, которой там фотографировали экспонаты, и дал объявление о фотосессии за три сотни рублей — ему бы хватило на то, чтобы купить себе пачку пельменей, благо ведро майонеза по-прежнему не кончилось.

Словно в насмешку над его тягой к работе, пришла «зарплата». Денег было совсем немного, какие-то жалкие две тысячи с копейками. Снова удивительная точность. Но Макс решил не тратить их, чего бы это ему ни стоило. Сделанные фотографии вполне устроили молодую пару, но вскоре в группе города появились эти фото с ужасной подписью: «Не идите к этому фотографу, мы заплатили деньги, и посмотрите, какие ужасные фото», — а в комментариях огромное количество школьников, которые насмехались над чем угодно, в том числе и над ним. Пельмени совсем не утолили голода, пускай он и бахнул в них столько майонеза, что хватило бы даже свинье. Макс тупо смотрел в экран, листал злые комментарии и чувствовал себя даже не свиньёй — хуже: городским дурачком, над которым смеются просто так, по привычке.

Вечером позвонила матушка, голос её был грустным, Максим всегда старался помочь ей как мог, она растила одна и растила его как могла.

— Алло, Максик… — она выдыхала слова с такой неловкостью, словно бы это был приговор. — Я тут в аптеке, ты меня прости, я знаю, что у тебя денег у самого нет, но у тебя не найдётся случайно, — матушка словно пискнула, — две тысячи сорок рублей… Просто у меня получка завтра, я всё отсчитала по чекам, должно было дедушке твоему на лекарства хватить, а тут немного подорожали три препарата. Неловко просить, но…

— Всё в порядке, мам, у меня достаточно.

Макс положил трубку и до копейки перевёл всё матери. Он сидел в тишине и слышал, как на кухне капает кран. Раньше этот звук его бесил, а теперь показался даже уютным. Он совсем запутался.

Макс пытался торговаться с судьбой, на следующий день попытался устроиться на работу баристой в единственную кофейню Спинска. Он трижды пролил на себя кипячёное молоко, не мог отличить капучино от кофе с молоком, ведь это было одно и то же. После того как начала собираться такая очередь, что люди в толпе недовольно гудели, Максима поставили всё отмывать: полы, столы и стулья, а к концу смены заплатили едва ли треть от того, что обещали. «Нам нужен был бариста, а не уборщик».

Макс плюнул, как обычно. Копейки и копейки, но на банк капнуло ровно столько, чтобы заплатить в кафешке за Катюху, ведь та забыла свой кошелёк. Он смиренно приложил карточку к терминалу и даже не думал, какая там вышла сумма. Надо — значит хватит.

На исходе недели Макс всё-таки позвонил на свинарню, прямо в воскресенье, в шесть часов. Он не был уверен, что кто-то возьмёт трубку, но зоотехник Олег невозмутимо поднял:

— Алло, да, четвёртая региональная свиноферма.

— Алло, Олег, это я, Макс. Я хочу у вас работать, только не хочу кормить свиней… Хочу быть свиноводом, чтобы за поросятами следить, дерьмо не убирать от хряков.

— А я хочу, чтобы по крану вместо воды колбасу докторскую пускали, и че? — голос зоотехника был непоколебим. — Короче, если ты такой умный, приезжай, подпишешь договор, только учти, это тебе не день в день заработок, тут график шесть-один и испытательный срок. Обосрёшься — полетишь со свистом. Зарплата первого и аванс пятнадцатого. Думай, мудила.

Макс услышал, что трубку бросили. На такие условия ему было трудно согласиться. И следующие четыре дня он выходил из дома только в ближайший магазин, чтобы купить на «зарплату» еды, чтобы хватило. Внутри пустота — он не брился, Катюха, когда пришла, даже отказалась заходить на порог, заявив сразу, что в свинарник не зайдёт. Макс заявил, что он не свинья, но Катя просто молча ушла.

В воскресенье к нему пришёл Валера. Он стоял под дверью, но Максим наотрез отказывался открывать. Валера настойчиво стучал и звонил в дверь.

— Макс, слышишь, Макс, — голос Валеры был злым и властным, как же он поменялся за эти две недели. — Открой дверь, я тебе говорю. Быстро дверь открой. Почему не открываешь, а? Я не отвечу — я МЧС вызову или хозяйку твою, мы её влёт откроем, а потом будешь снова у мамочки жить.

— Не открою, Валер, иди в жопу. — Макс допил газировку, смял бутылку и бросил её в стенку. — Отвалите, мне нормально.

— Макс, я те косарь принёс! И проценты, а ну открывай, скотина кучерявая, — Валера колотил в дверь без устали.

— Я открою — ты скажешь, что я свинья.

— Ты мне новое что скажи! Я как будто не знал! Свинья, знаешь, офигенная тема!

— Думаешь? — Макс повернул замок, как зачарованный.

Валера, едва услышав звук замка, выбил дверь, откинув Макса на другой конец комнаты. Тот, совершенно не готовый, неприятно стукнулся копчиком об пол. Валера подлетел, хватая его за грудки, — Максим, пусть и был крупнее, но был настолько ошарашен, что даже растерялся.

— Говори, что? Наркота? Что с тобой? Почему у меня твоя девка обивает пороги, говорит: проверьте, дядя, увальня, совсем он плох стал! — Валера был одержимый, глаза безумные, словно бы он сама непоколебимость.

— Свиньи, Валер…

Тот словно сдулся. Его глаза непонимающе захлопали, он закрыл за собой дверь и разгрёб ногами скопившийся за эти дни мусор, разбросанный по полу, пока Макс был в «депрессии».

— Свиньи? Макс, ты скажи сразу, ты под кайфом?

— Нет… Хотя я сожрал три булки с маком, думаешь, это как-то повлияло?

— У-у-у, — Валера покрутил у виска пальцем. — Я всё понял. Собирайся. Скажи, Макс, а ничего с тобой не происходило занимательного, невероятного за последние дни?

— Да не то чтобы. Только вот деньги на счёт капали, копейка, но хватало, но я сколько в банк ни звонил — у них всегда что-то не работает. Ну и… мне кажется, что я точно ЗНАЮ, что создан работать на свинарне. Но это такая работа… позорная, что ли? Понимаешь?

Валера кивнул и начал всячески поторапливать Макса. Вскоре тот, относительно чистый, ехал в старом «Опеле». Спинск был небольшим, но улочек было достаточно, чтобы с непривычки заплутать.

— Куда едем?

— В библиотеку.

Макс сидел и печально дышал на стекло, а потом рисовал свиные рыла. В библиотеке было прохладно и просторно, пахло так, как всегда, пахнет библиотека. Макс думал: к кому они приехали, к библиотекарю?

Перед ним за столом сидела женщина, век которой клонился к старости, она словно бы выглядела так, как и должен выглядеть библиотекарь. Но взгляд её был слишком ясным, слишком молодым для такого лица.

«Здравствуйте, юный Максим», — Гость положил ручку, перестав рисовать на бумаге, и сделал запись в журнал.

Валера

Во всём Спинске людей с высшим образованием было едва ли пара десятков, а магистров и вовсе три человека: зоотехник с ближайшей свинарни, Валентина Михайловна — учитель русского языка Спинской школы (та была и вовсе доктор филологических наук) — и Валера. Вместо того чтобы счастливо найти себе работу в Екатеринбурге, он проделал, сначала на самолете, а потом на рейсовом автобусе, который ходил раз в две недели, томную пятичасовую дорогу «в гости к родителям», а в город так и не вернулся. Задержала, а точнее вынудила остаться, его школьная любовь.

За время, пока он грыз гранит науки и становился не похожим на своих пожилых деревенских родителей, Евдокия выросла. Из скромной девочки набожной семейки она превратилась в настоящую бизнес-леди, открыв в Спинске несколько пунктов выдачи двух «конкурирующих» служб доставки. Валера не представлял, откуда она достала на всё это деньги, но Дуня была очень нежна при их случайной встрече. А потом нежна на следующий день, и, честно, Валера, который в вузе особого внимания от девушек не получал, был сбит с толку таким вниманием. Но Евдокия уже на третий день призналась ему, что в школе была ужасно влюблена в него, а когда он приехал, решила, что своего не упустит.

Так и получилось: сначала пробежал год, потом ещё пара, на пятый год у Валеры умерла мать — по нелепой случайности. Женщина и так была сердечница, а тут переволновалась во время просмотра сериала, а отца дома не было. Но тот долго обременять мир своим присутствием не стал: с кончины матери захирел и вскоре ушел вслед за женой. Завели они Валеру очень поздно, так что он и на пенсии не успел посидеть — всего полгода как вышел, всю жизнь работал. Тютелька в тютельку дожил, чтобы немного передохнуть.

Они с Дуней с тех пор обитали в трёшке в центре Спинска, сделали ремонт в старой квартире родителей. Брат Валеры, укативший в далёкий и солнечный Ростов, в наследство вступать отказался. Валера считал, что ему было стыдно. Годы бежали, но детей они так и не смогли завести. Поначалу Валера грешил на себя, но потом, преодолев стеснение, проверился и понял, что дело вовсе не в нём. Они бы съехали, но бизнес у девушки шёл в гору, и к тридцати она смогла купить ещё одну квартиру, а на резонный вопрос Валеры — зачем ей? — та ответила: «На будущее».

Евдокия последний год, с тех пор как музей, в котором работал Валера, совсем перестал зарабатывать, а его зарплата уменьшалась в геометрической прогрессии, постоянно предлагала ему устроиться на работу к ней. Он постоянно глупо отшучивался, что не готов спать ради работы с начальником, но на душе кошки скребли. Не то чтобы он не мог себе ничего позволить, но Дуня прекрасно видела, что тот всё чаще влезал в родительское «наследство», которое со смерти родителей обещал себе не трогать.

И вот уже три месяца как они стали всё меньше говорить, больше ссориться и совсем перестали друг с другом спать. Оттого сообщение Дуни его удивило, расстроило, но не разорвало сердце:

— «Валера, я устала врать. Я больше тебя не люблю. Мои вещи оставь или, хочешь, выброси — я куплю себе новое. Прощай. Евдокия».

Он постоял на заправке ещё какое-то время, а потом поехал домой. Открывать музей в понедельник не было никакого толку. Вечером приедет — приберётся. Стас Саныч, директор музея, в него не приходил уже добрые две недели, крайний раз они виделись в бухгалтерии. Да и что таить, в общем-то, и все остальные разы тоже. У Валеры уже много лет складывалось ощущение, что он приходит два раза в месяц, чтобы расписаться в накопившихся бумажках и получить зарплату, а дальше живёт своей жизнью, про музей и не вспоминая.

Дома было тихо, словно бы призрак пробежался, выгнав живые души своим ужасом. Даже соседи не шумели, хотя те были любителями громкого сабантуя. Из кухни, с подоконника, задался грохот по полу — толстый кот Степан. Он неспешно растянулся, покрутился вокруг Валеры, и мужчина заботливо погладил его.

— Что, гладишь, скотина? Нравится? А пожрать мне с утра не положил, — рот кота открывался и, протягивая шипящие и гласные, говорил с ним человеческим голосом. Валера вскрикнул и осел на пол, отползая в угол. — Что орёшь? Эта твоя убежала, так дверью хлопнув, что я даже в подъезд забоялся прошмыгнуть, а теперь ты орёшь, как умалишённый. Успокойся. Твоей жизни же не угрожает опасность, чтобы кричать.

Валера перекрестился, пускай в высшие силы и не верил, но, заодно, и по-буддистски пару мантр прочитал. Кот сидел напротив и просто смотрел на него.

— Собака… и ведь почудится, — Валера медленно встал. — Может, крыша уже того…

— Не сомневаюсь, что того, не собака, а Кот, — Степан снова открыл рот, и Валера снова взвизгнул. — Но я и сам метаюсь в догадках, почему это ты внезапно стал меня понимать. Восемь долгих зим моей жизни ты был туп и глух к моему голосу, и вот — аминь — свершилось, а ты орёшь.

Валера достал телефон, набрал номер неотложки, намереваясь вызвонить скорую — вдруг это отравление каким-то газом или ещё что… Он позвонил, услышал голос диспетчера и тут же положил трубку. Не хватало ещё загреметь в дурку, нет уж.

— Ну и? — Степан подошёл и привычно начал точить когти об угол, словно бы то, что Валера его понимал, не меняло сути его кошачьей жизни. — Долго буду ждать? Я хочу жрать! Мясо! Мясо!

— Да не гунди ты… — Валера взял себя в руки, прогоняя оторопь. Руки немного дрожали, но он заставил себя подойти к холодильнику и достать початую пачку корма. Степан, ничуть не смущаясь, чавкал из миски. Валера смотрел на него и впервые за много лет видел не просто толстого ленивого кота, а существо с собственной волей, собственным голосом — и это было страшно.

Валера прислонился к косяку, чтобы не осесть на пол, и ждал, что сейчас он проморгается, и кот исчезнет как наваждение, и он проснётся в своей постели и с Дуней под боком. Степан доел, облизнулся, но ничего не происходило. Кот, не глядя на Валеру, прыгнул обратно на подоконник и начал устраиваться поудобнее, чтобы задремать.

Первый час Валера просто молчал, пытаясь осознать тот факт, что кот говорит — не как Чеширский, афоризмами да прибаутками, а как усталый человек, которому не с кем говорить, да и не особо хочется.

— И давно ты этого?.. — Валера растолкал дремавшего кота.

— Говорю? Да всегда говорил, — кот зевнул, показывая зубастую пасть. — Ты просто не слышал, у вас вообще, двуногих, глухота страшная. Мы это обсуждали пару раз с болонкой со второго этажа, но она так орёт, что слушать тошно.

— А сейчас почему слышу?

— А ты как думаешь? — кот спрыгнул и, виляя задницей, ушёл в другую комнату — спать на диван.

Валера, к разочарованию кота, не думал — он боялся. Но любопытство — страшная штука, сильнее любого страха, особенно у такого пытливого ума, как у сотрудника музея, пускай и глубоко провинциального. Он залпом осушил графин с водой, даже не наливая в стакан, а затем налил в миску молока и пошёл к Степану. Кот прищурился, полакал из миски и уселся в позе булочки, глядя на мужчину.

— И что интересного скажешь?

— Что у меня понос будет после молока завтра. А так, смотря, что ты хочешь услышать? — кот в очередной раз зевнул, словно его тяготила беседа.

— А что, ты можешь сказать то, что я не хочу слышать?

— Могу. Могу даже сказать то, что ты сам себе сказал бы, но боишься. Я много за вами наблюдал. Хочешь?

Валера устроился на ковре поудобнее, облокотившись спиной на шкаф.

— Ну давай.

— Ты столько лет живёшь с женщиной, которую не любишь. Точнее — жил, — сказал Степан и царапнул плед когтями. — И не любил никогда. Она тебя схватила за мошонку, потому что боялась, что не найдёт никого лучше. А ты послушно отдался ей. А теперь она от тебя сбежала, и тебе не больно, а стыдно, что ты как дешёвка пошёл за первой, кто тебя поманил. Это, во-первых.

Валера открыл рот, но кот не дал ему вставить и слова:

— Во-вторых, этот твой так называемый музей, за который ты столько лет держишься, — погорелый сарай с чучелами. Ты его ненавидишь, ты ненавидишь свою работу, но держишься за неё, потому что тебе страшно признаться, что жизнь пробегает, а ты даже не попробовал ничего другого.

— Погоди ты… — Степан достался ему в наследство от отца, оттого слышать его устами было словно это говорил родитель, который любил кота всей душой.

— В-третьих, — кот повернулся спиной, показывая задницу, — твой отец умер, думая, что тебе стыдно за них, что они такие «деревенские», как ты при «Этой» неоднократно упоминал, даже после его смерти. А тебе было стыдно за себя, что с ними ты не в своей тарелке, пусть они тебя и вырастили. Это разные вещи, но для мертвецов нет разницы, верно, Валера? Покойному не объяснишь.

Валера выскочил из дома как ошпаренный, а кот так и остался лежать на диване, засыпая. По дороге на работу он утешал себя мыслью, что это всё от нервов: сначала переутомление, потом Дуня, с кем не бывает. Он надеялся в музее разобрать бумаги да попробовать поискать какие-то экспонаты в интернете, но и тут его ждал неприятный сюрприз.

У входа стояла «министерская» чёрная «Волга» с номерами области, а внутри музея топталась комиссия. Те приезжали в прошлом месяце, но сказали, что решение о закрытии отложат, видимо, откладывать было больше некуда. Трое: женщина в очках, мужчина в сером пальто и ещё один, лысый, с выражением лица, будто бы раков ловить на речку пришёл.

Стас Саныч, к большому удивлению, был уже там и выглядел так, словно бы его достали прямиком из могилы: помятый пиджак, разные носки, неправильно завязанный галстук, запах перегара. Он явно торопился, а комиссия нагрянула, никого не предупредив.

— А вот он, наш старший научный сотрудник, Валерий… э-э-э… — директор замялся: за годы работы в музее он так и не выучил ни фамилии, ни отчества.

— Просто Валерий, — он махнул рукой, это ничего не значило.

— Прекрасно, — отрапортовал лысый и достал блокнот. — Мы из областного департамента культуры. Плановая проверка ничего не выявила, но федеральный орган приказал… Мы тут, как вы понимаете, люди подчинённые: сказали надо — значит надо. Вопрос по поводу использования средств, выделенных на реставрацию крыла и обновление экспозиции год назад… У вас, вроде как, пожар был? Сумма — четыре миллиона двести тысяч, а у нас есть отчётность только за прошлый год. Показывайте.

Стас Саныч тяжело вздохнул, оббежал взглядом фойе, пару закоптившихся чучел белых сов и вдруг сказал:

— Украли. — И тут же схватил себя за рот.

— Что, простите? — женщина в очках вопросительно подняла бровь.

— Украли, — ещё раз повторил директор. Голос его был до жути спокойный, а вот глаза полны паники. — Почти всё украли. Я взял немного, всего полтора миллиона, мне на операцию жене не хватало… А ещё откаты — за то, за это, за то, что получили грант. А что там осталось — не знаю, честно. Бухгалтер говорит «освоено», да я в бумаги и не лезу, моё дело подписать и всё. Вот.

В фойе повисла тишина. Мужчины переглянулись между собой и одновременно посмотрели на женщину. Та развернулась и вышла, доставая из сумки телефон, а лысый начал что-то записывать. Валера стоял, вжав голову в плечи, и ждал, что сейчас начнутся крики, скандалы и маски-шоу, но не случилось ничего. Комиссия спокойно, под руку, отвела Стаса Саныча в машину, а женщина сухо пообещала «разобраться», не задерживаясь в музее ни на секунду больше. Напоследок она кинула:

— Валерий, вы теперь за главного. И. о.

Валера остался один. Он поправил чучело совы, которое покосилось после того, как дверь музея громко хлопнула, улёгся на стол и начал думать. Вечером, к нему забежал Макс и вернул деньги. Что-то дёрнуло его, и он задал парню провокационный вопрос, а тот возьми и скажи правду от всего сердца.

Это натолкнуло его на мысль. Он набрал номер Сани с заправки, спросил, почему труп барсука был в таком состоянии, и Саня, как на духу, неожиданно ответил: «Прости, Лерыч, я его в багажнике на два дня забыл, а там жара была. Я как сел сегодня утром в тачку, чуть не сдох». Утром тот говорил совсем другое — мол, барсука привезли ночью и уже подгнившим. Валера позвонил ещё паре человек: старым знакомым, другу из вуза, старой знакомой. Все давали ему очень неприятные, но правдоподобные ответы. Дуня телефон не взяла — видимо, добавила в чёрный список.

Для Валеры всё это не могло быть совпадением, и он, лёжа на столе, куря одну сигарету за другой, прокручивал весь день в голове. И неожиданно вспомнил странного приезжего, который ехал с известным на весь город бомбилой Иванычем. Тот работал шофёром много лет и даже какое-то время возил их в соседний город учиться, когда в их Спинской школе травили тараканов.

Номера Иваныча у него не было, но через три руки он всё-таки смог найти заветные цифры и набрал немедленно, пускай и был поздний вечер:

— Алло, да! Мошенники? Идите на…

— Да постойте, Иван Иваныч, это я, Валера, который из музея. Помните, вы к нам в прошлом году внуков приводили…

— А! Валерка! — тон Иваныча моментально изменился. — Да, конечно, помню, Валерон! Ты ж сынок Пал Саныча, жаль, конечно, его — хороший человек был! Когда с голоду в девяностые мы тут чуть не сдохли, Валерка, батя твой всех накормил! Ему Манька до сих пор на могилку цветочки носит. Если бы тогда не он, молока бы у ней не было-то, а он нам откуда-то зайца целого приволок, кило на семь веса, смекаешь? Ох, времена были…

Манера бесконечно болтать, которая водилась за Иванычем, обезоруживала, но Валера собрал себя в руки и перебил мужчину:

— Иван Иваныч, вы меня простите, а не знаете, где приезжий, которого вы везли с утра, на заправке ещё с вами стоял? Высокий такой, с причёской причудливой?

— Ты про Гостя-то? Уж мне-то не показался высоким совсем, щупловатый паренёк такой, видно сразу — у них там, в столице, жратвы нормальной нет.

— А он из столицы, что ли, Иван Иваныч?

— Валер, ну ты себя послушай! А тебе чё, справочная служба? Ты нафига мне позвонил-то, ночь на дворе! — на фоне у Иваныча послышались детские крики и разгневанный вопль его жены. — Ты это давай побыстрее, а то у меня тут ЧП.

— А что случилось? Вам помощь нужна?

— Балда с буем разлучилась, Валерка, сам уж справлюсь. Давай быстрее.

— А вы не подскажете, где ваш гость остановился?

— Этого-то не скажу. Попросил высадить его возле библиотеки, ой… А я ж номера-то не взял его, как деньги-то ему вернуть? Валер, встретишь — косарь ему при случае закинь, а я те потом отдам.

Иваныч положил трубку. А Валера, не думая, поехал к Спинской библиотеке — может, удача ему улыбнётся? И удача правда улыбнулась: Гость сидел на лавочке у входа, недвижимо, в полной темноте, и смотрел куда-то в пустоту.

— Библиотека закрыта. Вы должно быть не местный. Иван Иванович вам передал, — эти деньги ему пришлось занять у Макса и даже заскочить в банкомат.

«Оставьте себе. Я знаю, что библиотека закрыта, — гость повернул голову к Валере, говорил он неспешно, спокойно, — И я, полагаю, здравствуйте, уважаемый».

— И вам здравствуйте, уважаемый. Мы с вами где-то встречались?

«Верно, встречались, но вы были заняты иными вещами и меня не заметили», — гость предложил Валере жестом присесть рядом.

— А зачем вы тут сидите?

«Жду открытия библиотеки. Меня выгнали, сказали, что откроются завтра. Я подожду».

— А зачем вам библиотека?

«Мне нужна художественная литература, уважаемый».

Валера помолчал несколько минут, глядя на Гостя, который мигал словно бы по секундам, равномерно, с постоянным ритмом, ровно, как и дышал. В этом ритме было нечто нечеловеческое, как в каплях воды из прохудившегося крана — кап-кап-кап, и не остановится. Если это приезжий, то Валера мог вполне ему выговориться — всё равно никому из местных он не расскажет.

— Знаете, со мной сегодня кот говорил. А ещё женщина ушла, а все вокруг словно бы сошли с ума… Мне все говорят только правду. Или это я сошёл с ума, я уже сам не понимаю. Вот вы как думаете, может, это стресс?

Валера вжал грудь в колени и смотрел в пол.

«Стресс? Не сомневаюсь, кортизол имеет большое значение, но ваши мысли о безумии слишком преувеличены, уважаемый. Во многом это обусловлено работой протокола. Но то, что у вас интенсивно трудятся надпочечники, сомнений нет».

— Протокола? Вы какой-то силовик?

«Валерий, я просто Гость. Это единственное, что могу сказать, не нарушив условия протокола. Всё-таки поймите, мы с вами схожи: моя работа — это найм, а протокол — просто одно из условий».

— И что делает ваш так называемый протокол? — Гость развёл руками, его движения начали пугать Валеру ещё сильнее. Особенно пугало то, что он не называл своего имени.

«В вашем случае — показывает истину. Видимо, это главная ваша страсть и стремление, и вы получаете её сполна. Большего, увы, я сказать не могу. Сами понимаете, истина дело тяжелое, не все смогут вынести, поверьте это для вашего же блага».

Валера почему-то кивнул, словно понял, но на самом деле ничего не понял.

«Но я вас утешу, Валерий: по мне, истина — одно из самых благородных стремлений. Мне очень интересно, к чему она вас приведёт. Видите, протокол только утром начал действие, а вы уже пришли ко мне. Стремление к истине поистине благородно», — Гость похлопал Валеру по плечу, словно бы утешая.

— А кот? — Валера свёл брови. Истина истиной, но почему заговорил кот, ему было не ясно.

«Степана протокол не трогал. Видимо, временная аномалия, возникшая вследствие его действия. Переживать не стоит. Для млекопитающего это совершенно не опасно: вот было бы это насекомое… Пройдёт, наверное», — Гость словно улыбался, но Валера не был уверен.

— И сколько будет длиться этот ваш «протокол»? — Валера отсел подальше от гостя, потому что тот приобретал для него всё более зловещий облик.

«Валерий, уважаемый, если бы я знал… Как только будет достаточно информации, чтобы получить результат».

Валера встал и отряхнулся. Раз уж так, то пусть. Он попробует поиграть по правилам. Окинул гостя взглядом, и лицо, которое было вначале, словно поменялось.

— А почему вы выглядите так? — Валера попробовал истину на вкус. Гость сказал, что тоже под действием протокола, так что мужчина не постеснялся.

«Относительно восприятия наблюдателя».

— А как вы на самом деле выглядите?

Гость молчал. Видимо, избежать лжи можно только молчанием. Валера вдруг понял: он спрашивает не человека, а нечто, что лишь носит человеческое лицо как маску, и маска эта может быть любой, от этого по спине пробежал холодок.

— Ладно, не буду допытывать. А относительно библиотеки — думаю, стоит попробовать устроиться туда на работу. Тогда после закрытия никто ничего не скажет.

Гость от удивления даже приоткрыл рот.

«Не подумал».

На следующий день Валера проснулся рано. Кота старался игнорировать, но кот, пусть и говорил, говорил совершенно безобидно, прося то о еде, то о том, чтобы ему почесали за ушком, а потом зачем-то попросил Валеру поставить ему огромный таз воды на кухне, только не слишком близко к еде. Когда Валера спросил зачем, кот ответил:

— Знаешь, хочется иметь уверенность в завтрашнем дне. Пожрать-то я знаю, где ты прячешь, а вот как ваши эти краны открываются — даже разбираться не хочу.

— А что может быть не так завтра?

— Ну Валер, я тебя умоляю, а вдруг кирпичом по голове стукнет — и всё, умер. Ты туда ходишь, на улицу, там опасно. Я, думаешь, почему дома сижу?

К обеду ему позвонили, сказали, что теперь его И. о. снято, и он полноправный директор музея. За месяц нужно найти достаточное количество экспонатов, чтобы очередная комиссия смогла решить: закрывать музей или нет.

И тогда Валера обезумел — насколько может обезуметь человек, получивший истину. Если никто не может ему соврать, значит, грех этим не воспользоваться. Он поехал в региональный центр, звонил всюду, ездил в министерство, ходил в прокуратуру. Там он рассказывал всё: про откаты, про грант, про то, как музею нужны деньги. Пытался добиться справедливости. Где-то его прямым текстом послали, а некоторые даже напечатали бланки, заполнили, но глядя в глаза честно, словно в один голос, но разными словами, говорили:

— Ага, Спинский музей. Молодой человек, времена тяжёлые. Мы, конечно, со своей стороны ничего не сделаем, но ваш формуляр, точнее его копию, пошлём в ещё одно внутреннее ведомство. Там скорее всего оно тоже пойдёт на полочку. Хотите, прямо при вас это сделаю?

Валера не сдался, пошёл в полицию, на что ему честно, улыбаясь в лицо, местный начальник сказал:

— А вы в себе, молодой человек? Нашли к кому обращаться! Вот мобильник украдут или убьют вас, не дай бог, — тогда обращайтесь, мы по камерам посмотрим! А какого-то Сран Сраныча искать, которого увезли в неизвестном направлении, — три лица, хищение имущества — это всё не наш профиль. Зато могу вас на сутки задержать до выяснения. Хотите?

Тут Валера порвался, накричал на полицейского и сутки просидел в камере. Ему это помогло остудиться, а следствию помогло дать пару чистосердечных — он сделал это не специально, но люди словно сами попадали под чарующе обманчивую сладость истины. До Спинска он ехал в тишине, даже не включая музыку, чтобы подумать о пережитом, но, когда вернулся домой, сел в прихожей и впился в засаленные волосы, — вдруг возникла надежда. А может, ему пришёл ответ, пока он сидел в кутузке?

Письмо на удивление быстро и правда оказалось в ящике, завёрнутое в красивый официальный конверт с кучей печатей и даже целой маркой.

«Уважаемый Валерий Павлович! Ваше обращение рассмотрено, и сообщаем, что в графе „освоение средств“ не предусмотрено слово „украдено“. В связи с этим жалоба заморожена до правильного заполнения бумаг. Обратная форма есть у нас на сайте…» — Валера читал и закипал на ходу. — «…а в случае самоличного выявления нарушений рекомендуем обратиться в правоохранительные органы по месту жительства…»

Дальше он не читал.

— Ну что, — сказал кот, — чего добился?

— Ничего. Сейчас я дам тебе пожрать.

— Да не надо. Ты пока куда-то делся, я пачку корма сухого сожрать успел. И наблевал на ковёр — ты уж прости, Валер, это от жадности, не удержался. А чего не получилось-то у тебя, кстати?

— Да всё не получилось.

— А-а-а… Раз всё, значит, высшим силам неугодно. Плюнь, погода разгуляется — станет получше. Давай полежим. Ты телевизор уже несколько дней мне не включал, а там ты такую передача была… Про птиц. А у диктора голос приятный убаюкивает, — кот лёг прямо на полку для обуви и попытался заснуть. — И лоток убери…

Следующие дни он сидел дома, читал и отдыхал. Своей правды он уже наслушался, лишь изредка выходил покурить с дедом со второго этажа — тот каким был хамом, таким и остался, из старого «истина» сочилась ручьём, ведь говорил он что думал. Валера бы и дальше лежал с котом и смотрел передачи на телевизоре. Один раз он даже сбегал для кота за кошачьей мятой, но услышал не столько чего-то разумного, сколько мычание и причитания «ка-а-айф». Из забытья его вытянула Катюха, девушка Макса, славная девочка, трудяга.

— Дядь Валер, — Катя стояла на пороге, а Валера открыл дверь в потрёпанном халате. Кот попытался выбежать в подъезд, но девушка ловко его подхватила. — Вы б к Максику зашли, а то что-то на сердце у меня неспокойно. Он словно бы помешанный стал. Папка его, когда помер, такой же был, но я его не трогала тогда — сам выбрался. А тут сердце девичье чует: залез он в говно по уши.

Поить девушку чаем он не стал, поехал до двери Макса, а от неё смердело ужасно, словно бы человек заживо гниёт. Или там живёт свинья. Он так перепугался за жизнь друга, что немного перегнул палку. Но, глядя после этого на Гостя, он хотел его допросить и вытряхнуть из него истину, но что-то внутри останавливало его. Словно бы этой истины он не хотел. Потому что правда, которую он мог услышать от этого странного существа, была куда страшнее той, что говорил кто бы то ни было. И к ней Валера ещё не был готов.

Рюмочная

Рюмочная «Север» открылась задолго до того, как город начал называться Спинском.

«Таким образом, любезная Вера, ваша добродетель — Милосердие… — Гость пил свой коктейль с помидором и морщился при каждом глотке. — Скажу вам, повезло не в пример больше, чем юному Максимилиану и уважаемому Валерию, оттого осознание того, что действительность вокруг вас поменялась, заняло не в пример больше времени.»

— Совершенно не понимаю, при чём тут милосердие…

За стол подсел Валера, он весьма агрессивно попытался отодвинуть Гостя, но тот сдвинулся раньше, чем Валера успел. Максим тоже пришёл — он наклюкался намного меньше Валеры, но всё равно был тёпленький.

— Милосердие, мать, — начал Валера, и Вера возмутилась, ведь она была не сильно старше его. — Оно к тебе, твоё милосердие. Все вокруг к тебе милосердны, даже если у тебя над головой взорвётся чёртова бомба, она будет к тебе милосердна. Я всё верно понимаю, Гость?

«Это ваша интерпретация, уважаемый Валерий. Чтобы познать Милосердие, с ним нужно жить. Ровно, как и понять Максима вам не дано — стремление к Истине, единственное, что вам по плечу. Не хотите на этот счёт поделиться?»

Свою истину Валера знал — знал так хорошо, что хотел бы стереть себе память. Стоило ему лишь принять её, истину, как часть себя, — он смог узнать с точностью до часа, когда Вера зайдёт в рюмочную. Просто посчитал, числа не обманывают, вот и пригодилась теория вероятности и высшая математика. Истине врать не могли не только люди: стоило ему начать читать учебники он драл волосы на голове, а про религиозные книги Валера даже боялся вспоминать… Невыносимая тяжесть.

— Не хочу. Скажи, Гость, ты же сам знаешь истину. К чему этот протокол? — Гость молчал. — Ну, я так и знал. Давай всё, всё, Вера приехала, стоит заканчивать представление.

— Почему? А мне стало интересно, — Максим даже немного разочаровался, его бремя было намного легче, чем у Валерия. — Служение, или как вы там его назвали?

«Всё верно. Максимилиана я понимаю лучше, чем кого-либо из вас, почтенные. В любом случае, мы ждём последнего. Только он не придёт сюда просто так, как вы понимаете. Вас протокол поломал и привёл ко мне, а вот он, боюсь, даже и не заметил. Думаю, поэтому мы и выбрали это место. Точнее сказать, вы, уважаемый Валерий, выбрали.»

— Это единственное место, куда Иваныч заезжает после рейса, до того, как поехать домой. — Валера икнул, но быстро взял себя в руки. — Он же последний участник протокола, верно, Гость? Или таких людей сотни?

«Сотня не требуется.»

Более развернутого ответа Валера мог и не ждать. До того, как приедет Иваныч, истина подчиняется Валере, а Валера истине, ему такое знание ни к чему. Ждали они его недолго: рюмочная закрывалась в три часа ночи, а шофёр заехал в неё в два пятьдесят. Он громко обстучал ноги перед тем, как войти, и, кряхтя, толкнул плечом дверь. Словно к себе домой, Иваныч не глядя, смотря скорее в пол и в никуда, чем на окружающий мир, подошёл к бармену.

— Сосо, налей мне как обычно. Я знаю, что закрываешься скоро, но будь добр…

— Иваныч, успокойся. — Грузин-бармен показал пальцем на четверых собравшихся, из которых он не узнал разве что Макса, потому что видел того лишь однажды, и то маленьким. — Я тому молодому человеку с усами проиграл спор, что не закроюсь до последнего посетителя. А спор, знаешь, дело святое. Сидите. Я так послушал, это, кажется, твои друзья.

Иваныч как-то сразу оживился.

— Ну так если друзья, то и налей за их счёт! И потом пивка принесёшь, раз уж посидеть собрались. — Сосо поставил три рюмки, и Иваныч, не отходя, выпил их, потом подошёл к столу. — А чё, день рождения у кого или просто за так пьём? Учтите, я алкоголик бывший, из большого спорта ушёл.

— Садись уж, Иваныч, — Веру, администратора, он узнал сразу, пускай та выглядела слишком хорошо для своих лет. — Ну что, как говорится, вот и сказочке конец?

— А чё за сказка? Меня не просветили. Я вот в такой рейс ездил, господи прости, к чёрту в дырку, сказал бы. Там деревенский магазин, три бабки слепых, две из них ещё и говорят-то — я слова разобрать не могу.

«Иван Иванович, думаю, перед тем как пить, вам всё-таки стоит поесть. Мы уже потеряли одного, нехорошо было бы, если бы и вы не были в сознании.»

— О, Гость! Так ты чё, не уехал ещё? — Бармен, как в самое время, принёс Иванычу остатки с давно закрытой кухни, и шофёр накинулся на них, словно ел в последний раз. — А ну-ка, совсем забыл! Тебя небось в монастырь надо отвезти, забыл, чего? Этого-то можно, но завтра уже. Манька с внуками смоталась к дочке, говорит, мол, Ваня, трубы перекрыла, как с рейса вернёшься — ковры выбей, ха! Я теперь-то на месяца три свободный человек! Ток чё делать буду, не представляю, а ну разберёмся. Да-а-а, а почему Валерка перепил так сильно-то?

— Горе от ума, дядь Вань. — Макс подал голос, на самом деле его уже особо не интересовала эта посиделка, ему завтра нужно было идти на работу. — Ну, и правильно Вера сказала, время подводить итоги. Только одного понять не могу: вы сказали, что моя… уже из головы вылетело… Спать хочется. С вами, занудами, пить — только в сон клонит. Валерка как уснул, совсем стало тухло.

«Ваша добродетель, Максим, — это Служение.»

— Нет, что служение, я помню. Я понял, знаете, не такая уж плохая участь — служить кому-то. Но почему я служу свиньям?

«Никто и не говорил, что это плохо, юный Максим. Ваши взгляды слишком двухполярные, нет вещи однозначно плохой или однозначно хорошей. Вы служите свиньям, потому что они не требуют от вас большего, чем вы представляете из себя на самом деле. Но все эти рассуждения вам лучше оставить вашему другу Валерию, мы с вами из другой породы, и с моей стороны служение — это великая добродетель.»

— Это всё замечательно, так, возвращаясь к первоначальному вопросу, который я хотел задать. А какая тогда, как вы говорите, добродетель принадлежит Иван Иванычу?

«Смирение.»

— Чё? — Иваныч отвлёкся от диалога Максима и Гостя, пытаясь в это время заигрывать с Верой, скорее не от желания, а просто потому, что он был уже почти стариком, а она почти ещё нет. — Вы тут про меня говорите? Так давайте будем!

Они чокнулись, а Иваныч с хрустом принялся доедать остатки каких-то ракообразных.

— Так и что, всё вернётся на круги своя? — В голосе Веры была надежда, ведь оставаться более здоровой, с послушным окружением, было… приятно. — Бывший снова запьёт, начнёт проигрывать деньги, а я…

«Вы этого желаете? — Гость пил какой-то очередной сумасшедший коктейль, может, бармен ему так мстил за то, что проиграл спор, но тот не сказал ни слова возмущения. — Поймите, любезная Вера, в действие протокол приводите вы сами. Как только я вас покину, механизмы протокола ослабнут, но последствия останутся. В целях безопасности нет смысла пытаться возвращать всё обратно, всё-таки для этого пришлось бы обратить пространственно-временной континуум, а над ним никто не властен.»

Иваныч присвистнул и перебил Гостя — он начал слушать где-то на словах «пространственно» и на них же закончил:

— Каки слова умные у вас в столице в обиходе-то. Это-то, слушай, время позднее уже. Гость, ты скажи, как тебе ночевать есть где? Жены нет, внуков тоже… Того, хочешь у меня заночуем, а завтра в монастырь съездим, добро? — Иваныч встал и отряхнулся. — Чё, молодёжь, вас по домам развезти?

— Иваныч, так ты ж того, махнул, — Вера с сомнением глянула на шофёра.

— Так, а кто в Спинске меня остановит-то, в ночь-то тёмную!

— Всё равно нельзя. Давай-давай, пускай Гость везёт, он всякую бурду весь вечер лакал, точно ноль промилле.

Максим помог погрузить Валеру, Вера прыгнула поближе к Иванычу, который травил женщине какие-то прибаутки про её мать, а Гость неспешно развёз людей по ночному Спинску по домам.

Первой он высадил Веру, ту у дома встретил старший сын. Она поёжилась от ночной прохлады, на секунду улыбнулась, может, хотела что-то спросить, но не стала. Гость тронулся с места, и женщина помахала габаритам. Вера ещё долго стояла у подъезда, отправив сына спать. Что-то важное уходило, но вместе с этим прибыло, и она понимала: прежней жизни не будет — ни плохой, ни хорошей. Только эта, новая.

Она кинула ключи на тумбу и позвала старшего, в его комнате все еще горел свет.

— Васька, а ты чего не спишь?

— Играл, мам, а потом ты написала…

Максима Гость довёз до дома Валеры и помог высадить полусознательное тело — тот проснулся ровно настолько, чтобы при помощи младшего товарища добраться до двери. На переднем сиденье похрапывал Иван Иваныч, и только подъезжая к его дому, Гость угодил в яму, и шофёр проснулся.

— Давай-давай, ложись, — он пытался уложить Гостя на койку. — Жрать захочешь — Манька пироги там оставила…

Утро было ясным и звонким, солнце ещё не теряло силы, но воздух уже пах влагой. Иваныч проснулся рано, Гость уже сидел на крыльце, в руках у него была какая-то бульварная литература.

— Ты этого, позавтракал?

«Позавтракал.»

— Тогда это, щас, я тут пару дел — и в путь.

Когда Иваныч наконец-то всё проверил, загрузил в кузов всего разного и даже завёл ЗИЛ, перед воротами его дома неожиданно показался Валера с целым баулом сумок. Лицо его было опухшим после вчерашней попойки, а запах стоял такой, что слышно было даже на расстоянии пары метров.

— Иваныч, привет. Я это... с вами хочу, в монастырь. Если места хватит, то подкинешь, я денег дам…

— Места-то хватит, — Иваныч высунулся из окна. — А ты чего, в монахи подался? Музей-то как же?

— Закрыли музей, — Валера пожал плечами, и в голосе его не было ни горечи, ни обиды. — Комиссия приехала утром, сказали: закрываем. И знаешь, я даже как-то рад, ни обиды, ничего, словно камень с души. Ну этот музей.

— А чего в монастырь-то? — Иваныч тронулся, и ЗИЛ, кряхтя, покатил по Спинску, собирая взгляды редких прохожих. — Истину, что ли, искать? Так ты ж её, говорят, уже нашёл.

— Нет, — Валера помотал головой. — Истину: ну её нахер. Я её налопался так, что за ушами трещит, могу просветить. Вот знаешь, сколько на самом деле стоят пирамиды в Египте, — Иваныч махнул рукой, давая понять, что ему не интересно, — То-то же. Вот и мне до конца жизни хватит. Мы с котом теперь монахи. Да, Степан?

Валера улыбнулся, впервые с ВУЗа его не интересовала никакая правда, ни чужая, ни своя. Ему хотелось проснуться в другом месте и пожить другой жизнью, не быть просто Валерой с кафедры естествознания.

— Да, — из сумки послышался голос, но Иваныч раскряхтелся ЗИЛом так, что не слышал.

Гость посмотрел на Валеру долгим взглядом и как будто бы улыбнулся, а может и нет, но ему показалось, что было совсем чуть-чуть, краешком губ. В улыбке не было ни грамма человеческого, но вместе с этим теплая, как у родного брата — он и сам ждал, что Валера решится ехать не за ответом, а просто так.

Дорога до скита заняла неприлично много времени. ЗИЛ Иваныча, словно бы обиженный, то и дело глох на подъёмах, застревал, но Иваныч, заряженный очень сладким чаем и целым рядом невоспроизводимых матерых ругательств, каждый раз возвращал его к жизни. Валера помогал по мере сил: толкал машину, подавал ключи, то бегал к ручью за водой, с умным видом смотрел вместе с Иванычем на закипевший радиатор.

Брат Фотий, проходивший через двор с охапкой дров, кивнул, будто расстались они вчера, и бросил:

— О, Гость вернулся, — Старый монах оторвался от сбора урожая, отряхивая заляпанные в грязи руки, — Что-то Иваныч зачастил, раньше по полгода не дождешься, а тут всего ничего прошло. А это кто? Новенький? Ну, заходите, скоро вечерняя служба, потом ужин.

Монастырская жизнь текла своим чередом, и возвращение Гостя было воспринято как нечто само собой разумеющееся — словно он уезжал в соседнее село за мукой. Валера, ожидавший, быть может, чуда или хотя бы торжественной встречи, был слегка обескуражен такой простотой.

Я сидел в келье и дописывал последние строчки в тетрадь для Гостя. Ту, которую писал для себя, вы читаете сейчас. Гость представил мне Валеру, которого я прекрасно знал. Гость показывал мне его. Тетрадь, которую я делал для него, он забрал. Я поставил последнюю точку и устало поте глаза. Гость взял её, взвесил в руке, будто пробуя на вес каждое слово, там было все что он показал мне, только человеческими словами.

— Валерий. Можно просто Валера… А это Степан, — кот, который приехал с Валерой, не отходил от него далеко, но, едва завидев меня, шикнул и ушёл. — Он теперь, получается, монастырский кот. Степан, только прошу тебя, веди себя прилично.

— Цыц.

Кот выскочил из кельи и пошёл по только ему ведомым кошачьим делам.

— Пойдёмте, покажу вам скит, до вечерни ещё полчаса.

Вечерняя служба прошла так, как проходила здесь всегда, — без лишней торжественности. Иваныч стоял в углу, стараясь не скрипеть половицами, а Валера, непривыкший к долгому стоянию, переминался с ноги на ногу. А Гость… Гость стоял вместе со всеми. Он крестился в нужных местах, кланялся, когда кланялись другие, и даже подпевал — всё так же жутко.

После ужина, привычной перловой каши с маслом, монахи разошлись по кельям. Иванычу и Валере выделили гостевую, со скрипящими койками. А Гость остался во дворе, и никто не окликнул его — в скиту привыкли.

— Уходишь? — Иваныч окликнул Гостя, он всегда чесался в том, что давали ему монахи, поэтому прихватил с собой из дома.

«Протокол завершён».

— Этого! А ты чё меня не возьмёшь? Ты ж обещал! Помнишь, когда в Спинск ехали?

«Обещал. Только мы можем с вами задержаться на пару дней».

— Да хоть на пару месяцев, ток если ты за харчи проставляешься! Я соседям сказал, что в санаторий поехал, так что всё пучком. Ток щас! Иосиф!

Меня окликнули из окна кельи, но я и так наблюдал за ними.

— Да, Иваныч!

— Ты этого, за ЗИЛом пригляди! И можешь даже поездить!

Гость коснулся руки Иваныча, и они просто исчезли. Я постоял ещё минуту, глядя на пустое место у ворот. Потом перекрестился и пошёл к ЗИЛу — надо было загнать его под навес, а то дождь обещали.