Предзимье

Предзимье

В начале ноября, когда Псковское озеро, или Пейпус-озеро, как называют его ревельские чухонцы, уже вовсю дышало холодом и сыростью, деревушка Дальняя Пожня казалась проклятым местом. Избы стояли почерневшие, с провалившимися крышами. Иссохшая и посеревшая трава оплетала покосившиеся заборы. Даже ворон не было видно. И только крайняя, у ольшаника, изба ещё держала дым над трубой. Там жил седой старик Михей. Сухой, согбенный, с окладистой нерасчесанной бородой. С ним старая собака неизвестной породы, такая же тихая и такая же упрямая.

Людей в деревне не осталось. Кто ушёл в Псков, кто на посады, кто просто не пережил прошлой зимы. Михей не ушёл. Куда ему было идти? Здесь стояла его изба, которую его отец когда-то сам рубил с соседской помощью. Под окном лежал камень, на котором чинились сети. В углу висела небольшая икона, тёмная от времени, возле которой часто стояла его матушка на коленях, пытаясь вымолить лучшей жизни для Михея. Тут прошла вся его жизнь.

Красавица жена, сынишка... Сына не стало в пятнадцать лет. Не вернулся с озера. А больше детей не завели. Через пару лет после сына и супругу унесла чахотка. С тех пор Михей был бобылем. Землицы не имел. Жил промыслом рыбы и охотничал, пока здоровья хватало.

На крыльце, положив голову на лапы, лежала собака. Когда-то давно приблудилась она Михею в его странствиях по лесу. Прижалась к ногам, виляя хвостом и заглядывая в глаза. Худая и грязная ковыляла на трех лапах. Видать выгнал её хозяин. Пожалел её Михей, приютил, подлечил. Так и осталась при нём и имела имя Лада.

Она сейчас уже плохо слышала и ходила тяжело. Но по ночам всё ещё поднимала голову, если за плетнём трещал сушняк. Службу знала. Михей разговаривал с ней. Больше то никого в деревушке не было. Даже стал забывать человеческую речь. А в одиночестве всякая живая душа становится собеседником.

— Ну что, Лада, — говорил он, стоя у крыльца и глядя на серое небо, — обложило. Быть снегу.

Собака поднимала уши, смотрела на него снизу вверх и будто отвечала:

— Быть, хозяин. Ты бы дров ещё принёс. Вон сколько натаскал, а всё мало.

— Мало, — соглашался старик. — Зима-то, видать, будет злая. Не как в прошлом году. В прошлом году снег лёг поздно, зато и морозов лютых не было. А нынче вишь, рябина густо уродилась, зайцы рано побелели, дым из трубы к вечеру книзу падает. К морозу.

— К морозу, — словно вздыхала Лада и клала морду на лапы. — Ты, дед, печь не топи дотемна. Экономь.

— Да уж не маленький, — усмехался он. — Ты лучше скажи, лапы у тебя не стынут?

— Стынут, — будто отвечала она. — Особенно та, которая сломанная была. Да и где ж им не стынуть, на таком то ветру?

И Михей открыл дверь в избу, пропуская собаку вперёд. Потом долго ещё стоял на пороге, слушая, как шумит черный лес. Тот шумел ровно, глухо, будто примерялся к зиме.

Дни стояли короткие. С утра в окне мутнело, к обеду серое небо опускалось ниже, а к вечеру лужи затягивало тонким ледком, который хрустел под лаптями, как сухая лучина. Михей носил воду из колодца, колол ольху и берёзу, чинил плетень, конопатил пазы мхом. Лада ходила за ним по двору, иногда садилась у поленницы и смотрела, как он работает. Хотя глаза слезились и она частенько их закрывала. Только уши порой шевелились.

— Ты не гляди так, — говорил Михей. — Я ещё тебя переживу. У меня дед до девяноста дожил, и то всё на печи.

— Доживёшь, — будто отвечала Лада, поднимая голову. — Только ты ешь больше. Вон щи вчерашние остыли, а ты не доел.

— Доем, — кивал Михей. — Куда мне торопиться?

А торопиться было куда. По всем приметам зима шла тяжёлая, долгая. Михей знал это не по книгам — по костям. Кости у него ныли с Покрова, уж третью неделю, и это было вернее всякого календаря.

А утром начал падать первый снег. Редкими снежинками он ложился на чёрную землю и таял, но к вечеру всё же прикрыл двор, крышу и поленницу. Лада вышла на крыльцо, понюхала снег, чихнула и посмотрела на старика с укоризной.

— Чего, не нравится? — спросил он.

— Не нравится, — будто сказала она. — Холодно. Ты бы печь истопил.

— Истоплю, — ответил Михей. — Вот только дров ещё раз принесу. Не сидеть же всю зиму на одной охапке.

Он вышел к сараю и долго ещё слышал, как Лада перебирает лапами по снегу и тихо ворчит. Ему было легко от этого ворчания. В нём была жизнь, а не пустота.

Вечером они сидели в избе вдвоём. Печь гудела, лучина горела ровно, за окном темнело быстро, по-ноябрьски. Михей чинил старый тулуп, а Лада лежала у порога и смотрела на огонь в печи. За стеной завывал ветер, срывал с ольхи последние листья и уносил их в темноту.

— Ну что, Лада, — сказал старик, не поднимая головы, — дотянем до весны?

Собака подняла морду, посмотрела на него долго и внимательно и будто ответила:

— Дотянем, хозяин. Не впервой. Ты только не хворай.

А за окном уже была зима...