Полка

Глава 1

ПОЛКА

Маленькая повесть о порядке, хаосе и японцах

ЯПОНЦЫ ГОВОРЯТ…

Витале было сорок два, и он клал кирпичи. Клал их ровно, быстро и красиво, шов к шву, ряд к ряду, так, что прораб каждый раз говорил одно и то же: «Виталя, тебе бы храмы строить». Виталя усмехался, потому что в храмы не верил, а верил в цемент, уровень и сигарету после смены, и этой веры ему вполне хватало. На работе у него получалось всё, дома же ничего. Дома всё валилось из рук, трескалось, перекашивалось и обрастало пылью, как будто квартира мстила ему за что-то давнее и точно знала, что именно.

Лена, жена, ушла три года назад, сказав на прощание: «Виталя, я устала жить в хаосе». Она забрала шкаф, кота и уверенность в том, что жизнь можно наладить, а Виталя остался с диваном, телевизором и бетонной пылью под ногтями. Иногда ему казалось, что квартира дышит, то кран потечёт, то обои отойдут, то сосед снизу начнёт стучать по батарее, будто Виталя специально топает.

А вчера он смотрел телевизор, и там показывали японцев. Японцы складывали вещи в идеальные белые коробки, подписывали их каллиграфическим почерком и улыбались, и у них не было ничего лишнего, только минимализм, дзен и какая-то вселенская гармония. Женщина в белом свитере говорила, что каждая вещь должна знать своё место, мужчина в очках добавлял, что если вещь не радует – отпусти её, а ведущий сказал, что японцы верят: порядок в доме – это порядок в голове. Виталя посмотрел на стол, где лежала засохшая гречка, три пустые бутылки, старый мастерок и книжка без обложки, потом на пол, где белел стиральный порошок, просыпанный ещё прошлой осенью, и валялся носок, потерявший пару года три назад, и понял, что голове его соответствовало.

«Надо купить полку», – подумал он, потому что полка – это маленький порядок, островок, плацдарм; повесишь полку, поставишь на неё что-нибудь, глядишь, и в голове что-нибудь встанет на место. Японцы бы начали с выброса мусора, но Виталя решил начать с полки – так было понятнее. Он встал с дивана, надел куртку, проверил карманы и обнаружил в одном зажигалку, а в другом саморез. Откуда взялся саморез, он не помнил: саморезы в его жизни появлялись сами, как тараканы, как долги, как мысли о том, что надо бы что-то изменить.

Магазин встретил его запахом опилок и дешёвого клея. Виталя долго ходил между стеллажами, трогал ДСП, читал названия цветов: «Орех», «Венге», «Сосна». Венге звучало как имя китайской болезни, но выглядело как тёмно-коричневое. Он взял самую дешёвую, за двести рублей, и уже двинулся к кассе, когда его окликнул продавец: «Мужчина, к полке нужны дюбели». Продавца звали Аркадий, у него была рубашка в клетку, бейдж с углом и взгляд человека, который знает про дюбели всё, а про людей больше, чем хотел бы, и он стоял у стеллажа с крепежом, как часовой у знамени, явно предвкушая удовольствие от того, что сейчас кому-то объяснит, как он неправ.

– Там в комплекте, – ответил Виталя, показывая коробку.

– Это для гипсокартона, – уточнил Аркадий, вздыхая, как учитель перед двоечником. – У вас панельный дом? Тогда берите анкерные, иначе полка упадёт через неделю. Может, через три дня, как повезёт. У нас один мужчина тоже думал, что в комплекте, а потом пришёл за гипсом – не за материалом, за медицинским.

Виталя взял анкерные, потом саморезы, потом ещё какие-то клипсы, потому что Аркадий сказал, что без них «вообще не вариант», потом заглушки, потом маленький уровень с пузырьком, который сразу задёргался, как нервный, потом шпаклёвку на всякий случай, потом краску, потом валик и ещё одну полку угловую, потому что Аркадий сказал, что угловая полка «закрывает вопрос». Какой вопрос, Виталя не понял, но полку взял. Вместо двухсот рублей вышло почти тысяча, и на выходе он подумал, что японцы купили бы одну полку, идеально подходящую, и повесили бы её с первого раза, а он купил полку, три вида крепежа, шпаклёвку, краску и теперь чувствовал себя идиотом. Но отступать было поздно.

БЕТОННАЯ С**А

Дома он разложил покупки на полу, как хирург перед операцией, и достал из-под груды старых газет советскую дрель, пахнущую горелой пылью и утраченными надеждами. Отец когда-то говорил: «Виталя, сначала отмерь, потом отрежь». Виталя вставил сверло, приложил полку к стене, отметил карандашом дырки; карандаш сломался, и он отметил ногтем, оставив на серой стене грязную белую царапину. Потом начал сверлить.

Стена оказалась бетонной, не хлипкой перегородкой, которую можно прошить как масло, а настоящей, панельной. Сверло вошло на сантиметр и застряло, дрель завыла, задергалась, вырвалась из рук и упала, отбив кусок кафеля в углу. Виталя посмотрел на стену и сказал: «Бетонная с**а». В этот момент за дверью послышался шум, и дядя Миша, сосед, который всегда был в курсе всего происходящего в подъезде, высунулся в коридор.

Дяде Мише было шестьдесят восемь. Он тридцать лет отработал в ЖЭКе, вышел на пенсию и не нашёл ничего лучше, чем следить за подъездом: он знал, кто когда выносит мусор, кто с кем ругается, кто в каком году делал ремонт. У него был кот по кличке Бублик, которого он любил больше некоторых людей, и телефон с большим экраном, по которому он смотрел передачи про ремонт, а потом рассказывал о них Витале с видом эксперта.

– Виталя, ты там бомбу закладываешь? – спросил он.

– Полку вешаю, – буркнул Виталя, потирая ушибленную руку.

– Полку? А ты знаешь, что в панельных домах нельзя просто так сверлить? Там арматура внутри, попадёшь – искры полетят, пожар, дом сгорит. Я по телевизору видел. Мой шурин бетонщиком работал, говорил, если в стене попасть не в то место, можно весь дом ослабить. У нас плиты и так трещат, а тут ты со своей полкой. Ты хочешь, чтобы мы все под завалами оказались? У меня, между прочим, кот.

Виталя сказал, что сверлит на кухне и стена там не несущая, но дядя Миша возразил, что никто её не проверял, что Виталя строитель, а не инженер, и что у него даже телевизор в комнате висит криво, дядя Миша заходил вчера и видел. Виталя вздохнул: телевизор действительно висел криво три года, и это всех устраивало, но сейчас ему почему-то захотелось доказать, что он умеет ровно, и он попросил у дяди Миши перфоратор.

– Перфоратор? А ты умеешь им пользоваться? Он тяжёлый, там кнопка хитрая. Мой шурин как-то перфоратором себе ногу отбил, три месяца хромал.

– Умею, – твёрдо сказал Виталя, и дядя Миша, вздохнув, принёс перфоратор, который весил как маленький ребёнок, и велел вернуть через час, не сломать, потому что за него уплачен залог, и выключать при искрах, потому что огнетушитель он купит завтра, а то от этих полок и сгореть недолго.

Виталя закрыл дверь и включил перфоратор. Звук был такой, что в соседней квартире заплакал настоящий ребёнок. Виталя не остановился: он долбил стену, как шахтёр, как каторжник, как человек, который строит свой собственный ад кирпич за кирпичом. Дырка получилась глубокая, неровная, с краями, как у рваной раны. Анкерный дюбель вошёл идеально, полка повисла и перекосилась влево. Виталя открутил шуруп, вытащил дюбель, попробовал заново – теперь полка перекосилась вправо. С третьей попытки она встала ровно, но на три сантиметра выше, чем планировалось, и упиралась в карниз, так что поставить на неё было нечего.

Карниз висел там ещё с тех времён, когда Виталя верил, что шторы сделают интерьер уютным. Шторы давно сгнили на даче, карниз остался и мешал. Виталя взял отвёртку, открутил его, и карниз упал, подняв облако пыли и придавив стоящий под ним стул. Стул хрустнул, ножка сломалась. «Да твою ж», – выдохнул Виталя, но полка больше не упиралась, и он закрутил шурупы. Полка встала идеально. Ровно. Как у японцев.

Он отошёл, посмотрел и понял, что что-то не так: комната стала выглядеть ещё более запущенной. Без карниза стена казалась голой, больной, как будто он содрал с неё кожу. Тогда он решил повесить старую картину, с оленями, которую подарила тётя из Мурманска. Смотрели они так, будто знали, что добром это не кончится. Виталя достал картину из кладовки, приложил к стене и увидел, что она слишком маленькая для такого пустого места. Он попробовал повесить её на уровне полки, вышло нелепо, олени смотрели на полку с осуждением. «Ладно, пусть пока», – решил он и забил гвоздь. Гвоздь попал в то же место, где он сверлил, бетон раскрошился, и кусок штукатурки отвалился со звуком, похожим на предсмертный вздох. Образовалась дыра размером с кулак, сквозь которую виднелась красная кирпичная кладка. «Красиво», – сказал Виталя сам себе, и в этот момент соседская дверь снова открылась.

– Что там у тебя? Опять шум?

– Стена посыпалась.

– Я же говорил! – дядя Миша всплеснул руками. – Ты ослабил конструкцию, теперь весь подъезд может рухнуть. Я звонил в ЖЭК, они сказали, придут через месяц. Но если увидят эту дыру, штраф выпишут, тысяч на пять, не меньше. Ты самовольно вмешался в несущую стену, а я тебя предупреждал. Сейчас вот, – он вытащил телефон, – я сфотографирую, чтобы у тебя доказательства были, что я предупреждал.

Виталя устало сказал, что стена не несущая, но дядя Миша возразил, что проект дома Виталя не видел, а у его знакомого такая же планировка и там была антресоль, значит, стена держит перекрытие. Виталя сказал, что это кухня, дядя Миша ответил, что на кухне тоже бывает перекрытие, всякое бывает, и главное – не сверлить больше, потому что кот не хочет жить под завалами. Он сфотографировал дыру, полку, оленей и самого Виталю, после чего скрылся за дверью, а Виталя остался один перед стеной с дырой, голой стеной без карниза, полкой и одинокой картиной с оленями.

ПЯТНО

Он замазал дыру шпаклёвкой. Шпаклёвка была белой, стена серой, получилось пятно, как клякса. Тогда он решил закрасить его краской, нашёл на балконе открытую банку с плёнкой сверху, снял плёнку, размешал, покрасил, и краска оказалась на два тона светлее, так что пятно стало ещё заметнее. «Ну и хрен, – сказал Виталя. – Пусть будет так». Он посмотрел на полку: она висела ровно, но из-за пятна создавалось впечатление, что она перекошена оптически, глаз цеплялся за пятно и видел кривизну, и это сводило с ума. Виталя снял полку.

Снова остались дырки – три новые, из-под анкеров, и одна старая, из-под карниза. И пятно. И стул со сломанной ножкой. И картина с оленями, которая теперь висела на одном гвозде и перекосилась. Виталя сел на диван, открыл пиво и включил телевизор. Там опять показывали японцев: они собирали оригами из бумаги, и у них всё получалось ровно. Виталя посмотрел на свои руки, они были в цементе и краске, попробовал сложить журавлика из газеты, получился комок, и он бросил его на пол.

Он подумал, что японцы, наверное, никогда не вешают полки. Они просто живут с тем, что есть, и не пытаются улучшить мир вокруг себя, потому что знают: любое улучшение порождает новые проблемы, а идеально – это когда ничего не трогаешь. Он посмотрел на свою квартиру: в ней было пусто, грязно и дыряво; полка лежала на полу, опираясь на разбитый стул; картина с оленями висела криво; из дыры в стене торчала шпаклёвка. И это было почти красиво – как у японцев, только наоборот. Он допил пиво и решил, что больше никогда ничего вешать не будет: полка останется лежать на полу как напоминание о том, что иногда единственный способ не испортить жизнь – это вообще ничего в ней не менять.

Через час в дверь постучали. Виталя отдал перфоратор, дядя Миша посмотрел в комнату, увидел разгром и качнул головой: «Ну и бардак у тебя. Но японцам бы понравилось, они в бардаке смысл находят». Виталя спросил, думает ли он так на самом деле, и дядя Миша ответил, что видел по телевизору: у японцев там специально беспорядок делают, чтобы потом порядок навести, или наоборот, он не запомнил, но красиво. Он ушёл, потом вернулся и спросил, зачем Виталя вообще решил повесить полку, ведь он никогда ничего не вешал, десять лет живёт и даже лампочку в подъезде не менял. Виталя сказал, что посмотрел телевизор. «А, ну да, телевизор, – согласился дядя Миша. – Он многому учит. Я вот тоже как-то после телевизора решил балкон утеплить. Три месяца потом стекло вставлял. Зато теперь знаю, что не надо».

Виталя лёг спать, а полка осталась на полу. Утром он встал, наступил на неё, поскользнулся и упал, сломав мизинец на ноге, и теперь хромал, как шурин дяди Миши. «Японцы бы оценили», – прошептал он, корчась от боли, и пошёл на работу строить, потому что там, на стройке, у него всё получалось: кирпич за кирпичом, без всякой философии, просто кладка, как у нормальных людей. Прораб посмотрел на его ногу и спросил, что случилось.

– Полку вешал, – сказал Виталя.

– Японцы?

– Хуже. Я сам.

Прораб хмыкнул и ушёл, а Виталя взял мастерок, и кирпич лёг ровно, шов получился тонкий, аккуратный, стена росла ровная, как у японцев, только без дзена – с цементом, матом и перекуром. И почему-то от этого стало легче.

ЛЮДИ

Вечером он сидел на диване и думал о Лене. Лена была его женой восемь лет, работала в поликлинике, в регистратуре, собирала светлые волосы в хвост и поправляла очки двумя пальцами, и любила порядок, не японский, не дзенский, а обычный, женский, усталый: чтобы посуда была вымыта, чтобы носки лежали в ящике, а не под диваном, чтобы в доме было чисто. Виталя не понимал, зачем. Он вырос в семье, где порядок был понятием относительным: у отца в гараже инструменты лежали вперемешку с рыболовными снастями и старыми эротическими журналами, у матери на кухне всегда что-то кипело, шипело, падало. Дом жил, дом дышал, дом не был музеем. Лена хотела музей, и Виталя не мог ей этого дать.

Они ругались из-за мелочей: из-за чашки, оставленной на столе, из-за куртки, брошенной на стул, из-за пыли, которую он не вытирал. Лена говорила: «Виталя, я устала». Виталя говорил: «Я тоже устал». Никто никого не понимал. Потом она ушла, забрала шкаф, который они покупали в кредит, кота Персика, серого, толстого, и уверенность в том, что жизнь можно наладить. Виталя не злился на неё, он вообще редко злился, он просто жил, как умел, как получалось. Иногда он думал: если бы он тогда вымыл посуду, если бы повесил полку ровно, если бы вытер пыль – она бы осталась? Но потом понимал, что дело было не в посуде. Дело было в нём, в том, что он не мог жить по правилам, ни по чьим, даже по своим.

Лена звонила иногда, раз в полгода, спрашивала, как дела. Виталя говорил: «Нормально». Она отвечала: «Ну и хорошо», и вешала трубку. Он знал, что она вышла замуж за мужчину с квартирой в новостройке, у которого, наверное, всё висело ровно, все полки, все карнизы, вся жизнь. Виталя не завидовал. Он просто сидел на диване и смотрел на полку, которая лежала на полу.

Тётя Валя из Мурманска, сестра отца, работавшая на рыбзаводе, приезжала раз в год с чемоданами, набитыми рыбой, вареньем и странными подарками. «Это тебе, — сказала она, вручая картину с оленями, – чтобы ты помнил, что есть места, где холодно и красиво». Виталя тогда не понял: ему было двадцать, он думал, что красота это что-то другое, что-то громкое, что происходит в Москве, в клубах, в кино, а не в Мурманске и не на картине с оленями. Теперь он понимал, что красота была именно там, в холоде, в тишине, в оленях, которые стояли и смотрели вдаль, ничего не ожидая. Олени не осуждали, они просто висели и смотрели. Виталя думал: если бы тётя Валя увидела его квартиру сейчас, она бы вздохнула, достала из чемодана банку варенья и сказала: «Виталя, ты бы хоть посуду помыл». Он не мыл посуду. Он смотрел на оленей.

Через неделю пришли из ЖЭКа. Виталя был на работе, дверь открывать было некому, но дядя Миша, конечно, всё видел и позвонил ему на мобильный, единственный человек, который звонил ему на мобильный, кроме прораба и иногда Лены. «Виталя, тут из ЖЭКа приходили, двое, в оранжевых жилетах, спрашивали про стену. Сказали, жалоба поступила, что кто-то сверлит несущую. Я сказал, что не знаю, у нас все тихие, может, из соседнего подъезда. Но они придут ещё, через месяц, с проверкой, так что ты это, замажь дыру или что-нибудь придумай, а то штраф». Виталя поблагодарил и повесил трубку. Вечером он пришёл домой, посмотрел на дыру, она была замазана шпаклёвкой, пятно закрашено краской, всё почти незаметно, почти. Он представил, как приходят двое в оранжевых жилетах, смотрят на стену, достают бумаги, пишут акт, он подписывает, потом платит, потом всё равно ничего не меняется. Он сел на диван и открыл пиво, подумав, что, может, и хорошо, что придут: может, они что-то исправят, скажут, что делать, наведут порядок, как японцы. Но потом понял, что они ничего не исправят, они просто напишут бумагу, а бумага – это ещё один слой хаоса.

Через три дня дядя Миша постучал в дверь с коробкой в руках. В коробке была полка – такая же, как у Витали, дешёвая, из ДСП, цвета «венге».

– Ты где взял?

– В магазине, у того же продавца, Аркадия. Сказал, что ты недавно брал, наверное, у тебя всё получилось.

Виталя посмотрел на полку, потом на дядю Мишу, потом на дыру в стене, которая была замазана, но всё ещё виднелась.

– Дядя Миша, вы хотите повесить полку?

– Хочу. У меня в комнате стена пустая, Бублик смотрит на неё и скучает, надо что-то повесить.

– А вы умеете?

– Я в ЖЭКе тридцать лет работал, я всё умею.

Виталя вздохнул и предложил помочь, и дядя Миша посмотрел на него с подозрением:

– А ты умеешь? А почему у тебя тогда дырка в стене?

Виталя не нашёл что ответить.

Они пошли к дяде Мише. Квартира была маленькая, но чистая, всё лежало на своих местах, а Бублик, толстый кот, сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Он посмотрел на Виталю с презрением. «Бублик, это Виталя, – сказал дядя Миша. – Он хороший, просто у него руки не оттуда». Кот отвернулся. Дядя Миша показал пустую, серую, скучную стену, и Виталя понял, что здесь действительно нужна полка. Он взял перфоратор, а дядя Миша стоял рядом и комментировал каждое движение: ровно ли приложил, есть ли уровень, анкерные ли дюбели, а есть ли искры. Виталя сверлил, стена была бетонная, перфоратор выл, Бублик ушёл в другую комнату. Дырка получилась ровная, дюбель вошёл, полка встала идеально. Дядя Миша посмотрел на неё, потом на Виталю, потом опять на полку:

– Ровно. Как у японцев.

– Почти, – сказал Виталя.

– А почему у себя не так?

Виталя не ответил.

По дороге домой он думал, почему у дяди Миши получилось, а у него нет. Виталя вешал полку, чтобы изменить жизнь, а дядя Миша вешал полку, чтобы повесить полку. Может, в этом была разница.

ДЗЕН

Ночью Витале приснился сон. Он был в Японии, не то в Токио, не то в Киото, он не знал, где именно, и улицы там были узкие, дома маленькие, люди вежливые, все кланялись, и Виталя тоже кланялся, и у него получалось. Он зашёл в дом: дом был идеальный, белые стены, белые полки, белые коробки с каллиграфическими надписями, ничего лишнего, только чайник, чашка и цветок в вазе. В комнате сидел старик, смотрел на Виталю и улыбался.

– Ты пришёл, – сказал старик по-русски.

– Пришёл, – ответил Виталя.

– Ты хочешь порядка?

– Хочу.

– Тогда убери всё.

Виталя посмотрел вокруг, убирать было нечего, всё уже было убрано.

– Здесь нечего убирать, – сказал он, не понимая сути.

– Тогда убери себя. Ты – это тоже вещь, ты тоже занимаешь место, ты тоже создаёшь беспорядок. Если хочешь порядка – исчезни.

Виталя посмотрел на свои руки, они были в цементе и краске.

– Я не могу исчезнуть. Я работаю. У меня полка.

– Полка – это иллюзия. Полка – это попытка удержать то, что не держится. Жизнь не держится, она течёт. Ты не можешь её повесить.

Виталя проснулся. Было утро, полка лежала на полу, олени смотрели со стены, нога болела. Он подумал, что старик, может, и прав: порядок – это, когда ты принимаешь, что ничего не на своих местах, и живёшь с этим. Он пошёл на работу.

На стройке всё было просто: кирпич, цемент, уровень, мастерок. Виталя клал кирпич и не думал, руки делали сами. Прораб смотрел и кивал: «Виталя, ты лучший, тебе бы храмы строить». Другого он и не ожидал услышать. Виталя усмехался и думал, что на работе у него всё получается, потому что здесь есть правила: здесь нельзя ошибиться, здесь всё по уровню, здесь порядок не в голове, а в руках, здесь он не философ, он каменщик. Дома он пытался быть философом, пытался навести порядок, пытался стать японцем, и у него ничего не получалось. Может, не надо быть японцем, может, надо быть каменщиком везде, и дома тоже: просто класть кирпич, просто вешать полку, просто жить. Но дома не было уровня, дома не было чертежа, дома всё было криво с самого начала.

В обед он сел с мужиками, ел борщ, хлеб, сало. Санёк, молодой, весёлый, с руками в цементе, спросил, чего Виталя хромает.

– Полку вешал.

– И что?

– Упал.

– На полку?

– На полку.

Мужики засмеялись, Санёк сказал:

– Виталя, ты бы её на пол положил, и всё, никто бы не упал.

– Я так и сделал.

– И что?

– Утром наступил.

Мужики засмеялись ещё сильнее.

– Виталя, ты философ, тебе бы книги писать.

Виталя посмотрел на свой борщ, потом на небо, потом на стену, которую он строил, и сказал: «Может, и напишу».

А через месяц пришло письмо. Конверт был обычный, серый, с его адресом, внутри листок бумаги. «Виталя, привет. Это Лена. Как дела? У меня всё нормально. Мы с Димой купили квартиру, там есть балкон, я хочу поставить на балконе полки, но не знаю, как. Ты же умеешь. Может, поможешь? Если не хочешь – не отвечай, просто подумала, что ты можешь. Персик передаёт привет, он уже старый, спит целыми днями. Ладно. Пока. Лена».

Виталя прочитал письмо два раза, потом положил на стол, потом взял пиво. Персик, серый кот, который любил спать у него на коленях, который мяукал, когда он приходил с работы, который смотрел на него с укором, когда он не выносил мусор. Персик был старый, как и Виталя, как и полка, как и всё в этом мире. Виталя подумал: ответить или нет? Если ответить, придётся идти, вешать полки в новой квартире, с Димой, который, наверное, умеет всё, который не оставляет чашки на столе, который знает, что такое анкерный дюбель. Но Лена попросила, а она никогда не просила, она просто уходила. Он взял ручку, долго смотрел на листок, потом написал: «Лена, привет. Дела нормально. Полки вешать умею, но лучше позови специалиста. Я недавно одну повесил – сломал палец. Так что лучше специалиста. Персика погладь. Виталя». Он положил письмо в конверт, заклеил, пошёл на почту. На почте была очередь, бабушки, квитанции, извещения, и Виталя стоял и смотрел на объявления: «Продам гараж», «Куплю собаку», «Сдам квартиру». Жизнь кипела, люди что-то делали, что-то меняли, что-то покупали. Виталя отправил письмо и пошёл домой.

ОЛЕНИ

Вечером он сидел на диване и смотрел на оленей. Олени смотрели на него. Они были нарисованы плохо: снег не белый, а серо-белый, лес не зелёный, а серо-зелёный, олени не красивые, а просто олени. Но они стояли, и смотрели, и молчали. Виталя подумал: а что, если они всё понимают? Что, если они знают, что полка лежит на полу, что палец сломан, что Лена ушла? Олени не отвечали, они просто смотрели. И он подумал: а что, если вся его жизнь – это картина с оленями? Плохо нарисованная, но настоящая. Серая, но своя. Кривая, но живая. Он посмотрел на полку: она лежала на полу, и он мог бы её выбросить, мог бы сдать обратно в магазин, мог бы повесить снова, но не делал ничего. Полка лежала, олени смотрели, Виталя сидел, и в этом была какая-то гармония – не японская, не дзенская, просто его, витальевская.

Через день пришёл дядя Миша и сказал, что подумал: Виталя хотел повесить полку, а она лежит.

– Не получается, – сказал Виталя.

– А ты пробовал еще?

– Пробовал, – соврал Виталя.

– И что?

– Дырка.

Дядя Миша зашёл в комнату, посмотрел на стену, на полку, на оленей.

– Слушай, Виталя. А может, это и есть порядок?

– Что?

– Ну вот это. Полка на полу, дырка в стене, картина криво. Может, это и есть твой порядок. Не японский. Твой.

Виталя посмотрел на него, он будто прочитал витальены мысли:

– Дядя Миша, вы что, философ?

– Я тридцать лет в ЖЭКе работал, я всякого насмотрелся. У одного мужика вообще всё на полу лежало, и ничего, жил, смеялся, говорил, что так проще.

– И где он сейчас?

– Помер.

– От чего?

– От смеха.

Виталя засмеялся, дядя Миша тоже засмеялся, Бублик, который пришёл с ним, посмотрел на них и ушёл.

– Ладно, я пойду, у меня картошка закипает, – сказал дядя Миша и ушёл, а Виталя остался один. Он посмотрел на полку, на оленей, на дыру и подумал: может, дядя Миша прав, может, порядок – это когда ты знаешь, где что лежит, даже если это лежит на полу, даже если это криво, даже если это дыра. Он встал, поднял полку, поставил её к стене. Не прикрутил, просто поставил. Полка стояла, криво, но стояла.

– Ну и ладно, – сказал Виталя, пошёл на кухню, открыл пиво, включил телевизор, где опять показывали японцев, которые сидели на полу и медитировали. Он сел на диван, отпил пиво, посмотрел на полку, стал медитировать. Он позволил себе исчезнуть, и почему-то ему стало хорошо.

ЗИМА

Дядя Миша умер зимой. Виталя узнал об этом от соседки с третьего этажа, которая позвонила в дверь и сказала: «Виталя, дядя Миша умер». Виталя стоял в дверях и не знал, что сказать.

– Когда?

– Сегодня утром. Бублик мяукал, соседи услышали, дверь сломали. Он лежал на полу. Рядом с полкой.

Виталя пошёл к дяде Мише. Квартира была открыта, там были врачи, полиция, соседи, а Бублик сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Виталя подошёл к полке. Она висела ровно, он сам её вешал полгода назад. На полке стояла фотография: дядя Миша молодой, в форме, с женой. Жена умерла давно, детей не было, был только Бублик. Виталя посмотрел на фотографию, потом на Бублика, потом на полку, и подумал: вот она, жизнь. Человек живёт, работает, вешает полки, а потом умирает. И остаётся полка, и кот, и фотография.

Он забрал Бублика, соседи не возражали, кот был ничей, теперь стал Виталин. Он принёс его домой, кот осмотрелся, увидел полку на полу, понюхал, потом лёг на неё. «Ну вот, – сказал Виталя. – Теперь у тебя есть место». Бублик посмотрел на него, потом закрыл глаза. Виталя сел на диван, посмотрел на кота, на полку, на оленей, и подумал: может, это и есть порядок, когда кто-то спит на твоей полке, когда кто-то смотрит на твоих оленей, когда кто-то мяукает по утрам. Он открыл пиво, включил телевизор, там опять показывали японцев. «Ну и ладно, – сказал Виталя. – Пусть показывают». Бублик спал, олени смотрели, полка лежала.