Побочный продукт

Глава 1

Лента движется. Сорок сантиметров в секунду.

Клетки выстроены в геометрический ад — шесть ярусов вверх, ряды уходят в обе стороны до исчезновения, как аргументы в споре, у которого нет конца. Сорок восемь сантиметров в ширину. Тридцать семь в глубину. Пять тел на это пространство. Пять живых существ в одной клетке — не метафора, не преувеличение, именно так, именно столько, именно здесь.

Автобус № 36 едет со скоростью сорок километров в час. Шестьдесят человек внутри — столько, что воздух стал общим, тёплым от чужого дыхания. Виктор стоит у задней двери, вжатый в угол, и смотрит в запотевшее стекло. Там — его отражение, наложенное на темноту. Два Виктора. Ни один не выбирал этот маршрут. Ни один не думает об этом.

Марина просыпается в семь. За окном — липы, воробей на ветке, серое небо. Она встаёт медленно — живот уже большой, каждое утро немного удивляет сам себя. Варит кофе без кофеина, держит чашку двумя руками. Сегодня выходной. День свободный, весь впереди.

Господин К. едет в офис в тишине. Машина немецкая — звукоизоляция хорошая, снаружи не проникает ничего лишнего. За двадцать лет он выработал такую же внутри себя. Люди на улице, очереди, лица — всё это существует в другом регистре, не том, в котором он живёт. Он думает о квартальном отчёте. О встрече с советом директоров. О том, что Петров тянет отдел вниз и пора принять решение.

На конвейере — тепло и писк. Только что вылупившиеся, пушистые, жёлтые, живые — в том смысле, в каком живое ещё не знает, что оно живое. Оператор сортирует быстро. Один жест. Левая лента. Правая лента. Левая — жить. Правая — к машине с лезвиями, которая называется в регламенте «оборудованием для гуманной выбраковки». Птенцы на правой ленте пищат. Они полностью в сознании. Лезвия вращаются.

Пять тел в одной клетке — это пять клювов в одном пространстве, пять пар ног на скошенной проволоке — когти вросли в неё намертво, кандалы без цепи. Как будто есть куда бежать. Пять существ которые не могут повернуться не задев другое. Курица № 4441 стоит у передней стенки. Её клюв обрезан горячим лезвием в первый день жизни — без анестезии, иначе они расклюют друг друга до кости в этой тесноте, такова природа стресса, и природу здесь исправляют инструментом. Нервные окончания в клюве остались. Боль осталась. Клюва нет. Свет горит шестнадцать часов в сутки — без рассвета, без заката, без разницы между утром и ночью. Тело не знает времени. Тело знает одно: нести.

Виктор прикладывает карточку к турникету. Щелчок. Оператор №4, прибытие, 07:12. Надевает спецодежду — движение без мысли, как и все движения здесь. Нажимает кнопку подачи корма. Желоба вздрагивают. Серая масса ползёт по трубам — равномерно, без остановки — и выпадает в кормушки. Он идёт вдоль рядов. Клетки тянутся в обе стороны, одинаковые, бесконечные. Записывает цифры. Нажимает следующую кнопку. Его не просят думать. Его просят присутствовать, записывать, нажимать и убирать отработанное.

Марина идёт через парк — медленно, как ходят когда носят внутри что-то важное. Листья под ногами пахнут землёй. Рыжая собака пронеслась мимо и исчезла. Она фотографирует свет сквозь ветки — смотрит, удаляет. Не то. Идёт дальше. В кофейне на Садовой играет что-то джазовое, чай горячий и сладкий. Она сидит у окна, смотрит на улицу, на людей, на автобус — лица в его окнах смотрят в телефоны. Она думает: как хорошо что у меня сегодня выходной. Кладёт руку на живот. Просто так.

Цифры в отчёте правильные. Падёж — ноль целых семь процентов. Яйценоскость на единицу — двенадцать в неделю. Срок эксплуатации — семьдесят две недели, после — плановая замена. Господин К. подчёркивает последнее. «Плановая» — красивое слово, оно убирает из уравнения тело, боль, наклон проволоки под ногами, пять существ в одной клетке. Оставляет только график. Он любит графики. Это не бесчувственность — это профессионализм. Он поднялся туда, где сидит сейчас, именно потому что умеет отделять необходимое от лишнего.

Конвейер не останавливается никогда. Ни ночью, ни в праздники, ни когда ломается вентиляция и птицы гибнут от жары прямо в клетках сотнями — потому что остановка стоит дороже, чем погибшие. Это заложено в бюджет заранее. Ноль целых семь процентов — допустимая погрешность. У погрешности нет имени. У погрешности нет номера. У погрешности есть только место в строке расходов.

Она не спала никогда — не в том смысле, что лишена сна, а в том, что не знает разницы между сном и бодрствованием, потому что свет не меняется. Шестнадцать часов света, восемь темноты — но темнота приходит и уходит как команда, не как ночь. Нет рассвета который обещает что-то. Нет заката который даёт передышку. Есть свет, есть команда нести, есть проволока под ногами, есть четыре тела рядом — такие же горячие, такие же стиснутые, такие же без будущего. Она несёт яйцо. Смотрит ему вслед. Оно скатывается в желоб и исчезает. Она отворачивается. Это всё, что ей осталось из того, чем могла бы быть жизнь.

В углу секции 7 курица бьётся о прутья. Крыло сломано — о ту же проволоку, в которой живёт. Она не знает, что за этой клеткой — следующая. Что ряды уходят дальше, чем можно увидеть. Что даже если клетка откроется — за ней будет другая, просто с другим замком. Даже если свет погаснет навсегда — тьма не станет свободой. Она знает только прутья. Она бьётся о них снова. Тело ещё не согласилось — и в этом несогласии больше достоинства, чем во всём, что происходит вокруг.

Виктор записывает: «Травма, секция 7, клетка 4441». Идёт дальше. В обед — бутерброд, термос, телефон. Три года назад запах аммиака мешал есть. Теперь не замечает. Три года назад он смотрел на то, что видит. Теперь видит цифры — цифры не пахнут, не кричат, не смотрят вслед. Это называется адаптация. Без неё нельзя работать. Если честно — без неё нельзя жить нигде, не только здесь. Все адаптируются. Просто к разному.

Марина выходит из кофейни. Холодный воздух, запах листьев. Огни уже включились — темнеет рано. Прохожие иногда смотрят на живот — секунда, взгляд, и уже дальше. Она думает: надо зайти за продуктами. Молоко, хлеб, что-то к ужину. Город течёт вокруг — огни, лица, шум. Она часть этого потока и не думает об этом, как не думает рыба о воде.

Господин К. думает о Петрове. Хороший был сотрудник — но «был» здесь ключевое слово. Показатели упали. Решение принято. Господин К. не жестокий человек — он позвонит отцу на этой неделе, обязательно, он просто всё время откладывает. Он умеет заботиться о людях. Просто есть люди которые входят в уравнение — и люди которые из него выпадают. Петров выпал. Это не личное. Это плановая замена.

Семь миллиардов в год. Это число живых существ, которые вылупляются на правую ленту конвейера и заканчивают в лезвиях — потому что не той породы, не того пола, не той функции. Семь миллиардов — столько, что число перестаёт быть числом и становится абстракцией. Абстракция не пищит. Абстракция не тёплая. Абстракцию можно занести в бюджет и забыть до следующего квартала.

Пять тел в одной клетке. Экскременты падают сквозь проволоку вниз — на тех, кто в следующем ярусе. Шесть ярусов. Никто не выбирал свой. Те, кто внизу — в темноте и в том, что сыплется сверху. Те, кто вверху — в жаре ламп, которые никогда не гаснут по-настоящему. Кости слабеют от неподвижности — переломы позвоночника, грудины, рёбер прямо в клетке, в процессе жизни, которая и есть этот процесс. Через семьдесят две недели тело назовут «отработанным» и заменят. На место № 4441 придёт другое тело. Ряды должны быть полными. Ряды всегда полные.

Виктор едет домой. Те же шестьдесят человек, то же стекло, то же отражение. Заходит в аптеку — жена просила. Берёт лекарство. Выходит застёгивая куртку. Идёт домой. Ужин, телевизор, сон. Завтра в шесть сорок пять — автобус. Щелчок турникета. Кнопка корма. Желоба. Ряды. Цифры в журнале. Цифры не пахнут.

Марина входит в супермаркет. Белый свет — ровный, без теней, как в операционной. Молоко. Хлеб. Яблоки. Идёт привычным маршрутом — медленно, рукой иногда касаясь полок для равновесия. У холодильника с яйцами останавливается — вспомнила: закончились.

Господин К. едет домой в тишине. Достаёт телефон — позвонить отцу. Смотрит на экран. Убирает. Не сейчас. Город за окном маленький и управляемый. Все огни горят на своих местах.

Упаковки стоят ровными рядами. На каждой — зелёный луг под синим небом, куры в высокой траве, горизонт открытый, свет тёплый, всё живое и счастливое. «Фермерские». «Натуральные». «От счастливых кур». Картинка плотная — между тем что на ней и тем что за ней столько слоёв краски, сколько нужно чтобы не просвечивала реальность.

В эту секунду лента движется сорок сантиметров в секунду.

В эту секунду пять тел стоят на наклонной проволоке в темноте без рассвета.

В эту секунду Виктор открывает дверь подъезда.

В эту секунду господин К. убирает телефон и смотрит в окно.

Марина берёт упаковку. На ней — зелёный луг. Счастливые куры. Секунда — не больше. Кладёт в корзину. Идёт к кассе.

Кассирша пробивает молоко, хлеб, яблоки, яйца. Смотрит на живот — секунда, улыбка, дальше. Называет сумму. Марина прикладывает карту. Щелчок терминала — такой же, как щелчок турникета в семь двенадцать утра. Всё в норме.

Проволока не всегда из металла. Иногда — из привычки, из усталости, из способа жить. Из автоматического движения руки к полке с красивой картинкой. Из слова «плановая» перед словом «замена». Из умения не пропускать то, что мешает думать о главном.

Клетки выстроены в геометрический ад. Ряды уходят в обе стороны до исчезновения. Шесть ярусов. Никто не выбирал свой ярус. Это определяется при распределении — быстро, механически, раз и навсегда.

Лента движется. Сорок сантиметров в секунду не останавливаясь никогда.

Курица № 4441 снесёт сегодня ещё одно яйцо. Оно скатится в желоб. Она посмотрит ему вслед.

Боль не имеет цены.

Но яйца — да.