Ничего личного

Глава 1

— Занавески из отсека для сна, две штуки.

— Есть.

Грязно-лиловые занавески, на которые я пялился последний год, сложены в контейнер, отмечены в журнале. Взамен мне вешали почти такие же, но однотонно-синеватые. Я наблюдал из коридора, стараясь не оборачиваться в угол над шкафом.

— Ковёр из зоны прихожей, полтора на два.

— Есть.

Свёрнут в рулон, упакован в контейнер побольше. Вместо него разворачивали такой же по размеру, но противно коричневый. Я унимал дрожь, я не смотрел в сторону решетки.

— Художественная литература, двенадцать книг.

— Есть.

Не хочу даже знать, что в той дюжине томов, которые расставляли на мои полки. Я их не выбирал. Да и не из чего — всем гражданам положена лишь патриотически-пропагандистская литература из расчёта одна книга на месяц.

Уже заканчивают, скоро уйдут. И в вентиляцию не полезут — нет, не полезут! — им совершенно нечего там делать.

Я выдохнул, заперев за Бригадой Обмена дверь. Теперь подождать ещё часок-другой для верности — вдруг что-то забыли?

Огляделся. В моем стандартном жилблоке изменилось всё, но в то же время ничего не изменилось — такое же блёклое. Раз в год каждому жителю Государства меняют личные вещи — то, что не однотипная, одинаковая для всех мебель и быттехника, не обезличенная до униформы одежда, не расходные материалы вроде зубного порошка. Чтобы не привыкали, не привязывались. Потому что, согласно нашему тоталитарному строю, у нас не должно быть ничего личного.

Не знаю, как мы до такого докатились — родился уже при Государстве, а изучать историю и хранить воспоминания также запрещено. И я мог бы жить в спокойном неведении, ни с чем не сравнивая, как миллионы невыездных граждан в нашей наглухо закрытой стране. Но мне «повезло» регулярно бывать в соседней Республике — в удивительной, живой и свободной, сумасшедше яркой Республике, из которой не хочется возвращаться домой. Потому что я разведчик. Мне бы гордиться, но профессию я не выбирал, как и всё остальное. Всё, кроме Валерии.

Я наконец-то вытащил спрятанный за решёткой вентиляции свёрток: в нём вышитая тусклыми нитками (доступными в продаже тонами) бабочка, пойманная в маленькую рамку — единственное, что осталось от бывшей жены. Пару месяцев назад она отчего-то не спала три ночи, запершись в санитарном углу, а затем собрала скудную одежду, средства гигиены, и внезапно ушла, подав на развод. Лучше бы и незаконное рукоделие свое забрала — больно на него смотреть, не смею от него избавиться. Гладкие на ощупь стежки царапают мне сердце. Я хотел от Валерии детей, а не сувенир на память. И пусть трехмесячных младенцев отбирает Государство, выращивая в анонимных интернатах без права дальнейшего розыска, все равно у нас было бы что-то навсегда общее. Хоть что-то по-настоящему личное.

Сырость секретной подземной ветки пробирала больше обычного, холодок пробегал по спине даже на поверхности — когда я снова шёл по пёстрым улочкам Республики на встречу с местным агентом. Но встретили меня трое. Полторы секунды — вспомнить, чему учили в Департаменте — и тут же в бой. Первого удалось сбить с ног прямым ударом в челюсть, второго оттолкнуть в колючую клумбу. Я думал, сбегу от облавы, но третий противник оказался проворнее, успел достать меня чем-то тяжелым по затылку. Мешок на голову они мне надевали почти зря — сознание и так уплывало.

Это провал, это конец.

Когда сдёрнули мешок, я щурился в бетонной клетке без окон — привязан к стулу, по бокам конвой, передо мною стол под пыльной лампой, а за ним... Валерия?!

— Так это ты меня сдала? Но как ты узнала, что я разведчик?

— Разведчик — это я. А ты — раб Государства. Был.

— Вы что, убьёте меня?

— Разумеется.

Нет, невозможно, чтобы я погиб на территории Республики — просто потому, что официально меня никогда здесь не было. Новость о моей смерти стыдливо доползёт до Департамента лишь по тайным каналам. Для всех остальных я пропал: без вести и без шанса спровоцировать международный конфликт. Как любой другой схваченный шпион.

Но мне всё равно — я же умер.

Умер и воскрес. С новым именем, с новыми документами, где-то в цветущей глубинке Республики, в сонном посёлке, в небольшом кирпичном доме, куда привезла меня Валерия.

— Это мой дом. Твой дом. Наш.

Она обняла меня сзади за плечи, едва затворив деревянную дверь, я задохнулся — от всего, всего!

От солнечных лучей, запутавшихся в кружеве гераней на окнах.

От вензелей на ковре, щекотно ластящимся у ног.

От запахов специй, выпорхнувших с кухни.

От бабочек — десятков бабочек в рамках по всем стенам, вышитых самыми немыслимыми цветами нитей, самыми любимыми из всех в мире рук.

— Наш дом? Так это значит... Валерия, ты выйдешь за...

— Постой! — Моих губ коснулись шёлковые пальцы. — Теперь моя очередь. Ты станешь моим мужем? Снова и навсегда?

— Да, да!! Конечно, да! — Я заполошно целовал её, прижимал к себе, боясь, что снова растает. — Но почему ты бросила меня тогда? Куда исчезла, не предупредив? Я так скучал, сходил с ума! Почему, почему?

— У меня есть на то причина. Очень личная.

Как никогда мягко она увлекла мою ладонь к себе на живот. Я вскрикнул, мигом догадавшись.