Некогда

Глава 1

Борис просыпался каждый день в одно и то же время — в семь минут девятого. Не в восемь, не в восемь ноль пять, а именно в семь минут. Часы на прикроватной тумбочке, старые электронные с красными цифрами, давно уже показывали неправильное время, но Борис не поправлял. Ему нравилось, что они врут ровно на двадцать три минуты вперёд. Это создавало ощущение, что день уже немного украден, немного прожит без его участия, и от этого становилось спокойнее.

Он лежал на спине, глядя в потолок. Потолок был белый, но не совсем. В левом верхнем углу расползалось жёлто-коричневое пятно неправильной формы, похожее на карту какого-то несуществующего государства. Борис каждый день рассматривал это пятно и каждый день находил в нём новую страну. Сегодня это была Республика Мокрого Пятна с двумя полуостровами и внутренним морем, которое медленно высыхало.

Потом он садился. Позвонки хрустели, как сухие макароны, на которые кто-то наступил в темноте. Борис не мылся. Мыться означало начинать день по-настоящему, а он предпочитал оставаться в состоянии полусуществования ещё хотя бы час. Он спускался вниз в халате цвета старой горчицы, халат висел на нём, как флаг на безветренном флагштоке, и шёл на кухню.

На кухонном столе всегда стояла бутылка джина. Не та же самая, но всегда джина. Рядом — тоник в жестяных банках, лёд в морозилке, который он никогда не вынимал заранее, потому что лёд, не пролежавший в морозилке лишние два часа, становился слишком правильным и терял всякий смысл.

Борис брал высокий стакан. Стакан был мутный, с известковыми разводами внутри — следы сотен предыдущих джин-тоников. Мыть стакан казалось ему излишней формальностью, почти вызовом судьбе. Он клал в него три кубика льда (ровно три, четвёртый был бы уже наглостью), наливал джин до половины, потом тоник — медленно, чтобы пена поднялась красивым белым куполом и потом опала, как обречённая революция.

Первый глоток всегда был самым честным. Он говорил: «Да, это происходит снова». Второй — уже дипломатичнее. Третий начинал врать. К пятому Борис уже не помнил, зачем вообще нужны слова.

Он пил, стоя у окна. За окном был двор, в котором никогда ничего не происходило. Иногда появлялась старуха с тележкой, иногда собака без хозяина, иногда подросток на самокате, но всё это было как декорации, которые передвигают только для того, чтобы зритель не умер от абсолютной неподвижности.

К одиннадцати часам последний стакан заканчивался. Борис смотрел на пустую банку тоника и думал: «Надо бы купить ещё». Он знал, что пойдёт в магазин. Он всегда шёл.

Магазин находился в восьми минутах ходьбы. Ровно в восьми. Борис засекал время однажды и с тех пор ходил одним и тем же маршрутом, одной и той же походкой, даже если шёл трезвым (что случалось всё реже). Продавщица в синем жилете давно уже не здоровалась. Она просто кивала.

— Два джина, — говорил Борис.

— Какого?

— Который был вчера.

Продавщица брала две одинаковые бутылки и клала на ленту. Иногда Борис добавлял:

— И тоник. Шесть банок.

Иногда коньяк. Иногда сразу водку. Зависело от того, какая именно пустота сегодня требовала заполнения.

Наследство отца лежало на нескольких счетах. Борис не знал точно, сколько осталось. Знал только, что пока хватает. Иногда он заходил в мобильный банк и смотрел на цифры. Цифры уменьшались. Это было похоже на обратный отсчёт в старом фильме-катастрофе, когда все уже понимают, что взрыв неизбежен, но всё равно смотрят на табло.

Он возвращался домой. Ставил покупки на стол. Открывал вторую бутылку. Теперь уже не стоял у окна. Теперь садился в кресло. Кресло было старое, кожаное, с потрескавшейся обивкой. Когда-то отец сидел в нём и читал газету. Теперь Борис сидел в нём и не читал ничего.

К трём часам дня он уже был в той стадии, когда время становится вязким. Минуты тянулись, как расплавленный пластик. Борис мог смотреть на настенные часы десять минут подряд и не понимать, прошло ли пять минут или полтора часа. Иногда он пытался это записать, чтобы потом разобраться. Брал блокнот, открывал чистую страницу и писал:

«14:37 — выпил 180 мл. 14:52 — ещё 80. 15:11 — коньяк 50»

Потом смотрел на эти записи и не понимал, кто это писал и зачем.

Вечером приходила мысль о женщинах.

Борис говорил сам себе вслух:

— Бабы мне не нужны. Некогда.

Это была его главная формула. Он повторял её, как заклинание, как пропуск в следующую фазу опьянения. «Некогда» звучало убедительно. У него действительно было много дел. Нужно было выпить. Нужно было посмотреть в потолок. Нужно было вспомнить, почему ушла жена. Нужно было не вспоминать. Нужно было открыть новую бутылку. Нужно было не открывать. Нужно было существовать дальше.

Иногда он включал телевизор. Там показывали рекламу кредитов, лекарств от боли в суставах и женщин, которые улыбаются, держа в руках йогурт. Борис смотрел на этих женщин и думал: «Они тоже пьют. Просто по-другому. У них джин-тоник в йогурте».

Жена ушла два года и семь месяцев назад. Она не кричала. Не собирала вещи в ярости. Она просто сказала:

— Борис, я больше не могу ждать, когда ты начнёшь.

Он тогда спросил:

— А что я должен начать?

Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который спрашивает, почему нельзя дышать под водой.

— Жить, — сказала она.

И ушла. Без скандала. Без записки. Без последнего поцелуя. Просто исчезла из квартиры, как вода из стакана, который кто-то забыл на подоконнике в жару.

Сначала Борис ждал, что она вернётся. Потом ждал, что хотя бы позвонит. Потом перестал ждать вообще. Теперь он просто констатировал факт: жены нет. Как нет и многих других вещей. Например, смысла бриться по утрам. Например, менять простыни чаще раза в месяц. Например, отвечать на звонки.

Телефон звонил редко. Иногда звонила старая тётя из Воронежа, которая всё ещё верила, что Борис «может собраться». Иногда — незнакомые номера. Борис никогда не брал трубку. Он смотрел, как экран светится, как имя или цифры дрожат, и думал: «Это не ко мне. Это к тому Борису, которого уже нет».

К полуночи он обычно добирал водкой. Джин-тоник давно кончался, коньяк тоже. Оставалась водка — самая честная. Она не притворялась освежающей. Не притворялась благородной. Просто жгла и всё.

Он наливал в тот же самый мутный стакан. Без льда. Без тоника. Только водка и тишина.

Иногда он разговаривал с отцом.

Отец умер четыре года назад. Инфаркт. Прямо в этом самом кресле. Борис нашёл его утром. Газета лежала на коленях, раскрытая на странице с курсом валют. Отец смотрел в потолок, на то самое пятно, которое тогда было ещё совсем маленьким.

— Ну что, пап, — говорил Борис в пустоту, — ты же хотел, чтобы я жил хорошо?

Он поднимал стакан.

— Вот. Живу.

И выпивал.

Иногда ему казалось, что отец отвечает. Не словами. Просто ощущением, что воздух в комнате становится плотнее, как будто кто-то ещё дышит в этой комнате, но дышит очень осторожно, чтобы не спугнуть.

Борис не боялся привидений. Он боялся тишины между привидениями.

К двум часам ночи он обычно засыпал в кресле. Просыпался в пять или в шесть оттого, что шея затекла, а во рту было ощущение, будто он всю ночь жевал старую газету. Тогда он вставал, шатаясь шёл в спальню, падал на кровать и спал ещё два-три часа, пока не наступали те самые семь минут девятого.

И всё начиналось сначала. Он был очень занятой человек. Ему действительно некогда.

Каждый день он вёл огромную, изнурительную работу по поддержанию собственного исчезновения. Это требовало точности, дисциплины, ежедневного повторения ритуалов. Малейшее нарушение порядка — например, если бы он вдруг помыл стакан или ответил на звонок — могло разрушить всю конструкцию.

Иногда, в самые трезвые минуты, он думал: «Может, это и есть моя профессия теперь? Профессиональный пропивающий наследство. Специалист по медленному самоупразднению».

Ему даже нравилось это звание. Оно звучало солидно. Как будто он получил степень в университете, которого не существует.

Борис не считал себя алкоголиком. Алкоголики ходят на собрания. Алкоголики пьют из горла в подворотнях. Алкоголики плачут и просят помощи. Борис же просто пил. Систематически. Аккуратно. Как человек, который каждый день поливает цветок, зная, что цветок всё равно умрёт, но ритуал полива должен быть соблюдён.

Он не жаловался. Не искал сочувствия. Не писал длинных постов в социальных сетях. Он просто продолжал.

День за днём. Стакан за стаканом. Пятно на потолке росло. А наследство таяло.

И в этом была какая-то строгая, почти математическая красота. Борис не знал, сколько ему ещё осталось. Но он знал одно: завтра в семь минут девятого он снова проснётся. И снова начнёт. Потому что он очень занятой человек. И ему действительно некогда.

Утром в семь минут девятого Борис, как всегда, открыл глаза. Но в этот раз потолок смотрел на него иначе. Пятно в левом верхнем углу больше не было картой несуществующей республики. Теперь оно имело чёткие очертания: прямые линии, углы девяносто градусов, маленькие прямоугольники внутри большого прямоугольника. Пятно превратилось в план квартиры. В собственную квартиру. Только нарисованную не тушью и не карандашом, а чем-то вроде старой кофейной гущи.

Борис лежал и смотрел на этот чертёж очень долго. Потом медленно повернул голову. На тумбочке, там, где обычно стояла пустая банка тоника, лежал листок. Обыкновенный лист А4, слегка пожелтевший по краям, как будто его долго носили в кармане. Текст был напечатан на старой матричной принтере — те самые буквы с рваными краями и лёгким запахом нагретой краски.

Уведомление о начале процедуры № 47/19 «Переоформление наличного существования»

Уважаемый гр. Борис Сергеевич К.!

В соответствии с пунктом 3.2 раздела IV «Временные формы бытия» и на основании заявления, поданного Вами в период с 14.07.2023 по 03.11.2025 (дата подачи считается условной, так как заявление было выражено не в письменной, а в поведенческой форме), уведомляем Вас о начале процедуры переоформления.

Срок действия процедуры: неопределённый, с возможностью досрочного прекращения при выполнении любого из следующих условий: а) полное прекращение употребления жидкостей крепостью выше 4,7 %; б) совершение действия, которое невозможно объяснить как «некогда»; в) появление третьего лица, которое будет настаивать на том, что Вы существуете.

Текущий статус: 78 % завершённости Ответственный инспектор: не назначен (функция передана самому процессу) Просим не препятствовать естественному ходу процедуры. Любые попытки саботажа будут расценены как добровольное ускорение процесса.

С уважением, Отдел незавершённых существований

Борис прочитал текст три раза. Потом взял лист двумя пальцами, как берут что-то подозрительно мокрое, и понёс его на кухню. Там он положил бумагу рядом со вчерашней банкой тоника и долго смотрел то на одно, то на другое, словно пытался понять, какое из двух явлений более реально.

Потом, как человек, который привык решать все вопросы последовательно, он начал свой обычный ритуал. Лёд. Три кубика. Джин. Тоник. Первый глоток.

Но в этот раз после первого глотка случилось нечто новое. Стакан вдруг стал очень тяжёлым. Не просто тяжёлым — он как будто наливался свинцом с каждой секундой. Борис с трудом удерживал его в руке. Пальцы дрожали. В конце концов он поставил стакан на стол, и тот издал звук, какой издаёт чугунная болванка, упавшая на деревянную поверхность.

Борис посмотрел на свои ладони. Они были обычные. Может, чуть более красные, чем обычно. Но не чугунные. Он снова взял стакан. Теперь он весил уже как небольшая гиря на десять килограммов. Борис с усилием поднял его ко рту и сделал второй глоток.

В этот момент он услышал звук. Тихий, но очень чёткий. Как будто кто-то перевернул страницу в книге. Где-то за спиной. Он резко обернулся. На кухне никого не было. Только старый холодильник гудел, как всегда, на одной и той же ноте.

Борис вернулся к столу. Стакан теперь весил уже как двенадцатикилограммовая гиря. Он всё-таки допил его — медленно, с перерывами, как пьют воду люди, умирающие от жажды в пустыне.

Когда стакан опустел, раздался второй звук переворачиваемой страницы. И одновременно с этим на столе, прямо на уведомлении, появилась новая строчка. Она не была напечатана. Буквы как будто проступали из самой бумаги, медленно, словно кто-то писал их невидимыми чернилами под лампой:

Текущий статус: 78,4 % завершённости

Борис смотрел на эту цифру очень долго. Потом он сделал то, чего не делал уже очень давно. Он пошёл в ванную и включил воду. Горячую. Долго стоял под душем, пока не стал красный, как варёный рак. Вода стекала по нему чёрными ручейками — столько грязи и копоти накопилось за эти годы, что казалось, будто с него слезает ещё один слой существования.

Когда он вышел, мокрый, дрожащий, завёрнутый в старое полотенце, на кухонном столе лежал уже другой лист.

Уведомление о временной приостановке процедуры № 47/19

Основание: совершение действия, классифицируемого как «необъяснимое с позиции «некогда»» (принятие душа в 09:47 без наличия гостей, без свидания, без медицинских показаний)

Срок приостановки: 72 часа

Внимание: в период приостановки запрещается:

употребление крепкого алкоголя в количестве более 0,0 литра;

произнесение фразы «некогда» в любой форме;

игнорирование телефонных звонков более двух гудков.

По истечении 72 часов процедура будет автоматически возобновлена на текущем уровне завершённости, если не будут выполнены условия досрочного прекращения.

Отдел незавершённых существований

Борис стоял посреди кухни, капая водой на линолеум, и впервые за очень долгое время почувствовал, что у него есть тело. Настоящее, тяжёлое, требующее дыхания, движения, температуры.

Он посмотрел на холодильник. В холодильнике было почти пусто: полбутылки водки, банка солёных огурцов с плесенью на крышке, кусок сыра, который уже начал самостоятельную жизнь. Тогда Борис сделал ещё одно действие, которое не совершал годами. Он пошёл в магазин. Не за джином. За продуктами.

Он купил хлеб. Настоящий, не батон, а чёрный, с хрустящей коркой. Купил масло. Купил помидоры — хотя терпеть их не мог всю жизнь. Купил даже пачку гречки — хотя понятия не имел, когда в последний раз варил гречку.

На кассе продавщица в синем жилете посмотрела на него так, будто увидела привидение, которое решило внезапно материализоваться.

— Вы… сегодня без джина? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Борис замер. Потом медленно кивнул.

— Пока без, — ответил он.

И впервые за три года услышал собственный голос не изнутри головы, а снаружи.

Когда он вернулся домой, часы показывали 11:23. На столе лежал третий лист.

Остаток времени до возобновления процедуры: 71 час 14 минут Замечено отклонение от траектории исчезновения: +0,7 % Рекомендация: продолжать в том же духе с целью достижения критической массы нелогичных поступков

Борис сел в кресло отца. Впервые за долгое время он не включил телевизор. Не открыл бутылку. Не уставился в пятно на потолке. Он просто сидел и дышал. И в этой тишине, впервые за много лет, он услышал, как тикают настенные часы. Они тикали очень громко. Как будто кто-то внутри механизма считал не минуты, а его последние попытки начать жить.