Мотыльки

I. Вторые лица

1975 г.

Было туманно, люди по волочились по сумрачным улицам на работу, загремели трамваи. Казалось, никто до обеда не произнес ни слова. Дети тоже собирались на работу, в школе их ждал труд не легче труда машиниста, строителя или государственного деятеля. Как обычно, устало сидят за партой, а на стекло словно наклеили серый ватман. Никуда не взглянешь — только голые деревья конца апреля. Так и бродит весь Ленинград полдня как сонные мухи.

Лишь от перемен ощущалось, что день движется к концу. К третьему уроку уже слышался ото всюду смех. Только кому-то никак не веселилось. Максим Грушев как скульптура застыл на задней парте у окна, положив подбородок на ладонь. Он смотрел на школьный двор, коричневую мертвую траву, как холодно шатаются от порывов ветки и разлетаются волосы прохожих. На истерзанной парте тетрадь девятиклассника.

Темно-синий пиджак Грушева висел на спинке стула, его растрепанные бледно-желтые волосы были такой длины, что слегка начинали виться, но не так длинны, чтобы ему делали замечания. Они ни в какую не укладывались, а утром всегда непоправимо заминались с одной стороны, впрочем, Максим давно перестал об этом заботиться. Он и сам не знал, что творится у него на голове. Что уж там в голове...

— Когда этот день уже кончится, — снова повторял себе Максим, — что мы здесь делаем, бродим туда-сюда, в школу ходим в такую прокисшую погоду. Ну… а куда ещё.

Оконная рама задребезжала.

— Вот что эта бабка там шастает? Разве ей так сильно надо туда, куда идет? М-да. Как муравьи, походим-походим да умрем. Нас уже и травили, и морили, а мы строим, строим. Скоро ходить будет негде.

Максим взял перьевую ручку и стал царапать железным кончиком подоконник.

— Если так подумать... Ничего и не поменяется, все только и будет "развиваться". Еще эта стерва бородавочная, чего она с этой географией прицепилась. Будто я когда-нибудь окажусь в Африке. В Африке... Что я там забыл.

Грушев взял непроливайку для чернил — стеклянную баночку с горловиной в виде перевернутого конуса — и стал резко переворачивать ее.

— Ну, в Африке хоть тепло, — подумал Максим и лег на парту.

На другом конце класса, за грядой пустых стульев, похожих на срубленные деревья, сидели три подружки: одна вальяжно на парте, другие — за партой.

— Да ну вас, я все равно думаю, что это у него от природы такие локоны, — сказала девочка с пшеничными волосами по плечи, сидевшая спиной к стене.

— Таня, я такие кудри только в журнале видела, а он же не модель какая-нибудь! — возмутилась темноволосая с аловатыми губами, что сидела на парте — ну, кажется, его скоро и вовсе попрут из школы, или прямо здесь наголо обреют. Вот же будет! — она расхохоталась.

— Да ты втюрилась, Лизка, — усмехнулась Таня.

— Пф! Видали и по лучше, — ответила она, — ты вот лучше Машу на этом поймай, иначе она за учебник математики замуж выйдет, — она снова рассмеялась.

— Может, лучше и так, чем от каждой юбки отдирать таких, он же бабник, — сдержанно ответила третья в больших круглых очках, — вчера с этой, а сегодня утром уже с ее подругой, — слегка разгорячилась она.

— Маш, ну а тот, который за тобой ухаживал… десятиклассник, — взволнованно обратилась Таня, — неужели прогорело?

Маша усмехнулась: «Да таких идиотов еще поискать».

— Как? Тарасов? Он же круглый отличник.

— Круглый дурак он, — выпалила Маша, — вишь ли! считает он, что у каждого только одно предназначение есть.

— А что сказал?

— Что бабы должны мыть посуду и жрать готовить...

— Прям так?!

— Ну нет... — Маша вздохнула, закатив глаза, и продолжила, — «девушка должна по хозяйству возиться, а мы, мужики, деньги зарабатывать и знания получать».

Лиза, зажмурившись, с треском рассмеялась.

— А потом еще сказал, что в средневековье только так и было. Это он намекнул, что мне в школе не место!

— Ой не могу! Какой балбес, — заразительно хохотала Лиза.

— Ну-у-у это болезнь, — хмыкнула Таня, опустила голову на руку и сонливо уронила взгляд на доску.

— А этот? — тихо спросила Лиза, мотнув головой на другой конец класса.

— Да фу… — пробубнила Таня, не отрывая глаз от портрета Ленина над доской.

Прозвенел звонок, все вокруг перестало звучать от визга, словно погрузилось в воду, и можно было лишь видеть друг друга, но нельзя ничего сказать.

Тут же вошла короткими шагами учительница и злобно посмотрела на красногубую Лизу. Невысокая женщина с пушком под острым носом и недовольным, бесформенным лицом остановилась и подняла края бровей. Она закрыла глаза и не двигалась, пока не кончился звонок.

— Лизавета, это вы что с губами своими сделали-та. А? — гнусаво спросила учительница.

— А это я, — начала жалобно Лиза, — Любовь Ибрагимна, обветрила, уж больно дует последнее время.

Лобовь Ибрагимовна дернула головой и, бормоча себе под нос, двинулась короткими шажками к столу. Лиза подмигнула подружкам и попрыгала к последней парте среднего ряда.

Любовь Ибрагимовна взвизгнула на Максима, тот поднял голову с парты и скоро с отвращением наносил на карту границы африканских стран. Свет из огромных рам бил, но был сер и совсем не радовал. Справа от Максима сидела Лиза и порой незаметно поворачивала на него голову. Темный силуэт мальчишки на фоне белого света выглядел словно центральный образ картины. Ее завораживал не сам хмурый парень, а то, как его пушистые волосы пропускали лучи бесцветного свечения. Они будто притягивали белёсую энергию, казалось, что между вольными кончиками, которые торчали во все стороны, собирается этот свет. А когда он поднимает голову от карты, смотрит в дальнее окно, она видит его ресницы и грубеющие черты мальчишки, которые незаметно для самого Максима превращались в очертания мужского лица.

— Лизавета, — глухо, словно из воды провизжала Любовь Ибрагимовна.

— Я! — вздрогнув, откликнулась растеряно девочка.

— Весна весной, а учёб-та по расписанию, — самодовольно съязвила учительница, волна смеха пустилась по классу.

Лиза цыкнула и вновь опустилась над Африкой, как бессмертная ленинградская туча.

— А что Лизка на Грушева засматривается, — шепнула Таня соседке. Маша подняла голову, затем прислонилась к уху Тани и прошептала:

— Лизавета Грушева...

Таня в миг бы рассмеялась на весь класс, если бы Маша не закрыла ей ладонью рот. Они обе обернулись на Лизу, представляя ее свадебное платье и как она идет под ручку с Максимом. У обеих на лицах красовалась лукавая улыбка.

Позади них от любопытства завертелся кудрявый парень с бледно-желтой канителью на голове: «Да куда они пялятся?» Он сидел с краю.

— Да не вертись ты, — пригрозил ему сосед, — продолжай, что там... — он был широк и с покорно выстриженной головой. Кудрявый откинулся на стуле и продолжил рассказывать:

— Он — измученный жизнью старик, к тому же ученый человек, оказался в плену у фрицев. Какие только тяготы он не пережил, а однажды вообще… — медленно проговорил он и остановился.

— Ну что там?!

— Да не гони ты, здесь торопиться нельзя.

вздохнул и навострился.

— Смелые ребята, совсем мальчишки, рыли под лагерем подкоп. Месяцами в глине возились, но он был неглубоким, и проходил, представляешь, прямо под дорогой.

— Сбежали? Удалось?

— Ну что ты, Герка, в самом деле, — заныл кудрявый.

— Ты как черепаха рассказываешь, говоришь смотрел, а что-то уже не верится, сочиняешь сидишь, — буркнул здоровяк и уставился на доску с хмурым лицом.

— Да ладно тебе, Гер.

— Ну тебя.

Оба замолчали.

— Над самым подкопом проехал грузовик и колесом провалился в проход, — тихо продолжил кудрявый. Гера сделал вид, что не слушает, — а там парнишка рыл…

Гера неспокойно завздыхал, не выдержав, повернулся, и посмотрел глазами, полными волнения.

— Раздавили?..

— Насмерть.

— Иэх! — Гера сжал кулаки, — как это все несправедливо! Не должны были они быть там… — он смотрел на друга, сдвинув брови, — а что если… если бы мы там оказались?

— В окопе?

— В плену, Искандер!

Первый притих, с удивлением наблюдая озабоченного друга. Кудрявый опустил взгляд и сказал:

— Кончилась война, Герка, давно.

— Да не в этом же дело.

На мгновенье класс стих, словно перед взрывом.

— Третья парта! — взорвалась Любовь Ибрагимовна.

Мальчишки подскочили от испуга и пристроились к парте, сложив руки дощечками.

— Магазиник, вы надо мной издеваетесь!

— Я не Ма… — возразил кудрявый, но Любовь Ибрагимовна перебила:

— Молчать! Не учишься сам, так Борзаху не мешай, — Любовь Ибрагимовна закончила и тут же вернулась к доске.

— Борзах-Борзах. Как она любит тебя, Герка, — кудрявый посмотрел на друга, а тот потупил взгляд в никуда, на его лице не было улыбки, грусти, на лице не было ничего. Искандер вздохнул и опустил щеку на кулак.

Кончился урок, зашумели коридоры. Дрогнув от холода, Грушев накинул пиджак на плечи и застыл у окна. Пошел дождь. За спинами забегали дети, заглушая радостным смехом шипение дождя. Где-то в классе изо всех сил хохотал младшеклассник в группе таких же маленьких солдатиков с важными портфелями, а в коридоре Любовь Ибрагимовна кричала на кого-то, несущегося со звуком самолета. Со спины подошли Гера и Искандер.

— Как достала эта язва, — пробормотал кудрявый, оглянулся и запрыгнул на подоконник.

Гера встал спиной к окну и задумчиво оттирал чернила с пальца. Грушев оторвал взгляд от пустой картины и посмотрел на товарищей. Вместо белого шума в своей голове он стал слышать смех детей, болтовню Искандера и увидел хмурое лицо Геры, а окно стало просто белым.

— Это ты, Косой, ей больше надоел, — вдруг заявил с улыбкой Грушев.

— Я? — глубоко возмутился Искандер, — да будь моя воля, я бы на ее уроки и носа не сунул.

— Она тебя пытается в Африку отправить, а ты отмахиваешься.

— К соплеменникам?

— К этим, — оживился Гера, — приматам.

Все трое затрубили смехом, заглушая окружающий хор. Вдоволь насмеявшись, они вышли из класса.

В коридоре они услышали крики, похожие на возгласы болельщиков. Когда они двинулись на звуки, к ним широкими шагами подошел низенький парнишка с руками в карманах, он резко остановился и с пафосом протянул ладонь.

— Здар-рова, ребята! — воскликнул он.

— Привет, Левка, а что там за шум? — спросил Грушев.

— А! Там Коршун в туалете дерется, — махнул рукой он.

Все трое сорвались в ту сторону; протиснувшись через узкий коридор, они оказались в первых рядах. Десятка два человек окружили бьющихся. На полу хрустело стекло, под ногами валялась оправа от очков, в центре — верзила швырял по туалету щурящегося дохляка лет тринадцати. Он измученно вздыхал, стонал то ли от злости, то ли от боли, но, как бы ни получал от верзилы, никак не отступал. "Давай очкарик! Заряди ему!" — кричали отовсюду. Дохляк с кровью из носа зарычал и с каждым вдохом не по-человечески поднимал костлявые плечи; он вцепился в верзилу взглядом исподлобья и внезапно понесся на рожон, уперся ему в живот и впечатал в стену. С размаху очкарик удачно заехал кулаком по лицу, тот скатился по стене на пол от испуга, схватившись за нос. Дохляк воспрял и стал лупить верзилу коленями и рычать еще пуще. Толпа вдруг завопила от возмущений, оттащила дохляка, не дав до конца расплатиться. Скоро ворвался трудовик и разогнал публику. Победителя отмыли от крови, а обомлелого старшеклассника обдали нашатырем. Из туалета все выходили, хихикая.

На лестнице между этажами с громом понеслись дети, просочились между Грушевым и ребятами как песок и оставили идти в тишине. Только клацали каблуки.

— Ну дела... — начал Искандер, — еще чуть-чуть и Коршунский бы ласты склеил.

— И пусть бы склеил, — буркнул Максим. Товарищи посмотрели на него с недопониманием, — а чего вы?

— Ну...

— Сначала кричат: "Вмажь, вмажь ему", а потом оттаскивают, — Максим насупился, — он же ничтожество, пацаны, если не Димасик, то другие заколотили бы на улице до смерти за его острый язык.

— Ну он же не предатель, и не насильник какой-нибудь, чтобы с ним так, — неуверенно возразил Гера.

— А ты думаешь самой стране или людям такой пустозвон нужен? Разве законы, которые его защищают, созданы были, чтобы оберегать вот таких непутевых?

— А что люди не меняются? — помолчав, спросил Гера.

— Было бы ради чего.

— А я согласен с Грушкой! — воскликнул Искандер, — как земля таких еще носит. Я и сам последнее время думал уже навтыкать ему.

Гера недовольно прохрипел. Максим сардонически усмехнулся: «Ну пошутил, Косой». Искандер насупился, и до того, как успел открыть рот, их позади позвал голос.

По ступенькам семенил высокий выбритый парнишка в синем пиджаке.

— Побазарить надо, — он пожал всем руки и пошел впереди. Ребята молча последовали. На первом этаже его остановила высокая молодая учительница: «Хвостов, почему твои дежурные не на посту?» — спросила она ехидно.

— Я разберусь, — по-солдатски сказал Костя и пошел дальше.

Четверо пришли в старую лаборантскую. Нахмуренный парнишка напоследок выглянул в разрушенный коридор и, вставив тряпочку в косяк, плотно закрыл дряхлую дверь. Остальные разбрелись по узкому помещению и с любопытством прильнули к полуоткрытым полочкам с пыльными склянками.

— Костя, может, в подвале поговорим, сейчас уже звонок будет, — предложил Искандер, шарясь на захламленном подоконнике.

— Старшой дело нам поручил, — начал Костя, — как начнет темнеть, все должны быть готовы, поэтому и говорю сейчас.

Искандер сунул руку в ящик, колбы загремели.

— Облажаться нельзя, — Костя поднял сердитые глаза и сжал зубы, отчего выступили скулы, и его впалые щеки еще больше втянулись.

Искандер закряхтел:

— Раз так...ну вылазь же...что он своих...кх...не пошлет?.. чтоб тебя...

— Мы и есть свои, понял? Старшой не послал бы нас, если бы не был уверен. Мы можем доказать, что нам можно доверять... Да оставь ты этот гребанный ящик!

— Что делать-то? — спросил Максим.

Костя махнул к себе рукой, прошептал в круг собравшихся голов и отпрянул к двери. Ребята переглянулись.

— Да уж, — вздохнул Грушев, — может и не фортануть…

— В том и дело. Если у нас выйдет, то до основной группы будет рукой подать.

— А если не выйдет? — спросил Искандер, потупив взгляд.

— Выйдет!

Лаборантская затихла.

— Сначала за крышу собирать, утюгов пасти, а тут вдруг такое... Костян! Без шуток, что делать, если не выйдет, — проныл Искандер, нахмурив брови.

— Значит подохнем все там! Подохнем и все. Никем подохнем!

…

— А если струсим, то подохнем ссыклом и крысой последней!

Искандер хмуро перебирал цинковые зерна.

— Пойдем мы и Береты, — заключил Костя, оглядел всех, навалился на дверь и вышел. Тряпка упала на пол. Все ушли, оставив одинокий лоскуток, пропыленный мелом, лежать до следующего собрания.

В кабинете краснолицый и взвинченный сидел трудовик. Он тряс перед всем классом напряженной рукой и обругивал со всех сторон недавнюю туалетную драку. Его ораторство оборвали влетевшие в класс Максим и Гера. Вслед, не сразу, за их спинами послышалось и тяжелое дыхание Искандера.

— Да что за день-то такой! — закричал Василий Аркадиевич неудачно высоким голосом, — э… — продолжил было он, но прищурился и надел очки, — господа опоздавшие. Сколько можно спрашивается? Товарищ Грушев рекорды будем бить? (класс хихикнул) А от вас, Борзах, я такого не ожидал (Гера виновато смотрел на трудовика). Ну! Кто там за вами шхерится? А-а, это наш господин. Господин Магазиник! — класс захихикал.

Задыхаясь Искандер ответил:

— Я не Ма...

— Молчать! — взвизгнул Василий Аркадиевич, снова пропустив писк, поправил очки и продолжил, — я не спущу такого наплевательского отношения. Никак нельзя! — Василий Аркадиевич забродил у стола, что-то выискивая.

— А что вы сразу ругаетесь, — начал Максим спокойно. Василий Аркадиевич замер и уставился на наглеца огромными глазами, — вдруг мы по уважительной причине.

— Какой такой?

— А мы в лаборантской убирались, — уверено сказал Грушев, сунул руки в карманы и чуть наклонил голову.

— Ах, ну раз так, то прошу присаживайтесь, юноши, — ехидно уступил Василий Аркадиевич, немного преклоняясь, — труд-труду-друг.

Ребята разошлись по партам.

— А на перемене, — начал певуче трудовик, — пойдем. И. По-смот-рим… — прочеканил Василий Аркадиевич, — Ну что ж! Начнем-с занятие, товарищи рукоделы.

Искандер треснул головой об парту со вздохом глубокого отчаяния. Грушев цокнул и скрестил на груди руки в смиренной улыбке.

***

По Разъезжей улице стучал каблуками Искандер и бормотал себе под нос, огибая неспешащих прохожих. Его окружали обшарпанные дома, разрисованные, обвалившиеся узорчатые стены; через каждые двадцать шагов сползали с крыш толстые водосточные трубы. Искандер шел так быстро, что еще немного — и побежит. Он уставился под ноги, опустил брови и не видел дороги. Скоро Искандер свернул на улицу Достоевского, где не было ни души в тот миг.

— Ну пошутил, Косой, — пропищал Искандер, скорчив лицо; эхо забилось по всей улице, — драчун нашелся! Тренером решил заделаться. Сам-то в штаны и наложил бы, подонок.

Искандер споткнулся и закричал:

— Да я ему морду набью! — топнул. Заныла нога, — унизить меня решил, значит. Зазнался ты, Грушев, на своих переделках с песковской малышней. Подожди-и-и, вот пойдут на нас владимирские, тогда и попляшем. А пойдут юсуповцы, то вообще не отделаемся. Кончится Лиговка!

— Я не смогу поколотить этого дохляка? Пф-ф. Это пугало даже замахнутся не успеет, тут же забьется как мышь. Ну меня-то никто не оттащит, я ему зубы затолкаю поглубже. Тоже мне! — Искандер резко остановился, обернулся и понял, что пропустил поворот. Зарычал и потопал пол-улицы обратно.

— Этого усатого мне еще не хватало, — продолжил он, — господин Магазиник! — пропищал он, вскинувшись. — В аду гореть тому, кто эту фамилию придумал!

К вечеру мутное небо багровело, холодный ветер порывами проникал под одежду. В крохотном дворе Лиговки дворник в порванном пальто и сплющенной шапке монотонно и не спеша мел брусчатку вокруг небольшого квадратного сквера в центре длиной метров десять. Порой останавливался, смотрел по сторонам, в небо, и снова мел. Лицо его поросло седой щетиной, брови свисли, а глаза опустились по краям, отчего казалось, что он всегда невесел. Выйдет три раза в день с поредевшей метлой из прутиков, пометет, да домой, к коту, приготовит ему кушать и сядет читать.

В арке двора с эхом застучали чьи-то бодрые шаги, дворник застыл и присмотрелся. Плелись два очертания. Дворник прищурился. Все ближе подходили два молодых парня: высокий часто оглядывался, а второй послушно следовал за спиной, уставившись под ноги.

— Здоров, Иван Саныч, — издали начал высокий в темно-синей ветровке и еще раз обернулся, — че, как оно? — ребята пожали дворнику руку.

— Поживем еще, браток, — хрипло ответил дворник, перебирая в руке подол пальто, который уже превратился в бахрому.

— Аркадий не сдох еще? — бесцеремонно спросил парень позади.

— Нет, Максимка, не сдох, он-то уж меня переживет, а вы — не знаю.

— Иван Саныч, дашь ключи? — раболепно улыбнулся Костя.

— А ты, Костик, мне еще за прошлую неделю чирик не отдал.

— Так Старшой же сказал, что пока беда по бабкам.

— А меня, между прочим, и оштрафовать могут, я, знаешь, рискую немало.

— Ну нет у меня сейчас, — хлопнув по карманам, расставил руки Костя.

— Есть-есть, но дело твое, — сказал Иван Саныч и помел дальше.

— Ну погодь ты, скряга, что тебе будет, — он потянул его за руку.

— Это я сейчас тебе прощу, а потом ты с меня пальто стянешь. Знаю я такое… — задумчиво пробормотал Иван Саныч.

— Да на! Задушил, — Костя наклонился вперед, протиснул руки в карманы тугих брюк и достал оттуда две купюры, шлепнул по ладони дворника и тут же протянул другую руку.

— И сигаретку… — добавил Иван Саныч.

Костя вздохнул, помотал головой и достал из куртки мятую пачку, сунул Ивану Санычу в зубы и снова протянул руку. Дворник аккуратно положил ключи на ладонь.

— Ну, не хворай! — крикнул Костя, не оборачиваясь, а парень за ним вежливо кивнул на прощание и догнал друга.

В холодном помещении включился свет. Уютный красный ковер на полу, на серых стенах полки с книгами и инструментами. В центре — стол, напротив входа еще пара дверей.

— Ты че из своих-то даешь? — спросил Максим, как только они вошли, и сбросил черную олимпийку, под которой оказался бежевый узорчатый свитер.

— Да это мелочь, — ответил мимоходом Костя, протирая от пыли пошарпанные туфли с квадратным носом. Максим резко повернулся к нему из другого конца комнаты и задумчиво смотрел, пока Костя не оборвал тишину: «Слышь».

— М-м? — Максим завозился с радио на большой откидной полке.

— Думаешь, правда, что про Старшого говорят? — Костя подошел к раковине и стал умывать лицо.

— Смотря что.

— К примеру, что он прогуливает общак, — и Костя почесал кончик вздернутого носа.

— Откуда ты знаешь, что это общие деньги? Он ведь тоже работает, — сказал Грушев, не отрываясь от радио.

— А то, что Старшой месяцами не появляется?

— Тебе-то какое дело? Он же тебя не спрашивает, что ты вчера ел.

Костя посмотрел на Максима и слегка нахмурился, затем оперся спиной на стену и опустил задумчиво голову. Мигнула желтая лампочка, где-то бренчал отвертками Грушев, пахло сыростью и пылью. За стенами зашипел дождь, словно радио.

— Вот одно меня волнует, — заговорил Грушев, и Костя поднял глаза. — Чего он хочет?

Желтый свет зарябил.

— Вот ты здесь…

— Четвертый год.

— Вот. Мы с остальными третий, а все возимся с одним и тем же… Для чего? Не будем же мы в подвале всю жизнь сидеть? Без понятия, куда идут деньги, в этом ты прав. Этой лампочке больше, чем нам, наверное, вот радио барахлит, черт его.

— Ты думаешь…

— Думаю, что, мы как слепые котята, Костян. Сами не знаем, зачем все это. Своих, русских, бьем, а они-то, может, послепее нас будут.

Костя уставился на желтый лучистый шар под потолком и ничего не отвечал.

— Наша жизнь, — продолжил Грушев, — и этого сломанного радио не стоит…

… А душа и подавно.

Дверь подвала открылась от чье-то толчка, запустив свистящий ветер. Показались два очертания, они вошли и стали отряхивать шуршащие мокрые куртки на темном пороге.

— Ливень вдарил, падла, — послышался высокий развязный голос. Из темноты вышли двое в одинаковом и одного роста: первый полноват, с «горшком» на голове и полузакрытым глазом, второй строен и короткострижен — братья Вязовы.

Ребята поздоровались и сели за стол.

— Илюша, какое движение у вас? — нахмурился Костя, усевшись за стол и скрестив руки на груди.

— Давно владимирской шайки не слышно, — улыбка стройного пропала, на свету лампы показалось обилие веснушек под глазами, — они как бы есть, на переменах гуляют, косятся, как обычно, но порой и в каблухе не появляются, — Илья придвинулся к Косте и сказал тише: «Преподы молчат. Кандратий, как кто-нибудь «отъезжает», орать начинает, а в день, когда Владимирцы не появились, даже перекличку делать не стал…» — Илья нервно провел рукой по волосам, слипшимся от воды и ставшим похожими на ежовые иглы.

Второй сидел рядом, чуть прихмурившись, и смотрел то на Илью, то на Костю.

— Валить вам надо оттуда, Илюша. Директор ваш тоже из этих. Вы там как львы среди гиен, чуть что — толпой загрызут.

— Да его вальнут скоро, — в полный голос сказал Илья.

Костя нахмурился.

— Ты думаешь, ему хочется всем этим заниматься? Стояли мы у двери кабинета, он как шестерня чуть ли не под ноги кланялся одному из отцов тех Владимирцев.

— А валить зачем?

— Он им задолжал. Вернее, они обвели его. Поставили, значит, нам новые станки какие-то, еще нахваливали, «как образование спонсируется нынче». А оказалось, что это они ему эти деньги сунули в карман. А вернуть, — Илья развел руками, — заставляют.

— Переходите тогда в другое ПТУ, — горячо настаивал Костя.

Братья опустили взгляд.

— Не можем, Костян…

— Ну а что вам там?! — вырвалось его волнение.

— Отец хочет, чтобы мы… ну… в этом, короче, варились. Я, ты же знаешь, не в зуб ногой в этой математике, какое мне высшее… — голос Илюши смягчился и отдавал горечью, — Яшка-то ладно, ему эти синусы, — Илья махнул рукой, — вот за мной увязался. А какое будущее было бы!

— Да зачем мне эти синусы, — пробубнил впервые Яша, смущенно опуская глаза.

— А чего тебе тогда? — Илья разгоряченно повернулся к нему, — у станка стоять?

Яша пытался что-то ответить, но Илья вдруг выпалил Косте: «Ты бы знал какой Яшка самолет на токарном станке вырезал», — и начал изображать формы руками; Яша облегченно выдохнул, а Костя чуть улыбнулся и смотрел на Илью, как на ребенка.

Скоро снова открылась дверь: вошли Гера и Искандер. Борзах аккуратно повесил фуражку и подошел к ребятам, а Искандер остался за темным углом на пороге. Какое-то время его не замечали, что еще больше разжигало в его груди обиду.

— Еще немного, — нервно вздохнул Костя, резко встал и начал бродить из стороны в сторону. Гера перебирал торчащую нитку на рукаве своей водолазки ржавого цвета с горлом. Лампочка моргала, словно сменяя кадры фильма. По стенам с потолка медленно расползались подтеки, будто подвал — подводная лодка, и через секунду металлические болты пулями вылетят из швов, и многотонное море рванет во внутрь и погребет все живое. На пороге по-прежнему как чужой тенился Искандер. Все молчали. Время мучительно тянулось каплями с потолка, ребята чаще стали спрашивать у Кости про время, он задирал рукав и говорил, что прошла всего минута. Максим по-прежнему копошился с радио. Внезапно оно шикнуло. Все обернулись и замерли в надежде услышать хоть какой-нибудь звук. Радио шикнуло еще раз. И еще. Оно дышало довольно живо и, казалось, вот-вот заиграет. Радио прокряхтело более зернисто, затихло, а затем попробовало еще раз, но выдавило только унылый скрежет.

— Сука… — поскорбел Максим, и в груди у всех что-то свернулось.

Костя остановился, смотря на часы.

— Пора. — Твердо сказал он. Ребята зашуршали куртками.

Открылась дверь, дождь заглушил все вокруг. Он как тысячи маленьких ручьев, несущихся с неба, тут же пробрался через тонкие куртки, но это был пустяк. Стеной они шли по Лиговскому проспекту, прохожие жались от них к стене, перебегали через дорогу. Сквозь иглы дождя бликами просачивались лишь яркие огни вывесок, синие фонари и желтые глаза машин. Холодные капли били в лицо, ледяная одежда прилипла к телу, кто-то начал подрагивать. Ребята пересекали лужи уже вымокшими ногами, не слыша ни хлюпанья ботинок, ни своего дрожащего дыхания из-за крика дождя.

На углу дома, ведущего к Пушкинской улице, Костя кинул взгляд на братьев, и они молча свернули. Затем на развилке у Московского вокзала Искандер повернул на Невский, а остальные растворились в мутной пелене дождя и ряби безликих людей.

***

Черное небо куполом накрыло город, на поминутно пустеющих улицах продолжали зажигаться вечерние огни. Только одинокие темные фигуры бродили по тротуарам как призраки, бездонно черные даже под холодно-синими фонарями. По дорогам неустанно кряхтели ночные автобусы. На ярком свету вывесок искрились крошечные капли дождя, и мокрый асфальт мерцал как водная гладь.

Шум не заканчивался в ресторанах, пивных и прочих заведениях, встречались как студенты, так и спекулянты с заграничным товаром, которых знали, как фарцовщиков. Выходили дежурить патрули, в числе которых были студенты-дружинники, зарабатывающие так отгул от учебы. Ближе к ночи улицы зажили вновь.

Под вывеской «Невский» широко раскрылись двери, выпустив суетливое жужжание посетителей, из ресторана вышли два финна и протолкнулись через толпу у входа. Высокие широкоплечие иностранцы, разгоряченные водкой, в обнимку поплелись по проспекту и не отрывали глаз от ленинградских стен.

— Арто, друг, Mitä luulet, minkä ikäiset nämä seinät mahtavat olla? Venäjäksi se on...[1] Как думать, сколько этим стены годов? — спросил финн в круглых очках.

— Они похожи на старые замки, потому, думать годов четуйре сто, — ответил финн с густыми усами.

— Сколко? Городу даже три сто нет!

Высокие окна, мириады трехголовых фонарей-солдат, полукруглые балконы на углу, черные скульптуры над головой. Здания не похожи друг на друга, велики, и люди на их фоне кажутся крохотными.

— Арто, друг, туй...ти... знать слово дши...дшинси? — корчил лицо от усердия очкарик.

— Нет, а что он значить?

— Farkut!

— Дшинси! — финны рассмеялись.

Их туристическая группа остановилась в Октябрьской гостинице утром, недалеко от Невского проспекта.

— Рику может он врать? — спросил усатый.

— Арто, друг, весь Suomi говорить о фар... тс... фартсоф...

— Не пытаться! Язык заболеть...

Свитер с оленями — в нем был лысый, усатый финн, а его товарищ — в черной кожаной куртке с меховым воротником. Иностранцы улыбались каждому встречному, протягивали руку с уверенным: «Здрастуй!».

— Как думать, сколько человек Ф. дать за свитер?

— Ох, Арто, ты видеть, как все смотреть на тебя сегодня! Дорого, а моя куртка нет. Они все в этих куртках!

— Рику, у тебя дши…дшинси! Клу…кли…

Финны нахмурились и замолчали, смотря друг на друга.

— Клён?

— Нет… Клещ?

— Клёш! — сказали они хором.

Холодный воздух успокаивал, однотонное, темно-синее небо походило на обволакивающее пушистое одеяло, а город — на мягкую кровать, в тепле которой хочется утонуть. Финны зазевали.

Позади, на другой стороне дороги из-за черного угла вышел человек, он некоторое время неслышно крался в тени. Позже, за спинами иностранцев из переулка появились еще двое, они шли с пятки на носок и попадали в шаг туристов.

— Одоттака! — сипло прокричали с соседнего тротуара. Финны остановились, с удивлением переглянулись, услышав родную речь, и замерли.

— Фарст...

— Shh! Hiljaa...

Темный образ проскакал дорогу и присоединился к двум незнакомцам, шедшим за туристами: низенький толстый и лохматый — чуть повыше — шли рядом с высоким парнем. Они подошли.

— Здрастуй, — протянул руку финн.

— О! Здорово, — удивился сиплый мальчишка, что был выше всех, и крепко пожал руку в ответ.

Юноши оказались доброжелательны, кое-как понимали ломаную речь иностранцев, и сами старались говорить проще. Финны разительно смеялись и чувствовали щекотливую радость от знакомства. Группа замедлила шаг, чтобы растянуть прогулку.

***

В узком переулке с перегоревшими фонарями Искандер прижался к стене у разгромленного ларька. Он дрожал.

— Идиотская затея, к-к-кто в такой ливень будет шастать тут. Надо было сразу д-д-домой пойти, когда заливать начало. Ф-ф-впустую всю ночь простоим…

На Невском людей было немного, яркие вывески и тянущиеся вдаль частые фонари освещали им путь. По ларьку сквозил ветер, его плавный гул клонил Искандера в сон, дождь начинал стихать. Неустойчивый взгляд рассеивался на фоне блеска черных окон и сверкающих, последних тонких капель. Ночь медленно вбирает в себя весь свет, неспешно движется к утру, независимо, неостановимо. Наблюдая за ее жизнью, непременно ощущаешь, что жив сам. Искандер вздрогнул и очнулся, услышал хриплый вой вперемешку с шарканьем, они доносились из глубины потухшего переулка. В тени кто-то плелся, шатаясь и напевая волнами унылую песню. Он шел мимо и, кажется, не видел Искандера. Незнакомец иногда останавливался, опирался на стену и икал, что-то бормотал с бессильно опущенной головой, вставал крепче на ноги и шел с песней дальше. Искандер застыл, уставился вслед прохожему, что скоро исчез за углом. Дождь кончился, развеяло повсюду свежесть, а Искандер вспоминал этот миг с еле-заметной дрожью внутри и снаружи.

Вдалеке на Невском раздалось веселое гоготание — по другой стороне приближалось черное пятно, и чем ближе, тем громче становился шум от него. Искандер чуть шагнул в тень и неотрывно наблюдал.

— Идут, гады…

Толпа остановилась у большой вывески: «Гастроном», затем пошла дальше.

— А что, если вдруг прямо здесь это случится… неужели мне самому придется… Ну уж нет, один в поле не воин, здесь и дурак не полезет.

Искандер дыхнул на продрогшие ладони.

— Вот отпущу я их, как говорится, по здравому смыслу! И начнется эта тягомотина. Ой, Косо-о-ой, ты же солдат, умри, но сделай. Тьфу! Будет толк сделаю! Ну я покажу, уроды, в бою-то и шавка медведем окажется… а я… меня так просто не возьмешь!

Издалека с ревом приближалась машина, она разгонялась с жутким воем, желтым освещая проспект. В мгновенье машина пронеслась мимо толпы, размазывая лужи по стенам, — идущих окатило.

— Ублюдок! — выкрикнул оттуда парень в расстёгнутой до груди рубашке.

— Äpärä! — хором вскричали два финна.

Все принялись стряхивать с себя, что еще можно было.

— А что такое апара? — спросил широкоплечий после молчания.

Финны в недоумении переглянулись и пожали плечами, затем один кулаком постучал себя по голове. Ребята расхохотались.

— А уп-плу.. уплуй…

— Рику!

— Я сможешь, Арто. Уп-плуй. Уплуйдок!

Ребята задумались.

— Не знать?! — удивился финн.

— Да знать-знать, оно… — парень широко развел руками.

Финн скривил брови. Лохматый постучал двумя кулаками по голове.

Дорога вновь засветилась, толпа с ропотом разбежалась от лужи. Искандер усмехнулся, и в тот же миг от вылетевшей из-за угла машины поднялась стена воды и обрушилась на него. Он глубоко ахнул и вслепую попятился, протирая глаза. «Куртка, только бы не грязью…» — прорычал Искандер и побежал к свету в конце переулка, забыв обо всем. Почти добежав, он увидел, как заиграли тени на освещенной облупленной стене, услышал задорное насвистывание, эхом разносящееся вокруг. Из-за угла вышли двое. Они увидели черную фигуру в пустом и мрачном переулке и от испуга дернулись.

— Девка что ли? — прошептал один другому так, что Искандер не услышал.

— Волосы длинные, белые, конечно девка, — на слабом свету показалась их красные повязки высоко на рукаве.

— А че она стоит?

— Может слепая… Эй!

— Ну иди подойди, — один подталкивал.

— А че это я, сам шуруй, — второй вырвался и зашел за спину спутнику.

Искандер пытался что-то сказать, но невольно сглотнул, когда узнал патрульных-дружинников.

— Эй, девчонка! — прикрикнул один и подошел ближе.

Искандер отшагнул и начал медленно разворачиваться, пряча лицо от света. Патрульный присел на корточки.

— Ну подожди, — ласково сказал подошедший и легонько потянул за рукав.

Искандер одернул руку и встал к дружиннику спиной, ощущая, как одеревенели ноги.

Вдали, где виднелся просвет невского тротуара, проходила толпа. Холодный порыв ветра заставил их поспешить. Показался вестибюль станции метро площади Восстания — его ротонда со шпилем, окруженная колоннадой; и яркая надпись на Октябрьской гостинице: «Город-герой Ленинград». Под впечатлением от ночного зрелища финны замолчали.

— А вы здесь долго еще будете? — вдруг спросил сиплый парнишка.

— Неделя жить можно с группа, — сказал финн и посмотрел на мальчишку, опустившего в ноги взгляд.

— Но мы иметь не много денег, потому уехать уже завтра, — добавил он с досадой, и парень оживился.

— И что, даже город не посмотрите? — сиплый поднял жалобно брови.

— Нет, мой друг, уехать завтра, — искренне вздохнул финн.

Они пересекли опустевшее кольцо по асфальту. Перед ними поднималась величавая Октябрьская гостиница, с бьющими в глаза огнями и муравьиным количеством окон. У входа вдоль стен были расставлены столы с зонтом, точно летние, от солнца, свисавшие лоскуты эпонжа трещали на ветру. Иногда порывами доносился запах табака, кто-то неподалеку неразборчиво беседовал с дымящейся сигаретой, оранжевый огонек которой порой разгорался. Подростки замедлились, встали по краям, по началу осторожно, незаметно повели иностранцев дальше от входа, а затем и вовсе потянули финнов к стене. Сиплый огляделся и вполголоса сказал, играя бровями.

— По друж-бе, — внятно донес он финнам, — пурукуме…

Долговязые переглянулись с улыбкой, пожали плечами и полезли в карманы.

— Слышь, — широкоплечий подергал финна за куртку, — подари такешник, а мы тебе… — он достал из внутреннего кармана темно-зеленую стеклянную бутылку, — во! опохмелиться, — ребята вокруг засмеялись.

Нахмуренный иностранец поднял удивленно брови, затем опустил и вопросительно посмотрел на них. — Такки, — сказал финну сиплый.

— А-а-а, takki, — криво улыбнулся турист и замотал головой.

— Не-не, мы берем, снимай, — замотал в ответ широкий и потряс за меховой воротник.

Лохматый достал из звенящего кармана монету, покрутил на свету, чтобы финны увидели профиль Ленина.

— Ле-е-нин… — пропел лохматый, — до-о-орого. Снимай-снимай.

Иностранец неловко улыбнулся, положил в руку парню жвачку и собрался уходить. Крепыш потащил его за куртку к себе.

— Снимай давай, четвероногий, — сказал он грубо, — вот тебе Ленин и водка, — вложил в ладонь монету и бутылку, стащил куртку с плеч, другие отгородили собой финнов. Коренастый похлопал тяжелой рукой по спине обомлевшего туриста, ехидно улыбнулся ему и указал рукой на вход в гостиницу. Иностранцы молча побежали внутрь.

Ребята попримеряли куртку, разделили жвачку, посмеялись и медленно пошли по площади. Пройдя столы, они услышали позади чужие шаги, неспешные; с тревогой обернулись и увидели двоих, один из них выбросил еще тлеющий окурок. Темные образы не были большими, скорее, детскими, но шли твердо. Ребята остановились, не зная, бежать им или поднять кулаки. Тут же со стороны дороги захлюпали по лужам еще шаги — из-за стоящего у тротуара автобуса вышли две фигуры. Окруженные ребята сделали шаг назад, но позади уже тяжело цокал по асфальту еще один силуэт. Все пятеро вышли на свет.

— Здорова, землячок, — послышался развязный голос Ильи, — вы откуда будете?

— Так мы тут же, здешние. Свои мы, — дрожащим голосом ответил сиплый.

— Кто свои-то? — один из незнакомцев приблизил лицо, разглядывая ребят, это был Грушев.

— Мы…

— Лиговские что ли? — перебил Костя позади.

— М…

— А кто здесь крышует знаете?

— Так…

— Разве здесь не песковская территория? — прохрипел в ухо Максим.

— Ведь мы с песков, вот здесь во дворе живем, меня Шиба знает, мы, считай, кореша, — полу смеясь сказал сиплый в финской куртке.

— Да? А Шиба не учил вас кому-попало не трепаться?

— Так свои же…

— Свои, а как же.

Максим улыбнулся, это было видно даже сквозь темень.

— Только это лиговская территория.

И сиплый выплюнул жвачку от внезапного удара в живот. Все разом накинулись на троицу. Били, пинали, порвали куртку, ободрали волосы и стащили ботинки.

— Без обид, браток, — сказал развязно Илья в одышке, — закон есть закон, — он плюнул в кучу обессиленных, малолетних фарцовщиков, и побрел с остальными по площади.

— Э-э, Костя, думаешь Пески не загудят? — спросил Илья, протирая кулак.

— На Невском всех фарцовщиков контролирует Фека, если бы его люди узнали про их дела, то кто знает, что бы с ними сделали… а пацаны не дураки, до гостиницы довели, а это уже наша территория.

— Ну раз ты говоришь… — вздохнул Илья.

— Тем более, это просьба Старшого.

— Просьба?! Ты же сказал это приказ.

— Ну приказ, просьба, одно и то же.

С другого конца площади пропищал знакомый голос. Ребята подбежали ближе и увидели, как кто-то с белыми волосами рвет ноги на них.

— Косой…

— Бежим! — крикнул Искандер измученным голосом с одуревшими глазами, а позади него показались два высоких дружинника с красными повязками.

Ребята, без вопросов рванули во дворы, разбрелись кто-куда, так и добрались как мыши домой.

***

В коммуналке на улице Правды разгорелся спор. На большой кухне с высокими потолками сидели трое.

— Да что ты понимаешь, Лидия? — говорил густобровый узбек, заросший неровной щетиной, — тебя разве бросала твоя страна?

— Ой исстрадался весь, — язвила женщина в больших очках, с длинной морщинистой шеей.

— Да разве ты осмелилась бы, — узбек вознес перед собой кулак, — воевать!

— Пф. Воевал он.

— Да-да, — добавляла вторая женщина, она была полна.

— Хватило бы в тебе бабьего духу кровь пролить за тех, кто за спиной и по плечу? — говорил узбек, уже глядя куда-то в темноту.

— Ну не крась, не крась, Хамза, — отмахнулась Лидия, — что ты все о войне да о войне. У нас вон, по соседству девка загуляла, а молодая еще какая. Вот что в стране творится.

— Да-а-да-а.

— А возвращалась ли ты когда-нибудь обратно домой, а тебя там не ждут? Не ждут и в стране, за которую ты страдал, — схватился за волосы узбек.

— Ой разошелся! Ты нам уже разболтал по-пьяне, что домой тебя никто не ждал и до фронта. Вон у Марьи из дома напротив муж тоже воевал, сам не пойми откуда, да ничего! Живет как-то, не стонет как ты, а каким человеком стал на заводе.

— Во-во, — гнусаво добавила полная.

— Видали таких, Лидия, крысы тыловые. С войны... счастливыми не возвращаются, — увядшим голосом сказал узбек и отвернулся.

В тишине были слышные гулкие голоса соседей за стенами.

— Вон у Настасьи-то брат весь израненный вернулся, говорит, один в живых остался, не сбежа-ал.

— Да что ты заладила, Лидия Ивановна, — замотал узбек головой.

— А ты не пеняй все на войну, сам пролеживаешь в своей каморке... — в квартиру кто-то зашел, дверь хлопнула — ...алкаш, несчастный.

— Вот-вот.

Все за столом уставились в проем. В проходе остановился пришедший.

— Не может быть! — завопила Лидия Ивановна, — час который?

— Полночь подходит уж, — ответила ехидно вторая.

— Здорово, дядь Хамза, — сказал пришедший.

— Salam, Максимка, — заулыбался узбек.

— И мы тебя рады видеть, — Лидия Ивановна скрестила руки на груди.

— Да-да.

Пришедший уже ушел за угол, но вернулся.

— Здравствуйте, тетя Глаша. Здравствуйте. Лидиванна.

— Сколько можно! Нормально говори, Лидия! Ивановна!

Максим ушел в темный коридор, в конце которого его встретил отец неизвестно с каким лицом во мраке. Он погнал Максима в шею к комнате. Мама спала, Грушев тихо прошел небольшую спальню и неслышно закрыл хлипкую дверь в еще более крохотную каморку. В ней стояла кровать, небольшая тумба и столик, под которым в корзине хранились все его вещи. Через два узких окна просачивался синий свет пары фонарей на улице, проявляя паутину на стекле и застывшего на ней паука; он порой ловко лазил по своим нитям, кажется, ему было неудобно, словно он сам путался лапками в ней, но, когда к нему попадалась в сети назойливая муха, он на большой скорости бегал по паутине. Ленивый, видимо. Максим сел на кровать спиной к стене, прижав колени и укрыв их одеялом, и наблюдал ловкие паучьи перебежки. Неживые звуки города, шум из кухни, в груди еще толкалось сердце; Максим неясно ощущал прошедший день, словно его и не было. От этих мыслей появлялся непонятный скрежет в груди, знакомый, но необъяснимый страх и чувство, что завтра будет таким же, что будет таким же оставшаяся жизнь. Хотелось, как это уже стало привычно, вмиг, одной светлой мыслью развеять весь этот фантазийный ужас надеждой на что-то хорошее и приятное завтра.

— Лидия Дивановна, — прошептал Максим, усмехнулся и от тревожной боли в животе тут же опустил края губ.

[1]Интересно, сколько же лет этим стенам? По-русски это…

II. Зайцевание

Высокие деревянные стеллажи с книгами, свалившимися друг на друга, были похожи на дома, между которыми тянулись престарелые улицы, наполненные историей и искусством… Лампы-конусы под потолком поочередно мигали золотым светом, слышались шепот и шелест страниц. В просторном зале томились читальные столы, и лишь один-два из них были заняты. Люди выглядели угнетенными, лица их были мрачны, словно поутру весь мир вдруг покрылся слезами. За большими окнами, на половину загороженными широкой вывеской, улица мокла под проливным дождем.

У стеллажа «Отечественная литература» бродил одиноко юноша с отросшими, мокрыми волосами, как-получилось зачесанными назад. У него прямоугольные очертания лица и карие глаза с багровым оттенком. Мешковатая затертая рубашка была заправлена в темно-серые брюки, из подгибки которых выглядывали черные ободранные туфли. Прежде они блестели глянцем, но вскоре потускнели и истерлись. Юноша прижимал к бедру небольшую бежевую книгу, и из нее торчали мятые листы; она была истерзана временем, однако не вся вычитана.

У стола библиотекарши юноша уволок крохотную лесенку из темного дерева и уже взобрался на нее, потянулся за томиком на самый верх стеллажа, как услышал стрекотание нервных шагов. Он торопливо отпрянул в сторону, и тут же из-за угла высунулась пышно завитая женщина. Юноша задумчиво рассматривал книги на другом стеллаже и водил по ним пальцем. Женщина с напряженными углами губ как кобылка поцокала к нему, воинственно остановилась и устремила взгляд на стеллаж: там зияло пустое место в ряду; она уперла руки в широкие бедра и от привычки постоянно молчать недовольно уставилась на юношу. Он с удивлением повернулся, словно только заметил ее, улыбнулся и приветственно кивнул вниз. Женщина сильнее насупилась и раздражительно кивнула вверх, затем показала пальцем на место пропажи.

— Ну что опять? — заканючил юноша.

— Чщ! — перебила женщина, — это тебе не школьная библиотека, здесь так нельзя, — зашипела она.

— Мне что, каждый…

— Чщ!

— … раз за вами бегать?

— Чщ!!! Так пойдет, — грозила она шепотом, — ни одной книги не получишь!

— Жалко, что ли? — тише сказал юноша, — мне быстрее самому достать, а вы навернетесь еще.

Он сердито уткнулся в книгу и медленно ушел. Взгляд женщины в цветочном платье повис на его спине. «Грубий-йан», — бросила она вслед и поцокала обратно с лесенкой под мышкой.

Вскоре юноша пришел к ее рабочему столу записывать книгу. Женщина осмотрела томик, открыла его, растянула лукавую улыбку и сказала: «Только для чтения в зале». Юноша хмыкнул и пожал плечами, вытянул из ее рук книгу и побрел к читальному залу.

— Х-хам… — выпалила она через время себе под нос.

Он уселся за стол, порой почти ложился, раскидывая локти; сонливо опирал щеку на кулак и всматривался в размытую картину за окном; и иногда разглядывал степенные лица читающих. Перед ним неторопливо тянулся стих Ивана Бунина, парень задумался на одной строфе:

— Сегодня идут без конца

Те же тучи — гряда за грядой.

Твой след под дождем у крыльца

Расплылся, налился водой.

И мне больно смотреть одному

В предвечернюю серую тьму, —

— шепотом прочитал вновь юноша, замедляясь в конце.

Два сборника стихов были раскрыты на столе, один из них с выделенными карандашом строчками и бледно начерканными четверостишиями, разбросанными всей странице. Юноша достал изуродованный лист из своей книги и стал переписывать стихотворение крохотным клочком карандаша. Почерк у него был безобразный, поэтому всегда поначалу он выводил буквы печатно, а когда утомлялся, съезжал на слитный, волнообразный и хаотичный.

Когда дождь притих, юноша мерно встал, потянулся и поплелся в книжный лабиринт. Вскоре он выплыл с ласковой улыбкой из-за стеллажа к столу библиотекарши.

— До свидания, — пропел он и чуть поклонился, но получил в ответ лишь змеиный взгляд полузакрытых глаз; стянул с вешалки красную ветровку и вышел.

— Невежа, — прошипела она вслед.

На дорогах Лиговского проспекта мелкие капли картечью дырявили лужи. Юноша обнимал книгу и, согнувшись, защищал ее от дождя. Вдоль трамвайных путей тянулась зеленая аллея лип; стены проспекта — состарившиеся доходные дома, новые строения и промышленные корпуса. Под книгой заурчал живот, и голодно закололо от пустоты в желудке. Неподалеку забренчал трамвай, юноша засуетился, огляделся и ощупал пустые карманы. Трамвай с номером на красном борте «6333» остановился, и машинист пристально посмотрел на парня.

— Ну ты едешь?! — крикнул он.

Юноша слегка вздрогнул и помотал головой. Двери закрылись.

В ближайшем дворе он сел на скамейку и стал сдавливать живот, пока боль не утихла. От усилий юноша выдохся и растекся по скамейке: голову примостил на спинку, туда же ногу, одна рука свисала, другая покоилась на груди. Юноша смотрел вдаль, в просвет между домами, где на прежде доходном доме была вывеска: «Пекарня». Живот вновь загудел. Тут как тут мимо прошла бабуля с авоськой, из ее красной сетки торчала колбаса; затем вдруг по слабому ветру долетел аромат супа, было видно, как женщина в окне на втором этаже хлопотливо крутится у плиты. Юноше вспомнился последний ужин — дома, позавчера. Не находя себе места, он в ярости вскочил и добрался до фонтанчика с водой, где стал набивать желудок и жмуриться от боли. «Ведь в какое время живем… — подумал юноша и выпрямился, оглядывая улицу и прохожих, — я здесь жрать хочу, а кому-то еду девать некуда». Мимо пробегала пушистая чумазая шавка с грязным куском хлеба, юноша проводил ее взглядом. «Так, если бы каждый человек жил в своем, отдельном мире, у кого-то счастье, у кого-то голод, — юноша обессиленно прикрывал веки, — никому нет до этого дела». Мимо прошла девушка с мороженным — юноша сжался, вздохнул и торопливо потопал, куда глаза глядят. «Все же, ведь ничего нет зазорного в том, чтобы попросить помощи. Помощи просят даже люди с большим достатком. А кусочек хлеба, что это, копейка. Здравствуйте, извините, вы бы не дали мне… ну нет. Могу ли я попросить… Дайте пожалуйста… чушь. Можно хлеба, немного… нет, слишком жалко. Могу я взять у вас хлеба… ну это грубо, — юноша зацеплялся взглядом за людей с продуктами и уже был готов подойти, но как только представлял, что просит, тут же раздраженно бросал мысли и ускорял шаг, — это, получается, я попрошайничать буду? Неужели иного не придумать, конечно придумать, вот взять… ягод. Да и как я потом бы жил?!» — юноша вздрогнул. «Я — попрошайка… бомж и этот… подайте милостыни. Ну это что-то. Чистейшая слабость! А береженного Бог бережет. Сам выкарабкаюсь, тогда и Господь уж подсобит… как-нибудь».

Живот стал ныть беспрестанно, юноша оперся на стену и не мог оторвать глаз от пекарни на другой стороне улицы. Он отчаянно рявкнул, сжал зубы и пересек дорогу. В пекарне юноша со сдержанным видом рассматривал витрины и столики с выпечкой, ценники были потерты и неразборчивы. Вдруг его живот грозно заурчал, и все вокруг рассмеялись, а он покраснел и неловко улыбнулся.

— А сколько стоит булочка? — сквозь шум спросил юноша полную продавщицу.

— Как обычно, — недовольно ответила она мимоходом.

Парень молча смотрел на нее, пока она не поймала его недоумевающий взгляд.

— Ну четыре копейки, сколько еще, — возмущенно проныла она, и посетители снова рассмеялись.

Юноша жалостно поглядел на витрины и вышел на улицу, где тут же встретил автомат с газировкой; он обошел его и заметил бледную надпись на измятом месте: «Бить здесь». Юноша встряхнулся и вдарил по железяке кулаком так, что по всей руке пробежалась больная дрожь. Ничего не произошло, ни одна монета не выпала, даже газировка не полилась. Так он ударил пару раз, и чья-то рука схватила его за ухо, и послышались писклявые вопли: «Я тебе побью! Побью!» Юноша выскочил из хватки, готовый ударить, и увидел невысокого мужчину в рубашке и с портфелем, он пригрозил кулаком и ушел.

— А сам-то небось на руку не чистый, — процедил юноша, — изобража-а-ает тут самого правильного. На работе у начальника как есть подкарманивает, сам начальник тоже, наверное, хорош… лицемеры несчастные. Что же, раз взрослый, то любого пацана можно за уши потаскать? Ну да, у них же этот… жизненный опыт! — думал юноша и в злостной тряске кусал кулак, вцепившись взглядом с спину того мужчины, — вот поставить нас рядом, посмотреть, у кого жизненный опыт побольше, кто из нас больше жил, а кто проживал…

Хмурый юноша не успокаивался: вскидывался, бродил туда-сюда и бубнил себе под нос. Когда пекарня наполнилась посетителями, юноша вошел и втиснулся в толпу, оттуда он наблюдал за двумя продавщицами, которые разрывались от большого количества клиентов. Вскоре юноша подобрался к столику с булочками. Он позвал взглядом вторую продавщицу, молодую и высокую, она подбежала с вежливой улыбкой и чуть наклонилась, точно к ребенку, а юноша встал на цыпочки и тихо спросил: «А можно я четыре копейки потом занесу, а булочку сейчас возьму», — глаза у него блестели, а взгляд прыгал по ее лицу. «Извини, мальчик, но нам нельзя…» — «Ну хоть краюшку, — жалобно попросил он, невольно сглотнув, и сразу осекся, — я же занесу». Продавщица сделала вид, что больше не слышала, и с прежней улыбкой отвлеклась на чей-то вопрос. Он цыкнул, гневно озираясь на нее, замер у столика и от досады замял брюки на боку.

Когда молодая продавщица метнулась к другому концу витрины, юноша резким движением стащил булочку и прижал ее книгой к груди. Тепло от свежеиспеченного хлеба заставляло юношу дышать быстрее от волнения и голода. Он плавными шагами двинулся к выходу. Продавщица вернулась к столику и заметила, что вместе с юношей пропала с краю булка.

— Эй, ворует! — воскликнула она тоненьким голосом, и юноша вмиг вылетел их пекарни и запетлял среди неторопливых прохожих, держа в одной руке сборник, в другой ежесекундно остывающую булочку. Из пекарни вырвалась кучка разъяренных мужиков и кинулась через толпу; они кричали прохожим: «Схватите того мальчишку!» — но нежелающие лишних хлопот люди лишь расступались. Юноша даже слегка посмеивался внутри над ними, ведь без труда сможет улизнуть в переулок, и в гуще прохожих его и не заметят, однако предательски переулков не появлялось, а мужики приближались.

— Да поймайте его!

И вдруг в нескольких шагах впереди юноша увидел четверых в военной форме, они заметили бегущего и вмиг расставили руки и выстроились стеной. Юноша затормозил пятками и упал, но тут же попытался встать и рвануть через дорогу, но солдатики без усилий поймали его за воротник; он неуклюже рухнул и выронил книгу. Булка покатилась по асфальту, минуя скорые ноги прохожих. Юноша опрокинул голову и увидел, как чей-то ботинок беспощадно на нее наступил. Слабость вдруг сломила тело, и веки как живые сами прикрывались. Юноша спохватился, подобрал книгу, поднялся как олененок с дрожащими ножками и зашатался… Вокруг столпились люди в форме, запыхавшиеся мужики и любопытные прохожие; кто-то ехидно улыбался, а чье-то лицо корчилось от злости. Уши налились журчанием крови, руки сами по себе задрожали, юноша с трудом удерживался на ногах, теряя равновесие. Окружающая картина быстро начала темнеть по краям, пока не почернела полностью. Юноша упал.

…

Многолюдная улица, кто-то спешит, кто-то словно черепаха плетется. Задорный мальчишка шел в толпе и улыбался. Внезапно перед глазами мелькнул человек, весь в черном, он словно вода протек мимо. Мальчишка почувствовал несильный толчок в живот, опустил голову и увидел торчащий из живота нож, из раны спокойно вытекала кровь, пропитывая одежду. Мальчишка от испуга свалился на колени и придерживал нож, не зная, что делать. Волной нахлынула боль, он стал выть, затем кричать. Прохожие спотыкались о него и недовольно озирались и хмурились от ушераздирающего крика. Кому не хватало места — перешагивали мальчика. Он невнятно просил о помощи и тихо-тихо ложился на асфальт. Его разрывало от невыносимой боли, что неспешно уходила с появлением слабого онемения. Сильнее болело на душе, от осознания, что каждый из этой стремительной толпы может остановиться и спасти его, но все ограничивалось только скорым взглядом на угасающую жизнь. И это мучительное ожидание помощи до последнего мгновения терзало изнутри и продолжало терзать, даже когда пришло осознание обреченности. Ничего нет больнее и беспощаднее, чем ожидание смерти. И сейчас мальчик умрет совершенно один, окруженный людьми… Юноша очнулся.

Спина и шея болели, ему казалось, он лежит на камнях. Юноша открыл глаза и увидел перед носом облупленный потолок, пыльный и белый, поросший паутиной потолок. Юноша нащупал пружины рядом с собой, они были накрыты тонкой тканью и сильно выпирали. Юноша понял — он лежит на двухъярусной кровати. Пахло вкусно, пахло чаем и горячим блюдом. «Дома», — подумал юноша и приподнял голову, увидел однотонные серые стены, стол с кипами бумаг, а за ним сидел человек и ел из маленького желтого ящичка, он был в голубой рубашке с погонами на плечах и в фуражке. На краю стола лежала книга. «Мент, — мелькнуло в голове, и тут мысли закрутились. Как ускоренный фильм он увидел все то, что стряслось с ним, — етить…» Он неслышно положил голову на твердую подушку и без движений наблюдал за пауком. По комнате милиционеры проносились как ветер, заводили деловые разговоры и даже порой смеялись. Все протекало так, словно про юношу вовсе забыли.

— Отпустили бы, да и все, — думал он, стараясь не двигаться, — а я дальше себе пойду. У них там такие дела, убийства, грабеж, группировки, а тут я с этим хлебом. Такое рассказать стыдно. Вот меня за хлеб загребли. М-да…

Заурчал живот.

— Падла, ну помолчи ты, — живот втянулся, дрогнул, начало сильно колоть, — если я усну, то погибну. Да. Умру с голоду в городе, полном еды. Как это глупо. В аду ведь засмеют, в котле буду вариться вечно голодный, наверное.

Юноша приподнялся, кровать заскрипела криком; милиционер поднял голову, с душой и размахом челюсти разжевывая ломоть хлеба, что юноша сглотнул. Дяденька был без усов и без бороды, уже за сорок, на вид добрый, он улыбнулся и кивнул вверх, затем вернулся рассматривать газету. Юноша свесил с койки ноги и долго не решался спрыгнуть от слабости в теле.

— Извините, — начал юноша, ощущая, что и говорить сложно.

— М-ма… м-мэ, — пытался сказать дяденька с набитым ртом.

Юноша неловко улыбнулся, тогда милиционер поднял указательный палец, опустил голову, поторопился дожевать и повторил.

— Батьке твоему сказали мы где ты, так что об этом не переживай, сейчас по мелочам разберемся и домой пойдешь, коли-с все как надо случится, — с доброй улыбкой сказал дяденька и вернулся к гречке.

Юноша рассматривал милиционера и удивился поначалу тому, что он нисколько не следит и не сторожит «преступника»; в ту минуту в голове свободно носились мысли и юноша попытался вспомнить, часто ли он встречал таких улыбчивых и добрых (на вид) милиционеров. «Много ли в его работе веселого, что он так улыбается, — думал юноша, — конечно, он может и просто бумажки перебирает, скоро домой пойдет, вот и лыбится, а на деле-то злющий. Как придет время с хлебом этим разбираться, то он разозлится и покажет свою гнильцу… неужели его все эти разбои не достали, что же от них не беситься? Подумать, с его стороны: деремся да деремся, утюги… стащится где-нибудь что-нибудь — снова разбираться. А сколько ума и душевных сил надо, чтобы сгрести кассу в ларьке, дело-то немудреное, а сколько надо сил, чтобы все это решить потом ментам, сколько бумаг написать, потом ловить дурачков, а пока ловишь, голову ломаешь, нервы на них тратишь, они другой ларек обчистят, тут смеяться только от сумасшествия начнешь. Впрочем, кто уж тут виноват-то.

Юноша с любопытством осмотрелся и наконец ответил.

— Не придет, — вздохнул он, и шаркнула под ним постель, юноша приземлился на твердый пол и скорчился от ноющей боли в ногах.

— Кто не придет?

— Отец.

— Письмо-то он получил.

— Что получил бы, что не получил бы — все одно, не придет, — юноша уселся на стул против дяденьки и осмотрел свою книгу.

— Это почему? — замер милиционер с гречкой во рту.

Мальчишка тут понял, что придется объясняться и сжался внутри.

— Занят он сильно, дел по самую шею, там ни то, что на меня, там бы поесть успеть, — ответил юноша и сглотнул.

— Чем таким он занят, что сына отсюда забрать не сможешь, — дяденька обвел помещение глазами.

— Не знаю… — опустил голову мальчик в надежде, что вопросов больше не будет.

— Любой родитель, даже самый плохой, любит свое дитя, это же…как сказать… его плоть, — аккуратно выразился дядька.

— Наверное, — уныло промычал юноша, ощущая, что голодная смерть все ближе, — а можно мне хлеба кусочек? — юноша уверил себя, что это за попрошайничество это не считается, ведь спасти жизнь — их обязанность.

Дяденька посмотрел на последний надкушенный кусок хлеба в руке, неловко улыбнулся, встал и пошел к двери. Юноша чувствовал, что не отказался бы и от надкушенного. Дяденька был полненький и бока у него были кругловатые, шагал он, немного качаясь в стороны; он открыл дверь, сунул туда голову и крикнул что-то невнятное, затем высунул обратно и обратился в юноше:

— А ты сильно кушать хочешь?

— А что, нету?.. н-ну если нету, то не надо уж, — в тот момент парень был готов зареветь от того, что судьба над ним издевается.

— Давай по-медицински, — перебил он, — ты сколько не ел?

— А я здесь сколько валялся?

— Пол дня, сынок, — покачал головой дяденька.

— Тогда три дня.

— Ух ё… — он сунул голову в дверь и крикнул по-начальски, — быстро сюда полный обед!

Парень выдохнул и чувствовал себя найденным в глухом лесу после трех дней голодного плутания. От радости начали подбираться к горлу слезы, и боль в животе стала как-то тупее, словно уже привычна. Но тут подумалось, что боль может стихать перед самой смертью, как бы наступает такое бессилие, при котором ощущения притупляются. Юноша насторожился. Милиционер взволнованно подошел к парню, приложил руку ко лбу, постоял чуть-чуть и сел обратно. Сам есть он не стал, хотя в ящичке оставалось, ломтик хлеба был испачкан тем, с чем перемешана гречка, крупинки были немного раскиданы по столу. Милиционер смотрел на мальчика, нахмурив брови, и наблюдал перемены в его бледном лице. Дяденька тревожно вздыхал, кажется, оттого, что не мог понять, в какой момент юноша может потерять сознание. А тот крутил головой в разные стороны и старался отвлечься: высоко над столом висел портрет Феликса Дзержинского, под ним большая карта Ленинграда, на столе принадлежности и печати, в углу комнаты стоял большой голубой сейф, на нем всякий хлам, в скважине торчал ключи. «М-да», — подумал юноша. Дяденька запыхтел, постучал туфлей по полу, встал и нервно походил по комнате, затем подошел к двери, снова сунул туда голову и вскричал: «Это так не пойдет! Сейчас же принести!» Оттуда ему что-то крикнули, он буркнул и нырнул туда. Скоро принесли горячее. Сердце юноши так безумствовало, что ему казалось, будто наверняка или всем слышно, как оно тарахтит, или видно, как его во все стороны мотает от ударов. Он схватил ложку и принялся уплетать гречку, затем схватился за суп, хлеба из рук он не выпускал, запивал все это чем-то таким вкусным (понять, что это было он не успел).

Когда юноша послушно опустошил все тарелки, дяденька успокоился и снова подобрел, доел свое, и взял небольшой лист и причитался. Дяденька взял карандаш, сунул его в механическую точилку, похожую на ручную мясорубку, что-то написал и начал:

— С чем пожаловали-с, так сказать? — похохотал он, — в чем провинились?

— Булку стащил, — отвечал спокойно юноша, ощущая, что сейчас все остальные неприятности не имеют большого значения.

— Неужто от голоду? — шутил дядька.

Юноша поднял взгляд.

— Да брось, а домой сходить?

— И мама… ну… занята она, в общем.

— Ну дела… а что дома даже куска хлеба нет? — аккуратно спросил дяденька, и мальчик смутился.

— Домой просто было никак…

— И почему же?

— Это странная история, долгая и она… получилось так, — юноша перебирал пальцы вспотевшие пальцы. Дяденька написал что-то на листе и продолжил:

— Я уж, так сказать, постараюс-с понять, — он сложил руки и заулыбался.

Юноша завздыхал, подбирая слова. Тут открылась дверь, вошел здоровенный усатый милиционер в высоких, как у всех, черных сапогах. Шаги у него были огромные, он был немного горбат, от того, что все в мире было не под его рост. Взгляд у него был весьма потерян, а глаза чуть спрятаны за лохматыми русыми бровями. Он увидел юношу.

— Мишка, вот так новости! — взволнованно сказал милиционер, и ему хватило пары шагов, чтобы добраться до стола.

Юноша слегка удивился, встал, чтобы пожать руку, и сел с опущенной головой.

— Владимир Ипполитыч, — вскинулся полненький дяденька, — вы откуда же? — он повеселел.

— Здравствуй, Андрюша, как делается? — пожал высокий ему руку и по-мужски потрясся всем телом.

— Здорово делается, еще как здорово! А вы этого юношу знаете?

— Этот хулиган племянник мой, Миша Ульянов, — высокий поглядел на юношу без особенной строгости.

Владимир Ипполитович присел рядом на стул.

— Ну, Андрюша, докладывай, — он поставил руки на широко расставленные колени. Дяденька стал читать, что было на бумажке, а было там написано:

— Стало известно, цитирую: «Булку стащил», — он оторвался от листа и окинул всех взглядом, высокий усмехнулся и дернул головой, глядя на юношу. Дяденька продолжил, — далее, родители очень занятые, что дома кушать нечего, ну, может и есть, только вот дома молодой человек давно не появлялся, так что даже о наличии хлеба сказать уверенно не может. В участке выяснилось из его уст, дескать, три дня не ел, его, как видите (указал на гору посуды), откормили-с и устроили допрос.

— Как же так, Мишка, вышло? — Владимир Ипполитович спросил без улыбки. Юноша посмотрел на него с какой-то надеждой в глазах. — Опять? — И Миша с облегчением помотал положительно головой, — йих!.. ясно.

— Чего-с ясно? — встроился дяденька.

— Тут, понимаешь, Андрюша, с родителями трудно. Как загуляет и… сам понимаешь.

— И дерется? — спросил дядька, записывая на листок.

— Весь ассорти.

Дяденька печально вздохнул и стал быстро шуршать карандашом, затем поднял голову и посмотрел с ухмылкой на Мишу.

— Занятые-с, говоришь? — усмехнулся он.

— Извините… — промямлил Миша.

— Что уж там, не легко в таком признаваться, — сказал дяденька и тут же отвлекся с обращением к Владимиру Ипполитовичу.

Милиционеры обсудили что-то отстраненное от дела, затем Владимир Ипполитович взглянул на юношу и обратился к коллеге.

— Раз уж пацанёнок не со зла, а по нужде, — он увидел согласие в глазах дяденьки, — думаю, назначим ОПТ.

— Да! Да, вполне соразмерно-с, соглашус-с, — торжественно говорил дяденька.

Миша в недоумении смотрел на обоих.

— Общественно полезный труд, Мишка, труд, — с хитрой улыбкой говорил Владимир Ипполитович.

***

В крохотной комнате Максима слышалось безмятежное сопение, в комнате, где были: бежевые обои с ромбиками, вместо лампы из потолка торчал хвостик черного провода, полосчатый коричневый линолеум и белая чумазая батарея. Узкая дверь раскрылась наотлет — Максим не шевельнулся — вошел отец в плащевой куртке и кроличьей формовке, меховой шапке цилиндрической формы.

— А ну! встал. — Разразился отец. Максим подскочил, потеряно взглянул на отца округлыми глазами и поднялся, — где шастал?

— Й-я с пацанами в подвале тренировался, — Максим пытался говорить сдержано, но не мог не жаться и не отводить взгляд.

— Я тебе сказа-а-э-л, если поймают, ты, сука, в дояры пойдешь, — провыл отец. Лицо его было стройное и овальное, покрытое слабой насыщенно черной щетиной и еле заметными морщинами; ростом он был чуть выше сына, — сегодня с Нюркой сидишь, — сказал кротко отец, уходя.

Максим вдохнул, сдвинув брови.

— Провинился? — рявкнул отец, резко развернувшись.

Максим отвел глаза и бросился на кровать; дверь грохнула.

Было воскресенье, семь утра. Скоро в комнату влетела девочка в красном платьице и с двумя косичками, она набросилась на Максима, укутанного в одеяло, мотала взад и вперед и барабанила точно игрушечными кулачками по спине. Максим только мученически мычал.

— Мне ска-аза-али, что ты сегодня со мной! — визжала она ему на ухо и улыбалась по все зубы.

— Тебя обманули, — бубнил Максим из-под одеяла.

— Не-е-ет, это правда-правда-правда, — она взобралась на скрипучую кровать и запрыгала.

Максим отогнул одеяло и отчаянно смотрел на Нюру, скачущую на другом конце кровати и выкрикивающую все, что в голову придет. Максим чувствовал, как качающиеся пружины впиваются в спину.

За окном было молочное небо, пахло утром, паука не было. Ощущалось что-то томное, неживое, словно погибшее, от того и смиренное; Максим не нашел силы съежиться от слабого холода, тянущегося от окна. В своей голове он уже дожил этот день, ему не хотелось видеть домашних и разговаривать с ними — чужими ему людьми: неловко улыбаться, выслушивать и, что еще хуже, разговаривать с ними.

— Слушай, Нюрка, — осенился Максим, — а пошли… ну-у ближе к вечеру… гулять?

— Не-а, погода дурацкая!

— А ты только выйди.

— Не-а, ты удрать хочешь!

— Да я что, дурак по-твоему, как я тебя одну оставлю?

— Ты не дурак! Не-ду-рак, ты просто с собой меня взять захотел.

— Ц… Откуда-ж ты такая взялась, — желчно улыбнулся Максим.

— Ты мне будешь чита-а-ать! — распрыгалась Нюра.

Максим взвыл и спрятался под одеяло, от скачек Нюры его начало подбрасывать.

— Кровать поломаешь, иди отсюда, — Максим вскочил и поднял ее за подмышки, она расхохоталась, он отнес ее в соседнюю комнату, где не спеша расчесывалась бабушка.

— Баб Оль, на ней надо электричество вырабатывать, — возмущался Максим. Нюра запрыгнула на подоконник. Седовласая бабушка в ситцевом платье сидела на кровати и улыбалась.

— Ты погоди, это только до обеда, — похихикала ласково бабуля.

— Она же попросту туда-сюда целый день гоняет, чего вы ее полы мыть не запрягаете?

Нюра высунула на него язык.

— Это тебе у нее еще учиться надо.

— Чему?!

— А ну, Нюрочка, как мы идем на кашу?

— Как на войну, — грозно сказала она, опустив брови и посмотрев куда-то вдаль.

— Пф! Тоже мне урок.

— Ну придет еще, — улыбнулась баба Оля.

Максим нахмурился и ушел в свою комнату; он облокотился на холодный подоконник и опустил сонный взгляд в пустоту. Мороз, как чье-то дыхание окутывал его плечи; Максим хотел тут же уйти и забраться под еще теплое одеяло, но это чувство холода, которое тихо-тихо доходило до боли, как бы чесало до крови вечно чешущееся место, которое Максим ощущал на своей душе.

Восемь утра. Коммуналка зашумела, в ней жило одиннадцать человек. Лидия Ивановна привычно распищалась и подняла всех вверх дном. Она растормошила мужа и закрутилась у плиты, подхватив с собой бабу Ольгу — свою мать. Муж по тихой снова лег в постель. Лидия Ивановна ни с того ни с сего с самого утра нагрубила Нюре — дочери — приказом помогать ей приготовить завтрак, на что девочка не отказалась, но не смогла сдержать во взгляде нотку обиды. Баба Ольга, как обычно, умело ободрила Нюру, после чего девочка стала слегка улыбаться и добро смотреть на бабулю и маму, словно ничего не случилось. Лидия Ивановна «держала» весь дом, ставила свои распорядки, против которых открыто сопротивлялся только Максим, а про себя негодовали отец Максима и еще одна сожительница. Другим эти распорядки были на руку. Лидия Ивановна Стрекоткина постановила, что самая большая семья ест первой, а затем кухня достается в распоряжение остальным «финнам, узбекам и молодежи». Семью Грушевых почти сразу после ее постановления «приняли» в первый заход завтрака. Отец и мать Грушевы работали порой и по воскресеньям: продавщица и водитель машины скорой помощи.

После завтрака Нюра повела Максима за руку в комнату.

— Чи-и-та-ать!

— Откуда в тебе это? — канючил Максим, — все нормальные дети ненавидят книги, а ты…

— А я ненормальная? — посмеялась Нюра.

— Может и ненормальная, помешанная, тебя в дурдом увезут же.

Нюра только смеялась и не отвечала. Они пришли в комнату Максима, и она посадила его за стол.

— Давай, я не знаю… — начал Максим, — в голубей камни покидаем, ну или порисуем.

Нюра напрягла в недоумении брови.

— Ты дурак? Мне восемь! а не пять! — она постучала кулаком себе по голове.

— Рано ты взрослеешь, Нюрка, — осклабился Максим.

— Бабуля говорит, что лучший взрослый — это ребенок, — отчеканила она и убежала в другую комнату.

Максим горько вздохнул, уронил голову на стол и закрыл ее руками. Нюра принесла три книги, две из них были с закладками; Максим увидел, что одна закладка была почти в конце, но Нюра тут же схватила эту нетолстую книжку чеховских рассказов и заявила, что дочитает ее сама. Осталась толстая книга с закладной на второй четверти и не начатая, толщиной с половину той.

— Выбирай.

Максим с отчаянным ревом схватил самую толстую, Нюра с удивлением посмотрела на него и засияла в улыбке. Тут же пришла баба Оля и села вязать на кровать, Нюра забродила по комнату туда-сюда от нетрепения. Максим начал: «Пусть тот, кому попадется в руки мое «Объяснение» и у кого станет терпения прочесть его, сочтет меня за помешанного, или даже за гимназиста, а вернее всего, за приговоренного к смерти, которому, естественно, стало казаться, что все люди, кроме него, слишком жизнью не дорожат, слишком дешево повадились тратить ее, слишком лениво, слишком бессовестно ею пользуются, а стало быть, все до единого не достойны ее! И что же? Я объявляю, что читатель мой ошибется и что убеждение мое совершенно независимо от моего смертного приговора. Спросите, спросите их только, как они все, сплошь до единого…»

— А что такое сплошь? — спросила вдруг Нюра у бабы Оли, на что та задумалась, а потом хрипло посмеялась и сказала, что не может объяснить этого слова, затем заставила Максима записывать все непонятые слова, а затем потрудиться растолковать их. Максим по возмущался и продолжил: «Спросите, спросите их только, как они все, сплошь до единого понимают, в чем счастье? О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее; будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он провалился. Колумб помер, почти не видав его и, в сущности, не зная, что он открыл. Дело в жизни, в одной жизни, – в открывании ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии! Но что говорить! Я подозреваю, что всё, что я говорю теперь, так похоже на самые общие фразы, что меня, наверно, сочтут за ученика низшего класса, представляющего свое сочинение на «восход солнца», или скажут, что я, может быть, и хотел что‑то высказать, но при всем моем желании не сумел… «развиться». Но, однако ж, прибавлю, что во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей‑нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из‑под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого‑то главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что, достигнув моего теперешнего «последнего убеждения», я слишком, может быть, дорого заплатил за него; вот это‑то я и считал необходимым, для известных мне целей, выставить на вид в моем «Объяснении», — Максим вдруг остановился, — кто это? — он впервые перевернул книгу, чтобы увидеть название и автора.

— Это про тебя! — воскликнула Нюра, за что баба Оля тут же осадила ее взглядом.

— Идиот. Достоевский, — пробубнил Максим.

— Дальше-дальше-дальше, — завопила Нюра.

После двух часов чтения Нюра уже не бродила, она прислонилась спиной к стене и, когда баба Оля заметила это, прервала Максима. Скоро Нюра совсем осовела и уснула.

— Баб Оль, можно я пойду? — тихо спросил Максим.

— Сделаешь уроки — пойдешь, — твердо сказала она.

Лицо Максима просияло в улыбке, и он рванул за стол. За делом мысли о прочитанном его не отпускали; порой он ловил себя на том, что не помнит, как писал эту строчку.

— Как это так? — останавливался от письма Максим, нахмурив брови, — как можно быть счастливым от того, что у тебя нет твоего счастья? Это же бессмысленно… Даже если он не знал, что откроет, он же знал, что откроет что-то. Как же он мог без этого что-то быть счастливым. Белиберда.

Закончив с уроками, Максим вышел из дома. От холодного ветра кожу кололо, волосы как сумасшедшие налетали на лицо, и порывы со спины подгоняли вперед. На Лиговском Максим вытряхнул карман: на ладони лежали три золотистые пятикопеечные монеты. Максим цыкнул: «Не хватит…» Он остановился у толпы, у которой скоро со скрипом затормозил трамвай; Максим взглянул на машиниста: «Не тот…» Он с отчаянным вздохом вбежал и сел в хвосте у окна. Вошедшие поспешили к кассовому аппарату, над которым было написано: «Совесть пассажира — лучший контролер». Они выглядели так, словно чувствовали, что с каждым мгновением становятся преступниками.

Трамвай тронулся. Люди, похожие на мясные статуи, обнимали свои портфели и сумки, лениво смотрели в окна, попеременно отвлекаясь на протискивающихся через тела. Те, что держались за поручни, выглядели очень смущенными, они неловко опускали взгляд на тех, кто безмятежно сидел подле них, как бы ощущая себя незримыми наблюдателями; они старались больше глядеть в окно, пошатываясь он тяжелого и неуклюжего хода трамвая. Стоящим открывался просторный городской вид: окна были высокие и панорамные, им открывался даже вид на небо из прямоугольных окошек, которые протянулись на стыке с крышей.

Максим смотрел на пассажиров с каким-то бессилием, похожее чувство появляется на уроках от осознания, что звонок еще не скоро, а приходится смотреть на учителя, одноклассников и доску. Немного хотелось спать; тогда в любом человеке он стал искать что-то интересное, даже необъяснимое, ведь: «У него в голове говорит голос, который слышит только он, неужто нельзя и мне его услышать?» Окружающие в трамвае как будто засыпали, видели сны, мелькающие за окном который раз. «А когда вдруг “проснешься” от этого сна и поймешь, что это был и не сон… что ты жил сейчас. И сон-то этот какой-то не такой, скучный, беспонтовый, да, какой-то… мертвый, что ли. Получается, не сон дурацкий, а жизнь? Или не?» Максим затревожился до того, что стало жарко, он глубоко вздохнул и не мог усесться по удобнее. «А этим вообще до колокольни, смотрят и смотрят, как жабы тупые». Максим отвернулся в окно; там огромные машины сносили дореволюционное здание.

— А если проверка, — послышался тихий добрый голос рядом.

Максим резко повернулся и увидел худого парня лет двадцати семи, у него были длинные волосы по плечи и черная куртка непонятного, «лохматого» фасона; он улыбался, смотря в глаза. Максим насупился, окинул его презрительным взглядом и ответил наглым тоном: «По барабану», — и отвернулся.

— Похоже, ты человек исключительный, — продолжил длинноволосый. Максим не повернулся. — Эта страна взрастила послушных людей, которые по голосу совести готовы добровольно, без какого-либо контроля отдавать деньги за проезд…

…Тебе ведь это кажется диким?

Ты исключение из правил, противоположных тебе людей настолько много, что такими как ты просто пренебрегают. Общество — великая сила… оно способно впитать в себя все, что угодно, включая откровенную ложь, оно ревностно следит за каждой своей единицей, и, если какая-нибудь единица захочет превратиться в «двойку», общество быстренько заколотит эту выскочку обратно. Общество — толстяк, который хочет есть и не толстеть, а исключительные люди — раковые клетки.

— Слышь, те че надо? Ты хиппарь, что ли? — повернулся напыщенный Максим.

Длинноволосый с улыбкой смотрел на него секунду, после чего трамвай остановился, открылись двери, и он ответил: «Общество может заколотить тебя, — длинноволосый вручил Максиму билет, — не попадайся ему лишний раз, — и он вышел из трамвая». Максим без недоумения смотрел ему вслед; трамвай тронулся, а Грушев, не переводя взгляда, смотрел сквозь всё.

— Билет, пожалуйста, — послышалось с другого конца вагона от женщины в синей жилетке. Максим очнулся и испуганно посмотрел в ту сторону.

Тут к нему подсела полная женщина в такой же синей жилетке, за которой она неумело что-то прятала.

— Билет, пожалуйста, — сказала женщина рядом, ехидно улыбаясь.

Максим посмотрел на оборванный прямоугольник из мягкой бумаги, на котором ощущались крохотные дырочки, и неуверенно протянул женщине, на что она скривила улыбку. Женщина достала из-за пазухи листок и стала сверять рисунок из дырочек на билете; она вздохнула и отдала обратно билет, затем встала и подошла к другому. Максим пристально смотрел на контролерш с отвращением на лице.

Кто-то из кучи стоящих шикнул несколько раз, Максим посмотрел в ту сторону и увидел, как сорокалетний щетинистый мужик с мешками под глазами машет на себя, взглядом показывая на руки Максима. По губам было ясно: «Билет».

Трамвай остановился, открылись двери. Максим посмотрел на билет, затем на мужика, взгляд которого словно задабривал ребенка, он был ему не к лицу и, кажется, самому ему непривычен. Максим встал и медленно вышел из вагона, смотря в глаза мужику, который с каждым шагом Максима все больше хмурился и в конце концом разозлился и пробубнил что-то вслед.

Максим стоял за толпой, входящей в трамвай; скоро из него послышался писклявый крик контролерши и ропот других пассажиров. Четко слышалось: «Заяц. Бессовестный. Советский гражданин», — больше ничего не было понятно. Максим, не торопясь, пошел по улице. Он остановился у голубоватого киоска, в котором стоял почти старичок с узенькими глазами и полуседыми усами, похожими на гребешок. Увидев Максима, мужичок по-доброму улыбнулся.

— Здаров, Вась Палыч, — сказал Максим, разглядывая газеты.

— Охго-хго, здравствуй, — проговорил мужичок с широкой улыбкой.

— Что в газетах говорят?

— А купи да почитай, — ёрничал мужичок.

— Начитался уже сегодня.

— А что читал?

— Достоевского, Вась Палыч, — с непринужденным видом ответил Максим.

— Охго-хго, ну ты даешь, за ум, что ль взялся?

— Ты меня в дураки не записывай.

— Ну ладно-ла-а-адно, — льстиво улыбнулся мужичок.

— Вась, Палыч, а ты часто зайцем ездишь? — без смущения спросил Максим, и мужичок неловко похихикал.

— Н-нет, я не езжу зайцем, проезд ведь недорогой, тем более часто проверка бывает, так что нет, я только честно езжу, — посмеялся он.

Максим недолго вглядывался в него, словно чего-то ожидая, затем нахмурено буркнул: «Да ладно тебе уж… ездишь же иногда?»

— Н-е-ет, говорю тебе, — с улыбкой уверял мужичок.

Максим со вздохом отвел глаза и почувствовал, что этот мужичок обыкновенно так в трамвае и стоит, как те неживые существа.

— Ты лучше сигареты дай, — быстро выговорил Максим.

Мужичок поджал губы, дернул головой и потянулся под прилавок; он положил на прилавок красную пачку.

— Вот «Прима», — серьезным, терпеливым тоном сказал мужичок.

— Они же без фильтра, их курить невозможно, — тихо возмутился Максим, — давай, как обычно мне. «Опал» давай.

— Да где я тебе их возьму, ты знаешь, как их раскупают, это же дефицит. Импортные! — скулил мужичок.

— Ты что же, другим их продаешь? — громко завыл Максим, нахмурившись, — мы же договаривались, Вась Палыч.

— Ничего мы не договаривались, — насупился тот.

— Ну попросили, чтобы ты оставлял нам по лучше, а мы тебе, если что поможем. Ты представь, грабанут тебя, что ты делать будешь, старик?

— А что вы сделаете, молокососы? Против здоровых лбов попрете? Это вы меня больше грабите. Даже пол цены дать не можете, прокурыши, — грызся мужичок, задыхаясь и стараясь говорить тише.

— Ты за словами-то следи, Вась Палыч, — медленно и твердо проговорил Максим холодным тоном.

— Все, забирай и шуруй отсюда, — махнул мужичок.

— Дай «Опал».

Вась Палыч быстро достал из-под прилавка пачку и треснул ею по столу.

— Тридцать пять копеек.

— Вот, пятнадцать, — сказал равнодушно Максим, одновременно схватил пачку и положил на прилавок монеты, затем тут же ушел.

Мужичок почти в истерике зарычал и стал расчесывать ногтями голову от злости.

Максим завернул в ближайший переулок и оказался в тусклом дворике, где в стороны тянулась вереница темных арок и выглядела как тоннель без конца; толстые трубы как черви сползали по стенам, огибая порой разбитые окна, в углу тенилась машина; на мокром, потрескавшемся асфальте валялись мусор и старые вещи. Максим прислонился к стене между решетчатыми окнами. Два раза чиркнула спичка и обожгла кончик сигареты. Максим вздохнул, и негустой дым запарил в воздухе.

К двум часам дня он уже бродил у двери подвала, пока не пришел Костя. Они молча пожали друг другу руки, Костя достал большой погнутый ключ и стал скрести в скважине.

— Слышь, Максим, есть закурить? Сегодня такая суматоха, отец нагрузил: сделай то, сделай все. Сейчас бы затянуться.

— Не, нету, — холодно ответил Максим.

Костя с досадой вздохнул. Они вошли, и Максим вдруг спросил: «А! Эта-а-а. Костя, ты часто зайцем ездишь?»

Костя резко посмотрел на него и стал переворачивать в голове вверх дном.

— А что? — тянул он время.

— Да я тут думал просто. Ну что?

Костя пытался прочитать ответ в глазах Максима.

— Почти никогда, только если совсем затор и не протолкнуться, — недоверчиво ответил Костя, опасливо ожидая дальнейших слов Максима.

— М-м-м… — добродушно промычал Максим, — ясно.

Скоро в подвал пришли братья и Гера с Искандером; почти сразу после них прибежал Лева — мальчик, которого Максим, Гера и Искандер встретили вчера днем в школе. Ребята рассыпались по комнате и загалдели. Непривычно молчаливый Илья, сегодня особенно взвинченный и нетерпеливый, открыл дверь, которая пряталась в углу комнаты. За ней скрывался широкий зал с низким потолком, его пол был устлан несколькими коврами с разными рисунками, на стенах висели порядка десяти-пятнадцати самодельных боксерских груш, а по периметру стояли полки и шкафы, в которых хранились спортивные снаряды: боксерские ламы, перчатки, эластичные бинты, гантели и гири; в углу стояла стойка со штангой. Илья вбежал и распрыгался на месте, еще больше ободряясь; он намотал на костяшки кулаков бинты и побежал вокруг по залу. Тем временем в первой, «прихожей» комнате:

— А как… ну… Старшой узнает, что у нас, эта-а, получилось? — глаза Геры прыгали то на лицо Кости, то на копошащиеся пальцы.

— Я ему письмо с докладом отправил через его людей, — уверенно ответил Костя; он сидел за столом с Яшей и Герой. На креслах в противоположных углах комнаты сидели Искандер и Максим: первый сидел со скрещенными руками и ногами и порой исподлобья поглядывал на Максим через щель между головами ребят, а второй сидел так вяло, будто вот-вот уснет, он смотрел в пол. Лева шнырял по всей комнате, вокруг стола, от стены к стене и иногда что-то спрашивал своим звонким голоском.

Из зала послышались удары по груше с напряженным пыхтением. Костя посмотрел на дверь, затем на Яшу и удивленено сказал: «Илья — не Илья сегодня. Яшка, что это с ним?»

Яша быстро покраснел и «заэкал»: «Илюша мне н-ничего не рассказывает, а когд-да-а-а я спрашиваю — он ругается и… э-э… просит не доставать его…» — пока Яша торопливо говорил, все больше уводил глаза и опускал голову, словно на нее давят.

Комната погрузилась в тревожную задумчивость ненадолго — в железную дверь подвала слабо постучали, ребята подскочили и затрепетали, только Костя после стука не встал, а схватился за край стола: вошел парень с гитарой на плече, ребята выдохнули, поздоровались с ним, уже продолжив думать об Илье. Пришедший встал у привычного места, в том углу у двери, куда вошел Илья, и поставил гитару с белой веревкой — тетивой — на пол. Он любопытно рассматривал комнату, пару раз усмехнулся, будто над шуткой в голове, и спросил: «А что, тренировки сегодня не будет».

— Он задерживается, но будет, — строго ответил Костя.

Парень вздохнул со скрипом. Его звали Лабин Кирилл по кличке «Бах», но звали так его только друзья; у него тяжелые и густые волосы, которые от макушки ложились во все стороны, и выглядели как гнездо. Ростом он был примерно «как все», лицо пухловатое, хотя внешне телосложение стройное, даже немного худое. Он часто не снимал своей плащевой куртки песочного цвета, если для этого не было острой нужды.

Примерно в три часа дня дверь подвала дико задергалась; ребята вздрогнули, тут же по двери стали неистово стучать. Костя схватился за край стола и кивнул Искандеру, ближайшему к двери, открыть. Как только тот открыл, сразу отошел в сторону — влетел высокий плечистый, бородатый мужчина, он окинул комнату бросающимся во все стороны взглядом, особенно он задержал горящие глаза на Косте, который тут же насупил от напряжения брови и стал жаться на стуле.

— Построились!.. Быстро!!! — взревел мужчина так, что некоторые зажмурились от боли в ушах.

В тот же миг все, кто сидел в комнате, закопошились, проталкиваясь в спортивный зал. Через минуту все, кто был в подвале, выстроились по росту перед снующим мужчиной в сильно потертой джинсовой куртке и розоватом батнике с вытянутыми уголками воротника.

— Безмозглые идиоты! — вдруг снова взревел мужчина, — чья это была идея?.. — он остановился и метался по всем испытующим взглядом. У него был большой нос, а смоляно-черная борода переходила в усы.

Никто не отвечал, все только переглядывались.

— Я сказал, вышел зачинщик, — грозно проговорил большеносый мужчина.

Костя сделал шаг вперед, смотря ему в глаза и пытаясь сохранить сдержанность. Мужчина не сильно удивился, ведь и за секунду до выхода смотрел на Костю.

— Ты кем себя возомнил? — сморщил лицо мужчина.

— Агам, но ведь все получилось, — не живо сказал Костя, еле открывая рот, словно и сам не верил себе.

— Что получилось?!

— М…

— Что толпа здоровых лбов избила до смерти трех пацанов? — в шеренге ахнули и зашептались, кто-то закрыл лицо, проводил рукой по волосам, а кто-то негромко жалобно бормотал с подбирающимися к горлу слезами, — это-то у вас получилось! А заче-е-м? — простонал Агам.

— Так ведь, — напугано сказал Гера, — это Старшой попросил.

— Кто попросил?! — взревел Агам, — Старшой сегодня только и узнал об этом.

Ребята посмотрели на затылок Кости с презрением и недопониманием, он то знал. — Они воровали на чужой территории, — сказал Костя.

— Невский — общая территория…

— Они воровали у «Октябрьской», — с надеждой ввернул Костя.

Агам закипел и яростными шагами подошел вплотную к Косте. Он сказал тихим басом: «Кто сказал, что это наша территория, м?»

Костя не ответил, но смотрел в глаза.

— Ты понимаешь, — продолжил Агам, — что могли нарваться не на трех дохликов, а на здоровых мужиков Феки. Ты думаешь, они бы вас так просто отпустили?

— Но ведь…

— Ты подверг людей опасности, а кто ты такой, чтобы так делать? А?! Чего вы добивались?..

— Мы хотели порешить с этой точкой.

— Да разве ты это решаешь? — протянул Агам, — зачем тогда Старшой? Теперь что? Придут песковцы, запинают уличных шавок на Лиговке и заявят, что теперь это их территория. Ты совсем идиот, что ли?

Костя сорвал взгляд, вздохнул и с отчаянием опустил голову.

— Агам, — почти прошептал Гера, — они правда того? Откинулись?

— Как бы тогда они так быстро на вас навели, бестолочи?

Несколько секунд шеренга молчала, а затем ребята облегченно выдохнули и зашевелились. Агам снова вышел в центр зала.

— А теперь из-за Кости будете отдуваться все! — он чуть помолчал, — завтра! Стрела!

Не успели ребята зароптать на Костю, который уже принял сдержанный вид, как Агам рявкнул: «Вокруг по залу… бегом!»

После ожесточенной тренировки некоторые почти выползали из спортивного зала и не отрывались от раковины, набивая животы водой со вкусом железа. Лабин, который единственный в шеренге не понимал, о чем речь, и которому прилетело за то, что стоял в куртке, канючил почти с самого начала и просился пропустить тренировку по «какой-то там причине», на что Агам запер дверь и стал гонять его по залу скакалкой. Видя это, Максим не произносил ни слова, но мучился не меньше его него или Искандера, который в этот день на свои тяготы даже не пискнул и не заплакал, как это порой бывало. Костя получил особенную дозу нагрузки, его заставили прыгать вокруг по залу как заяц самыми длинными прыжками, и вышел из зала самый последний; однако с ним остался еще и Илья, он хоть и не получал «особенного» наказания, как зачинщик, но в тихую подходил к Агаму с просьбой «нагрузить его пуще Кости», на что Агам невнятно отказался, но Илья добился своего, когда надоел ему. Яша все время вился у Ильи, и на даже мелкую помощь Илья огрызался и наотрез отказывался, а когда остался вдвоем с Костей заканчивать тренировку, настоял, чтобы Яша оставил его одного, на что тот неохотно согласился и уходил задумчиво. Видя то, как ребята мучаются, и Лева в этот день оказался выносливее и усерднее обычного, желая не уступать старшим товарищам. Агам не часто хвалил за успехи, тем более, когда был зол. Все время он простоял в джинсовой куртке, скрестив на груди руки, медленно крутился и с насупленными бровями наблюдал за ходом тренировки.

— Какой же… идиот, — со свистом дышал Искандер, разложившись на кресле, — помешался на вот этом… всем, а нас просто использует… — он облился холодной водой и из-за этого был похож на девушку с волнистыми волосами, длинными ресницами и белесым пушком на лице.

— Может сами отделаем его? — отрывисто шептал Максим в белой майке, опершись на стул; светлые волосы облепили мокрое лицо, и с подбородка вперемешку капали то пот, то железная вода.

— Ну ведь, — тихо вставил Гера из чувства, что их дружба утекает сквозь пальцы, — может, он не хотел плохого?

— Да сла-а-вы он хотел, — вырвалось у Лабина, оголенного по пояс, который склонился над раковиной, — такие, как он, в спину будут стрелять, затем даже и сами ментам сдадутся, только чтобы о них говорили. Таких лечить надо, от общества отделять. Тьфу!

— Да ты хоть знаешь, что он сделал? — Максим с презрением обернулся на него.

— Какая разница, понятно же — что-то, как обычно, глупое.

Максим оскалился, мотнул головой и от бессилия опустил ее.

— А что Илюша там остался? — восстановив дыхание, спросил негромко Гера Яшу.

— Сказал, что потренируется еще… просто… вот так и сказал… — без чувств ответил Яша, — чтобы я шел… что он… сам, — Яша тоже дышал ровно и был еще более угрюм, чем до тренировки

— Господи, как здесь жарко, я выйду на улицу, — простонал Лабин и вышел.

Когда дверь спортивного зала открылась, было видно, как толпятся и пыхтят там Костя и Илья, что последний настоял на том, чтобы выйти вторым. Так и случилось, за Костей мерными шагами почти выплыл из зала Илья, на вид не уставший. А Костя по стенке добрался до раковины с иссохшим ртом и чувством, что сердце не успевает биться, отчего ужасно ноет. Темнело в глазах, и он ощущал, что может в мгновение потерять сознание. Ноги и спина его горели и онемевали, он задыхался и секунд десять пил из крана. Илья стоял рядом и безмятежно ждал очереди и выглядел так, что «так-то мог бы и не пить». Он дышал тоже тяжело, только дышал через нос, широко раскрывая ноздри. Когда Костя закончил, прислонился спиной к стене и скатился на пол; тут же вошел Лабин, наткнулся на него и рыкнул, проходя мимо. Илья быстро ополоснул лицо, немного отпил, прополоскал рот и сел на дальнее кресло. Яша открыто смотрел на него, отчего Илья все больше и больше начинал нервничать. Агама и Левы все не было.

— Извините… — продышал Костя, — я думал, что это поможет нам, ну, прорваться…

— Одними извинениями отделаться хочет, — перебил горячо Лабин, сидевший за столом.

Костя и головы не поднял.

— Я приврал про Старшого, чтобы вы доверились мне, — прибавил смущенно Костя, — знаю, что не имею никакого права вами рисковать… извините, я хотел, чтобы было лучше…

— Ну вот, — улыбнулся Гера, — я ведь сказал, что он хотел только лучшего, — он искал в лицах ребят понимающей улыбки.

— Мгм, — промычал Лабин, на что Гера нахмурился.

Искандер порой беспокойно поднимал глаза на Костю, но не решался что-нибудь сказать. Яша по-прежнему жалобно смотрел на Илью, который, казалось, был не здесь.

— Как это глупо, — подумал Максим, лежа грудью на столе и отвернувшись от Кости, — насколько же сильно он этого хотел, что даже на такое пошел…

— Знаете, просто хочется справедливости, — почти отдышавшись, Лабин стал глядеть вокруг на всех, — ну, как бы, вон как нас нагрузили, из-за чьего-то проступка… это же, ну, вы понимаете, как несправедливо, я просто хочу сказать, («Заткнись уже», — полушепотом проговорил Максим) что если Агам не хочет этого делать, то почему мы не может этого сделать, — Лабин не смотрел на Костю и делал вид, что его здесь нет, и мало-помалу становился все смелее.

— Да ладно, хватит, все уже, — полушепотом продолжил Максим.

— А мне, может, обидно, что я вообще не знал об этом, а мы ведь друзья, что я получил наказание, хотя даже не участвовал в этом…

— Ты че? — Максим посмотрел на него со скривившимся лицом, — тупой?

— Нет, я просто…

— Хватит, — спокойно донес вновь Максим.

— Разве вы…

— Хватит… — Максим сказал уже грубо и опустил брови.

Лабин чуть посмотрел на Максима, медленно отвел глаза, вздохнул и потянулся, будто и не начинал ничего говорить.

В спортивном зале затих шум. А в прихожей слышалось только Костино дикое дыхание и шипение газовой плиты, на которой стоял чайник; вокруг раковины стена была мокрой, пол покрыт каплями. Максим откинулся на стуле и смотрел на лампочку, отчего скоро у него заболели глаза, но отводить взгляд он не хотел; скоро он стал видеть изогнутый оранжевый проводок внутри, от малейшего движения лучи от лампочки двигались и танцевали. Все поле зрения Максима было заполнено только ей и потолком, и было так тихо, что скоро ему показалось будто сидит один. Слабость. Стало клонить в сон. Захотелось курить. Зародилось теплое чувство ожидания достать по пути домой в одиночестве одну из «Опала».

Гера не мог выбросить из головы, что бы было, если бы все-таки попались им именно здоровые мужики Феки… «Как бы мы с ними справили?.. как было бы это страшно? Смог бы я вот так стоять перед амбалом и не струсить, не убежать… там… с Искандером…» — думал Гера. В свою очередь, Искандера тревожила мысль о завтрашней стрелке, но помимо этого он разъедал себя изнутри кое-чем еще…

Тут вышли из зала Агам и убитый усталостью Лева, он почти полз и держался за тренера. Леву умыли и положили на кресло, где он скоро уснул под приятным дуновением прохладного воздуха от входной двери. Агам взглядом прогнал Лабина со своего места и сел. Время дошло до четырех.

— Старшой договорился, чтобы в драке не было ничего, кроме кулаков, — начал строго Агам, — драка за точку фарцовки, за территорию, так что здесь без арматур. Старших не будет, это ваше наказание и позор. Будут драться все, кроме Льва.

Лабин загудел и что-то забормотал. Лева не шевельнулся.

— Кто струсит, — продолжил Агам, — и не придет — больше не войдет сюда. Кто принесет что-то лишнее — то же самое, — серьезно донес Агам.

Комната замолчала.

— Кстати, — спохватился Агам, — а где Ленин?..

***

Миша получил записку с указанием места и времени его «наказания» и двинулся по Лиговскому проспекту. Он шел к Обводному каналу. Когда Миша оглянулся, он увидел ту самую пекарню и все выглядело так, словно он не останавливался после выхода из библиотеки, только кушать теперь не хотелось. Начинало темнеть, на небе немного рассеялись облака, и голубое полотно становилось оранжевым. Миша долго смотрел вверх, а прохожие обходили его. Это дошло до того, что он врезался в девушку, которая свалилась на толпу людей рядом; он стал испуганно извиняться и поднимать ее, вся орава смотрела на него и посмеивалась. Это была трамвайная остановка; в тот же миг на дороге со скрипом затормозил красно-белый трамвай. Девушка оставила Мише недовольный взгляд и вошла в двери, он хотел вбежать в трамвай, чтобы хорошенько извиниться, и сделал уже шаг к дверям, отыскивая ее взглядом, но резко затормозил. «А деньги-то у меня откуда… — останавливало его, — блин, как неудобно перед ней, р-рах!» Похожее чувство мучило Мишу — водитель нетерпеливо смотрел на него и ждал, войдет он или нет. «Может, зайцем… но ведь… а если проверят…» Миша очень быстро метал в голове: «Ехать или нет. Ехать или нет. Ехать или нет». Он снова дрогнул в сторону дверей, но тут же остановился, смущенно помотал головой и сразу быстрыми шагами пошел прочь от трамвая. В то мгновение он был зол на себя, даже немного забыв о той девушке; сегодня Миша второй раз ловил себя на мгновении, словно стоит на краю обрыва и до ужаса хочет прыгнуть, но естественный страх останавливает его, и второй раз он где-то внутри с отчаянием всхлипывает и отшагивает от края.

— Что это за идиотизм?! — шептал он, не смотря на людей вокруг; Миша шел грозными шагами где-то с краю тротуара, — как псина, за забором лает, а как открываешь, то никого укусить не может. Чего я боюсь?! Что это за страх-то такой. Как ни сам я там стоял, все никак не получалось. Как дело доходит, так сразу в сон какой-то погружаюсь, и ничего поделать не могу, никакого контроля.

Вдруг Миша остановился и широко заулыбался, хватая на себе недоумевающие взгляды людей. Он выглядел как немой актер, который веселит прохожих. Он повернул в другую сторону и через час, ближе к четырем, добрался до Коломенской улицы. Он прошел во двор через темную арку и наткнулся на привычные заросли деревьев вокруг скамеек. Миша сел на них и стал растирать ноющие от быстрой ходьбы икры; он часто оборачивался и слышал какой-то шум непонятно откуда. Но Миша знал, откуда этот шум, кто его издает, и почему этот шум есть… Он не решался подняться со скамейки, из-за чего снова начал корить себя за нерешительность. Назло себе Миша резко встал, вошел в парадную, закинул книгу на полку в темном углу, которую мог найти вслепую, вышел и встал у железной двери в углу двора.

— Опять ты? — сказал Миша себе, — просто протяну руку и открой, как ты, идиот, обычно это делаешь… нет, не могу… да как?! Больной!

Миша глубоко вдохнул.

— Если не откроешь дверь — сейчас твои мозги разлетятся по стенам…

Миша изо всех сил напрягся и быстро протянул руку к неказистой железной ручке синей двери. Дверь сразу не открылась, а лишь дернулась, затем он уже, не помня себя, дернул ее со всей дури. Дверь открылась, и он встретил шестнадцать глаз.

— Вот он, — сказал раздельно Искандер.

Миша вошел и закрыл дверь. Как вошел, он протянул руку Косте, который сидел у раковины на вид, выжатый; Миша показал всем остальным открытую ладонь.

— Ты где шастал? — спросил грозно Агам.

— Я болел.

— Две недели?

— Продлевать пришлось, — отвечал Миша со слабой улыбкой. Он прошел к столу и сел, оглядывая всех.

— Завтра стрела, — сказал Агам.

— М-дэ, вовремя я, — и Миша без досады посмеялся.

— Кто струс…

— Да знаю я, — перебил его Миша и тут же стал жать всем за столом руки.

Агам и бровью не дернул, только пристально смотрел на него; скоро он встал и подошел к Косте, пока Миша слушал болтовню Искандера. Костя вскочил с виной в глазах, но пытался оставаться серьезным. Агам вложил в его руку ключи и привычным тоном приказал запереть за собой дверь и ушел, уведя убитого сном Леву. Увидев это, Лабин вздохнул, отвернулся в стену и больше не говорил. Историю с финнами и руганью Агама Искандер преподнес со звонким смехом и чувством, будто рассказывает шутку. Хоть на Костю все еще многие смотрели с некоторым недоумением или слабым негодованием, скоро Гера, не находя себе места, с жаром попросил Костю сесть к ним за стол. Одно лишь чувство Геры заставило Костю ощутить, что он прощен всеми. В кругу Костя прибавил, как забавно «делал ноги Искандер» и «с какими шарами он это делал», на это ребята расхохотались, и скованность как нетерпеливая пташка улетела из клетки. В тот миг вина Кости окончательно обесточилась. Только Лабин остался напыщенным, отчего в этот вечер не брал в руки гитару.

— А я болел все это время, — Миша глядел вокруг и живо улыбался так, что складки с края глаз не пропадали, — ну и подхватил, конечно.Еле как продлил! Температура конская, ломит все тело, я думал уже ноги протяну, — голос его слегка стал грубее, а тон развязнее.

Ребята посмеялись.

— Сегодня уже лучше стало, вот я и решил к вам заглянуть. Только обратно придется зайцем ехать, — сказал Миша мимоходом.

Максим дрогнул и поднял на него глаза; он еще долго с любопытством и удивлением рассматривал его лицо. Максим почувствовал, будто на миг перед ним распахнулся мир глазами Миши. Это странное ощущение не давало отвести взгляд, с каждым словом Максима все больше затягивало и, казалось, заколдовывало, словно он знает этого человека лучше себя. Порой Максим замечал, как бросаются во все стороны глаза Кости, точно он выискивал в лицах товарищей их отношение к нему. Максим, конечно, внутри сердился за то, что был истаскан на тренировке за чей-то проступок, но плакаться об этом было бы еще ужаснее, к тому же постыднее, это было видно по «нюням» Лабина. Максима окончательно успокоила мысль, что Костя действительно делал все это ради всех, а не только для наживы или своего блага, так что «можно и потерпеть».

К девяти часам Костя неуверенно сказал, что пора расходиться и что так приказал не он, а Агам. Ребята безропотно послушались.

Искандер вышел последний; лицо у него было неспокойное, он постоянно грыз пальцы и сновал шпионски взглядом. Когда Костя запирал дверь, Искандер мгновение постоял рядом, а когда Костя поднял голову, того уже не было. Искандер направился не в сторону своего дома, но этого никто не заметил: все ушли вперед; он следовал за тенью человека и держался на большом расстоянии. Искандер часто оглядывался и пару раз даже остановился и шагнул назад, но почти с хныканьем на цыпочках продолжил следовать; его обуревало сомнение, ведь даже если задуманное получится сейчас, шансы на успех исполнить сверхнамерение по-прежнему ничтожны. С каждым шагом Искандер боролся с полостью своих надежд, но что-то внутри его подгоняло и убеждало, что любой пустой стакан может иметь второе дно.

Искандер догнал тень в каком-то дворе; он легонько постучал по плечу. Миша обернулся.

— Косой? — Миша спрятал за сипну книгу, и глаза его дрогнули так, словно он усомнился, не поймали ли его за чем-нибудь.

— Слушай, Ленин, а ты сильно торопишься? — небо было такого темно-синего цвета, что еще чуть-чуть — и ночь.

— Н-ну, нет, а что случилось?

— Короче. Вот завтра же стрелка.

— Ну.

— Ты же знаешь, как я. Так сказать… М-нэ…

— Ну Косой, ты же это, не сигареты у батьки просишь. Давай рожай, — улыбнулся Миша.

Искандер вмиг ободрился.

— Что мне сделать, чтобы меня на стрелке не сразу вырубили? — проговорил твердо Искандер, опустил взгляд и уже начал отнекиваться.

Миша залучился, глаза его слегка сузились, и он с наслаждением вздохнул.

— Вот она жилка-то, — Миша похлопал Искандера по плечу, — как там Агам говорит… храбр тот, кому есть, что защищать.

— Ну так что? — поднял голову Искандер, которого последние слова еще больше воодушевили.

— Я расскажу тебе все, что знаю, — уверил Миша, — конечно, за один вечер все это не отработаешь, но если будешь знать, что делать, то успех — вопрос времени. Тем более, я такое видал и даже ощущал сам, бывает так, что тебе не хватает одного лишь слова, как в голове все вспыхнет и ты такой: “А-а-а”. А оказывается, что ты уже это умеешь, только теперь знаешь, куда применить. Так что, завтра ты проснешься уже не тем Косым… м-м. Может даже ровным, — Миша рассмеялся. По нему было видно, что он рад, но не за то, что Искандер попросил именно его, а за рвение Искандера.

Они шли по дворам, и Миша не затыкался. Искандер не обращал внимания на книгу, которой Миша свободно размахивал, но раз подумал: «Откуда он ее достал?». Вскоре они даже не знали, где оказались, но это ни одного, ни другого не беспокоило. Искандер не терял ни слова, просит порой его повторить, пришёптывал сказанное несколько раз и с тревогой уверял, что забудет все уже завтра.

— Запиши дома все, что запомнишь, а завтра перед стрелой я тебе напомню.

Они забрели в двор-колодец, который наполовину был захламлен чем-то пахучим и слабо освещен желтым светом из окна второго этажа парадной. Миша показал Искандеру несложные, полезные в любой драке движения, тот их повторил и от удивления не мог перестать улыбаться. В одиннадцать они разошлись, и Искандер на пустой дороге повторял про себя то, что должен записать, и неустанно проводил приемы с воздухом.

Миша без спешки шел по набережной реки Фонтанки и смотрел на черную воду, на тоненькую струйку непобедимой стихии. Виднелись безобразные злые волны, жуткое журчание, и удары воды о камни были похожи на зов чего-то сумасшедшего в глубине. Звуки жизни реки походили на то, как безумец бродит по лесу и ломает неспешными шагами ветки. Их хруст разносится по всему лесу эхом, и, если вдруг кто-то его услышит в ночном лесу, застынет, и пронесется внутри: «Здесь кто-то ходит», — и эта зловещая фраза внутри способна свести сума, уронить на мох, закатить глаза и залить щеки пеной, сковать судорогами, только от страха осознания, что «здесь кто-то ходит».

Миша тревожился рядом с рекой, поэтому поспешил скорее завернуть во дворы. К полуночи он добрался к дому, на Черниговскую улицу, Миша сидел на скамейке во дворе у парадной и читал книгу, его окружали вереницы невысоких деревьев, гул ветра игриво трепал страницы и его волосы. Миша продрог и вошел в парадную, поднялся на третий этаж и остановился у двери. Белая деревянная, облупленная дверь, вероятно, была не заперта; на стене рядом выстроились три звонка, под каждым на бумажке надпись: «Наступовы — 1 звонок; Ульяновы — 2 звонка; Сибирёв М. Н. — 3 звонка». Изнутри доносился печальный вой. Миша открыл дверь, допустив лишь еле слышный щелчок, потянуло тухлятиной, он скривил лицо. При входе висела мешком смердящая одежда, Миша уперся в нее носом, чуть не закашлял и задержал дыхание; он вошел в темный коридор с высоким потолком, на линолеуме в углу виднелись мшистые поползновения, вдалеке бледно освещался зал, откуда хрипели голоса. В туфлях Миша сделал пару шагов до своей комнаты, она была оперта на маленькую щель — как он и оставлял. Вошел и закрывать не стал, лишь прикрыл: «Хотя, — подумалось ему, — в таком состоянии они и слона в комнате не заметят». Справа стоял большой коричневый шкаф, оторванная дверца была прислонена к другой, Миша легонько пнул застывшую кучу тряпок на полу, она пошатнулась, и вылетели мухи. Вдоль окна криво стояла кровать, белья не было, только матрас и голая подушка. Порой Миша думал, что живет хуже узника, ведь им, хотя бы, дают одеяло, а он обнимал батарею, когда было холодно. В пустом углу: на полу лежал портфель со всеми учебниками и тетрадями, а высоко на полке стояло радио, Миша первым делом протер его от пыли. Когда он оставался один дома, то настраивал радио на финские радиостанции, где крутили популярные иностранные песни, он никому об этом не рассказывал.

— Как бы я озолотился, если б как-нибудь записал их, — в шутку думал про себя Миша.

В комнате он больше ничего не трогал. Штор не было, никогда, стола тоже. Уроки он делал на подоконнике, который один не был покрыт большим слоем пыли. Миша встал коленями на кровать, упал грудью на подоконник и открыл книгу.

Стало темнее. За строками Миша вспоминал год ранее: отец всегда пил, но Миша мало это замечал, порой было весело с ним, мать он не трогал. Однажды она застала его с кем-то… и не могла представить большего горя для семьи, но не ушла, боясь за сына. Отец запил с размаху. «Горе маме, а пьет и хнычет он», — эта мысль выводила из себя. Миша стал ругаться с отцом, кричали друг на друга часами. Юноша понимал, что уже нечто важное сломалось в семье, но все может еще разрешиться. Мать заметно изменилась, она перестала улыбаться, раньше уходить и позже приходила. Отец буйствовал сильнее, не находя утешения. «За что?..» — порой эта мысль не давала мальчику уснуть, ему казалось, что пойманный на измене отец так защищается, ругается, пьет и тиранит всех вокруг, потому что признать своей слабости не может. Миша обещал матери, что они вместе уедут от деспота, когда он закончит школу, мама только слабо улыбалась, на лице ее появились вечные морщины, темные круги вокруг глаз и потухший взгляд.

Только однажды она начала пить вместе с отцом. Миша молча посмотрел на это детище, и больше никогда не обещал забрать ее, он понял, что последняя надежда на спасения семьи утонула в бутылке. Бывали времена, когда отец переставал пить — мать следовала за ним — он искал новую работу, но все кончалось пьянством — мать следовала за ним. В первые разы «возвращения» Миша был уверен, что «на этот раз-то все получится», но все кончалось одним и тем же. А мать. Мать следовала за ним… Со временем Миша перестал верить и в эти перемены, порой радовался, что отец снова запил, ведь Миша оказывался прав.

— Черное небо, ветер гудит, не понимаю, почему я од… — прошептал Миша и оборвал, скорчившись, — фу, бред какой-то… — про себя прочитал снова, — какой позор, — закрыл руками лицо, затем зачеркнул все карандашом. Одним серым пятном на листе стало больше. Захотелось чихнуть, Миша уткнулся в подушку и только негромко пискнул. Порой он увлекался одним стихом по несколько дней, осмысливал его, перечитывал и заучивал наизусть.

Миша улыбался и шептал с выражением очередной стих, в горле запершило, он хорошенько откашлялся и продолжил читать с той же улыбкой. В соседней комнате закопошились. Миша вмиг понял, что раскашлялся на всю квартиру, сердце замерло, он забросил книгу под кровать и лег спиной ко входу. Грохочущие шаги подобрались к комнате, и дверь открылась, Миша увидел перед собой на радиаторе бледный свет. Это был отец, он отгонял жалобно просящую мать. Оба лыка не вязали. У отца отвратительная привычка делать вид, будто один только знает, что делает. Он хрипел над «спящим» сыном, мать позади ныла.

— А ну закрой рот, дери тебя! — рыкнул на нее отец и смотрел на сына, — ты где был, сученок? — злобно спросил он. Миша «спал».

Вдруг отец пихнул коленом в спину, Миша тут же развернулся, вскочил с кровати и оттолкнул пьяницу. Отец насмешливо заулыбался.

— Да что ты ко мне опять пристал, пьянь? — замученно начал Миша.

— Где ты шлялся?

— Какая разница?

— Ты родителям все волосы обелить хочешь? — важным тоном говорил отец, — кто за тебя еще волноваться будет, скотина? — мямлил, шатаясь, отец с полузакрытыми глазами.

— Вы?! Да что тебя, кроме пузыря беспокоит? — Миша, истерически улыбался.

— А ну не хами! — зарычал отец, но Миша и не шевельнулся.

— Скучно стало, что ли? Че ты приперся?

— Ща-ас по морде дам, — гневно выл отец.

— Как ты уже задрал в папку играть, — презрительно прищурился Миша.

— Пока ты в моем доме, я тебя обязан воспитывать!

— В каком доме?! Ты в коммуналке всю жизнь живешь и сдохнешь тут. Я уже не могу выносить это тягомотину! — Миша схватился за голову и отвернулся.

— Сопляк, — отец слабо ударил сына по спине. Миша от испуга обернулся, — тебя пороть надо, воспитали называется. Одетый, обутый… — и так далее.

— Все, шуруй дальше допивай, тебе и так недолго осталось, — Миша начал толкать его к выходу.

— Я еще не закончил с тобой.

— Да что вы жрете здесь, помойники? — Миша скорчился от запаха.

Мать позади вздыхала и что-то тихо поговаривала.

— Уважай родителей я сказал!

— Пошел вон.

— Еще ничего о жизни не знает, а меня учить хочет.

— Пошел отсюда, от тебя тухлятиной тянет.

— За базаром следи, нахлебник, если бы я с отцом так разговаривал… ик… он бы меня давно кнутом отметелил.

— Я тебя, — сказал Миша грубо, — отцом давно перестал считать, свинья.

Отец рыкнул и толкнул Мишу в грудь, он упал на кровать, чуть не угодив затылком в батарею. От злости юноша резко поднялся и пихнул отца в разы сильнее, отчего тот пьяными шагами повилял назад. В тот миг Миша съежился внутри, никогда он так не толкал отца, но на глаза попалась мать, и он сжал зубы. Отец вмялся в шкаф, оторванная дверь медленно стала наклоняться и рухнула с грохотом на пол. Мать вскрикнула, а соседи в другой комнате забубнили. Отец вдруг разъярился, словно трезвый нашел на Мишу, загнал с криком его в угол, мотал за волосы, с размаху бил куда попало. Миша закрывался руками и коленом прикрывал живот, ему было невыносимо, что ничего не может сделать. Отец раскричался и хотел убрать руки сына, чтобы колотить по морде. Вдруг Мише стало страшно.

— Почему снова так происходит, — думалось где-то внутри, — у кого-то, может, счастье сегодня наступило, кто-то хоть спокойно день прожил… Почему и у меня не может быть спокойствия, почему никто не может помочь, почему все держаться только за своей счастье?! — чуть не вырвалось у Миши.

Ему так хотелось ударить отца, но мысль об этом внутри разрывала страхом сердце. Миша скалился от каждого удара, начинал рычать и хрипеть, словно даже хныкать. Отец достал над головой сына радио, Миша попытался отобрать, но отец треснул наконец по лицу, и Миша схватился за нос. Отец со всего размаху разбил радио о пол.

— Да ты думаешь, твоя жизнь будет лучше, щенок?! — вскричал отец и снова набросился на сына, Миша замолчал, перестал издавать звуков, пошел на отца и оттолкнул от себя. Миша поднял глаза и увидел обросшую сальной бородой, распухшую рожу, глаза почти не видны. В сердце кольнуло, глаза дернулись, Миша сжал кулак и без размаха ударил отца по лицу. Мать вскричала, закрыла рот руками и подбежала к мужу. Отец схватился за щеку и зашатался. Мать стала лезть к нему, чтобы осмотреть, но он рявкнул, шлепнул куда попало, а попало по лицу, пихнул ее в плечо, она упала на пол и захныкала. Миша размахнулся и влепил кулаком прямо в нос, на руке осталась кровь, затем пнул живот — отец согнулся. Миша свирепо рычал и боялся, его тело сковало, он посмотрел на мать и ударил отца коленом в лицо, отец упал.

Миша достал книгу и сунул под мышку, приподнял хнычущую мать с пола за плечи.

— Мам, пожалуйста, идем отсюда, — голос Миши сжалился, он сдвинул брови.

Мать держалась за щеку и смотрела на сына гуляющими глазами, и не могла сфокусироваться.

— Да как ты с отцом обращаешься, подонок, — тихо, но грозно сказала она.

Миша на секунду замер.

— Да пошла ты, — сказал он и отпустил плечи матери, отчего она ударилась головой о пол и слабо захныкала.

Миша ушел.

Выйдя на улицу, Миша сел на лавочку, сердце его трепыхалось. Он открыл книгу, тяжело дышал, взгляд падал куда-то в пустоту. Перед глазами все повторялось. Мысль о том, что он наконец-то смог ответить сполна отцу заставляла торжествовать, но маленький Мишенька, который считал отца героем и защитником, кем он гордился и на кого ровнялся, горько рыдал. В ту минуту настоящий Миша и жизнерадостный сын теряли между друг другом связь.

Миша назябся, встал и просто пошел. В тот миг он был уверен и рад, что, больше никогда не вернется в тот дом. Смотря по сторонам, Миша понял, что почти всегда утыкался под ноги. Теперь перед ним открывались неоновые огни, он видел не мгновение жизни людей, он мог наблюдать за течением их жизни. Миша забрел в темные дворы. Вдруг закапало и через несколько шагов вдарил дождь. Миша спрятал книгу под рубашку и рванул вперед, стал дергать двери парадных, почти все были заперты. Когда наконец одна дверь открылась, он вошел и выжался. От прикосновений холодной одежды Миша задрожал. Он забрался на последний этаж, на чердак была лестница, люк был без замка. Миша толкнул его, но люк оказался тяжелый, словно на него сверху что-то поставили. Миша решил остаться в парадной, попытался куда-нибудь примоститься, но пол был холодный. Он решил отыскать другую парадную, но на улице увидел лестницу, прислоненную к дому, она вела к слуховому окну. По-прежнему шел ливень, Миша одной рукой прижал холодную книгу к животу и стал взбираться вверх. Четвертый этаж. От ветра лестница закачалась и начала клониться вбок, Миша застыл и почти вскричал. От живота до ног стрельнуло, горло сжалось, он от ужаса напряг лицо и чуть не захныкал. Лестница остановилась. Миша не двигался минуту.

— Как глупо так умереть, — он злился, что боится двинуться. Миша глубоко вздохнул и покачался лестницу. Она не шевелилась. Сказал: «Ну», и отчаянно полез вверх. Миша схватился за ручку слухового окна, внутри все истерически зашевелилось. Он встал обеими ногами на крышу и снова глубоко вздохнул. Влез внутрь.

Глаза не сразу привыкли к темноте, он смотрел под ноги и не двигался. Мрак медленно вобрал в себя, Миша увидел вдалеке слабый желтый свет, что тут же с писком потух. Вдали шептались, голоса были негрубые, напуганные. Миша прищурился, увидел четыре застывшие на стульях фигуры, сделал пару шагов в сторону и сел, прислонившись спиной к подпорке — бревну. Он обнял книгу, прижал колени, положил на них голову, отвернувшись от силуэтов. Они зашептались.

— Т-тебе чего? — неуверенно и напугано спросил мальчишеский голос.

Миша молчал, в ушах по-прежнему шипела кровь, хотелось спать.

— Ничего, — спокойно ответил Миша.

— А как ты нас н-нашел? — продолжал голос.

Миша решил промолчать, лег другой щекой на колени и смотрел на очертание. Казалось, что если моргнет, то уснет мгновенно. Свет снова включился — это была обычная лампочка, она висела на гвоздике, торчащем из бревна. Четыре стула, четыре белых полотна, вероятно, четыре художника. Два очертания в центре были с длинными волосами, одна из них точно кудрявая. По краям очертания были широкоплечие, похоже, мужские. Они смотрели на Мишу, а Миша смотрел на них.

— Зачем ты сюда забрался? — спросил женский, низкий голос, и робкий шепот попытался ее остановить.

— Дождь.

— В парадной бы переждал.

— Выгнали.

— Это ведь ты стучал по люку.

— Я.

Они стали молчать и переглядываться. Они не могли продолжить рисовать, повернувшись к нему спиной.

— Т-ты быстрее домой дойдешь, чем дождь кончится, — сказал робкий мальчишеский голос.

— У меня книга. Промокнет.

— Поздно ведь уже.

— Ничего.

— Тебя искать будут?

— Не будут, — ответил привычно Миша.

Они снова зашептались.

— Я вам мешаю? — спросил тем же спокойным тоном Миша.

Художники замялись.

— А если да, — уверенно ответил женский голос, и робкий шепот вновь пытался остановить.

— Я могу не смотреть, — Миша отвернулся, — я только зайцем переночую и все.

— Мы не знаем тебя, мы тебе не доверяем.

Миша молчал.

— Иди домой, — строжил женский голос.

…

— У меня его нет.

Все замолчали.

— Врешь, — послышался тоненький девчачий голосок, — откуда тогда пришел?

Миша удивился.

— Не знаю, — грубо ответил Миша.

— Ты п-пьян? — спросил робкий голос.

— Я не пью.

— У тебя есть дом, — настаивал рассерженный голосок.

— Нет.

— Где ты родился? — спросила она громко, и женский шепот пригрозил ей.

— Да что вы прицепились? — огрызся Миша.

— У всех есть дом, — продолжил голосок, — человек без дома, как птенец без гнезда.

— А у меня нет теперь.

— Когда птенец выпадает, он или разбивается, или взлетает. Так… нам говорили.

Замолчали.

— И что, — в тишине раздался голос Миша.

— А разве человек умеет летать?

— Глупо.

— То есть птенец-то может и полетит, а человек… вылетит из гнезда и может остаться один.

— Разве плохо одному?

— Никто не может быть один.

— Может.

— Рано или поздно все находят дом.

— Не все.

— Просто ты еще не нашел.

Другой женский голос остановил ее. Четыре силуэта продолжили мазать. Робкий мальчишка порой оглядывался. Миша смотреть в окно, лил дождь, капли были похожи на маленьких солдатиков, которые летят вниз без парашюта. Голубоватый свет пронизывал песок у выхода. Свет рябел. Миш бесшумно повернулся к художникам. Не было похоже, что кудрявая девочка в центре — ребенок, хотя ее ноги еле доставали до пола, но движения ее руки были плавными и точными. Миша видел почти весь холст, на нем была изображена извилистая толстая ветвь дерева, на сплетении двух утончающихся извилин лежало небольшой гнездо, а все, что ниже закрывало крохотное плечо художницы. Был видел только кончик белого крыла, направленного вверх. Девочка водила кистью по этому крылу и порой наклоняла голову. Миша не отрывался от картины, мысли расплывались, глаза закрывались. Он уснул.

III. Вернисаж

Все утро Максим словно присмерти слонялся по дому почти без сознания. Отовсюду как взрывы снарядов доносились крики отца и Лидии Ивановны. Они сновали по кухне вокруг маленького столика в центре, за которым Нюра безмятежно уплетала кашу и наблюдала, как носятся взрослые, будто перед ней не скандал, а по ветру пролетают листочки. Над головой одежда качалась на бельевой нити, протянутой через всю кухню; гремели поочередно серебристые кастрюли с черным от нагара дном. Баба Ольга молча плавала по кухне под канонадой Лидии Ивановны, и Нюра порой поглядывала на ее умиротворенное лицо, отчего ей самой становилось спокойнее. Отец Максима вскипел, раскраснелся от гнева и поспешил стушеваться «из этого дурдома» без завтрака.

Когда отец в спешке надел туфли и уже открыл дверь, Максим окликнул его и полуодетый подбежал. Он с ничтожной надеждой попросил «отпустить его сегодня гулять, так как…» Отец не дослушал и вскрикнул разительное «нет». Дверь шарахнула. Максим померк, осклабился на дверь и замахнулся на нее побледневшим от напряжения кулаком. Мария Львовна, мама Максима, выглянула из кухни как из окопа и строгим, но нежным, точно капельным голосом сказала: «Максим. Время». Он вмиг разжал кулак и молча потопал надевать брюки. Грушев вырвался из комнаты с портфелем, который нещадно бился обо все на пути, пронесся по коридору, чуть не сшиб головой велосипед на стене и вышел.

Максим открыл дверь парадной, и городской шум ворвался в его уши волной. На удачу, было ясно: разбросанные голубые клочки неба, прохладный ветер поддувал лишь слегка; в этот день он «держал меру», привычно начинал разгоняться, но тут же затихал, когда прохожему приходилось щуриться.

Синеву на небе Максим заметил только у школы, когда кишащая ненависть улеглась под натиском мыслей о предстоящем столкновении… Он воображал, как будет биться и страх скует ему дыхание, как на лице и кулаке ощутится невесомая боль. Маленькое страдание. Наказание. Кровь, «нечто третье», что отвлечет ненадолго от прочего.

Утром Любовь Ибрагимовна объявила ребятам, что они пойдут убирать мусор на школьный двор. Класс залился радостным смехом. Затем она ехидно добавила, что после они вернутся к занятиям. Их сердца не выдержали: они начали злостно рычать и чуть ли не ругаться на Любовь Ибрагимовну, кто-то отчаянно опустил голову, опустил взгляд, опустился на стуле сам. Учительница оглядывала всех с улыбкой, словно наслаждалась прохладными порывами ветра на жаре. Максим ничуть не дрогнул, словно не слышал, он смотрел на другой конец класса, где виднелись крохотные плечи, худые белые пальцы, тоненькие губы и кругленькие щеки, которые от улыбки обретали ямочки. Там виднелись темные волосы, они разлетались от поворотов, а когда случайно наползали на лицо и глаза поднимались, вот тут и вздрагивал Максим.

Со звонком коридоры наполнились скользящими по полу младшеклассниками. Класс вышел за задний двор, где в погибающем саду голые яблони покачивались и вздыхали от ветра; кусты омертвелого шиповника ложились как бакенбарды вокруг штабелей опустелых грядок; и по брусчатым тропинкам пустилась трава.

Максим скреб граблями траву и слушал, как шушуканье неподалеку порой превращалось в девчачий смех. Что бы он не делал, отвести неспокойные мысли от этого звонкого смеха не получалось, а точнее от той замечательной ноты в трезвучии, без которой любой звук становился бездушной какофонией. Этот смех — начало всего и, может, всего и конец, без этого смеха не случится «душевного разрешения». В каждом музыкальном взрыве его Максим искал за вздрагиванием воздуха эту частичку, от которой ему становилось спокойно, как от земли под ногами.

— У-у-у ит мейкс ми уонде, — пропела тоненьким голоском Лиза, — вот так там было! Так он сыграл! Как же это краси-и-иво, такого я никогда, никогда не слышала. Танечка, такое наши не пишут. Вот не пишут!

— Ой, Лизка, больно много ты наших слышала, — сморщилась Таня.

— Всех, Таня, всех! Там и слушать не надо, все одно поют, как на заводе: штамп за штампом.

— Не бывает такого, — монотонно возразила Маша.

— А я не знала, что тебе такое нравится, — усмехнулась Лиза.

— Нисколько.

— Вот и не дерзи. А я говорю, они там умеют, еще как умеют, а наши только подражать могут, кальку делать!

Маша глубоко вдохнула, насупив брови, и принялась медленно выдыхать.

— Ну вот, — вздохнула Таня, — теперь и я хочу послушать, — чуть улыбнулась она.

Маша слегка повернулась на нее и поправила большие очки на носу.

— Да чего? — похихикав, встряхнула ее Таня, — тебе самой не стало интересно? Лизка вон как рассказывает. Когда твой дядя снова приедет? — спросила Таня, не отпуская плеч Маши.

— А-ам-м, н-не знаю, точно не знаю, этого даже сам бог не знает, он то там, то здесь. Я ведь его только в детстве видела и сейчас, а в следующий раз… кто его знает, — протараторила с досадой Лиза, жалобно скривив брови.

Таня задумчиво опустила взгляд.

— Не один твой дядя может уметь ее играть, — сказала Маша, и обе оживились.

— Лизка, а как называется?

— Ну, дядя Рома только по-русски сказал. Мн-эм… так, сейчас… Кажется. Лестница на небеса! — Лиза скорчилась в ожидании реакции подружек. Реакции не было никакой.

— Может этот знаешь, — Таня мотнула голову в сторону.

— Магазиник! — вскрикнула Лиза.

Искандер поднял голову и тут же отвернулся.

— Магазиник!

Искандер не поднял голову.

— Косой! — вскрикнула Лизка и похихикала.

Искандер что-то пробубнил под нос.

— Как девка, — буркнула Таня.

— Искандер!

Тот прорычал, замотал недовольно головой и тяжело зашагал по мягкой траве.

— Я не Ма…

— Скажи-ка нам, Искандер, — начала Лиза и тут же осеклась за то, что перебила, затем посмеялась над раскрасневшимся лицом Искандера и продолжила, — как эта песня называется, — и Лиза вновь пропела.

Искандер оглядел всех, сморщив лоб, и ответил: «Я вам че… радио?»

Девочки засмеялись, и сердце Максима отхаркнуло кровью.

— Ну ты же знаток по западу, — сказала Лиза. Искандер не подвал вида, что внутри дрогнуло.

— А что же я получу взамен? — спросил Искандер, и глаза его взволнованно запрыгали.

— Н-ну, — задумалась Лиза, посмотрела на него и выпалила, — эй! ты че это пялишься?

— Я? Ничего я не делаю, сейчас вообще уйду, — возмутился он и отшагнул. Лиза схватила его за рукав, в груди Искандера потеплело, и он мельком посмотрел на Таню.

— Один вечер (Искандер дернул глазами) можешь сколько угодно (живот схватило) с нами в подвале болтать, — сказала Лиза.

Искандер ощутил, что ему заплатили деревянной монетой, но ничего не сказал.

— Та-ак, — задумался с усердием Искандер и затоптался на месте, — кажется-а-а, — он слегка отдалился, — я не знаю.

— Магазиник! Ты идиот, что ли? — вскрикнула Лиза.

— Я не Ма…

— Ты Ма! — закричала Лиза и прогнала его кулаками.

Искандер продолжил скрести и ликовать, что получил гораздо больше, чем отдал. Через время он в недоумении от чувства тесноты и неудобства повернул голову и поймал мгновение взгляда Грушева, который смотрел сбоку на него и тут же увел глаза. Искандеру показалось, что это был не его взгляд, в нем читался страх, перемешанный с грустью. Такой взгляд встречается у бродячих собак, покрытых прорехами, и у которых видны ребра от худобы. Искандер долго не мог забыть этого взгляда.

Когда Максим вернулся домой, он необычно всем улыбался, при встрече обнял маму и заявил, что уже идет делать уроки. Это ничуть не обрадовало Марию Львовну, она смотрел взволнованным взглядом на то, как сын вытаскивает из портфеля все необходимое такими движениями, которых она не видела с первого класса или, может, с детского сада. Когда Максим закончил, Мария Львовна, как обычно, легла спать в два дня. В это время дом затихал, никто не шумел, только соседи копошились за стенами. Свет лежал в коридоре лучами и из кухни пахло чем-то вкусным: баба Оля с Нюрой в это время жарят блины.

Максим бесшумно собрал портфель с незаконченными уроками, прокрался через родительскую комнату и прошмыгнул по коридору через кухню. Он уже надел одну кеду, как позади послышался строгий, но нежный голос: «Максим?» Он резко обернулся и сдвинул жалобно брови.

— Мам. Я только немного. Это очень важно, если я не приду, меня больше не пустят, я останусь без друзей, — протараторил он и замел в одышке.

— Что тебе отец сказал? — тем же голос спросила она.

— Мам. Ну не всегда же получается так, как пап хочет, — его голос стал еще более жалобным, — я правда только немного, я приду где-то в восемь, может даже раньше. Пожалуйста…

Мария Львовна постояла, обнимая себя за талию, затем молча ушла в свою комнату. Максим разрывался внутри от непонимания, какой ответ она дала. Он сжал кулак, укусил его и отчаянно вышел.

***

Бетонные каркасы многоэтажных домов обрамляли пустошь, изрезанную колесами чуть подсохшую землю. За разбросанными сухогрузными контейнерами и фургонами по одну сторону выстроились гаражи, а по другую шумел Московский вокзал. У колонны одного из полых домов в черной джинсовой куртке стоял Агам в сером капюшоне, из-под которого на ленивом ветру трусились кончики темных волос. Погода сопела.

С железнодорожных путей послышались голоса и бренчание камней под ногами идущих. Пятеро в ветровках остановились у пустоши, увидели Агама и молча подошли пожать руку.

Погода расхныкалась, и ветер зазевал, раздувая крохотные капли и как паруса мотая широкие спортивные штаны пришедших. Парень в темно-синей ветровке подошел к Агаму и прижался спиной к стене

— Агам, — сказал он и замолчал. — Они ведь могут достать железо?

— Могут и пистолеты достать.

— А что бы ты тогда делал? — тихо спросил он.

— А что бы ты сделал?

— Я бы приказал...

— Приказал? Костя, вам жить-то почти не осталось бы.

…

— Вообще ничего прям?

— Ну приказ-то ты отдашь, а какой смысл в нем, если его не выполнят? Нужен такой приказ, который… хотя бы возможно выполнить за остаток времени. Ты знаешь такой приказ?

Костя промолчал.

— Если ты еще не застынешь от страха.

— Я не застыну.

— Хак! А ты знаешь? — Агам посмотрел с ухмылкой на Костю, — ты правда знаешь? М?!

— Й-й-я не знаю… точнее знаю, просто…

— Когда ты был почти убит? Так сказать, перед лицом смерти. Когда? Ну?!

Костя панически открывал и закрывал рот и дергал глазами. — Вот и все, — отвернулся Агам.

Костя выдохнул без облегчения.

— А что бы ты сделал? — спросил он чуть позже.

— Я бы вцепился зубами в шею, — ответил Агам, чуть помолчав, — рвал бы глаза, пока меня не застрелили.

— А выжить никак?

— Лучше умереть пока борешься, чем… чем жить с позором, что струсил.

— Так ведь, — горячо осмелился Костя и остановился. — можно при жизни доказать себе это… ну… типа не сейчас, так потом.

Агам нахмурился.

— То есть, ждать, пока подвернется момент? Так, что ли?

— Ну нет, можно же самому, — неуверенно возразил Костя.

— Как самому? Под пистолет встать? Ты, Костя, знаешь, что второго раза может и не быть?

— Знаю.

— О чем ты тогда говоришь?

— Ну а если он будет?

— Тогда и будешь думать! Пока ждешь чего-то потом, прошляпишь то, что сейчас. Пролетит и все, кто тебя ждать будет?

Они помолчали.

— Дороже «сейчас», — тихо сказал Агам, — уже не будет.

На железнодорожные пути из извилин улиц неторопливо вышел Миша, он перешагивал рельсы, сунув руки в карманы, и смотрел под ноги. Миша пожал всем руки и на приветственную штуку Ильи задумчиво улыбнулся. Он был по-прежнему в потертой рубашке, взъерошенный, а измятые штаны были испачканы в каплях луж. Миша встал поодаль и смотрел туда, где должны появиться противники, он что-то шептал губами, ритмично покачивая головой и настукивая пальцем о палец в кармане брюк. Он читал стих. И привычно, одна строфа никак не сползала с его уст: «

Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключённый, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой».

Вдруг его что-то одернуло, он нахмурился и замер, а затем взволнованно прошептал: «

Кудрявое солнце рисует,

Пока город спит,

И никогда… никогда…

Блин. Хорошо же шло».

Пришел Искандер; он был необычно собран и спокоен. В тот день он не просил Агама поставить его «куда-то туда», он только крепко пожал ему руку и отошел в сторону, уставившись туда же, куда и Миша. Искандер порой глубоко вздыхал, жмурился и нервно расчесывал голову перед тем, как снова устремить взгляд вдаль. Он пытался усмирить шаткость внутри; переживал непривычную ему душевную борьбу; желание не опускаться до того себя, что хныкал перед боем; его обуревало желание стойко выдержать эту невыносимую для него тяжесть, которая и заставляла порой вздыхать. Искандер подолгу не разжимал зубов, словно в забвении, а когда расслаблял челюсть, зубы еще какое-то время ныли. Поначалу он старался не думать о том, как будет биться и получать удары под неподъемной плитой страха, но этот «самообман» возбуждал в нем мысль, что он лишь делает вид, будто готов столкнуться с мордобоем. Поэтому Искандер назло себе нырял в пучину своего страха.

За путями послышались тысячи голосов, показалось, что затряслась земля и сейчас сотни быков вырвутся из-за обветшалых доходных домов и сровняют с землей все живое. Ребята взглянули на Агама, а он замер и словно ничего не слышал. Из-за дореволюционных зданий повылезали юноши, обволакивая дома и поднимая под ногами пыль. Они смеялись хором и вели себя как стая волчат: задирались, дразнились и толкали друг друга, не боясь получить в ответ. Илья с ужасом подбежал к Агаму.

— Это песковцы?! — прошептал дико он, — нас окружили?

Агам отвесил ему оплеуху.

— Нет, идиот, — раздражительно провыл Агам и повернулся на идущих, — это лиговские дворы.

Костя вышел из-за колонны и окинул орду взволнованным взглядом. Монолитная стена из полсотни человек медленно приближалась, и тогда ему стало ясно, как малы они не только в целом мире, но и на Лиговке.

— Ёлки-палки, сколько их там… — пробубнил Костя.

— Пятьдесят, — ответил Агам, — так мы договорились.

В обычные дни, когда нет угрозы со стороны других районов, эти сорванцы воюют за свой двор и территорию, непрестанно встревая в стычки на улице. И в такие мгновения альянса будничная вражда кажется детскими играми.

Полсотни юношей расплылись по пустоши вокруг Агама, признав в нем «доверенное лицо». В таких стычках, причина которым незначительная ссора, старшие не участвуют, однако могут быть зрителями, но тогда никто не пришел. Как сказал позже Агам: «Это знак с их стороны, что им стыдно за вас».

Смешавшись в толпе, Илья и Гера боксировали, а на них задумчиво смотрел Максим, стоящий плечом к плечу с Яшей. Искандер и Миша сошлись, как только нагрянула толпа; они увлеченно разговаривали, и Миша повторял Искандеру приемы.

— Да где этот трутень? — процедил Костя, оглядывая ораву, — я сам его выгоню из подвала, ссыкло.

Агам посмотрел на него минуту, затем тихо сказал: «в свою тарелку смотри». Костя резко поднял на него жалобные глаза, которые в тот же миг спрятал, буркнул: «Ладно» и больше ничего не говорил.

На другой стороне пустоши, в ста метрах послышался знакомый смех. Полсотни юношей резко повернули головы туда и замолкли. Пятьдесят песковцев растянулись по грязевому полю, а за их спинами полукругом выстроились старшие. Тогда Косте стало стыдно за то, что за ними не стояло старшим по его вине, но лишь слегка, ведь никто из этой толпы этого не знал.

Шли дразнящие минуты ожидания; разгоряченные юноши стали смотреть испытующе на немого Агама и как бы спрашивали взглядом: «В чем дело? Почему не выступаем?» Но Агам тянул минуты. Наконец недовольные вопли заставили его отслониться от стены и встать перед толпой. Он рассказывал давно известные им правила и мимолетно взглядывал на железнодорожные пути. На пустые пути. Бойцы в первых рядах прыгали от нетерпения и встряхивались, мотали головами и растирали костяшки кулаков, вонзая взгляд в противника.

Агам ощутил непривычную тревогу на миг, стоя перед краснеющей от ярости толпой; она была готова разорвать и его на куски, если он сейчас же не отдаст приказ сделать шаг вперед. Агам закрыл глаза, вздохнул, последний раз взглянул на пустые пути и приготовился тихо приказать. Но в мгновение перед словами какое-то трепещущее чувство вспыхнуло в нем от осознания, какая сила сейчас перед ним. Агам заорал: «А ну пошли!» Толпа завопила в ответ и тронулась, а через несколько шагов начала кричать: «Ли-гов-ка! Ли-гов-ка!» При этом юноши одновременно топали на последний слог, отчего земля вздрагивала, и песковцы чувствовали это. Юноши шли в бледно-коричневой пыльной завесе. Этот ор и чувство единства еще больше разжигали ярость лиговцев. А что начали кричать в ответ песковцы не было слышно, да и было не так важно. Агам отошел в сторону и долго смотрел на одинокие железнодорожные пути, по которым с грохотом проехал поезд.

Искандер шел во втором ряду. Его сердце застучало как сумасшедшее, когда Агам приказал двинуться. Искандер сдерживался, чтобы не отвести взгляд от противника, но порой нервы его сдавали, он чуть не всхлипывал со всеми накопленными чувствами, и на мгновение останавливался не в силах больше держать себя в руках. Но толчок товарища в спину словно будил его, и Искандер делал шаг. После «пробуждения» в голове его рождалась мысль, что «если он остановится сейчас, то все останется по-прежнему», отчего он вновь безжалостно сжимал зубы.

Скоро две стороны оказались так близко друг к другу, что еле сдерживались, чтобы не наброситься, и в самое последнее мгновение перед столкновением из обеих орав юноши повылетали как птицы и нырнули в кучу кулаков безвозвратно. Искандер в тот миг дошел до белого каления, он отчаянно вскричал, что есть сил, вырвался вперед и со слезами на глазах, которых сам не замечал, стал вколачивать свои кулаки куда попало.

Началось месиво, и спустя несколько секунд некоторые уже лежали на земле затоптанными. Те, кому не хватило мест в первых рядах, оббегали толпу и настигали противника с краю. Через пять минут под ногами собралась большая куча неспособных встать: кто-то ворочался от боли, кто-то лежал без сознания.

Агам наблюдал за дракой, за хаотичным движением голов и рук, как за огнем или водой. Порой он замечал знакомые лица в толпе, и с любопытством смотрел за ними до тех пор, пока не терял из виду.

В шуме никто не заметил, как по железнодорожным путям неторопливо прошел человек, он был в сером, а на голове сидела белая фуражка с красной полосой; человек приблизился к бетонному каркасу дома, оглянулся и зашел за угол. Он слегка вздрогнул, увидев перед собой Агама, но тут же взял себя в руки. Человек в сером откашлялся и повернулся к центру события. Агам не заметил человека: на голове у него был капюшон.

— Кто побеждает? — спросил с улыбкой человек.

Агам немного повернул голову так, что тот увидел лишь один из его ошарашенных глаз. Тогда же Агам резким движением ударил его в лицо, толкнул ногой в бок и крикнул не своим голосом: «Шухер! Менты! Бегите! Беги-ите-е-е!»

На этот вой оставшиеся на ногах одновременно повернулись, а крючившиеся от боли замерли и прислушались. Через мгновение стадо ринулось прочь, лежащие в сознании как ни в чем не бывало вскочили и побежали со всеми. Когда они вырвались из пустоши к улицам, зазвучали сирены, из-за углов повыскакивали машины, а из машин — милиционеры. Тогда ребята как вода растеклись куда только можно, в каждую щель и парадную. Лиговские смешивались с песковскими и рвали ноги плечом к плечу.

…полчаса назад…

Лабин быстрыми шагами преодолевал дворы и переулки и не мог отвязаться от приставшего к нему волнения. Порой он останавливался и скалился, разрываемый надвое, но, сделав шаг лишь назад, он вздрагивал и спешил как бы догнать самого себя. Лабин вышел на узкий, пустой и темный переулок, он выглядел как пещера: с крыши капало и пошарпанные стены были похожи на скалы. Лабин замедлился и ступал неуверенно. Стены поднимались так высоко, что свет попадал в этом место только на полчаса в день — в зенит солнца. Шаги по переулку разносились эхом, и повсюду лежали лужи, в которых отражалось свинцовое небо, а по стенам спускались черные ржавые, толстые трубы. Лабин заметил не сразу, что одна стена переулка — оконная сторона жилого дома. Окна на первом этаже были изрешечены и заколочены.

Дойдя до середины, Лабин услышал знакомый звук и закрутил головой. Из окна второго этажа играла музыка. Играл Высоцкий. Лабин улыбнулся и невольно посмеялся шепотом от удивления. Он стоял так, пока песня не кончилась; и хотел пойти дальше, как в окне послышался хриплый вздох и нечто еще, Лабин узнал звуки магнитофона. Скоро заиграла другая песня Высоцкого. Лабин поудобнее оперся плечом на стену и закрыл глаза.

Лабин очнулся от шума в паре шагов рядом, он резко обернулся и увидел в тусклом свете невысокую девушку, которая опасливо осматривала его. Девушка с недлинными кудрявыми волосами, похожими на шапку, держала под мышкой толстую стопку листов. Лабин молча наблюдал за тем, как она взяла одной рукой лист и долго ковыряла то краешек, то уголок и через две минуты отслоила от него другой лист, который тут же свернулся в свиток. Как догадался Лабин, это была листовка-наклейка, которую девушка безуспешно пыталась прилепить к стене одной рукой; тогда она попыталась слегка помочь себе второй рукой, но стопка листовок выскочила из-под мышки и плюхнулась в лужу.

Лабин несдержанно рассмеялся во весь голос, отчего девушка вздрогнула; она опустилась на корточки и стала лихорадочно собирать листы, которые уже пропитались грязевой водой. А Лабин не утихал. Девушка подняла на него заплаканные глаза и проговорила с дрожью: «Лучше бы помог, мужчина называется…» Лабин вдруг затих, услышав ее голос… Он почувствовал, как щеки его загорелись и заныло в животе, и молча опустился собирать листы.

— Давай, укладывай мне на руки, — сказал он и встал, выставив перед собой руки как рельсы.

— Да ладно, — вздохнула девушка, — что уж теперь.

— Быстрее! Пока совсем не вымокли, — вскрикнул Лабин, и девушка, вздрогнув, послушалась.

— А что ты хочешь сделать? — смущенно спросила она.

— Дома высушу, а потом… расклею где-нибудь.

— Зачем? — удивленно замерла девушка с листом на руках.

— Зря печатала, что ли? — грубо возмутился Лабин и краем глаза заметил, как она испуганно опустила взгляд, — чтоб не пропадали, — добавил мягче он, — деньги все-таки.

Когда девушка положила последний лист, Лабин впервые осмелился взглянуть на ее лицо и тут же поймал взгляд ее хрустальных глаз. Лабин резко отвернулся и быстро зашагал обратно. Девушка стояла и смотрела, как он медленно отдалялся, а на втором этаже играл Высоцкий.

— Ну ты извини, если что! — крикнул Лабин, не поворачиваясь.

Он прошел пару метров и вновь:

— Ну пока!

С каждым шагом руки Лабина все больше уставали, но он не обращал на это внимания, он переживал всем телом игру сердца. Лужи в переулке стали серебриться. Лабин с изумлением заметил, что люди на обратном пути стали ему милее, хотя их лица по-прежнему были хмурыми, покладистыми и прирученными. В одном дворе Лабин увидел, как вход в арку ему перегородил мглистый столб света, и он прошел торжественно его насквозь. Лабин удивлялся, что в каком-то дворике может существовать произведение искусства, которое увидел только он, которые, может, одно из миллионов тех произведений в мире, которые обречены на одиночество. Лабин рассердился на людей за их расточительство и подумал, что все эти прохожие хмуры именно потому, что еще не нашли в закутке свое произведение искусства. В тот миг он был убежден, что ничего дороже красоты от природы человеку не досталось.

По дороге Лабин впервые взглянул на листовку: там была нарисована падающая с гнезда белая птица, а сверху красочная надпись: «You need coolin’». Слева на листе адрес очень маленькими буквами, а под ним список имен и фамилий, справа тоже был список, только это были названия песен. Некоторые были на русском, а некоторые — нет.

Когда Лабин пришел домой, никого не было, он быстро скатал ковер в своей комнате, достал отцовские чертежные ватманы, разложил их на полу и выложил на них листовки, затем закрыл ковром и бросился на диван. Одна мысль моталась в его голове: «Это что за глаза… какие глаза…» С ней он уснул под вой сирен за окном.

***

Стемнело и стало прохладно. Максим скрывался на Песках, сменял парадную за парадной и прислушивался к звукам вокруг. Все еще выли сирены и порой звучали крики милиционеров — они приказывали остановиться. Максим ощущал вкус крови во рту, а когда паника утихла, он почувствовал, как заболели кулаки и щека. Он заворачивал на незнакомые улицы и долго не мог найти большую дорогу, но вскоре вышел на Суворовский проспект. У прохожих Максим узнал, как добраться до дома и потащился, навострив уши, чтобы не наткнуться на милиционеров.

Ближе к полуночи Максим вошел в коммуналку. Он стоял в обуви и боролся с желанием навсегда убежать из дома, чтобы больше не огорчать маму и не переживать это назойливое чувство стыда. Максим через силу вылез из кед и бесшумно прошел до родительской комнаты, отыскивая в голове слова оправдания. Он открыл дверь, хотев уже начать высказаться, но Мария Львовна спала. Максим кошкой подошел к кровати и долго смотрел на ее спящее лицо.

— Прости, мам, — прошептал он еле слышно и покрался в свою комнату.

Максим уперся ладонями в подоконник, свесил голову и думал о том, что «если бы он только мог эту дурь в кулаках направить на защиту маминого хрупкого сердца…» Но затем его схватила мысль, что «выходит, его душа слабее кулаков», но Максим вздохнул и уверил себя, что слишком устал для таких раздумий и что это, очевидно, чушь. От оконной рамы веяло прохладным воздухом, он медленно спускался к ногам и заполнял комнату как вода пробитый трюм. Максим сделал шаг в сторону, рухнул на кровать и уснул как упал.

Утром Мария Львовна была уже на работе. Проснувшись, Максим заметил, что дверь была чуть приоткрыта, как всегда делала Мария Львовна, и эта привычка раздражала его, но не сейчас. Максим скрутился под одеялом от чувства вины, и вчерашнее угнетение сжало ему горло, отчего он ощутил, словно ни минуты не спал ночью. Послышался голос отца. Максим лихорадочно выпутался из одеяла и вскочил, уверенный, что он вот-вот ворвется и… убьет его. Но отец не только не раскрыл наотлет дверь, но и за все утро ни сказал сыну и слова; они лишь обменялись рукопожатиями и взглядом, и отец свинтил на работу, пока Лидия Ивановна не запела.

Когда Максим вернулся со школы, и без того невесомое желание выбираться из дома как ветром унесло от вида скучающей у окна Нюры. Баба Ольга отправилась «по делам», и внучке осталось самой искать развлечение. Книжки, куклы и машинки — она бы рада выжать все веселье из них, «только вот… погода, только вот… одной». В окно врезались большие капли и размазывались длинной косой линией; из-за шуршания дождя не было слышно даже соседей.

Запершись в комнате, Максим вдруг ощутил себя в заколоченной бочке, по которой барабанят молотками, и каждый удар разносится в голове как выстрел из пушки. На мгновение почудилось, что дождь лил с самого его рождения, и на короткий миг он испугался, что до смерти не услышит тишины, что навеки останется в отсырелой коммуналке Ленинграда и не увидит солнца. Чтобы порвать это ощущение, он выбежал из комнаты и бесшумно вошел к Нюре, она посмотрела на него безнадежным взглядом и снова уставилась в окна. Максим подошел к комоду, на котором стояли в два ряда книги, и легонько наклонил и вытянул «Приключения капитана Врунгеля». Он открыл ее и забродил по комнате, а вскоре сел на кровать, на краю которой Нюра безжизненно «была». Максим начал читать. Нюра громко вздохнула и уныло пробубнила: «А потом они… затем туда… я сто пятьсот раз все это уже читала…» Но Максим не остановился, отчасти потому, что сам никогда ее не читал; и скоро стал слегка усмехаться, а затем и вовсе несдержанно рассмеялся. Нюра удивленно посмотрела на Максима и сама засмеялась с него.

Он сравнивал героев с их знакомыми и порой увлеченно слушал, как Нюра рассказывала о таких деталях, которые он никогда бы не заметил. К пяти дождь утих и кончилась книга. Темнело поздно, и слабые просветы на пепельном небе пропускали свинцовые лучи. Глаза Максима загорелись при виде «светопада» за окном, он стал трясти Нюру за плечи и умолять пойти на улицу. Они наспех накинули на себя первое, что попалось под руку, и выбежали на воздух. С улыбкой Максим медленно вдохнул запах дождя, поднимая грудь, и Нюра повторила за ним. Они перебегали от улицы к улице, останавливались на каждой и словно запечатлевали в голове эти картины, чтобы прийти домой и развесить их на бельевой нити на кухне. Когда свет слегка померк и оба выдохлись, они остановились на лавке в незнакомом дворе.

— Ну что? — торжественно спросил Максим, — как самой лучший был? Тот, на Лиговском?

— Да-да-да! Стопудово! Тот был самый лучший, нигде столько мечей не было, они были маленькие, и их было так мно-о-ого! — Нюра держала свои раздевшие и горячие щеки.

— Чего-чего не было? — расхохотался Максим. — Мечей?

— Да! Они как мечи света, как будто бог проткнул облака ими и… наверное, эти мечи — мечи добра, — Нюра говорила пафосно и смотрела в небо, — и он хотел так чуть-чуть добра в мир добавить. Я думаю, это вот так и есть.

Максим еще сильнее рассмеялся.

— Ты думаешь я вру? — серьезно возмутилась Нюра.

— Н-нет-нет, я тебе верю, проткнул так проткнул, — продолжал смеяться Максим.

— Нет! Ты не веришь мне! — вскрикнула она недовольно и вскочила со скамейки.

Максим поднатужился и сделал серьезное лицо: «Ну ты сама подумай, что же это может быть еще, если не мечи света», — он развел руками.

— Вот и я о том же! — звонко воскликнула Нюра.

Максим улыбнулся и растрепал ей шапку.

Облака над головой скоро неслись по ветру, и Максиму привиделось, что это они с землей вращаются, а облака лишь — недвижимые глыбы. Холодный ветер, как на берегу моря, стал привычен и не доставлял наслаждения прохлады, а его отсутствие не приносило удовольствие тепла; он был сухим и точно мертвым. Он ничего не говорил душе. Каждый его порыв как бы натирал на коже мозоль, но ощущение примирения с неприязнью лечило Максима, и он убеждался, что душевных сил у него не так уж и мало.

— Максим! — вдруг воскликнула Нюра, — а ты знаешь, бабуля меня считать научила, я теперь в магазин сама могу ходить, — глаза ее блестели. Максим устало улыбнулся, упершись взглядом в землю и не думая не о чем.

Во дворе деревья разных сортов были рассажены «кое-где», одни были высокие, другие — едва проросшие; в углу двора лежала гора песка, на которой остались следы детских ног; в центре несколько скамеек и металлическая буква «П». На ее перекладину был навязан нетолстый канатик с большой петлей на конце — это были качели, похожие на виселицу. От ветра канат покачивался.

— А еще… — Нюра продолжила, но Максим отвлекся на еле слышный девичий смех, он поднял голову и пригляделся. Нюра увлеченно что-то показывала руками и не замечала, что Максим не слушает.

Вдалеке у парадной шли три девушки, лиц их не было видно: они уходили. Порой одна из них поворачивала голову в сторону, и Максим мог видеть ее в профиль; она шла в середине, у нее были темные пышные волосы, это ее смех слышал Максим. Он не мог понять, почему его клонило в сон. Может, от легкой усталости или ее образ затягивал в беспамятные грезы.

— А знаешь, что! — вспомнила Нюра, — вчера мы слышали музыку!

— Музыку? — обессиленно удивился Максим, — м-м-м. Музыку…

Ему виделись крохотные плечи и как волосы разлетались от поворотов головы.

— Кто-то у соседей играл на скрипке. Да, это была точно-точно скрипка.

Максим вяло кивал.

— Это была такая грустная… соната, — Нюра сказала последнее слово с гордостью и посмотрел на Максима.

Ей показалось, что он спит с открытыми глазами, Максима сидел с таким лицом, словно его укутали в теплое нежное одеяло и обняли горячими руками, отчего он блаженно заулыбался и чуть прикрыл глаза, — так показалось Нюре. Она взглянула туда же, куда и он, увидела плетущихся в арке девушек и замолчала. Максим долго не замечал тишины и то, что Нюра жалобными глазами смотрит на него.

— Ну вот, — вздохнула она, — ты снова где-то не здесь.

Максим вздрогнул и испуганно повернулся.

— И-извини, что ты говорила?

— Я уже ничего не говорила больше. Я все сижу и молчу тут. Жду, пока ты наглядишься куда-то там, хотя никого уже там нету, — бурчала обиженно Нюра.

Максим рыкнул и схватился за волосы: «А-а, извини, пожалуйста, я что-то задумался». Нюра удивилась, что он вдруг пришел в себя, ведь, обычно, после таких «полетов» он еще долго витает в облаках. Ей показалось, что он чего-то нетерпеливо ждет.

— Ну что? Куда дальше? — весело спросил Максим, и Нюра недоверчиво оглядела его, затем посмотрела в пустую арку и снова на Максима. Нюра нахмурилась от напряжения, чтобы понять «в чем подвох», но искренне радостное лицо Максима заставило ее выбросить все из головы и сказать:

— А можно… мороженного? — Нюра раболепно улыбнулась.

Максим сунул руку в карман и достал отцовский рубль, который получил на три дня питания в школьном буфете.

— Ну-у-у, — лукаво завыл Максим и замер. — Пошли быстрее, пока эскимо не раскупили! — выпалил он, и они вскочили со скамейки.

Это нетерпение за день порой бросалось Нюре в глаза, и она все думала, что в тех девушках заставило его просиять надеждой и каким-то волнительным ожиданием будущего. Но пока Максим был рядом и не засыпал с открытыми глазами, Нюра мало об этом беспокоилась.

Весь следующий день до прихода в подвал Максим почти дрожал от нетерпения; после школы он ничего не поел и убежал. Во дворе на Коломенской он машинально дернул дверь, и она на удивление открылась. Максим вбежал и увидел только понурого Мишу.

— А, — было начал Максим, но отрезал, — Ленин? а ты че тут один?

Максим крепко сжал его ладонь двумя руками и дольше обычного встряхивал — Миша удивленно взглянул на него.

— Когда я пришел, Костя уже был здесь, но сейчас он… я не знаю… ушел куда-то, — промямлил Миша.

Максим нахмурился.

— Ты че такой?

Миша со вздохом ответил: «Да устал я невооб… ужасно», — и тут же осекся, не желая расспросов. Руки его стали в последнее время закорузлыми, суставы ныли, а где-то зияли свежие мозоли. Миша прятал руки.

— А вчера что делали? — Максим проходил по комнате и с любопытством оглядывал книги.

— Вчера… — пропел Миша и вспомнил:

Миша пришел рано и по пути встретил Костю. Вскоре набежали остальные, только не пришел Агам. Все были побиты, но никого не поймали. Гера пришел не в духе и сказал, что «Искандер будет пока лежать дома, его немного потрепало, но он поправится». Несмотря на эту хорошую новость, Гера все равно весь вечер просидел без лица. Только когда Миша с гордостью заявил, что Искандер усердно готовился и показал лучшего себя, Гера улыбнулся и до конца вечера наслаждался приятной грустью и неподдельной гордостью за друга. В дверь неожиданно постучали. «Наконец-то, Максим пришел», — подумали все, но, открыв дверь, Костя увидел Лабина. Улыбка тут же слетела с его лица, и он захлопнул дверь, оборвав его фразу. Ребята в недоумении уставились на взбешенного Костю. Вскоре в дверь постучали еще раз, Костя вскочил, хрустнув пальцами, но Миша поймал его за плечо, усадил на место и открыл дверь сам.

— О, Миша, — обрадовался Лабин и опустил смущенные глаза, — извини, я просто хотел пару слов сказать… ну, ты понимаешь. Если меня не впускают, может я тебе скажу, а ты передашь.

Миша задумался, затем посмотрел в подвал и прикрикнул: «На пару слов!»

Они встали в арке, и Лабин отчаянно повеселел. Он сдержанно говорил последние слова и пожелания, и в тот момент Мише стало до горечи жалко его, он возненавидел эти бесполезные, бесчеловечные правила, в которых нет никаких исключений. Миша почувствовал, словно прощается навсегда, словно не увидит больше Лабина, будто идет на смерть.

Лабин осмелился рассказать, почему не пришел на стрелу, уверив, что это вовсе не оправдание. Тогда все его смущение пропало, на вид он даже и не жалел об этом. Лабин рассказал, как встретил кудрявую девушку, она шла по переулку и расклеивала листовки. «Представляешь, она уронила всю стопку в лужу, а я помог ей и вот забрал пару штук себе, чтобы помочь расклеить», — Лабин достал сложенный лист и развернул его. Мишу точно раздавила каменная плита, он замер и не находил в себе сил пошевелиться. В голове мелькал запыленный чердак, слабый лунный свет и четыре фигуры; мелькал последний миг перед тем, как он заснул: картина. Миша не отводил глаз от листа, будто пытаясь вспомнить, ту ли птицу он видел под кистью на чердаке или все-таки ошибся и перепутал. Миша надеялся, что перепутал.

— А какая она красивая… Ленин, это что-то, — запел Лабин.

Миша ощущал, что с каждым «она» от его израненного сердца отслаивается засохшая кровавая корочка.

— Кто? Картина? — с надеждой спросил Миша.

— Да нет! (Мише показалось, будто сломалось ребро) Девушка та.

Миша больше не чувствовал жалости к нему и был убежден, что правила без исключений — правила без изъянов. Он из последних сил выдавил дружелюбную улыбку и вновь вгляделся в листовку. Миша заметил адрес, но не смог прочитать, тогда он резко выхватил листовку и осекся:

— Ой, можно я посмотрю?

Лабин оторопел, но разрешил.

После они обнялись, и Миша первый ослабил хватку, кивнул с бездушной улыбкой и вернулся в подвал. Миша был готов вылезти из кожи, все внутри прыгало и билось о его плоть, будто хотело выпрыгнуть; казалось, сердце съехало со своего места и висело на тоненькой вене, и вот-вот она порвется.

Миша долго стоял у входа в подвал, прижавшись спиной к двери, и пытался насилу вдохнуть сквозь сковавший горло гнев. Он проклинал случайность, проклинал судьбу за то, что она пытается отобрать у него то, что… Мишу вдруг отпустила злость, и он вдумался. Ведь Миша и сам не знал, о ком думал. С того вечера кудрявый образ как на камне высекся, он не мог забыть его, но и не мог раскрыть. Одна мысль как кислота разъедала последнюю вену: «Он видел ее глаза… а я нет…» Миша хотел убежать и не видеть никого, но потянулся к ручке с такими усилиями, словно его кто-то тянул обратно. В подвале на него все молча смотрели вопрошающим взглядом. «Так… попрощаться зашел», — сухо ответил Миша и, не в силах сдерживать даже нахмуренных бровей, рухнул в кресло, отчего оно слегка со скрипом проехалось по полу. Все в комнате по-прежнему молчали и смотрели на Мишу, будто ожидали продолжения. Он нехотя добавил: «Он из-за юбки не пришел». Это поставило точку.

Миша очнулся от воспоминания того вечера как ото сна.

— Ничего такого не случилось, — ответил он Максиму, — Лабин приходил… попрощаться… Мы не долго сидели, скоро разошлись.

Максим кротко промычал, будто не слушал, и задумчиво засновал по комнате, порой бросая на Мишу мимолетный взгляд. «А вот… — оборвал Максим. — А вот теперь на гитаре некому поиграть, — сказал он полушепотом с ноткой сожаления, но затем выпалил, словно не выдержав. — Ведь он мог и не уходить». Миша резко обратил на него хищный взгляд и уже хотел в сердцах выпалить, но Максим продолжил: «Если… ну, к примеру, он там матери помогал. Неужели Старшой сказал бы, что какая-то шайка хулиганов важнее родной мамы. Ну или у него коммуналка рухнула, чем не повод, чтобы не прийти. Что мы, не люди, что ли?» — «Как бы не так, — процедил Миша». — «Ну да, на стрелу страшно идти, ну неужели один раз сходить на стрелу страшнее, чем потом вот так…». — «Он за бабой увязался…» — злорадно сказал Миша. Максим замер: «За бабой?»

— Мгм.

— Да что у него вообще в голове? — усмехнулся Максим, — неужели какая-то баба важнее оказалась? Ну она, хоть это с ним… того?

— Ничего не того! — вскричал Миша, — Не было у них ничего, — Максим невольно остановился от его вскрика, ведь никогда не слышал, как Миша поднимал голос.

— Ну это я-я-ясно, его-то и бабка не поцелует, — неловко ответил Максим.

Вскоре комната наполнилась привычными лицами. Пришли все, кроме Искандера и Агама. Костя притащил из дома радио и поставил на центр стола; они с Максимом сели и молча уставились на радио. Костя положил голову на стол, а Грушев подпирал щеку ладонью. Накрапывал дождь: отдаленно доносился металлический стук капель о жестяную банку на козырьке парадной; пол был холодным, и вдобавок поддувало из-под двери. Яша как убитый сидел на стуле у двери в зал, сложив ногу на ногу, а на них и скрещенные руки. По радио крутили тихие грустные песни, после которых даже веселые не могли стереть отпечаток задумчивости на лицах ребят. Илья и Гера были в зале: они только закончили пробежку и приступили к упражнениям — слышалось усердное пыхтение.

Максим откашлялся и сиплым голосом быстро сказал: «Костян… раз Агама нет, может, это…» — он не успел показать никакого знака, как Костя поднял голову со стола и достал из кармана куртки пачку сигарет. Миша со вздохом провел руками по лицу и, пожав ребятам руки, молча ушел. Костя вытянул сигарету и сунул между пальцев Максиму; в этот момент Грушев увидел его томное лицо, и ему стало стыдно за то, что держит эту сигарету, когда сам прежде не поделиться. Костя зажал между зубов оранжевый фильтр и, похлопав по карманам куртки, достал потрепанный коробок спичек с вымокшими измятыми углами. Костя вытолкнул картоновый лоток с двумя спичками, чиркнул одной о серную полосу, и размякшая спичечная головка рассыпалась на стол. Костя достал последнюю спичку и на секунду замер, затем чиркнул, и спичка сломалась пополам; Костя взял обрубок и чиркнул еще раз… Сорвало серную полосу. Он чиркнул о другую, и спичечная голова вновь рассыпалась и оголила деревянный стержень. Яша у двери вздохнул. Максим вдруг хмыкнул, резко встал и подошел к чайнику, который стоял на двухконфорочной электроплите; он включил ее, через минуту наклонился и поднес сигарету. Кончик почернел и тут же засветился неоново-оранжевым. Максим глубоко вдохнул, и не отходя от чайника с облегчением выдохнул. Костя подкурил у него, и оба вразнобой за столом стали гонять дым. От его сгустков падала тень, и он незаметно рассеивался над головой…

Дверь зала неуклюже открылась, откуда вывалились Илья и Гера; оба были измотаны до того, что веки сами собой прикрывались и с красных лиц стекал пот. В прохладной комнате от обоих поднимался пар. Они окружили раковину, напились и умылись. Илья первый добрался до пустого кресла и как попало свалился на него, а Гера сел рядом на пол. Через пару минут их начало клонить в сон.

— Я тут вспомнил, — вдруг сказал Максим, — у нас мужик живет, и друг у него есть, он недавно к нам заходил. Говорит, нужно очень катушку какую-то, ну, с песней катушку. С иностранной песней. Он за нее двести рублей обещает, — говорил Максим, не поднимая голову, — Так вот, может, мы эту катушку достанем? А?

Костя наблюдал за дотлевающей сигаретой, а Яша украдкой смотрел на брата и только слышал Максима, но не вполне понимал. Илья и Гера начинали посапывать.

— Чего молчите-то? — Максим жалобно сдвинул брови, — мы на эти двести рублей нормальное радио купим, пару груш, а то весь песок из них уже высыпался, тем более, они все в заплатках, раз ударишь — и все! — он завертел головой, оглядывая комнату, — ковер купим в конце концов… а еще перчатки, лапы, бинты, чего только еще не нужно… — затем он прибавил тихо, — ну и Агам увидит, что мы все-таки не дураки какие-нибудь, — и мельком посмотрел на Костю.

В комнате минуту было слышно одно лишь радио.

— А ему она зачем? — спросил Костя.

Максим оживился и энергично ответил.

— Он вроде девке какой-то хочет подарить.

— А у него точно столько будет?

— Ну он, кажется, всегда при бабках был.

— А если кинет?

— А если кинет… — Максим ухмыльнулся, — мы его, — и он ударил кулаком об ладонь.

Ребята молчали.

— Ну так что? — от нетерпения выпалил Максим, — мы уже что-нибудь сделаем сами, или так и будет ждать подачек.

Костя поднял на него улыбающиеся глаза и кивнул. Согласились и остальные.

Следующие дни они проводили в поисках настоящего названия песни, ведь Максим сказал только русское, переведенное — «Лестница на небеса». Ни в школе, ни даже на улице в кучках странно одетых ребят не знали. Когда дело остановилось, еще не начавшись, Максим ломал голову над тем, как напевается эта песня, но мелодия растворилась в памяти… как в чае сахар. Ребята были в недоумении, ведь не знали не только, как называется то, что они ищут, но и как это звучит. При всем желании получить двести рублей, они вздохнули и пообещали Максиму, что получится в другой раз. Их рвение утекло сквозь грушевские пальцы. Максим проклял их всех и не выходил из дома два дня.

В школе ему сообщили, что Старшой «запряг» Агама на какое-то дело, поэтому они начнут тренировки сами; Максим пожелал им успеха. В тот же день он, как и во все прошлые, просто лежал на кровати лицом в потолок. Нюра не переставала «раскачивать» его почитать ей, а когда он наотрез отказывался, она начинала читать ему сама. Максим старался не вслушиваться в «Идиота», который, как он считал, будет дочитан такими черепашьими темпами к его смерти.

— …при-чем, конеЧ-но, приш-лось… лось вы-пра-шивать её вни-мания Хри… Хри-стом да бо-гом, потому Что «ста-руха» была в извесТ-ных слу-чАЯх ту-га на подъ-ем… Ту-га на подъ-ем… Туга на подъем! Это ты! Это ты такой!

Максим пригрозил пожаловаться бабе Оле на ее измывательства, и Нюра, буркнув на него, продолжила без комментариев. Когда слова стали хуже делиться на слоги, и веки Нюры прикрыли полстраницы, Максим уложил ее на свою кровать, где она через минуту уже похрапывала. «Ну дает… — думал Максим, прижавшись к холодной стене, — это же надо так быстро засыпать».

В этот миг дверь коммуналки с длинным писком открылась и грохнула так, что Максиму показалось, будто сдвинулся пол. Нюра не пошевелилась. В коридоре зашептались два знакомых, слегка родных голоса. Один из пришедших кряхтел и, вероятно, нес что-то тяжелое; они вошли в соседнюю комнату, и голоса их стали разборчивее.

— Степа, я тебя прошу ради всего святого, занеси уже этот пакет, — измученно произнес раздраженный женский голос.

В ответ послышались лишь кряхтение и шелест пакета.

— Господи, дай сюда… вот так, видишь, сложно, что ли?

— Извини, — виновато сказал ласковый мужской голос.

Девушка вздохнула, и пакет зашуршал вновь.

— Степа, положи это вон туда, — сказала девушка, удерживая спокойный тон.

— Да, Женьчка, — чуть оживленнее сказал парень.

— Степа, положи аккуратнее холсты.

— Да, Женьчка.

Девушка вздохнула.

— Это туда поставь… стой, вот еще возьми и расставь это как было, а затем остальное выброси.

— Да, Женьчка.

— Ну Степа! — выкрикнула девушка, — сколько можно?..

— Что случилось? Женьчка, что такое?

— Господи… господи, ничего, — обессиленно пробормотала девушка, — иди лучше поставь чайник, а я пока… — Максим зевнул и не услышал.

— Да, Женьчка.

Дверь щелкнула.

— Разведчиков так не мучают, — говорила она полушепотом, и Максим едва мог расслышать, — а здесь все расскажешь мучить не перестанет.

Максим, вдруг осененный мыслью, глубоко вдохнул и отпрянул от стены. Он торопливо вышел в коридор и сделал несколько длинных шагов к соседней двери, два раза постучал, нетерпеливо ворвался в комнату и сказал: «Женька, здорова, я так рад, что вы вернулись…» Из решетчатого окна бил блеклый свет, и темная фигура, из-за контура которой прорезались белые лучи, стояла в центре комнаты. Глаза Максима вобрали свет, темное полотно силуэта слегка прояснилось, и он увидел. Девушка оглушительно завизжала и прикрылась руками. Максим молчал в оцепенении.

— Пошел вон отсюда, идиот! — крикнула девушка и скрылась за шторой.

Очнувшись, Максим вздрогнул и вылетел из комнаты. Он прижался спиной к стене и по-прежнему видел в своей голове эту картину. На крики из кухни выбежал Степа.

— Т-т-ты, ч-что там делал? — неловко разозлился он, изображая строгость.

— Здарова, Степаш, я случайно тут зашел, ты уж извини, — невинно посмеялся Максим. Степа нервно трогал свою челку как гребешок.

Тот взволнованно шевелился и не находил ответа.

— Женьчка, у тебя все хорошо? — взволнованно спросил Степа, поправляя очки.

— Отвали! — крикнула она.

Степа покраснел, и на лице его стали видны прыщи и рубцы; он постоянно поправлял очки и вздыхал, пытаясь что-то сказать.

Из комнаты послышался гром шагов, и Максим отпрыгнул от двери за мгновение до того, как она с ветром распахнулась. Вышла высокая девушка с длинными, прямыми и почти белыми волосами; она промчалась мимо на кухню. Максим и Степа встали в проходе и молча наблюдали, как она крутится у плиты. Стройное лицо со слегка впалыми, белыми щеками — вот, как выглядела Женя. Она заварила чай, взяла два ломтя хлеба и села за стол. Прожевав, она грозно проговорила: «Стучаться надо…»

— Ну ладно-ладно уж, извини, — пропел Максим и завился у стало. Степа с ревностью и болью наблюдал за ним, — ну что? Как в универе дела? Вы со Степой еще не стали этими… — у Степы съежилось сердце, — докторами наук! во.

— Не стали. Чего хотел?

— Так вот. Я заходил спросить, ты знаешь, как называется одна западная песня. Только вот я никак вспомнить не могу… Как-то у-у!-у, что ли или у-у-у! я не помню… А по-русски она называется Лестница на небеса.

Женя доедала первый ломоть.

— З-знаешь? — осторожно спросил Максим, и Женя гневно посмотрела на него.

— Думаю я — проглотила она и сказала убийственным тоном.

Женя вдруг задумалась, затем нежным голосом пропела точь-в-точь, как Лиза. Максим застыл в изумлении от того, как сильно изменился ее голос за мгновение. Степа взволнованно сказал: «Ты так красиво поешь Женьчка». На что она с таким отчаянием вздохнула: «Знаю, — и обратилась к Максиму, — эта, что ли?» Максим пытался выговорить что-то лесное, но сказал просто: «Д-да».

В тот же вечер Максим прибежал в подвал. Дверь была открыта, но в комнате не было никого: все пыхтели в зале. Максим вошел с широкой улыбкой, и ребята, как бы что-то подозревая, остановились и окружили его. Максим произнес название песни, и погибшая надежда в лицах ребят плавно ожила.

Ребята негласно приняли решение продолжить поиски. Агама и Искандера все еще не было, а Миша вновь ушел рано. После тренировки, в восемь часов, когда ребята собирались уходить, Илья спросил:

— Может, мы Вась Палыча попросим, он нам эту катушку достанет.

— Н-е-ет, — ухмыльнулся Максим, — Вась Палыч за такое браться не будет. Он сигареты-то через знакомого закупает, а такую катушку не все утюги достанут.

— Нам-то где ее достать тогда? — спросил Костя и хотел что-то прибавить, но не осмелился.

— Я об этом и думал. У меня сосед.

— Опять сосед, — удивился Илья, — у тебя коммуналка как сумка женская. Там все есть, что ли?

Ребята посмеялись.

— Сосед мой, значит, он работает на телефонной станции. И помните Косой нам рассказывал про… как его.

— Телефонный эфир.

— Он самый!

— Я это дядьку давно знаю, попрошу, как следует, он не откажет.

В этот же день: Максим тихо вошел и, не снимая обуви, сделал пару шагов до узкой двери и повернул круглую ручку. Дверь была заперта.

— Только девять, чего он спит, — шепотом проскрежетал Грушев.

Максим прокрался по коридору, заглянул на кухню: Лидия Ивановна стояла у плиты; дядя Хамза нависал над столом, что-то иногда говорил, а та что-то иногда отвечала. Грушев выглянул и махал рукой, пока дядя Хамза не поднял лениво голову. Узбек медленно подняо брови и разинул рот, готовясь завыть в приветствие, но Грушев тут же прислонил палец к губам и кивнул на Лидию Ивановну. Дядя Хамза также медленно опустил брови, закрыл глаза и понимающе кивнул. Грушев подозвал его; узбек тяжело встал и потащился. Максим шепнул ему на ухо, тот так же обессиленно кивнул и пошел к двери финна.

— Открывай, бармалей нерусский! — задолбил узбек по двери, пока она не открылась и не появился жмурящийся финн. Максим, спрятавшийся в шкаф на случай, если кто-то прибежит, выскочил оттуда, нырнул в комнату и закрыл дверь. Дядя Хамза еще немного постоял, тупо смотря на дверь.

— Ну нет так нет, — и потащился узбек обратно.

В недоумении финн застыл на пороге; он был брюнет с большой головой и квадратным лицом. Он только проснулся и был в голубой пижаме. Максим прошел всю узкую комнату и начал.

— Послушай, дядя Эрно, я ненадолго, — шептал встревоженно Максим, подойдя к окну, — ты присаживайся.

Финн так и поступил.

— Ты ведь на этой самой работаешь… — начал Грушев.

— Телефонной станции, — ответил сонным голосом финн, который хорошо говорил по-русски, но с небольшим «твердым» акцентомС.

— У вас есть такие номера, может, ты, конечно, не знаешь… ну там много людей разговаривают.

— Телефонноуй эфир?

— Да-да-да, он самый. У тебя есть номер?

— Максимка, нам запрещено, — твердо ответил финн.

— Ну дядя Эрно, — Максим встал на колени, — ты бы знал, о каком серьезном деле я говорю.

— И что же тэ делаешь?

— Понимаешь… она, ну ей не угодишь. Вот что бы я ни делал, она как слепая, и я решил… в общем, я не могу тебе сказать, что я решил, но ты поверь мне, это дело…

— Сердечное, — с улыбкой сказал финн.

— В общем, да… — уныло согласился Максим, опустив глаза.

Финн молча полюбовался им, затем открыл тумбочку и достал блокнот. На открытой странице Максим увидел, как пишет финн, на мгновенье он позабыл все и хотел получше рассмотреть письменность. В самом низу страницы были три номерка, дядя Эрно написал один из них на чистом листке, вырвал и вручил Максиму.

— Только один, — строго сказал он, — нам сказали их устранять, так что я прослежу, чтобы начали не с этого.

— Йэх! — и Максим обнял финна за шею, пожал крепко руку и умчал.

На другой день в подвал Костя принес телефон, и подключили к единственной розетке. По нему нельзя было дозвониться до кого-либо, как объяснил Костя — его отключили за неуплату. Но телефонная линия, на которую они хотели попасть, никому не принадлежала, она была ошибкой телефонной станции. Ребята сели вкруг за стол и молчали, переглядываясь и чего-то дожидаясь. Наконец Костя поднял трубку и протянул Максиму, тот неуверенно ее взял и начал мерно набирать номер на диске. Перед последней цифрой Максим кхекнул. Послышались длинные редкие гудки; после каждого казалось, что вот-вот послышаться десятки голосов, но уже прогудело пять раз — и ничего. Внезапно из трубки донеслись частые короткие гудки. Ребята выдохнули.

— Занято, — пробубнил Костя.

— Занято? Разве там может быть занято? — удивился Илья, и Костя ответил: «Отец говорил, что линия иногда перегружается, и гудки сбрасываются вот на это». — «А-а как теперь?» — «Как: как? Звонить, пока не повезет попасть в свободную ячейку». Максим набрал еще раз, затем вновь и вновь набирал, пока на десятый звонок не донеслась из трубки какофония. Это был звук, похожий на крики тысячи голосов, и через полотно шума иногда продирались смех и вскрикивания. Максим внезапно оживился и приложил трубку к уху.

— Ало! — сказал он по привычке, — А-ало! Стейруэй ту хэвэн! У кого-нибудь есть катушка Стейруэй ту хэвэн? — после каждой фразы Максим прислушивался в голоса. — Кто продает катушку Стейруэй ту хэвэн?! — заорал Максим в трубку.

Но в ответ ничего. Тогда он стал как обожжённый повторять одно и то же, каждый раз крича все громче. Максим проговаривал вопрос два-три раза, затем прижимал телефон к уху и вслушивался, а затем вопил опять. Все это выглядело, словно он делает искусственное дыхание умирающему, а затем слушает его сердце.

— Сто пятьдесят рублей! — послышалось в ответ.

Максим вздрогнул от удивления и возмущенно крикнул:

— Пятьдесят рублей!

В ответ ничего.

— Сто рублей! — крикнул вновь Максим.

— Сто пятьдесят! Больше предлагать не буду! — послышалось в ответ.

— Ладно-ладно! Давай сто пятьдесят! — отчаянным тоном крикнул Максим.

Ребята за столом с досадой вздохнули, и лишь Костя, задумчиво прищурившись, смотрел на Максима.

— Двести! — крикнул третий голос.

— Сука, — Максим нервно метался и хотел уже крикнуть, но из трубки послышалось: «Продано за двести!»

— Эй! — заорал в трубку Максим, — двести пятьдесят!

— Нет! Продано за двести!

Максим долбанул кулаком по столу, отчего телефон испуганно подпрыгнул, и аккуратно положил на него трубку. Повисло молчание, все смотрели на раскаленное от злости лицо Максима, который был на грани гневных слез и внутри себя усовещивал саму судьбу за ее проказы.

Костя устало пошевелился, приосанился и, уставившись на Максима, прервал тишину: «Я тут все думаю, — он поставил голос твердо, — и не могу понять». Услышав «что-то» нехорошее в тоне Кости, братья и Гера сжались и насупились, словно готовясь.

— Если бы он согласился на сто пятьдесят… что тогда? Должен же быть какой-то план, хотя бы мысли, идеи, — после паузы он продолжил, — так какой план, Максим?

На это Грушев опустил в раздумьях глаза, кусая изнутри губы.

— Я думал, — ответил тихим голосом он, — мы это, ну, так решили…

— Что значит так? — сразу спросил Костя.

— Ну, без слов решили, типа, поняли друг друга, — Максим по-прежнему смотрел вниз, но говорил уверенно.

— Воровать? — перебил Костя.

Максим поджал живот.

— Да. Воровать, — выговорил он твердо, — давайте не будем строить из себя пионеров. Воруют все, от нас с вами до этих, — он указал пальцем вверх. — Только вот, воровать тоже можно по-разному. Украсть кусок хлеба у бедного — бессердечность. Это я так думаю. Да! А воровать у тех, у кого этого хлеба по шею, столько, что они не знают куда его девать... Такие уже думают не о хлебе, а о том, сколько его, и только больше и больше хотят. Своруешь у них, то им, конечно, не понравится, но не все здесь математика. Не все одно и то же. Убить можно и от желания жить. Так убьет и пионер, и комсомолец, та же Пятюхина с первой парты от страху глаза вырвет. Жить-то хочется, — затем он тихо прибавил, — но это только для нас сами… нет, для людей справедливо. Они (он снова показал пальцем вверх) не могут так, нельзя им так, но ведь и они люди, они тоже так считают. А если сделают из этого закон! Каждый второй их дурить будет, лапшу на уши вешать, мол, со страху, жить хотел. В этом все и дело…Так и здесь. Мы делом хотим заняться, пока они людям бурду втюхивают, — Максим осекся и покраснел не от злости, а от стыда, который как удар пришелся по сердцу.

Костя по-прежнему смотрел с упреком. Он в завершение сказал: «А откуда ты знаешь, как он свой хлеб получает… нет-нет. Откуда тебе знать, с какой целью он его получает?» После этого вопроса Максим не смог ничего ответить, он потеряно посмотрел на Костю, а после стал искать что-то пустым взглядом на столе, по комнате, на ладони. Такой обстановки не выдержал Илья.

— Ну все, — посмеялся он, — хватит тут философствовать, — он подскочил, подошел к Косте со спины и закинул руку на шею, — пошлите уже домой.

— Да, давайте домой, — подхватил Гера.

Илья насильно поднял Костю за плечи, а Гера помог встать Максиму. Ребята закрыли подвал и не спеша двинулись по тусклым улицам. Был вечер, и небо окрасилось в блекло-голубое, облака разорвались, и только серые куски оставались неподвижны. В тот миг небо можно было спутать с небом рано утром, когда улицы пусты и город спит. Не оставляло ощущение, словно солнце только поднимается…

Всю дорогу Илья не замолкал, лишь бы не наступала тишина, но по лицам Кости и Максим было ясно, что они ни на минуту не переставали думать. Теплый ветер согревал, его объятия были похожи на прикосновения жаркого утреннего одеяла, нагретого под солнцем.

Ребята шли по Коломенской, людей было не мало, на этой улице часто встречались дома с вырезной отделкой, закругленные на углах, похожие на готические замки; а порой на каждом этаже окна были разных формы и обрамления. Издали ребята увидели, как из-за угла вышли четверо нетрезвых, голоса их были грубы и хриплы, отчего было ясно, что идут не студенты. Они неуклюже шли вдаль, еле переставляя ноги; трое тащились в обнимку, а один брел в стороне. Последний постепенно терял ориентир и медленно сходил на другую сторону улицы. Так они прошли до следующего поворота, столкнувшись несколько раз со стеной. Перед поворотом троица скрепившихся потеряла «общий ход» и жестко врезалась в стену, они запутались в ногах и упали кучей. Их отстраненный товарищ ничего не заметил и поплелся дальше. Ребята, увидев нелепое падение, дружно рассмеялись и подошли. Двое из пьяниц нашли удобное положение и не собирались вставать, а один тщетно старался подняться, но через пару попыток лег и больше не двигался. На лице одного из них трепыхалась на слабом ветру листовка, который он сорвал лицом со стены. Это еще больше рассмешило ребят. Они подняли лист, измазанный слюнями, и попытались поднять пьяниц, но те уснули.

— Ну, ночи сейчас теплые, — хохотал Илья, — пусть отдыхают. Гера все еще стоял у кучи упавших, когда ребята уже пошли дальше; он рассматривал содранную листовку и ни в какую не понимал, что на нем. Спохватившись, Гера догнал ребят и дал листовку Максиму.

— Ничего не понимаю, что это такое, — пока тот изучал ее, Гера внимательно смотрел на его лицо. Затем Максим знающим тоном сказал.

— А, ну это… вернисаж.

— А-а, вернисаж… — пробубнил Гера, который и сам прочитал это.

Максим, увидев, что Гера по-прежнему отчаянно рассматривает листовку, и сказал почти на ухо:

— Ну там картины всякие показывают. А тут еще вон песни будут. К примеру, вот… — он попытался прочитать на английском, но получалось ломано, — а из наших будут Высоцкого проигрывать, Окуджаву и вот, Визбора. И. — Максим долго всматривался в список песен и пытался что-то прочитать; потом его дернуло, он достал из кармана скомканный листок, который дала ему Женя, и прочитал.

— Стейруэй ту хэвэн, — он сверил еще раз и повторил.

Ребята услышали знакомую фразу и вопрошающе посмотрели на Максима, а он удивленно на них. Они остановились.

— Ее вот тут будут играть… — и Максим показал ребятам листовку.

***

В саду имени Н. Г. Чернышевского после обеда обычно собиралось много людей. Отдыхающие сидели в тени с книгами, газетами; на скамейках сходились компании подростков. В центре бил фонтан, и вокруг него бегали дети. Плавно извивающиеся дорожки тянулись по всему саду, их окаймляли кусты и разных пород деревья, под сенью которых в прохладе отдыхали люди. На скамейке у фонтана сидела Таня, а рядом с ней по обе стороны — Лиза и Маша. Они подолгу молчали, прислушиваясь к шуму воды и неразборчивым разговорам вокруг. Поддувал прохладный ветерок.

— А вы никогда не думали уехать отсюда? — спросила Таня с замерзшим на фонтане взглядом.

— Откуда? Из Ленинграда? — спросила Лиза. Она все время часто смотрела на Таню, будто проверяя ее настроение.

— Нет. Из Союза уехать.

— А зачем? Разве здесь плохо?

— А что же хорошего? Точнее, хорошего-то много, очень много. Вон сады… на каждом… шагу.

— Ну вот, зачем же тогда уезжать. Да и куда?

— Да хоть куда, но я не об этом. Вам не кажется, что здесь как-то… пусто, что ли. Как будто… как будто. Как будто чего-то не хватает. Вот я смотрю, смотрю на все это, но что-то не то. Нет, так сказать, последнего пазла, — Таня помолчала, — это у меня чувство такое.

Маша отвела взгляд от деревьев вдали и краем глаза посмотрела на лицо Тани.

— М-м-м, может, киоска с мороженным не хватает здесь, — Лиза стала крутить головой, представляя, где бы его можно поставить.

Таня улыбнулась на невинность Лизы, продолжая мертвенно смотреть на фонтан.

— Как по мне, здесь бы всего хватало, даже если весь Союз бы одним только полем, — сказала Лиза.

— Полем? — повернулась на нее Таня.

— Да. Лужок. Главное, чтобы мы с вами на этом лужке были. Тогда хватало бы всего. Я в этом уверена знаете, как? А вот как уверена в том, что у меня крыльев нет и я не птица, а человек.

Таня рассмеялась, затем сделала хитрое лицо и ехидно спросила:

— Раз тебе всего так хватает, что же ты тогда все-таки на Грушева засматривалась?

— Ну Таня, опять ты за это! — Лиза вскрикнула на весь сад, — я же уже сказала, что смотрела не на него, а в окно я смотрела. Точнее… — задумалась она, — в общем, его волосы на фоне света были, знаете, как травинки на воде. Вот плывет она по поверхности и чуть-чуть проваливается, ну, как это называется, Маш?

— Прогиб поверхности воды.

— Ну-ну. И волосы его так же на свету. Они собирали вокруг себя свет и как будто прогибали его или искажали, меня эта физика не интересует. Вот на что я смотрела, а не на этого идиота, — горячо закончила Лиза.

— Ясно все с тобой, Лизанька, — заулыбалась Таня.

— Я не вру! Этот Грушев знаешь, как достал меня? Вот как тебя, только в три… нет в тридцать пять раз сильнее. Я бы придушила его вот так, — Лиза оскалилась и скрепила руки в замок перед собой, будто держит Максима за горло.

— Как ласково ты с ним! — вскрикнула Таня.

— Тогда, — Лиза сложила пальцы в пистолет, — вот так. Пх! — и она выстрелила Максиму в лоб.

— У тебя все романтично, Лизка!

— Романтично? Как можно романтично убить… — она осеклась и продолжила шепотом, — убить человека.

Таню насмешило ее испуганное лицо, и она вновь рассмеялась; а когда успокоилась, серьезно посмотрела на Лизу и провела большим пальцем себе по горлу, затем высунула язык и закрыла глаза. Лиза взволнованно поглядывала то на ее шею, то на лицо, нисколько не улыбаясь. Таня опять рассмеялась, а Лиза делано улыбнулась и уставилась на фонтан.

— Лизка, — окликнула ее Таня, и та сразу засветилась, — ты сказала, что тебе вот ничего не нужно, если мы будем.

— Я так и сказала, — гордо закивала Лиза.

— А насколько тебе будет «всего хватать», если с тобой будет только Маша, — Таня сделала самодовольное лицо и, как и ожидала, заметила в лице Лизы волнение.

В тот момент и Маша начала поочередно наблюдать за обеими, не сказать, что ее сильно интересовал ответ Лизы, Маша удивлялась, как в этом обществе был выговорен такой… вопрос. Она заинтересованно поправила очки. Лиза помешкалась и сдержанно ответила: «Ровно наполовину».

— То есть, если бы с тобой была только я, не было бы Маши, так же наполовину?

Лиза еле заметно скривила лицо от того, что ей не хотелось об этом говорить, но она так же сдержанно ответила то же самое. Маша знала, что последовало бы за этими словами, если бы Таня продолжила, но Таня только лукаво посмотрела на Лизу и, как ей показалось, не осмелилась на такую «проверку».

Спустя время Таня предложила пойти к ней и взять фотоаппарат, потому что скоро придет вечер и можно будет фотографировать солнце на горизонте. Лиза как по щелчку забыла прошлый разговор, и снова улыбка не сходила с ее лица. Она любила много говорить, особенно в хорошем настроении; по пути в ее рассказ включались даже случайные прохожие или интересной формы луж, иногда вывески и улицы.

Дом Тани был на Красноборском переулке, когда они пришли к нему, Таня пообещала быстро взять фотоаппарат и вернуться. Девочки остались одни на пустом узком переулке; в конце него, на пересечении с 6-й Советской, люди в жилетах садили деревья, и вспахивали лопатами землю для травы. Маша и Лиза не двигались и смотрели на решетчатые ворота в арке, куда вошла Таня; у Лизы тянуло в животе от волнения, а Маша знала это. Когда Таня вернулась, Лиза приветливо заулыбалась.

Следующие несколько часов они ловили в снимок водные блики на Неве. Жаль, что ее суетливое течение нельзя запечатлеть на фотографии. Но Лизе охотиться за мгновением жизни природы было не так интересно, как за лицами людей. Их она находила не вполне живыми, порой грустными, а иногда пугливыми, но чаще безмятежными. «Неужели они всегда такие?» — этот вопрос и возбуждал в ней интерес; Лиза хотела верить, что с таким лицом они только утром, по дороге в метро и в вагоне. «Ведь дома они улыбаются детям… а если нет? Неужели в мире столько людей, которые своему ребенку не улыбаются…» Лиза не могла выбросить из головы картину шатающегося в вагоне с безжизненным лицом человека, который обнимает портфель и вздрагивает на каждой станции. Ей было жаль их… видя такое лицо, нельзя не подумать, что в жизни их случилось что-то плохое. Этот мрак Лиза и хотела запечатлеть, ведь верила, что этот мрак временный, но настоящий, поэтому и стоит сохранения в памяти как неподдельное человеческое чувство. Но Лизе казалась такая затея странной и сумасшедшей, отчего она не осмеливалась признаться в этом кому-нибудь. Хоть кому-нибудь!

Когда небо покрылось темно-синими мазками, девочки разошлись. У дома Лизы Таня мимоходом сказала, что сможет дойти сама, и обе восприняли это как оскорбление. После длинной паузы Лиза лихорадочно стала уговаривать Таню позволить им проводить ее и на отказ чуть не захныкала. Таня не замечала раньше, под какой «опекой» находится, и немного рассердилась на это, не подав виду. «Но Таня!» — вскричала Лиза, наотрез не принимая никаких слов. «Почему я не могу провожать вас, ведь я тоже волнуюсь?» — сказала ласково Таня. Лиза резко замолкла, затем всхлипнула, расплакалась и прижала ее к себе, долго не ослабляя хватку. Таня умилилась и рассмеялась истерически, сама будучи на грани слез; а Маша улыбалась в тени.

Таню кое-как выпустили из объятий, и она неторопливо пошла домой. Скоро Таня с удивлением заметила, что не помнит хотя бы одно раза, когда она возвращалась в одиночку. Когда стали слышны только ее шаги и звуки города, Таня поняла, что это страшнее, чем ей казалось. К счастью, людей на улице было немного, но любой встречный казался ей совсем даже не человеком… Таня доводила в воображении мысли до бешенных монстров в человеческом обличии. «Бр-р-р!» — встряхивалась она, прогоняя небылицы. Таня осмелевала, когда улыбалась, шагала шире, а походку делала развязнее.

Таня шла по сухому тротуару Лиговского проспекта, — дождя не было несколько дней — ее завораживал вид неспешных одиноких машин на пустой дороге. «Зачем они едут так медленно?» — эта мысль занимала ее весь путь, она смотрела им вслед, даже когда свет фар тонул в темноте. В самый разгар размышлений Таня держалась за мысль, что терять возможность разогнаться на свободной дороге то же самое, что и терять время на жизнь. «Ведь ты не только дольше едешь, но ты и не чувствуешь этой… этой… скорости… этой опасности».

Желтые окна на улице моргали: где-то выключался свет и тут же включался в другом месте. Редко можно было увидеть различимый силуэт за занавеской, лишь тени словно призраки бродили по комнате в забытьи, в котором покинули покойные тела. По-прежнему по пути сопровождали неоновые вывески и недосягаемые прилавки магазинов. Под светом надписи «Гастроном» сложно было не заметить темное скопление метров в пять в ширину, которые выглядело как проредь в ярких лучах. Черное пятно не двигалось, но издавало неразборчивый шум. Подойдя ближе, Таня поняла, что это толпа. В то же время издали, Таня этого не замечала долгое время, пока вглядывалась в ораву, послышались еще десятки голосов — с другой стороны приближалась другая толпа. Когда Таня обернулась, неподвижная толпа вдруг замолчала и медленно тронулась как тяжелая повозка. Обе они шли не спеша и больше замолкали, как приближались друг к другу. Когда стороны сблизились, не промелькнуло между ними и слова, как они с диким ором набросились друг на друга. Прохожие останавливались и стали скапливаться в маленькие кучки на тротуаре. Таня замерла за мгновение до столкновения и смотрела на их слияние до тех пор, пока не послышался звук сирены. Сразу на этот звук драка не остановилась, только когда по домам проспекта стали проноситься синие световые «зайчики», оставшиеся стоять на ногах разбежались по разным сторонам, из последних сил таща искалеченных товарищей. Таня от изумления не могла оторваться от зрелища и слегка расстроилась, что драка закончилась. Но картина того, как уносили на себе неспособных встать, стояла перед глазами и тогда, когда проспект вновь затих. Тане показалось, что этого она и ждала, словно в это детище было «все». Все, о чем человек когда-либо мог задумываться, в этом была вся истина и весь «ответ».

Вдруг Таня вздрогнула, огляделась и медленно зашагала к дому. Она пересекла площадь Восстания и вошла в темноту песковских дворов. Когда до дома оставалось всего несколько улиц, она, идя в полном одиночестве, порой слыша только кашель с балконов, лай собак или тихие голоса бабушек у парадных, услышала торопливые цокающие шаги. Они отдалялись. Таня выбралась на улицу, откуда доносилось эхо, на цыпочках подбежала к повороту и выглянула. Темный силуэт шел почти с краю пустой дороги; он был невысок, шагал размашисто и по-прежнему скоро; незнакомец часто смотрел по сторонам и под ноги, будто тревожась. Внезапно он оглянулся, и Таня с ужасом одернула голову и, сжавшись, прислушалась, к его шагам. Но незнакомец даже не замедлился. Таня до дрожи хотела проследить за ним от любопытства, воспитанного детективами. Такую удачу она могла только вообразить, и упускать этот момент было бы расточительством. Но Таню победила трусливость, и она в отчаянии пошла домой, словно не она сама принимала решение.

У дома Таня долго стояла, прижавшись спиной к стене рядом с аркой, и смотрела на углы домов в каком-то настоящем ожидании, словно действительно кто-то выйдет. Переулок был темным: никакие огни до доставали до сюда. Таня была уверена, если не «он», а хотя бы кто-то появится из-за угла, она мигом вбежит в калитку, которая никогда не закрывалась. Но бывший Танин интерес растворился в обнимающей ее темноте, и она, раззевавшись от усталости, решила пойти домой. Но калитка не поддалась. Таня что есть мочи дергала ее на себя с такой силой, что даже если бы она открылась, то Таню отшвырнуло бы к другой стене. Она не поворачивала голову, боясь увидеть незнакомца, но теперь в ней не было и нотки любопытства. Таня выбилась из сил и перестала трясти калитку, упиревшись в нее головой; от отчаяния она стукнула кулаком по ней, и в ответ раздался металлический рокот. Таня отпрыгнула и увидела на асфальте цепь, которая обычно обвивалась вокруг одного из прутиков калитки. Она подняла его и легонько тронула калитку. И калитка открылась. Таня тут же рассмеялась шепотом, насмехаясь над самой собой. «Как бы я возилась с ней, если бы кто-нибудь… это да! Дура!»

Дома все спали. Было десять. Таня бесшумно вошла в комнату, дверь в которую до конца не закрывалась, и, сидя у окна, смотрела на те же углы домов. Вдруг она услышала, как дверь позади открылась. Таня с возродившимся ужасом обернулась и увидела маму, она кошачьими шагами вошла в комнату и, молча оглянув дочь, быстро подошла, обняла ее за голову, запустив пальцы в волосы. Она поцеловала Таню в макушку и торопливо ушла, шепотом пожелав спокойной ночи. Таня долго смотрела на щель в двери, где пропала мама, и спокойствие как тепло растеклось по всему телу.

Облака вновь расступились, и сливовое небо показало звезды. Они светили отовсюду, кое-где собираясь в кучки, словно художник встряхнул кистью на холст; звезды пускали короткие лучи во все стороны и быстро дрожали, становясь на мгновение тусклее, затем разгораясь вновь. Таня открыла окно, и цвета этой вечерней картины стали насыщеннее. В этот миг слабый ветерок объял ее, и она услышала привычные звуки города; Таня медленно улыбнулась, и глаза ее приняли форму месяца, такого же, что и тогда за облаками.

Вдруг знакомый звук непонятно откуда оборвал ее наслаждение, Таня закрутила головой, и вскоре стала опасаться, что эти звуки из соседней комнаты. Но, чем ближе они становились, тем яснее она понимала, что звучит с улицы. Это были шаги. Таня встала на пол на колени и, прислушиваясь, выглянула так, что голова видна была только по глаза. Сердце обезумело и толкалось под ребрами, стучало от радости, от бушующей радости, что Таня все-таки станет частью «какой-то» тайны.

Наконец, на темный асфальт бросилась еще более черная тень, и через мгновенье из-за угла вышла та самая фигура. Этот человек намного чаще оборачивался чем прежде, его походка стала нервной и, идя, он жался к стене напротив Таниного окна. Таня поднялась в полный рост, как только он прошел, и рассмотрела его. Только тогда она увидела на нем красную куртку и то, что он держит под мышкой какой-то предмет. Человек подошел к повороту, — а Таня все высовывалась из окна, боясь пропустить «важную деталь», — резко остановился, громко топнув, и Таня нырнула обратно и зажмурилась в надежде, что он вновь ее не заметили. Улица долго молчала. Таней овладела паника и несдерживаемые мысли о том, что он точно на этот раз ее заметил и что сейчас тихо подбирается к окну, чтобы залезть и… устранить свидетелей. Таня насилу отползла от окна, всем нутром ощущая, что за спиной кто-то есть, ей даже на мгновение показалась тень на полу! Таня от ужаса невольно обернулась. Там. Никого не было. Она застыла и пыталась дышать еле слышно, не сводя глаз с окна, затем медленно заползла за изножье кровати и высунула один глаз.

С улицы донесся голос. Этот человек был ближе и, кажется, разговаривал с кем-то и возмущался. Несколько минут Таня не двигалась, но любопытство взяло верх, и она поползла к окну на четвереньках. Таня вдыхала лишь на мгновение и на столько же выдыхала, она выбирала узорчик на ковре, чтобы примостить ладонь или колено, словно это было правда действенно. Таня приподнялась и поняла, что звуки доносятся почти из-под окна, но чуть левее. Второго голоса не было слышно, но «он» не переставал говорить. Человек возмущался, ходил туда-сюда, цокая твердой подошвой, но говорил невнятно. Его голос был негрубым, скорее мальчишеским, он часто вздыхал и грызся сквозь зубы. Спустя время «он» случайными блужданиями добрел под окно.

— Сходи туда, сходи сюда, принеси вон там, подай воду. Воду в конце концов! — услышала Таня. — Я что им? Раб? Лучше бы уж посадили, а нет, отработку дали, пощадили типа. Спасибо, Владимир Ипполитыч! А за решеткой хоть читать бы дали, — парень несколько раз ударил кулаком по стене, и зашипел от боли — в кого я превратился… чердачник, вор… бездомный, — сказал он шепотом, — мне даже перед ребятами показаться стыдно, Илюша тренируется, а я скоро Искандеру уступать буду… — он зарычал и вновь забил по стене, — еще и этот, ну куда… как он ее встретил?! Зачем листовки эти проклятые забрал?! — он вдруг замолчал, — идиот, и сюда добрался! — гневно прошипел парень, и послышался звук рвущейся бумаги, — Ну нет, я ему не дам…

Таня замерла, насупившись. Человек не сказал больше ни слова и пошел дальше, но теперь уже не остановился перед поворотом. Таня села на кровать и почувствовала, что незнакомец говорил о чем-то знакомом ей, но она от внезапности предательски не могла вспомнить, о чем, словно забыла собственное имя. Вдруг она резко вдохнула, схватилась за голову и посмеялась шепотом как безумная; затем сбросила улыбку и в недоумении забродила по комнате, задавая в воздух вопрос за вопросом, ни на один не отвечая. Таня схватила карандаш на столе и дрожащей рукой написала на чем-то белом. Про Илью и Искандера, решетку, чердак, вора и листовки. Написав последний пункт, она вздрогнула, высунулась из окна и огляделась, затем, не секунды не думая, выпрыгнула. Это был первый этаж. Таня приземлилась босыми ногами на асфальт и стала собирать клочки изорванной бумаги; когда забралась обратно, принялась сопоставлять их как пазл. Вскоре Таня прочитала обрывки иностранных слов и целехонькие адрес и дату.

В указанный на листовке день Таня была не собой от нетерпения, никакие мысли толком не занимали ее — так, кстати, прошли все три дня ожидания. В назначенный день Таня кое-как пережила школу и, одевшись в самое шпионское, что было, за два часа до указанного времени пустилась слоняться по улицам. Прибыла Таня вывык месту скоро и долго искала для себя уголок, из которого будет наблюдать за всеми пришедшими. Она цеплялась за каждого прохожего и складывала у себя в голове их приметы, как бы тренируясь перед «самым главным». Вдруг ей пришла мысли, что и случайные лица бывают главными злодеями произведения, и она принялась тщательно рассматривать их и обрабатывать в голове мелочи их внешности и поведение.

Итак, время близилось. Люди кучками подходили к месту, и Таня быстро «обчищала» их взглядом, рисуя в голове карту расположения всех гостей. На удивление сначала ей удавалось держать над всеми такой контроль, однако, когда гостей набежало больше, Танин архив в голове погорел, и она запаниковала от того, что «ситуация выходит из-под ее контроля». Вдруг снующим взглядом в толпе она увидела знакомое лицо, и смертельный страх потерять важную мелочь из виду легким дуновением выветрился. Таня увидела Лабина. Он жался в толпе и беспокойно крутил головой, на лице его Таня высмотрела трепет и колющую радость: он скосил брови и поэтично смотрел на вход.

Вскоре в этом проходе показалась высокая черноволосая девушка и пригласила гостей. Таня нырнула одной из первых, чтобы оперативно занять «выгодное», откуда было бы видно все. Это была коммуналка. Стояло много столов с закусками, на стенах висели картины и над каждой светила желтая лампа; было тускло, но тем и таинственно — так считала Таня. Вмиг комнаты забились гостями. Пол был полностью устлан коврами, и на некоторых стенах висели ковры. Стульев не было, был вынесен даже старый шкаф с сервантом, Таня поняла это по пыльному прямоугольнику в углу самой большой комнаты; однако вскоре невысокая рыженькая девчушка исправила этот нехудожественный абсурд — подмела там.

Пришедшие делились надвое: одни пришли созерцать картины, ничуть не брезгуя изжитой коммуналки, другие же, кажется, даже не заметили их на стенах и скучковались в соседней комнате с магнитофоном. Неудивительно, чтобы долго смотреть на эти картины на фоне обоев с безыдейно повторяющимися кругами, нужно знать, что можно увидеть. К слову, магнитофон этот стоял на высоком пьедестале — двух нагроможденных друг на друга столах, накрытых пледом, что распушился по краям. И это выглядело куда зауряднее обыкновенной стены. Но, все же, для них красота стоит какого-то терпения.

Никаких бутылок на столах, вместо них графины с яблочным компотом и водой. По квартире настороженно проталкивались двое мальчишек, чаще их спрашивали про картины, тогда они попеременно принимались перебивать друг друга и горячо рассказывать; реже — как пройти в туалет. Они были почти одного роста, оба в очках и темноволосые. Эти двое дотошно относились к тому, чтобы на их "собрании" не завелось алкоголя, однако ничего, кроме как пристально наблюдать, они не могли.

Таня рыскала глазами в поисках Лабина, но он долго не появлялся. "Может, не он был? Ошиблась?" — начали мучать ее мысли. Она вспомнила вечер и незнакомца, его голос с каждым днем утихал в голове, и Таня понимала, что скоро не сможет напомнить себе "нот". Увидев Лабина в толпе у входа, Таня на мгновение бесповоротно решила, что это был он, но голос в голове как неподходящий пазл елозил о другой: голос Лабина она слышала в школе, и он запомнился ей тусклостью и неспособностью к эмоциям, поэтому тогда соединить их было невозможно. Когда в проходе показался Лабин, Таня вновь насторожилась и вцепилась в намерение услышать его настоящий голос. А вдруг он? Лабин выглядел еще более взволнованным и на вид чего-то боялся; вырвавшись из стиснувшей его толпы, он оказался в нескольких шагах от Тани. Лабин потеряно осмотрелся и наткнулся на Танины глаза... но, как и другие, пропустил, словно незнакомые, и принялся усердно что-то высматривать в толпе. Таня от неожиданности вздрогнула и мгновенно уронила голову, а когда с опаской подняла взгляд, Лабин стоял к ней спиной. Он непрестанно мотал головой будто то, что ищет, нужен ему как кислород, будто без этого он прямо здесь и умрет. Лихорадило его минут пять, затем он вдруг замер, и Таня это невольно заметила. Лабин уставился в угол комнаты, где за плечом задумчивого зрителя поднимался рыжий кудрявый шар. Когда зритель отшагнул, показалось беленькое личико с округлыми щеками и блестящими на нем двумя хрусталиками; Лабин как бы рефлекторно сделал в ту сторону шаг и сразу остановился, словно земля оборвалась перед ним. Он отвернулся и тупо смотрел в пол. Кажется, и Лабин не знал, что здесь есть картины.

Все окна в квартире были занавешены, и шторы были зацеплены иголками к обоям. Но Таня, стоя вплотную к стене, через тоненькую щель могла видеть улицу. Квартира находилась на второй этаже; часы на стене показывали восемь вечера; никто больше не входил. Вдруг за толпой послышался женский голос, и зрители расступились вокруг той высокой черноволосой девушки. Она стала другой, выражение ее расплылось в умилении и какой-то сдерживаемой любви. Девушка начала рассказывать про каждую композицию, и называлась "нами", теми, кто рисует эти картины; однако ни разу не сказала "я", так, будто она лишь голос и зрителям не стоит обращать на нее внимание, а лучше смотреть на картины. Когда зрители от восторга хлопали, девушка испуганно просила быть по тише, говоря, что соседи здесь не долго терпят шум. Они — художники-нонконформисты.

Вдруг дверь открылась, вошли пятеро и стали продираться через толпу. Таня рассмотрела их лица, пока они проталкивались, и засуетилась, затем нырнула в толпу и опустила голову. Пятерка остановилась за Таниной спиной, никто из них не разговаривал, они только переглядывались. Они стояли долго и, видимо, тоже не замечали картин.

— Да что всем здесь нужно? — почти прокричала про себя Таня. Через пять минут все пятеро начали продвигаться к комнате с магнитофоном, а вскоре после этого дверь снова открылась. Вошедший медленно пробирался вдоль стены, и его неспешные шаги настораживали Таню. Человек в красной куртке вышел из толпы, и Таня невольно повернула на него голову. Это был Миша.

— Ленин?! —вновь прокричала Таня про себя.

Рассказчица замолкла. Зрители расплылись по комнате, облепляя столы с закуской. Включили музыку. Большая часть гостей заполнила комнату с магнитофоном, а меньшая осталась смотреть на картины. Таня сидела за столом и прятала лицо за графином с алым яблочным компотом. В соседней комнате выключили свет, и засияли цветные прожекторы. Вскоре после выключения света, донесся запах алкоголя, и Таня как бы от испуга подняла голову. Но увидела она, как к рыжей девушке, стоящей перед ней у стола, подошел со спины Лабин и остановился, не решаясь дотронуться или окликнуть. Таня слегка спрятала лицо и продолжила наблюдать. Когда Лабин осмелился дотронуться до ее плеча, отчего так одернул руку, словно обжегся, девушка от испуга обернулась и спросила: «В-вам что-нибудь нужно?» Сердце Лабина сжалось, и он не сразу выговорил: «Н-нет, извините, ничего», — он резко развернулся и широко зашагал к выходу. Девушка в недоумении не шевелилась какое-то время, затем, опомнившись, вскрикнула: «Постойте!» — и сорвалась к нему. На оклик Лабин без сопротивления сразу остановился и обернулся, его брови жалобно покосились. Девушка бежала, и ее кудрявые пышные волосы подпрыгивали, а потом разлетались во все стороны; она догнала и спросила: «Вы ведь что-то хотели, давайте я вам помогу, вы только скажите». Лицо Лабина еще сильнее скривилось, и он вздрогнул, как бы оттягивая себя прочь, но не смог сдвинуться и замер в отчаянии смотря ей в глаза. «Неужели, — звучало у него в голове, — ты меня не узнаешь?» От того, что он долго пристально смотрел на нее, она смутилась и отвела взгляд. «Все в порядке?» — спросила она. «Вы и правда могли бы мне помочь… — девушка подняла оживленный взгляд, — если бы… м… это было недавно… на днях… вы можете это припомнить…» — все то, что он хотел сказать, находил слишком грубым и наглым. «С чего это ей, — думал он, — помнить меня, и вообще, чего я хочу от того, что она меня вспомнит? Ну вспомнит, ну скажет спасибо, что мне с этого? Нет, лучше уж если внезапно она случилась, то пусть дальше себе идет. И я пойду. Не грохать же ей всю свою жизнь из-за какой-то случайности. Ей! Такой». Лабин не стал договаривать и твердо намеревался уйти, хотя тысячи сил уговаривали его не делать этого. Он подошел к двери, как она легонько дернула его за рукав. «Не уходите, пожалуйста», — и Лабин остановился. «Что мне тут?» — «А музыка, вы не хотите музыку послушать?» — жалобно спросила она. Лабин секунду подумал и раздраженно ответил: «Нет. Не хочется», — быстро вышел и быстро захлопнул, чтобы она не успела дотронуться до него. Девушка долго неподвижно стояла, тупо смотря на дверь. В это время в комнате не было никого, кроме Тани, она видела все: как лихорадит побелевшего Лабина, какая боль выразилась на его лице, когда он нагрубил девушке, и как ее рыжие волосы влетели от взмаха двери.

За этой сценой наблюдала не только Таня, дверь в комнату с музыкой была открыта, и из тени наблюдал Миша. И он заметил все до капли: Лабиновские гримасы и каждый его дрогнувший нерв. Миша не мог ликовать над «провалом» этого выступления, ведь чувствовал, что это вовсе был не провал, а что ни на есть успех для Лабина. Миша разрывался изнутри желанием подбежать к ней, схватить за руку и… Снова «что» разразилось в его голове. Мир вокруг провалился, и он нырнул в глубины своего сердца отыскивать ответ на этот внезапный вопрос; Миша не двигался и по-прежнему смотрел на нее, замёрзшую перед дверью. Вдруг девушка отмерла и, оглядевшись, открыла дверь и исчезла.

Обжигающий грудь ужас заставил Мишу выпрыгнуть из комнаты и схватиться за ручку, но он не смог ее открыть и отпрыгнул от двери, засеменив по комнате, нервно протирая руками лицо и вздыхая. Его дыхание участилось, но он старался дышать ровно, однако Таня слышала, что его голос дрожит от волнения.

Красная куртка. И вновь Таня не отрывала от нее взгляд, по-прежнему сокрушаясь над тем, чтобы вспомнить, какое место она занимает в Таниной памяти. Внезапно из комнаты вышла высокая черноволосая девушка и оборвала мысли Тани; ее глаза забегали в поисках чего-то, и она подбежала к Мише, который уже сидел на единственный стул в комнате, сдавливая ладонями глаза.

— Извините, — сказала девушка, — а вы не видели здесь… точнее, не была ли здесь такая рыженькая?.. — она показывала руками шар, видимо, изображая ее кудрявый силуэт.

Миша, не дождавшись, пока она договорит, ответил.

— Была.

Все. В голове у Тани вспыхнуло. Этот голос. Его голос. В тот вечер. Это был Миша. Вдруг из соседней комнаты донеслись первые ноты песни, которую напевала Лиза; Таня резко повернулась, слегка даже испугавшись, но вмиг снова взглянула на Мишу. Он уже не сидел. Миша стоял перед черноволосой девушкой, и она смотрела на него с горящим гневом в глазах и медленно подняла перед ним трясущиеся от злости руки, пытаясь не набросить их ему на шею. А Миша невозмутимо смотрел ей в глаза. Как Таня не вспомнила его тогда? В тот вечер? Ведь это был точно он…

Песня кончилась. Зал затихал, и прозвучал щелчок магнитофона — моторчик остановился. Сразу же за этим последовали крики и чей-то возглас, через дверной проем было видно, как толпа зашевелилась. Возглас оборвался со звонким хлопком. Девушки завизжали еще сильнее. Вдруг штора была сорвана с окна и тусклый свет наполнил комнату. Таня вбежала туда и протиснулась через толпу, люди стояли полукругом, точно перед картинами. На полу лежал человек, из носа его кровь растекалась по всему лицу, осколки стекла сверкали на полу, а оправа аккуратно лежала рядом. С ним сидел его двойник и дрожа пытался помочь. В это время у стены стояли пятеро: двое пытались открыть окно, один обнимал магнитофон, а другие два защищали его с грозными минами. Таня без труда узнала лица. Магнитофон держал Максим, перед ним стояли Костя и Илья, а Гера и Яша мучали окно. Таня поджала уголок губ и почувствовала стыд. Они делали все неуклюже, и по их лицам были видны волнение и страх. Наконец окно было открыто, и они по одному вылезли наружу. Гости видели, как они, озираясь забежали за угол.

Когда Таня вышла из комнаты в полном разочаровании, Миши уже не было, а черноволосая девушка все еще тревожно бродила по комнате.

***

Длинная улица, конца которой не было видно, простиралась под ногами Лабина; он так быстро передвигал ногами, что очень скоро мышцы на голени забились. «Лучше умереть, чем хоть кого-нибудь увидеть сейчас». Улица была пустой и слякотной, отовсюду пахло тухлятиной, было прохладно. Пройдя довольно далеко от поворота, Лабин услышал за спиной чьи-то шаги и проклял весь мир. Шаги эти были быстрые и скоро превратились в бег. Лабин ускорился и молил, чтобы этот кто-то не окликнул его или просто пробежит мимо.

— Извините! — послышался голос рыжей девчушки, и мысли Лабина уже привычным образом в мгновенье перевернулись с ног до головы. Но Лабин нашел в себе силы не остановиться и продолжить шагать. Девушка повторила задыхающимся голосом и, услышав это, Лабин остановился с мыслью: «Не буду же я ее заставлять так изнуряться». Она добежала до него и оперлась руками на колени, со свистом вдыхая. Отдышавшись, она спросила:

— Прошу вас, что я должна была припомнить? — она подняла на него хрусталики, и он, как и в ту встречу, смущенно ответ глаза.

— Неужели… — прошептал Лабин, и девушка насторожилась. Он откашлялся и продолжил полушепотом, — неужели вы не помните?

— Чего же я не помню? — спросила она измученно.

— Меня. Вы помните меня?

Девушка всматривалась в лицо Лабина и долго не отвечала.

— Вы тогда уронили листовки.

Она медленно улыбнулась, рассмеялась и от смещения закрыла руками лицо. Девушка начала извиняться, что не узнала его сразу, говоря, что была сильно занята и вообще плохо запоминает лица. Девушка, как Лабин и предполагал, начала благодарить его горячо, жала ему руку, отчего его сердце согревалось. Она говорила с ним по-дружески, и Лабин теперь молил, чтобы все это никогда не кончилась. «Я была так занята всеми этими хлопотами, что даже могла и себя в зеркале не узнать, — она рассмеялась, — знаете, как это бывает, когда смотришь на картину — счастлив, а когда нет — не счастлив. Вот и выходит, что нужно быть счастливым, пока смотришь на картину, а остальное не так уж важно в тот момент. Вот так и здесь получилось, я совершенно ничего вокруг не замечала. Вы уж простите меня…» — она продолжила, но именно эти слова закрутились в голове Лабина; он живее посмотрел на нее и только тогда увидел, как ее красота не затмевается даже в тени, как бархатиста ее кожа, молоды ее волосы, он увидел, как часто она хлопает ресницами, как природно-румяны ее щеки, как мило она пытается не показывать при улыбке зубы, как желанны губы ее.

— Хотите разок прогуляться? — внезапно спросила Лабин, сам будучи в восторге от своей перемены.

— Сейчас, — добавил Лабин, — прогуляемся сейчас, а потом, Бог даст — свидимся еще.

Девушка с изумлением согласилась, и они пошли. Это были минуты настоящего наслаждения. Лабин не боялся лишний раз посмотреть на ее лицо, и ему казалось, что он живет не свою жизнь.

Через время, идя по той же улице, Лабин услышали позади еще шаги, и только уже не сомневался, что свое проклятие не вернет обратно. Лабин обернулся. На фоне слабо освещенной стены шел человек; он подходил быстро твердыми, грозными шагами. Лабин встал перед девушкой, дотрагиваясь слегка до нее плечом. Когда человек подошел ближе Лабин крикнул грубым голосом.

— Извините! Что вам нужно?

Человек молчал.

— Вы что-то хотите? Скажите, пожалуйста! — Лабину не отвечали, и он настороженно сделал несколько шагов вперед, чтобы отгородить девушку. С каждой секундой расстояние между ними сокращалось с такой скоростью, что, казалось, они расшибутся насмерть, если столкнутся. Когда они оказались почти лоб в лоб, Лабин проговорил: «Изви…» — и кулак будто из неоткуда врезался в его лицо. Лабин отшатнулся, схватившись за лицо, и девушка завизжала. «Пожалуйста, прекратите, я позову милицию!» — кричала она, оглядываясь. Вскоре последовал второй удар коленом по голове. Лабин опустился на колено, затем собрал в себе силы и поднялся, размахивая руками, но незнакомец сделал один шаг назад, чтобы увернуться, и ударил его в живот. Лабин упал. Человек изо всех сил пнул его два раза и остановился, подняв голову на девушку. Она медленно шагала назад. Незнакомец тяжело дышал, и его глаза, похожие на два месяца, светились. Девушка нашептывала что-то дрожащим голосом. Вдруг незнакомец с грузом вздохнул, резко топнул, и девушка вскрикнула и рванула со всех ног прочь. Он посмотрел ей вслед несколько секунд, опустил голову и увидел, что Лабина под ногами не было: он прополз к стене и оперся на нее спиной. Незнакомец сделал два шага к нему, отчего Лабин обессиленно попытался поднять руки, закрывая опухшее лицо, но человек опустился рядом с ним и прислонился тоже спиной к стене. Лабин повернулся на него и кое-как прошептал.

— Миша…

***

На протяжении нескольких дней Таня не выходила из дома. Ее занимали мысли о прошедшем вечере, обо всех тайнах, которые стали жертвой жестокой случайности. Таня проводила время за книгами, уроками, ходила в школу, но ощущала, что ничем толком не занималась, словно вся жизнь проходила лишь на фоне тревожащих ее мыслей. Она видела всех их в школе, но уже не верила в этот образ, оболочку. Однажды в один из таких дней Таню вырвал из этого сна стук в дверь. Дома не было никого, и Таня бесшумно подошла сама. Она обыкновенно отперла замки и замерла, прислушиваясь. Наконец Таня открыла дверь и увидела Максима, который с улыбкой полной надежды смотрел на нее, держа в руках магнитофон.

— Привет, Тань, помнишь Лиза тебе пела песню иностранную. Вот. Ты хотела тогда ее послушать. Вот. И у меня завалялся магнитофон и оказывается мой сожитель, финн, легко мог достать катушку. Вот я тебе решил отдать, мне-то это ну нужно. Вот.

Таня, краснея от злости, ровно секунду мертвенно смотрела на него, затем дала Максиму пощечину с размаха и опрокинула магнитофон, он перелетел через перила и с треском разлетелся об пол первого этажа. Таня захлопнула дверь.